Гермиона: Отражение Еиналеж

Глава 1 Платформа 9.75

Предисловие:

В прошлой жизни меня звали Джулия Барнс. Моё прежнее тело не дожило до Хогвартса, поскольку попросту не выдержало Логрус — второй полюс силы, средоточие Хаоса, не желающее держать постоянную форму. Я шла по нему согласно уговору, и Логрус исполнил своё слово, оставив меня в живых, но само тело рассыпалось прахом, вынудив меня занять чужое.

В мире, откуда я пришла, за силу платили кровью.

Теперь мне одиннадцать лет, и меня зовут Гермиона Грейнджер. Новая кожа кажется слишком тесной, а чужая память — слишком густой и навязчивой. Впрочем, в груди, прямо под левым ребром, надёжно поселился тот самый Логрус — холодный, спокойный и, кажется, вполне довольный своим новым пристанищем. Раз уж он затих, значит, в этом теле обнаружилось нечто, что ему идеально подошло, и мне ещё только предстоит узнать, что именно.

В Хогвартс я пришла вовсе не за школьными заклинаниями, ведь я — должница. Только вот долгов у меня теперь два, и между собой они уживаются так же плохо, как и те силы, которым я пообещала расплату. Одной стороне я должна одно, другой — совершенно иное; обе они уверены, что я служу исключительно им, и в чём-то обе правы, хотя в главном — глубоко ошибаются. Чужое тело, навязанная память и разворачивающаяся вокруг игра — лишь дорога к тому, ради чего меня оставили жить. И это, пожалуй, самый тяжёлый из моих долгов, потому что платить по нему придётся далеко не золотом.

Платформа 9.75

Мама так и не перестала плакать. Она стояла у кирпичной колонны, разделяющей платформы девять и десять, и так крепко прижимала к груди сумочку, словно внутри было что-то, чего ни в коем случае нельзя было выпускать. Слёзы молча катились по её щекам без единого всхлипа, и от этого безмолвного отчаяния становилось только хуже. Отец тем временем пытался говорить что-то ободряющее: напоминал, какая я смелая, убеждал, что маги поступают так каждый год, и уверял, что я обязательно найду себе верных друзей. Я лишь послушно кивала, не вслушиваясь в его слова, поскольку всё моё внимание занимала тележка, внезапно ставшая чудовищно тяжёлой, и клетка с совой, которая смотрела на меня круглым, золотым и совершенно непонимающим глазом. Она явно не просилась в это приключение.

— Давай, Гермиона, — мягко подтолкнул меня папа. — Разгонись как следует и не думай ни о чём.

Но не думать я не могла — это всегда было моим проклятием и одновременно единственным надёжным утешением. Уставившись на кирпичную стену, я отчётливо видела каждый кирпичик, каждую мелкую трещину и серый цементный раствор между ними. Где-то над головой вокзальное табло с сухим щёлканьем начало переворачивать строчки расписания.

Мне сказали, что здесь находится дверь, нужно просто бежать вперёд и не останавливаться. Сжав поручень тележки влажными ладонями, я набрала в лёгкие побольше воздуха и побежала.

Первые шаги дались на удивление легко, но затем колесо поймало незаметную впадину, тележка резко дёрнулась, и я едва не полетела лицом вперёд. Кирпичная кладка стремительно неслась навстречу, и когда до неё осталось всего несколько дюймов, я не выдержала и зажмурилась изо всех сил.

В тот же миг привычный мир просто кончился.

Разом, будто кто-то резко выдернул шнур из розетки, исчезли все звуки вокзального гомона — объявления диспетчеров, гул толпы и тихий мамин всхлип за спиной. Вслед за звуками пропал и свет, а то, что пришло ему на смену, оказалось абсолютным ничем. Стена не ударила меня, а мягко пропустила сквозь себя, словно ледяная вода пропускает падающий камень, с той лишь разницей, что эта вода двигалась сквозь меня, а не я сквозь неё. И в этой звенящей пустоте я внезапно почувствовала, как глубоко изнутри что-то шевельнулось.

Там, из-за грудинной кости, где, как я наивно полагала, у обычного человека ничего быть не может, повернулось нечто холодное и скользкое, и я с ужасом осознала, что это существо — абсолютно чужое. Затем в темноте что-то ослепительно сверкнуло. Это была не молния, а резкий свет, обнаживший глубокую трещину, сквозь которую сочилась тьма — та, что лежит глубже любого привычного мрака.

И оттуда, из этого разлома, хлынуло знание, которое физически не могло уместиться в моей голове. Оно бесцеремонно вдавило в мой разум другой ум, совершенно иной голод и чужую ненависть, вползающую в мозг подобно зимнему холоду, проникающему в дом по каменным жилам фундамента.

Когда я наконец шагнула на платформу девять и три четверти, я уже не была той испуганной девочкой, что начинала разбег. И первым моим действием было решение не оборачиваться. Там, по ту сторону кирпичного барьера, в пыльной и суетливой вокзальной тесноте, остались двое людей, которые всё ещё продолжали махать рукой пустой стене.

Джоан и Роберт. Мои новые родители. Я прекрасно помнила их имена, лица и даже запахи, знала их целиком и наизусть, словно таблицу умножения, но теперь всё это богатство лежало внутри меня, как аккуратно сложенные вещи.

И мне было абсолютно всё равно.

В этом безразличии крылось нечто по-настоящему восхитительное: я больше не была связана ни детским страхом, ни беспомощной любовью, ни ужасом перед вещами, которых не в состоянии понять. Почувствовав странную влагу на верхней губе, я поднесла руку к лицу и размазала что-то тёплое и солоноватое. Из носа тонкой струйкой текла кровь, капая на ткань мантии и пачкая пальцы, пока я не вытерла её рукавом. Кровь была липкой и тёплой, и на вкус — как старые монеты. Я помнила этот вкус. В прошлой жизни он значил, что я перестаралась с Силой.

Багажная тележка так и осталась где-то там — в звенящей пустоте прохода между мирами, словно ледяная вода стены просто смыла её с доски. Сейчас я сжимала пальцами лишь кожаную ручку огромного чемодана и клетку с совой, которая смотрела на меня круглым, золотым глазом.

Платформа буквально горела и грохотала. Сквозь плотный серый пар, выползающий из-под брюха огромного паровоза, отчетливо проступали силуэты десятков людей, облачённых в накидки самых невероятных оттенков: от изумрудного и алого до глубокого чернильно-синего. Над головами толпы, точно рыбьи плавники над водой, мерно покачивались остроконечные шляпы.

Со всех сторон доносилось сердитое перекликание сов в клетках, из груд багажа топорщились перевязанные бечёвкой мётлы, а бронзовые котлы тускло отливали золотом сквозь клубы пара. В воздухе стоял стойкий, густой запах дыма, старого пергамента и приторных сладостей.

Я втянула этот запах и на миг прикрыла глаза. В Замке Четырёх Миров пахло иначе — серой и страхом. А здесь было тепло, почти как дома.

Эта Тень оказалась на редкость живой и тёплой. Она располагалась куда ближе к Эмберу, и невидимый налёт Порядка лежал здесь абсолютно на всём, напоминая тонкий слой копоти, отчего Логрус под моими рёбрами глухо и недовольно заворчал. Тяжёлый чемодан немилосердно оттягивал руку, и мне даже не нужно было открывать его, чтобы понять причину — книги. Настоящая Гермиона ухитрилась набить его таким количеством томов, что застёжки едва сходились, а из боковых щелей сиротливо торчал корешок «Современного зельеварения». Дно чемодана задевало цемент перрона, и от каждого моего шага изнутри доносился глухой стук перекатывающихся переплётов.

Моя библиотека была на колёсиках.

Странно, но пока я везла эту чужую поклажу, мои пальцы сами нащупали кожаную ручку и перехватили её вторым витком, чтобы грамотно распределить тяжесть. Медленно продвигаясь сквозь толпу мечущихся детей и их семейств, я внимательно осматривала длинный бок состава в поисках купе, где будет поменьше лишних глаз. Мне нужно было место не для того, чтобы уединиться и побыть одной, а чтобы занять позицию, откуда удобно наблюдать за коридором. Идеальным вариантом казалось самое дальнее купе у хвоста поезда, где мерный гул колёс надёжно заглушал мои шаги.

Профессионал не ищет уединения. Профессионал ищет обзор.

Двигаясь вдоль края платформы и увлекая за собой это неподъёмное библиотечное ярмо, я позволяла людскому потоку обтекать меня, как вдруг взгляд выхватил странность, природу которой я поняла далеко не сразу. Местные маги стояли кучно, семьями, и старшие подозрительно часто держали ладони на плечах своих детей, словно опасались, что тех унесёт паром из паровоза. Но важнее было другое — я увидела след.

Сперва это показалось обычным обманом зрения. Из-под рукавов то одного, то другого взрослого мага, в том месте, где принято носить часы, отчётливо сочилось нечто тёмное, напоминающее проступающую сквозь ткань чернильную кляксу. Я слегка прищурилась, пытаясь рассмотреть деталь ближе: это явно была не татуировка, которая лежала бы на поверхности кожи, а нечто живое, пульсирующее в самой глубине плоти. Тёмная Метка. Искажённое, дефектное клеймо Логруса, о подлинной природе которого эти глупцы, судя по всему, даже не догадывались.

Они думали, что это знак верности. На самом деле это были ошейники.

Что примечательно, точно такое же пятно, но куда более слабое — словно едва заметный, ещё не проявившийся до конца узор — я ощутила не на коже, а в самой ауре нескольких мальчишек, сбившихся возле входа в вагон. Один из них, белобрысый, с острым и брезгливым лицом, стоял в окружении двух коренастых парней, державшихся позади него словно конвой. От этой троицы наружу тянулись тонкие, тёмные нити связи, уходящие вглубь платформы к высокому, сутулому мужчине с точно такими же белыми волосами. Это была очевидная родовая или вассальная привязка: мальчишки ещё не носили само клеймо, но уже были привязаны к нему.

Я сделала один шаг ближе, затем второй. Белобрысый внезапно обернулся — то ли интуитивно почувствовал мой пристальный взгляд, то ли просто устал стоять без дела. В его серых глазах на мгновение промелькнуло раздражение, которое тут же сменилось откровенной брезгливостью, стоило ему окинуть меня взглядом с головы до ног. Его внимание предсказуемо задержалось на размазанной по моим губам крови, испачканном рукаве мантии и взъерошенных волосах.

— Ты что, заблудилась? — процедил он сквозь зубы. — Тебе вообще в другую сторону. Для таких, как ты, поезд не здесь.

Он буквально сплюнул следующее слово, даже не пытаясь понизить голос:

— Грязнокровка.

Я не стала вздрагивать — вздрогнула бы та прежняя девочка, чью кожу я теперь носила, но её здесь больше не было. Вместо этого я мысленно дотянулась до тонкой тёмной нити, связывающей мальчишку с его беловолосым отцом, и без малейших колебаний слегка потянула за неё. Чуть-чуть, ровно так, как пробуют незнакомый рычаг, случайно попавшийся под пальцы.

Эффект превзошёл все ожидания. Мальчишка мгновенно захлебнулся на полуслове, его лицо покрылось красными пятнами, а глаза вытаращились, отражая вовсе не прежнее заносчивое высокомерие, а самую настоящую панику.

— Я… — начал он, внезапно поперхнувшись воздухом, отчего его голос сорвался на нелепый фальцет: — Прости. То есть… простите.

Судорожным движением он выхватил из кармана белоснежный накрахмаленный платок, быстро развернул его и, опустив голову, принялся суетливо оттирать подол моей мантии там, куда успела капнуть кровь. Его коренастые сторожа застыли рядом, буквально разинув рты от изумления. Я спокойно наблюдала за тем, как этот спесивый мальчишка, секунду назад цедивший оскорбления, трёт ткань моего рукава, и окончательно убеждалась в том, что нащупанный рычаг исправно работает. В этой Тени имелись свои ошейники, за которые при случае можно было весьма удачно дёрнуть.

Я неторопливо забрала у него платок — так взрослый забирает у нашкодившего ребёнка вещь, которую тот испортил.

— Прощаю, — ровно произнесла я. В моем голосе не было ни тени насмешки, лишь вежливый, идеально выверенный холод. — Благодарю вас за платок.

Мальчишка поднял на меня глаза и замер, точно мелкий зверёк, которого крепко взяли за загривок. В этот момент где-то справа раздался пронзительный гудок паровоза, и вся толпа на платформе разом пришла в движение.

Поезд, слава всем богам Хаоса, был рядом. Я развернулась и пошла к нему, чувствуя на спине его испуганный взгляд.

Кое-как я довезла потяжелевший чемодан до двери последнего вагона. Здесь, у самого хвоста поезда, перрон был практически пуст, редкие пассажиры торопливо расходились по своим местам, так что помощи ждать было не от кого. Рывком затащив кладь на скользкую железную приступку тамбура, я услышала, как книги внутри с глухим стуком забились о стенки. Из глубины вагона доносились обрывки смеха и хлопанье дверей — привычная вокзальная суета.

Настоящая Гермиона явно готовилась к учебному году как к осаде. Похвально, хоть и бесполезно.

Переведя дух, я привалилась плечом к деревянному косяку и внезапно вспомнила о волшебной палочке. Это было так просто, что я едва не рассмеялась своей оплошности. В этой Тени для того, чтобы поднять тяжесть, вовсе не требовалось рвать жилы или заставлять Логрус выворачиваться наизнанку — здесь существовала магия, вшитая в саму структуру этого мира.

Я достала палочку из складок одежды. Она легла в ладонь непривычно, но пальцы сомкнулись на древесине уверенно, будто держали её тысячу раз до этого. Память девочки знала эту палочку. Сердечная жила дракона, немного упрямая и жадная до знаний, узнала вовсе не мою суть — она узнала биологическую кожу, в которую я влезла. Направив её на чемодан, я воскресила в памяти простейшую формулировку, которая первой всплыла из пластов ещё не изученной до конца памяти Гермионы. Звук вышел на удивление лёгким:

— Wingardium Leviosa.

Чемодан послушно оторвался от пола. Он слегка заваливался набок, и внутри жалобно поскрипывали переплёты, но магия удерживала его. Пользуясь этим простым и дешёвым инструментом, я плавно втащила багаж внутрь и опустила его у порога выбранного купе. Я замерла, разглядывая палочку, и в груди шевельнулось лёгкое, почти обидное чувство. Здесь всё давалось буквально по щелчку пальцев; огромная, послушная сила была даром разлита в воздухе и раздавалась любому подростку, способному без запинки воспроизвести латинский слог. Тень, где за силу не приходилось платить и малой доли той боли, которую отдавали за неё у нас.

Я подумала: «Джулия, ты могла бы просто выучить пару слов и жить как королева. Но нет, тебе нужно было лезть в Логрус». Отличное решение. Как всегда.

Спрятав палочку, я вошла в купе. Старая дверь поддалась лишь со второго толчка. Тусклая лампа под потолком заливала оранжевым светом пахнущие пылью сиденья. Быстро оценив планировку — окно во всю стену, багажная полка и полное отсутствие мёртвых зон — я предпочла сесть спиной к окну. Так я могла одновременно держать под контролем и проход, и собственное отражение в стекле. Чемодан я аккуратно подтолкнула носком ботинка под сиденье, а сова в клетке возмущённо зашевелилась, уставившись на меня своим золотым глазом.

— Не смотри на меня так, — сказала я птице. — Я тоже здесь оказалась не по своей воле.

Птица дважды мигнула и отвернулась, уткнув клюв в крыло, а мне на мгновение стало легче от мысли, что хотя бы это существо не ждёт от меня прежнего поведения.

Поезд резко вздрогнул, колёса со скрежетом провернулись, и перрон за окном медленно поплыл назад, унося меня прочь от вокзала и родителей, которые, должно быть, всё ещё махали пустой стене. Сжав и разжав чужие пальцы, я посмотрела на своё отражение в стекле: пухлые детские щёки, растрёпанные волосы и едва заметный след крови на щеке. Плечи спокойны, челюсть не дрожит — вполне сойдёт для маскировки.

Вдруг лампа под потолком коротко мигнула, и по всему вагону прошла странная волна, толкнувшая меня в грудь. Вслед за этим движением из глубины памяти, точно засахаренный яд, всплыл ровный, безликий голос: «Я выбрал тебя, Гермиона». Меня передёрнуло. Я не помнила ни лица говорившего, ни обстановки комнаты, но эта фраза торчала в голове, как закладка на самой важной странице. Кто-то сказал маленькой девочке, что она особенная, и она поверила в это. Моя же задача была предельно ясна — всучить Риддлу фальшивый камень.

Контракт требовал другого. Он требовал, чтобы я отдала Риддлу настоящий осколок. Чтобы тёмный недоумок получил свой вожделенный якорь Хаоса, врос им в плоть этой Тени и стал генералом, послушным воле Логруса. Фламель не зря выкормил этот осколок Ока Змея — не для себя, не для бессмертия. Для него. Для ловушки, которую старый алхимик растил, как садовник растит плод с ядом под шкуркой. Хаос хотел, чтобы плод был сорван нужными руками.

А я… я собиралась исполнить контракт так, чтобы он этого не заметил.

Отдать? Да. Риддл получит камень, тот, что заблестит в его мёртвых пальцах и он будет уверен, что якорь у него. Хаос будет уверен, что мой долг закрыт. И только я буду знать правду: то, что он сожмёт у Зеркала, — фальшивка. Блестящая, убедительная, отработанная до последней грани пустышка. А настоящий осколок — жизнь, плоть, якорь, которым можно приковать к себе целый мир, — останется там, где его не найдут ни Хаос, ни Риддл, ни Лабиринт.

У меня.

Так я выйду из сделки. Так я перестану быть должницей. И так я начну строить то, ради чего, возможно, и стоило умирать и просыпаться заново.

— Ой… я снова потерял жабу…

Голос был тонкий, на грани рёва. Я обернулась.

В коридоре стоял мальчишка с круглым, бледным, заплаканным лицом. Я запомнила его — не по лицу, а по дыре в его ауре, там, где у нормального существа должна быть самозащита, а у этого — только зияющая паника и рыхлая, мокрая воля.

— Бабушка меня убьёт, — всхлипнул он. — Я опять потерял Тревора…

Я подошла и взяла его под локоть, и он, дурак, принял это за участие. Я наклонилась и заглянула ему в глаза так, как смотрит не ровесник, а взрослый, который уже знает, где выход и сколько это будет стоить.

— Как тебя зовут?

— Н-Невилл.

— Я Гермиона. Мы найдём твою жабу, Невилл, — сказала я.

И добавила, понизив голос до того регистра, от которого у детей подкашиваются колени:

— Мы обыщем весь поезд. Каждое купе.

Он вздрогнул. Но кивнул.

Я толкнула его вперёд — мягко, но так, что он понял: он пойдёт первым. В коридоре было тесно, этот вагон помнил ещё начало девятнадцатого века.

Я вела Невилла вперёд, и он шёл передо мной как живой таран, вздрагивал от каждого встречного, оглядывался, проверяя, что я ещё здесь, что я его не бросила. Я мысленно поставила галочку: ещё один. Ещё один, кто теперь будет смотреть на меня с обожанием. Какой у меня талант находить беззащитных существ и делать их своими.

Здесь было всё, что требовалось знать об этой Тени. Детский пот и тревога. Смех за дверями. Какие-то слабые амулеты, дурацкие карточки с лягушками, щербатые чемоданы. Обычный мир — тёплый, ничего не подозревающий. Сквозь окна проносились холмы Англии и, как я успела заметить, не было ни одной трещины в небе — ни одного шва, сквозь который сюда уже влез бы чужой.

Это означало, что от Эмбера здесь ещё никого нет, и я прибыла первой. Однако Логрус под рёбрами продолжал настойчиво давить, требуя активировать окклюментный барьер, поскольку природная защита этого детского тела была тоньше папиросной бумаги.

Дверь очередного купе отъехала в сторону со знакомым скрипом.

— Вы не видели жабу? — начала я, послушно выстраивая на лице заносчивую мину всезнайки. — Невилл её потерял, и…

Слова мгновенно застряли в горле тяжёлым каменным комом. В купе сидели двое. Худой, взъерошенный мальчик в круглых очках, застывший с шоколадной лягушкой в руке, и рыжий, длинноносый парень с раздавленным бутербродом в кулаке. Одна из дужек очков худого была небрежно перемотана изолентой, что придавало его лицу вечно удивлённый вид.

— Жабу? — растерянно переспросил очкарик. — Нет, мы не видели.

— Я Гермиона Грейнджер, — представилась я, чувствуя, как это имя ложится на язык подобно чужой, но уже подогнанной перчатке. — А вы?

— Я… Гарри. Гарри Поттер, — выдавил мальчик, заметно краснея под моим пристальным взглядом.

Внутренне я осталась абсолютно спокойна — его статус был очевиден по тем густым золотым нитям, что тянулись от его фигуры во все стороны, вплетаясь в рельсы, холмы за окном и даже в мой собственный пульс. Он был Осью, важнейшим кирпичиком этого мира, но при этом оставался слишком уязвимым для своего положения. Моё лицо сработало автоматически: губы удивлённо приоткрылись, брови взлетели вверх, изображая восторженное узнавание преданной фанатки.

— Тот самый Гарри Поттер?! — выдохнула я, запуская заготовленную тираду. — Я про вас всё прочитала! Ну, в смысле — всё, что написано в «Расцвете и упадке тёмных искусств» и «Важнейших магических событиях двадцатого века»…

Я намеренно тараторила, пока Поттер кивал, но краем глаза я уже видела неправильность этого места. Это был рыжий мальчик, сидевший напротив него. На первый взгляд он казался совершенно заурядным — грязное пятно на носу, поношенная одежда, глуповатый вид. Но когда я посмотрела ему прямо в глаза, воздух из купе словно разом исчез.

В глубине его зрачков на один бесконечно растянутый миг вспыхнул мертвенно-белый свет, принадлежащий не живому существу, а предвечному узору.

Истинный Лабиринт Порядка.

Логрус во мне резко сжался, отреагировав на извечного врага. Это был не мальчик — передо мной сидел Призрак Лабиринта, и он смотрел на меня с точно таким же узнаванием. Мы оба мгновенно просчитали ситуацию: нападать здесь и сейчас было чистым безумием, ведь любая искра подлинной магии разнесла бы Поттера в клочья, и весь этот мир просто схлопнулся бы под колёсами поезда.

Мы смотрели друг на друга через голову Гарри Поттера, как два волка, которые встретились на узкой тропе и знают, что драка убьёт их обоих.

Поэтому Призрак не напал. Он вернул на лицо глуповатую детскую улыбку и произнёс ровно то, что от него требовалось:

— Э-э… Я тут как раз пытался перекрасить Коросту в жёлтый цвет. Я Рон, кстати.

Он приподнял за хвост жирную серую крысу, словно демонстрируя свою абсолютную безобидность.

Я перевела взгляд на Гарри, на его сломанные очки с липкой дужкой, и в моей голове сложился план. Сделать то, что сделала бы девочка, которой здесь все поверят на слово. Показать полезность тому самому кирпичику, на котором держится мир. Я вытащила палочку и указала ею на очки Поттера.

— Oculus Reparo, — произнесла я, и голос мой был ровным, почти скучающим, как у отличницы, которой наскучило делать всё идеально.

Треснувшее стекло подёрнулось, лопнувшая оправа срослась с мягким, едва слышным щелчком, и очки снова стали целыми — до последней царапины, до последней трещинки, как новые.

Всё. Обычное репаро. В нём не было ни капли меня — ни зёрнышка Хаоса, ни привкуса Логруса. Одна лишь дешёвая, послушная магия этой Тени. Гарри уставился на меня, раскрыв рот.

— Вот это да… — выдохнул он. — Спасибо! А ты умеешь…

— Само собой, — перебила я, возвращая палочку на место с той самой заносчивой неторопливостью, которой от меня и ждали. — Я практиковалась. Дома, по книгам. Это простейшее заклинание починки. Ничего особенного.

Я не врала про заклинание. Оно и правда было простейшим. Я врала про всё остальное.

Рыжий снова шмыгнул носом. На его лице мелькнуло что-то — не одобрение, нет. Слишком быстрое понимание, слишком взрослое для мальчишки его возраста. И я осознала: он видел, что я только что сделала на самом деле. Не «Oculus Reparo». А то, как чужое знание послушно легло в мою новую руку.

— Красить крыс — это глупости, — процедила я, снова переводя всё в безопасную тональность скандальной всезнайки. — Вы бы лучше переодевались в мантии. Но вы, как я вижу, вообще никуда не торопитесь. Ну-ну.

Это было просто. Плевать на мантии — до Хогвартса ещё несколько часов. Мне нужна была всего лишь зацепка, чтобы выйти, не признав, что я боюсь.

Развернувшись, я стремительно вышла в коридор, и дверь купе с глухим стуком отрезала меня от золотых нитей Поттера и мертвенного взгляда Призрака.

Добежав до самого хвоста поезда, я ввалилась в пустое купе и защёлкнула хлипкую задвижку. Спина была мокрой от холодного пота, а в висках настойчиво колотилась мысль: Лабиринт уже здесь, его агент сидит в одном купе с Осью мира и будет контролировать каждый мой шаг.

Профессионал не бежит. Профессионал думает.

Я подняла глаза и встретилась с собственным отражением в оконном стекле.

Оно было детским. Родители на платформе целовали в эти щёки несколько минут назад. Пухлые щёки. Растрёпанные волосы. Испуг, который я так и не успела стереть с чужого лица. Но это было ещё не всё.

Стекло на долю секунды задрожало — не как поверхность, а как граница, за которой открывалась глубина, которой не должно было быть. И в этой глубине — бесконечная, уходящая во мрак галерея. Зеркальный коридор Замка Эмбера. Я никогда его не видела, но узнала с первых секунд. А в дальнем конце галереи, там, где мрак сгущался в чёрное пятно, проступили контуры массивной, богато украшенной рамы.

Украденное зеркало из зеркального коридора замка Эмбера.

Оно не звало меня. Оно просто смотрело оттуда — сквозь все Отражения, сквозь детское лицо в стекле поезда, прямо в ту пустоту, где у меня когда-то была душа.

Твой контракт завязан на то, что стоит в конце этого пути.

Это был голос Лабиринта, он смотрел на меня сквозь зеркало и ждал.

Я проверила задвижку на двери, опустилась на колени. Пол подо мной был грязный, покрытый пылью, и пах старым сукном. Снизу гулко стучали железом колёса. Я положила перед собой платок — белый, накрахмаленный, с пятнами моей уже подсохшей, но ещё ярко-красной крови.

Я вытащила палочку. Виноградная лоза. Хороший инструмент, но недостаточно мощный для меня.

Прикрыла глаза и пальцем начала чертить. Образ Лабиринта светился поверх пола, направляя руку, не давая сбиться. Линии ложились в пустоту, не на пол, а сквозь него. В то, что держало эту Тень. В структуру.

Я не знала, сколько это длилось. Стук колёс то приближался, то уходил в никуда. Где-то смеялись дети. Где-то хлопнула дверь. Логрус в моей груди затих, будто исчез. По завиткам законченного узора Лабиринта пробегали слабые сполохи искр.

Платок кладём в центр. Кровью вверх. Палочка легла поверх платка, как перекрестье, и я начала ритуал.

Образ Лабиринта обрёл чуть больше материальности. Я чувствовала, он здесь. Когда-то я прошла его. Сломанный, искажённый, но — прошла. Я взяла палочку.

— Я прошу не для Хаоса, — сказала я. — И не для Порядка. Я прошу для себя.

Моя рука уверенно повела палочку вдоль сияющих линий, шаг за шагом повторяя изгибы Огненного пути, и едва инструмент замер в самом центре, в его древесину с шипением впитались яркие белые искры. Пол дрогнул. Беззвучно. Как будто поезд на миг перестал быть поездом. Палочка выглядела как прежде. Но я знала: теперь в ней живёт оттиск Спикарда. Не он сам — его Отражение. В Эмбере этого хватило бы, чтобы меня узнали с одного взгляда. Здесь — только чтобы меня не видели вовсе.

Я поднесла палочку к платку. Кровь на белой ткани шевельнулась — медленно, словно нехотя, — и втянулась в волокна, оставив влажное, почти незаметное пятно. Я обернула платок вокруг шеи. Один оборот. Второй. Ткань коснулась кожи — и Логрус под рёбрами дёрнулся. Как всегда, когда рядом оказывалось то, что ему не принадлежало.

Я провела пальцами по шее — пустота. Но я знала: там моя Маска. Как и всё в моей нынешней жизни, она была долгом: я сделала её сама, по старой памяти, по лекалу, которое знают в Эмбере, но ни один из моих кредиторов не должен был о ней узнать.

Узор на полу тихо истаял, а поезд продолжал уносить меня дальше, сквозь мокрые зелёные холмы Англии, прямо к Хогвартсу.

***

Хогсмид встретил нас сырым куском ночи, каменными домиками и влажным настилом пристани. Огромный бородатый великан споро сгонял первокурсников в кучу, его зычный голос гулко отскакивал от стен, но я держалась в стороне, медленно двигаясь вместе со всеми через прибрежный лес к флотилии небольших лодок.

Невилл топтался рядом. Прижимал к груди руки, и губы у него дрожали — он уже прощался с Тревором, уже слышал, как бабушка говорит: «Эх, Невилл».

— Невилл, — тихо, не поворачивая головы, позвала я. — Твоя жаба никуда не терялась. Просто она была не там, где ты её искал.

Шагнув к борту ближайшей лодки, я глубоко опустила руку в самую густую, чёрную тень под намокшим деревом. Пальцы ушли в маслянистую тьму по самое запястье, и на миг ночной мрак ласково прильнул к моей коже, словно тёплый зверь потёрся о ладонь. Логрус под рёбрами одобрительно шевельнулся: в этой податливой Тени ему подчинялось абсолютно всё, даже обычная ночная прохлада. Разогнувшись, я вынула из черноты живого, блестящего Тревора.

Я не искала Тревора. Я знала, что хочу вытащить именно Тревора. А хаоситы умеют брать из Тени что угодно. Любой предмет. Любую вещь. Даже живую. Главное — знать, что именно ты хочешь вытащить. Потому что если ты хочешь неточно — Тень даст неточно. С сюрпризом. С тем, чего ты не просил

Невилл ахнул. Рухнул на колени, схватил жабу и прижал к груди. Всхлипывал, смеялся, бормотал «спасибо, спасибо, я знал, что ты её найдёшь», и смотрел на меня так, как смотрят на того, кто однажды тебя спас.

Я не заметила этого взгляда. Или заметила — и отложила, как откладывают лишнюю, но небесполезную вещь.

— Учись искать не глазами, Невилл, — едва слышно шепнула я в сторону воды, так, чтобы расслышал только он. — Ищи тем, что находится у тебя внутри.

Лодка мерно качнулась, когда я заняла своё место на сиденье. Невилл сразу же пристроился рядом, его тёплый бок ощутимо прижимался к моему плечу, и этот физический контакт с чужой слабостью и детским доверием был мне слегка неприятен. Напротив нас устроились двое случайных попутчиков: смуглый Дин Томас, прячущий лёгкую улыбку, и песочно-волосый Шеймус Финниган, который без умолку крутил головой и толкал приятеля локтем, указывая на далёкие огни.

Я слушала их голоса, чувствовала запах воды и деревьев, и думала о том, что в этом мире есть что-то почти уютное. Если не считать Призрака Лабиринта и моего собственного контракта с Хаосом, конечно.

Лодки бесшумно скользили по чёрной, гладкой, точно зеркало, воде озера. Впереди, прямо над тёмной грядой скалы, монументально поднимался замок Хогвартс. Окинув взглядом его массивные башни и бесчисленные светящиеся окна, я мысленно назвала это место плотиной — колоссальным сооружением, которое удерживает весь этот мир от немедленного схлопывания в точку.

Я пока не знала наверняка, чего мне хочется больше: чтобы эта плотина устояла или рухнула прахом. Я знала лишь то, что у меня есть чёткий контракт, есть камень, который необходимо передать, и есть Рон, который прямо сейчас плывёт в другой лодке, смотрит на меня как палач на приговорённого, ожидая, когда я споткнусь. Я не споткнусь. Но боже, как же мне хотелось повернуться и показать ему язык.

Логрус под моими рёбрами снова лениво шевельнулся, и я отчётливо поняла: он ждёт вовсе не моего промаха. Он ждёт момента, когда я наконец приведу его к законной добыче.

***

Я смотрела на приближающиеся огни Хогвартса и не знала, что в этот самый миг, в миллиардах Теней отсюда, в циклопической тишине неоновой библиотеки, маленькая испуганная заучка открыла глаза. И её первый, дрожащий вопрос был обращён не к маме, а к гудящему кольцу чистого света: «Где... где здесь раздел по защите от Тёмных искусств?»

Глава 2 Мальчик-Который-Выжил

Гарри Поттер.

Дорога от Хогсмида через вечерний лес пахла землёй и хвоей — точно так же, как пахло под Рождество у тёти Петуньи. Ступив на мокрый дощатый настил пристани, Гарри едва не поскользнулся. Впереди, в тусклом мареве нескольких фонарей, колыхалась плотная толпа первокурсников, над которой монументально возвышался громадный человек с черной бородищей до самого пояса. Он мерно махал ручищей, похожей на лопату, и гулко гремел на всю округу:

— По четыре в лодку! Не толкаться, все поместитесь! Первокурсники — сюда!

Гарри на мгновение замер. Его никто не толкал, не ругал, за спиной не раздавался пронзительный окрик тёти Петуньи — здесь, на самом краю чёрной воды, для него просто нашлось законное место, и от этой мысли у мальчика на секунду перехватило дыхание. Рядом негромко фыркнул Рон.

— Идём, — шепнул он, настойчиво дёргая Гарри за рукав мантии. Глаза рыжего в темноте горели торжествующим блеском, точно у солдата, который после изнурительного марша наконец увидел стены родной цитадели. — Быстрее, пока всё не заняли.

Кивнув, Гарри послушно последовал за ним. Чёрная вода озера застыла идеальным глянцем, напоминающим лакированную крышку старого комода, а маленькие деревянные лодки замерли у настила так ровно, словно их приколотили к этой тёмной глади. Гарри осторожно перешагнул через холодный склизкий борт, устроился на узкой лавочке на корме и протянул руку, помогая двум испуганным первокурсницам, которые тихо шептались, кутаясь в новые мантии. В следующий миг в лодку с разбегу плюхнулся Рон. Судёнышко резко качнулось, заставив девочек испуганно взвизгнуть, и лодки пошли — без мотора и паруса, они беззвучно скользнули вперёд, взрезая маслянистую темь.

Гарри крепко вцепился в деревянный борт. Впереди, над чёрной грядой деревьев, стремительно поднимался замок. Он оказался куда больше всего, что мальчик мог себе вообразить: целый каменный город с сотнями горящих окон. Огни дрожали на воде длинными золотыми нитями, и казалось, что цитадель не стоит на вершине скалы, а невесомо висит в ночной пустоте.

— Хогвартс, — благоговейно выдохнул Рон. Голос его на мгновение сорвался, но лицо оставалось удивительно собранным и сосредоточенным, точно он внимательно оглядывал каждую башню, проверяя, не треснула ли где-то вековая кладка.

Краем глаза Гарри поймал странное движение на воде. В соседней лодке, шедшей чуть впереди, сидела та самая кудрявая девчонка из купе — Грейнджер. Она держалась неестественно прямо, её плечи совершенно не качались в такт озерным волнам, а лицо было повернуто вниз, к самой чёрной глубине. На секунду Гарри показалось, будто от её руки, опущенной за борт, в воду уходит густая, осязаемая тень, и шрам на лбу тут же кольнуло тем самым холодом, что всегда появлялся при звуках змеиной речи. Рядом с девочкой сидел круглолицый Невилл, бережно прижимавший к груди найденную жабу и что-то бормотавший ей с восторженным обожанием. Гарри хотел было разглядеть её получше, но в этот миг лодка дёрнулась, проходя под нависшей скалой, и каменная громада поглотила их.

Подземная пристань встретила детей сыростью и стуком сотен ботинок по камню. Хагрид повёл их вверх по тёмным переходам, пока они не оказались в огромном замковом холле, чьи стены были настолько толстыми, что полностью заглушали любые звуки снаружи. У огромных дубовых дверей их ждала высокая строгая ведьма в изумрудно-зелёной мантии. Профессор Макгонагалл окинула толпу острым взглядом, и когда она заговорила о правилах и чести школы, Гарри постарался принять максимально собранный вид.

— Скоро начнётся церемония начала учебного года, — произнесла она, развернувшись к ним. — Причешитесь и поправьте мантии. А сейчас ждите здесь.

Стоило ей уйти, как холл тут же взорвался нетерпеливым шёпотом. Рон повернулся к Гарри, и на его лице снова появилась маска простоватого младшего брата из многодетной семьи.

— Как думаешь, как нас будут проверять? Фред говорил, это что-то вроде теста, и нам придётся драться с троллем. А у меня аж под ложечкой сосёт от голода.

Гарри сглотнул. Драться с троллем после чулана под лестницей казалось полным безумием. Вдруг сзади кто-то громко охнул: из стены прямо над их головами бесшумно выплыли полупрозрачные призраки. Они неторопливо переговаривались между собой, совершенно не обращая внимания на застывших от ужаса детей. Один из них, похожий на толстого монаха, весело подмигнул Гарри, но у того от страха окончательно пересохло в горле.

Мальчик обернулся, интуитивно ища глазами Грейнджер. Девчонка стояла чуть поодаль, и пока остальные первокурсники испуганно жались друг к другу, она даже не подняла головы. Из руке она держала волшебную палочку, которую она медленно крутила в пальцах с таким видом, будто призраки были для неё не волшебством, а скучной деталью интерьера. Рон тоже посмотрел на неё. На долю секунды его губы сжались в тонкую линию, а пальцы напряжённо натянули ткань рукава — Гарри показалось, что между ними подул лёгкий, как зимний сквозняк, ветер, но в следующий миг Рон снова стал прежним Роном, у которого просто сосёт под ложечкой.

Вернувшаяся профессор Макгонагалл скомандовала построиться в колонну по двое, и двери в Большой Зал распахнулись.

Гарри был оглушён увиденным: тысячи свечей, парящих в воздухе над четырьмя длинными столами, тысячи смотрящих на них лиц и золотые кубки, отливавшие тёплым светом. Но самое невероятное было наверху — вместо потолка там простиралось бархатное звёздное небо.

— Он заколдован, чтобы выглядеть как небо снаружи, — услышал Гарри знакомый заносчивый шёпот Гермионы где-то за спиной. — Я читала об этом в «Истории Хогвартса».

У преподавательского стола, на высоком трёхногом табурете, лежала старая, грязная остроконечная шляпа. Зал замер, складка у её полей раскрылась, как рот, и она запела об основателях, о храбрости Гриффиндора, уме Когтеврана, верности Хаффлпаффа и хитрости Слизерина. Когда песня стихла и зал взорвался аплодисментами, Макгонагалл развернула длинный свиток пергамента.

— Когда я назову ваше имя, вы наденете Шляпу и сядете на табурет, — громко объявила она. — Аббот, Ханна!

Гарри прижал ладони к бокам, чувствуя, как бешено колотится сердце. Обратного пути не было. Мир вокруг него сжался до этого зала, стола преподавателей и старой Шляпы, которая сейчас должна была решить, кто он такой на самом деле.

Рон в вагоне много рассказывал о факультетах, особенно о Гриффиндоре, куда он сам очень хотел попасть. Все его братья учились там, и он выливал тонны презрения на остальные факультеты. Особенно доставалось Слизерину и Хаффлпаффу: на первом, по его словам, учились исключительно змеи и гады, на втором — одни тупицы.

Макгонагалл выкрикивала имена. Дети садились на табурет, Шляпа накрывала их до носа, и через секунду — иногда две, иногда долгих пять — выкрикивала факультет. Столы взрывались аплодисментами. Гарри не слышал ни одного имени. Он не отрывал глаз от Гермионы.

Она стояла в самом хвосте шеренги, не шевелясь. Спина прямая, руки опущены, лицо абсолютно спокойное. Гарри показалось, что она не ждёт своей очереди, а выжидает — как змея на камне, которая каждую секунду точно знает, где находится добыча. Шрам снова кольнул. Слабо, почти без боли.

— Грейнджер, Гермиона!

Она пошла — не поспешно, не спотыкаясь, а ровно, сквозь расступившуюся толпу, как сквозь воду. Поднялась и села на табурет. Когда Шляпа опустилась ей на голову, Гермиона даже не вздрогнула. Артефакт молчал тридцать долгих секунд, и вдруг Гарри показалось, что воздух над табуретом зарябил, как над раскалённым камнем. Шляпа резко дёрнулась всем телом, будто её ударило током, и выкрикнула:

— КОГТЕВРАН!

Голос её был странным и сухим, точно Шляпа произнесла это слово через силу. Когтевранский стол зааплодировал сдержанно, и Гермиона спокойно пошла к ним, ни разу не улыбнувшись. Пара старшекурсников, готовых хлопать, на миг запнулась, провожая её взглядом, словно они сами не поняли, кого именно только что получили.

А затем снова пошли имена. Время тянулось, как густой сироп. Вдруг Макгонагалл запнулась, вглядываясь в пергамент, словно там проступили чернила, которых секунду назад не было. Она поправила очки и громко выкрикнула: «Уизли, Рональд!». Гарри удивлённо моргнул, ведь буква «У» шла в самом конце алфавита, но здесь всё было иначе. И когда рыжий едва коснулся табурета, Шляпа заорала «ГРИФФИНДОР!» ещё до того, как профессор успела разжать пальцы на её полях.

А потом Гарри вовсе перестал различать лица. Внутри росла холодная, липкая уверенность: Шляпа не успеет. Имена окажутся не те. Или его вообще не назовут. Он был уверен, что сейчас кто-нибудь подойдёт, тронет его за плечо и скажет: выходи, это не твоё место. Как это было всегда.

— Поттер, Гарри!

Шёпот прошёл по залу, как ветер по сухой траве. Гарри пошёл к табурету на негнущихся ногах, сел, и Шляпа накрыла его, погрузив во тьму.

Тихий, вкрадчивый голос раздался прямо у него в голове.

— Ну-ну, — произнесла Шляпа. — Это интересно. Очень интересно.

Она помолчала, и Гарри почувствовал, как что-то мягкое скользнуло по краю его мыслей.

— Храбрость — есть, — прошелестела Шляпа. — И ум есть, и талант... изрядный. И жажда проявить себя. О да. Всё это я вижу.

Пауза. Долгая.

— Но тут есть... кое-что ещё.

Голос стал ниже. Гарри показалось, что Шляпа прижалась к его лбу плотнее, словно хотела заглянуть глубже.

— Ты носишь в себе не свою тень, мальчик, — сказала она так тихо, что Гарри был уверен: эти слова не слышал никто, кроме него. — Я вижу, как она глядит на меня из-под твоей кожи. Ты хоть знаешь, кто смотрит твоими глазами?

У Гарри пересохло во рту.

— Я не... — начал он мысленно.

— Молчи, — оборвала Шляпа. — Я очень старая. Я видала всякое. Но такого... — она осеклась. — Эта тень тебе не принадлежит, Поттер. Запомни. И запомни ещё одно: ты — не её дом. Ты — коридор, по которому она ходит.

Холод разлился от шрама по всей голове.

— Куда тебя? — спросила Шляпа уже буднично, будто ничего не говорила. — Храбрость есть. Ум есть. Но и амбиции, о да... Слизерин помог бы тебе на пути к величию, в этом нет сомнения...

— Не Слизерин, — прошептал Гарри. — Не Слизерин. Пожалуйста.

— Не Слизерин? — переспросила Шляпа. — Ты уверен? Ты мог бы быть великим, всё это у тебя в голове, а Слизерин поможет тебе на пути к величию...

— Не Слизерин, — повторил Гарри, и на этот раз мысль вышла из него с чужой, почти звенящей твёрдостью. Он бы и сам не сказал, откуда взялась эта твёрдость.

Шляпа помолчала. И в этой паузе Гарри почудилось, что за его спиной, в тёмном воздухе зала, кто-то согласился. Беззвучно.

— Что ж, — вздохнула Шляпа. — Если ты уверен... Ну что ж, быть по-твоему.

И уже вслух, на весь зал:

— ГРИФФИНДОР!

Гриффиндорский стол вскочил — близнецы Уизли орали «У нас Поттер!» так, что звенели кубки. Рон хлопал по столу ладонями, и на его лице мелькнуло не просто ликование младшего брата, а что-то почти хищное.

Гарри сел рядом с Роном. Атмосфера за гриффиндорским столом была очень тёплой: близнецы орали, хлопали его по спине, а Рон уже накладывал ему еду. Гарри улыбался, кивал, но взгляд его невольно ушёл в сторону — туда, через весь зал, к синему когтевранскому столу.

Гермиона сидела с краю, очень прямо, не притрагиваясь к еде. Она не аплодировала и не смеялась вместе со всеми. Она смотрела на Гарри — через всё это море света и шума, через летающие тарелки и гул голосов спокойно, не отводя взгляда.

И Гарри подумал, что она знает.

Не про факультет. Не про Шляпу. А про то, что Шляпа ему только что сказала. И про тень, которую он носит.

Шрам всё ещё холодил, и Гарри показалось, что он просто это всё придумал.

***

Из Большого зала их вынесло шумной толпой. Перси Уизли, вышагивавший во главе колонны прямо от преподавательского стола, занудил с первых же шагов. Он вытянулся во весь рост, поминутно поправлял блестящий значок старосты и вещал через плечо:

— Стройнее, стройнее! Слушайте внимательно, запоминайте с первого раза. Колдовать в коридорах запрещено. Категорически. Бегать запрещено. Подниматься в спальни другого пола — тем более запрещено. Шуметь после отбоя — запрещено. Кормить сов в гостиной — запрещено. Задавать вопросы старосте после девяти вечера — запрещено.

Если вы заблудились — сидите на месте и ждите, пока вас найдут. Никаких самостоятельных поисков выхода. Мало ли, куда вы забредёте. О прошлогодних происшествиях я вам рассказывать не буду, но поверьте — туда вам не надо.

Идите по лестницам строго по правой стороне. Двигающиеся ступени имеют преимущество перед учениками — не спорьте с ними, если лестница решила, что вам в другую сторону, значит, так оно и есть. Пропустите её, развернитесь, попробуйте ещё раз. Лестница всегда права.

Портреты отвечают на вопросы только в учебное время. Ночью, если вас остановил портрет и потребовал пароль — стойте и отвечайте. Не вздумайте рисовать на стенах. Они это чувствуют и очень обижаются. А обиженный портрет может решить, что вы ему не нравитесь, и тогда он просто не откроет вам проход, даже если пароль верный.

Призракам не задавайте личных вопросов. О жизни. О смерти. О том, почему они здесь застряли. Поверьте, вы не хотите знать ответ. Если кто-то из них сам заговорит — слушайте, кивайте, а потом очень вежливо уходите. Не уточняйте деталей.

Сов не дергать. Кошку Филча — тем более. Жабу соседа не трогать, у нас это классифицируется как похищение домашнего питомца, даже если вы искренне считали её потерянной. Хотите погладить чью-то сову — спросите её хозяина. Хотите погладить кошку миссис Норрис — не хотите.

В Большом зале еду со стола передавать по часовой стрелке. Не через стол, не через голову соседа, не вставая из-за стола. Хотите добавки — дождитесь, пока блюдо доплывёт до вас. Оно плавает само, если вы не мешаете.

Щекотливые перья, навозные бомбы и прочий хлам с собой не проносить. Найдём — конфискуем и вернём только в конце последнего курса, если оно ещё будет нужно. Обычно не нужно.

И, наконец, — Перси сделал паузу, развернулся к толпе и поправил значок так, точно это делало его слова официальным декретом, — если вы вдруг услышите ночью странные звуки откуда-то снизу, из-за стен или из-за дверей, которых днём не было, — вы их не слышали. Запомнили? Вам показалось. Идите спать. Старосте об этом рассказывать не запрещено, но смысла нет, потому что я вам всё равно не поверю. Утром проверим — а там ничего не было. Так всегда и бывает.

Гарри крутил головой и не успевал запомнить правила. Лестницы двигались. Настоящие каменные пролёты поднимались, разворачивались, сходились, и ступени, по которым шагнул человек до тебя, вдруг оказывались уже где-то над тобой. С портретов незнакомые люди и не-люди выглядывали, перешёптывались, окликали, указывали дорогу.

У Гарри защипало в глазах — не от слёз, а от того, как много всего было сразу. Он так устал. Тело стало ватным, тяжёлым, будто с него сняли половину веса и оставили одну усталость. День был слишком длинным. Поезд, Шляпа, стол, вся эта еда, всё это чужое, всё впервые. Он плёлся следом, держась ближе к Рону. Восторг пробивался сквозь усталость, как солнце сквозь воду.

Рон шёл рядом и, в отличие от Гарри, почти не спотыкался. Но этого было не разглядеть — вокруг толкались первогодки, чьи-то лица всплывали и тонули в полумраке, кто-то наступал на пятки, кто-то шептал испуганно, что заблудился ещё в холле.

На третьем этаже коридор резко сузился, а свет от факелов стал тусклым. И вот тут, из ниоткуда выскочило нечто.

Оно было маленькое, в остроконечной шляпе, с безумными глазами — висело в воздухе, сжимая целую охапку тяжёлых деревянных тростей.

— Первогодки!! Свеженькие, запуганные, вкусненькие! — взвизгнуло оно и швырнуло первую трость прямо в шеренгу.

Перси мгновенно выхватил палочку.

— Пивз! Если ты сейчас же не прекратишь, я всё расскажу Кровавому Барону!

Пивз захохотал — заливисто, на весь коридор, запрокинув голову.

— Барону? Ой-ой-ой, как страшно! — и запустил сразу несколько тростей подряд.

Одна просвистела у самого уха Гарри. Вторая щёлкнула по плечу кого-то позади. Третья летела точно в лицо оцепенелому Невиллу.

И вот тут Рон резко вскрикнул, неуклюже взмахивая палочкой. Из неё вырвался мощный сноп ярких, слепящих искр, которые веером разлетелись по коридору, ломая летящие трости на куски. Одна искра откололась и метнулась прямо в Пивза. Полтергейст пронзительно визгнул, его лицо исказилось от самого настоящего, неприкрытого ужаса, и он моментально ушёл сквозь каменную стену, оставив на ней ледяной контур.

В коридоре стало тихо. Рон медленно опустил палочку и уставился на неё:

— Это... что, я?.. — выдохнул он с искренним изумлением.

Перси, побелевший до цыплячьего пуха, снова вытянулся в струну.

— Колдовать... в коридорах... запрещено, — произнес он, задыхаясь от возмущения, и это прозвучало до того занудно, что кто-то из первогодок сзади нервно фыркнул.

— Идёмте дальше, — хмуро бросил Перси, обходя дымящиеся обломки на полу.

Они двинулись выше, назвали пароль «Капут Драконис» портрету Полной Дамы и посыпались в гостиную Гриффидора. Багровый свет, камин и глубокие кресла принесли уют, от которого подкашивались колени. Гарри повернулся к лестнице в спальни, но взгляд его снова вернулся к Рону, который уже вовсю шмыгал носом и смеялся над шуткой Симуса.

Но сквозь наваливающийся сон в Гарри вползла холодная, неудобная мысль, острая как игла: «Как же он смог это сделать?» Но мысль быстро утонула в усталости.

Драко Малфой. Спальня Слизерина.

Преимущество быть наследником древнего рода — это отдельная спальня, отделанная дорогим зелёным шёлком. Драко задёрнул тяжёлые изумрудные пологи, отрезая себя от всего мира. Дрожащими руками достал из самого дна чемодана плоский бархатный футляр.

Внутри лежало сквозное зеркало. Тяжёлое, в тусклой серебряной раме, покрытой вязью старинных рун. Драко коснулся пальцем холодного стекла и тихо произнёс:

— Отец.

Стекло под пальцем пошло маслянистыми кругами. Чернота внутри зеркала сгустилась, заколыхалась, и сквозь неё проступило бледное, породистое лицо Люциуса Малфоя. Он сидел в библиотеке Малфой-мэнора, на фоне высоких стеллажей с книгами.

— Сын, — эхом отозвалось из рамы. — Как прошёл день? Распределение?

— С Распределением без неожиданностей, — быстро ответил Драко, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я на Слизерине. Но... произошло кое-что необычное.

Люциус чуть прищурился. Серебряный набалдашник его трости в кадре едва заметно качнулся.

— Настолько значительное, что потребовалась связь через зеркала в первую же ночь?

— Да, отец. На платформе я встретил девочку.

Драко сглотнул, вспоминая перрон Кингс-Кросс и этот невозможный, пустой взгляд.

— На вид типичная грязнокровка. Простая, растрёпанная. Но когда я назвал её этим словом... Она посмотрела на меня, и я на секунду почувствовал себя маглом.

Люциус подался вперёд. Лицо его в глубине зеркала стало жёстким.

— Поясни.

— У меня просто отключилась магия, отец. Палочка в кармане стала просто куском сухого дерева. Внутри всё онемело. Я вроде мог дышать, но не мог сделать вдох. Родовая нить... она будто натянулась и чуть не лопнула.

— Что дальше? — голос Люциуса стал тихим, как шелест змеи в траве.

— Я... я извинился. Она взяла у меня платок. У неё, видимо, до этого шла носом кровь.

— Что потом?

— Она просто развернулась и ушла в вагон.

— Как её зовут?

— Гермиона Грейнджер. Я узнал это на Распределении. Шляпа отправила её на Когтевран. Но она думала над ней очень долго. Почти полминуты. И Шляпу трясло.

Люциус откинулся на спинку кресла. Его пальцы мерно застучали по подлокотнику.

— Существует угасший род Дагворт-Грейнджер, — негромко произнёс он, глядя куда-то мимо Драко. — Но они зельевары. И, насколько я знаю, у них сейчас нет детей твоего возраста. Как она себя вела в Большом зале?

— Отец, мне показалось, что она не грязнокровка, — убеждённо прошептал Драко. — Она... она кто-то из наших. Из высших. Просто жила в магловском мире. На призраков даже не взглянула.

Люциус медленно потёр переносицу.

— Гасить чужую магию одним взглядом — это не дар Грейнджеров и не вспышка испуга. В доме Блэков такое звали родовым проклятием: «мёртвая комната взгляда». Дар, который не передать и не выучить.

Он снова посмотрел прямо в глаза сына через стекло.

— Если в ней есть кровь Блэков... это может быть Сириус. Или Регулус. У них были тайны, о которых они не распространялись.

Драко почувствовал, как по спине прошёл холод, не имевший отношения к сырости спальни.

— На всякий случай, поговори с ней ещё раз. Только осторожно. Без свидетелей. Если мы ошибаемся, то близкое общение с грязнокровкой бросит тень на наш род. Но если я прав...

— Хорошо, отец, так и сделаю.

— Она забрала платок? — резко перебил Люциус.

— Да.

— Попроси его обратно. Под любым предлогом. Если на ткани остались хотя бы следы её крови, мы сможем провести ритуал поиска и калибровки крови в поместье. Мы узнаем её истинное древо.

Драко кивнул.

— Хорошо, сделаю.

— Ты выполнил моё поручение насчёт Поттера? — тон Люциуса мгновенно изменился, став холодным и требовательным.

Драко сжался под этим взглядом.

— Да, отец. Я нашёл его в поезде. Но с ним уже был этот нищий Уизли, номер шесть. Поттер или не услышал моё предложение о покровительстве, или просто не захотел услышать. Он выбрал рыжего.

Люциус коротко, презрительно усмехнулся.

— То есть ты не выполнил задание. Что ж, это было ожидаемо. Старый лис Дамблдор заранее поместил своего человека рядом с мальчиком. У тебя изначально не было шансов перехватить Поттера. Рыжий сидел там не просто так. Есть у тебя ещё новости?

— Нет, отец.

— Тогда до связи, сын. Веди себя как подобает Малфою.

— До связи, отец.

Зеркало помутнело, вернув Драко его собственное бледное, испуганное отражение. Он аккуратно убрал артефакт в футляр.

За порогом спальни, в зелёных глубинах гостиной Слизерина, тихо шумело Чёрное озеро. Драко лёг на кровать, но сон не шёл. Предстояло как-то подойти к девчонке Грейнджер и забрать платок, который она использовала, чтобы вытереть кровь.

От одной мысли об этом по его спине промаршировали муравьи.

Гермиона Грейнджер. Спальня Когтеврана.

Когда мы всей пёстрой толпой когтевранцев поднялись по винтовой лестнице в спальни, замок сам расставил всё по местам.

Девочки постарше уже потянули ручки общих дверей, как вдруг в самом конце коридора каменная кладка беззвучно разошлась, являя нам узкую, глубокую нишу. Первокурсницы разом затихли и уставились туда, где на свежей деревянной панели прямо на глазах проступали чёткие серебряные буквы: «Гермиона Грейнджер».

Все удивлённо зашептались, решив, что факультет мудрецов так отмечает какую-то мою особую гениальность, и только я, коснувшись пальцами холодной дверной ручки, поняла правду.

Живое пространство башни просто выстроило для меня отдельный тупик, стремясь изолировать аномалию моего Логруса от остальных детей.

Моё новое убежище оказалось совсем небольшим, но замок позаботился о том, чтобы мне не в чем было упрекнуть его гостеприимство.

Высокое стрельчатое окно уходило почти под самый потолок, открывая вид на бескрайнее чернильное море Запретного леса и захватывая блестящий под луной край Чёрного озера.

Скупой интерьер выглядел аккуратным: тяжёлая кровать под сине-бронзовым балдахином Когтеврана, платяной шкаф, скромная прикроватная тумбочка и пустой письменный стол, у порога которого ждала плетёная корзина с чёткой серебряной надписью «Для грязного белья».

В дальней стене обнаружилась ещё одна дверь, ведущая в личную душевую.

Хогвартс действительно просчитал всё до мелочей — он позаботился о том, чтобы я, как опасный вирус, не сталкивалась со здоровыми учениками даже в общих умывальниках башни.

Окинув взглядом комнату, я вынуждена была признать, что здесь вполне можно жить, и при определённых обстоятельствах — даже счастливо.

Единственным серьёзным упущением было отсутствие книжного шкафа. Память девочки услужливо подсказала, что в гостиной башни есть небольшая библиотека, и первой мыслью было отнести тяжёлые тома Гермионы туда.

От этой идеи пришлось отказаться сразу: если я избавлюсь от книг, мой тщательно выстраиваемый имидж фанатичной заучки мгновенно рассыплется. Придётся добывать шкаф как-то иначе.

Вытянуть мебель из ближайшей Тени было бы самым практичным решением, если бы не очевидная опасность такого шага. Вынести из пустого коридора громоздкую дубовую махину одиннадцатилетняя девчонка физически не способна, а демонстрировать высшую трансфигурацию, чтобы уменьшить предмет до размеров спичечной коробки, мне сейчас категорически нельзя.

Оставив мысли о шкафе на потом, я принялась распаковывать чемодан, который замок заботливо переместил в комнату ещё до моего прихода, выстраивая тяжёлые тома Гермионы аккуратной высокой стопкой прямо на углу письменного стола.

Следом за книгами на свет извлеклась внушительная кипа пергамента и письменных принадлежностей, которые я тут же безжалостно смела в ящик письменного стола, чтобы освободить место.

С разбором одежды всё оказалось гораздо проще. Большую часть гардероба составляли обычные магловские вещи, к которым прилагались пара форменных мантий, зимние туфли и несколько пар толстых шерстяных носков. Мой прошлый опыт жизни в Замке Четырёх Миров подсказывал, что зимой в этих циклопических каменных коридорах будет невыносимо холодно, так что этими скромными запасами обойтись не удастся — придётся утепляться дополнительно.

Зато на самом дне обнаружился небольшой кошелёк, туго набитый фунтами и незнакомыми монетами из золота, серебра и меди. Местных названий этих денег я пока не знала, так что оставалось лишь позже аккуратно покопаться в запертых пластах памяти девчонки.

Если с одеждой никаких проблем не предвиделось — Логрус позволял мне без труда вытянуть из ближайшей Тени любое шёлковое платье или тёплый плащ, — то с финансовой автономией в этом мире нужно было что-то решать в самое ближайшее время. Можно было вытянуть деньги из ближайшей Тени. Но деньги — это не просто вещь. Это договор. Я знала: золото, вытащенное из другой Тени, здесь останется просто куском золотого сплава. Металлом. Кусочком блестящей породы, которому местные не придадут никакой ценности, пока не поймут, откуда он. А если поймут — начнут задавать вопросы. Приходилось играть по правилам этой Тени.

На самом дне чемодана обнаружился простой механический будильник, который оглушительно тикал в тишине комнаты, показывая без четверти одиннадцать вечера.

Я понятия не имела, насколько он точен, но другого источника времени под рукой пока не было.

Электроника в таких местах предсказуемо превращалась в бесполезный хлам из-за плотного магического поля, которое, судя по всему, локально искажало фундаментальную константу тонкой структуры. Физики из магловского мира привыкли считать, что альфа всегда равна одной сто тридцать седьмой, но в Хогвартсе правила менялись. Из-за внешнего поля спин электрона в полупроводниках напрочь терял строгое квантование и проваливался в непрерывную суперпозицию состояний.

Это мгновенно разрушало кремниевые p-n переходы, на которых построены транзисторы: логический сигнал банально размазывался по энергетическим уровням, и вентили заклинивало.

Все эти тонкости квантовой механики я знала досконально — ведь задолго до того, как построить карьеру ведьмы и хозяйки Цитадели, я честно защитила диплом в Калифорнийском университете в Беркли.

Усталость слабого детского тела всё-таки начала брать своё, настойчиво напоминая, что пора наконец ложиться спать. Я потянула за тяжёлую ткань балдахина, собираясь задвинуть полог, и тут же заметила вырезанные на деревянных стойках кровати цепочки старинных рун.

Одного взгляда хватило, чтобы распознать в них стандартные согревающие плетения и заглушающие чары. Что ж, Замок действительно позаботился о комфорте аномального гостя.

Сегодня я не стану тратить последние силы на то, чтобы добавлять к ним собственные руны защиты от физических воздействий, но в ближайшее время эта комната гарантированно превратится в неприступную крепость.

С этой мыслью я наконец скользнула под тяжёлое одеяло и закрыла глаза.

Но сон для таких, как я, — пустая трата ночи.

Губы беззвучно прошептали имя «Гермиона Грейнджер», пробуя его на вкус, словно пароль от запертого сейфа, который мне пока не удавалось произнести без внутреннего сопротивления.

Эти чужие губы теперь принадлежали мне, хотя ещё совсем недавно меня звали Джулией.

Я жила в Тенях, среди зыбких отражений реального мира, где любые дороги сами ложились под ноги, а направления мультивселенной были всего лишь вопросом правильного угла.

За мою первую жизнь я успела пройти Лабиринт — первый космический полюс силы, а затем двинулась дальше, к Логрусу, прекрасно понимая, что одного полюса для абсолютной власти слишком мало.

Я была полноправной хозяйкой Замка Четырёх Миров и носила легендарную Синюю Маску, пока Мерлин вероломно не выставил меня оттуда. Он явился не один — притащил с собой Мандора и старую змею Ясру, которую я сама же когда-то закатала в камень.

Они штурмовали Фонтан Силы и отобрали мою Цитадель, заставив меня бежать, поджав хвост, и это жестоко уязвило моё эго.

В отчаянной попытке получить абсолютное превосходство и сокрушить врагов я шагнула в самое пекло — на штурм Логруса прямо во Дворах Хаоса.

Лабиринт не возражал против этой безумной затеи; он пообещал не вмешиваться, если взамен я верну ему древний артефакт — зеркало, украденное из легендарного Коридора Зеркал замка Эмбера.

Логрус нашел в Тенях свою ослабленную версию, но моё смертное тело не выдержало давления и распалось среди пульсирующих колец, превратившись в звёздную пыль. Я должна была сгореть и исчезнуть навсегда, но Хаос схитрил.

Вместо окончательной смерти он выкинул мою суть в эту захолустную Тень, вселив её в одиннадцатилетнюю девчонку и завязав узлом контракта на осколок Ока Змея.

Я посмотрела на свои новые крошечные ладони — в них не осталось ничего от прежнего величия.

Мерлин празднует победу, думая, что оставил меня ни с чем, но он не знает, что Синяя Маска по-прежнему скрывает мой разум, а эта Тень полна наивных дураков с волшебными палочками.

Я всучу Риддлу фальшивку Фламеля, переиграю правила этого мира и заберу настоящий Камень себе. И когда я вернусь, Мерлин горько пожалеет, что просто не добил меня у того Фонтана.

Пришло время поближе узнать ту, кем я была в этом мире.

Я мысленно потянулась внутрь, туда, где под навязанными детскими мыслями плотной нечитаной книгой с торчащим корешком лежала чужая память, и решительно потянула её на себя.

Сначала это погружение напоминало падение в воду: тёмная толща сомкнулась над затылком, больно сдавив уши, и верхний мир с его кроватью, каменной башней и ровным дыханием первокурсниц поплыл вверх, превращаясь в смазанное, далёкое пятно. Но моё дыхание не перехватило — я сделала вдох и поняла, что в этой глубине можно дышать.

Память обтекала сознание, обжигая пальцы странным холодом, который постепенно поднимался выше, по венам, превращаясь в плотную осязаемую массу. По мере того как я опускалась на самое дно, ощущение жидкости таяло, оставляя лишь звенящую пустоту, в которой первым делом проступили очертания дороги к дому.

Ветки старого каштана тяжело лежали на деревянном заборе, в воздухе пахло нагретой за день пылью и сухой листвой — это был конец августа, финал уходящего лета. Настоящая Гермиона Грейнджер — та девочка, чьей сутью я теперь становилась изнутри, — сидела на залитой солнцем кухне и неотрывно смотрела на письмо.

Её руки мелко дрожали, и я ощущала эту вибрацию своими новыми пальцами, и это чувство было липким и неприятным. Тяжёлая печать, толстый дорогой пергамент и чернила, которые ложились на него не просто буквами, а обещанием другой жизни.

Затем раздался дверной звонок, от которого весь пригородный дом будто в один миг стал меньше.

На пороге стоял старик — высокий, в длинной лиловой мантии, выглядевшей нелепо посреди улицы, где каждая дверь была похожа на соседнюю. На его носу поблёскивали очки-половинки, а седая борода спускалась до самого пояса. Он мягко улыбнулся, и эта улыбка показалась девочке тёплой, как жидкий мёд. В тот миг наивная заучка ещё не знала, что мёд бывает смертельно отравленным, а подобные улыбки оставляют на душе незаживающие ожоги.

Гость вошёл в дом, и родители Гермионы послушно сели перед ним в ряд, словно нашкодившие дети, пока старик говорил — спокойно, размеренно, без суеты раскладывая всё по местам, будто выставлял на кухонный стол весомые физические предметы, а не пустые слова.

А потом он решил продемонстрировать им чудо. Он плавно протянул руку над клеёнкой кухонного стола, и щепотка рассыпанного сахара послушно поднялась в воздух, собираясь в крошечную, хрупкую птицу. Птица была соткана из белых крупиц, но она совершенно живо махала крыльями, сделала плавный круг под потолком и с тихим шелестом рассыпалась сверкающей пылью у самой люстры.

Мать Гермионы испуганно ахнула, отец побледнел и мёртвой хваткой вцепился в край стола, а сама девочка засияла изнутри.

Я отчётливо почувствовала эту волну чужого, восторженного тепла, от которого у меня судорожно свело скулы. Она поверила ему сразу, каждой клеточкой своего потаённого, уязвлённого эго, которое годами твердило ей: «ты не такая, как все, ты никогда не будешь здесь своей». Она впервые смотрела на взрослого человека и понимала самое главное — её наконец-то увидели.

Старик поднялся со стула, подошёл к ней вплотную и наклонился, отчего его голос стал совсем тихим и вкрадчивым, как сироп, которым маскируют засахаренный яд.

Он произнёс: «Я выбрал тебя, Гермиона».

У неё перехватило дыхание от счастья, а у меня — от ледяного презрения к его точной, выверенной режиссуре.

«Есть один мальчик, — продолжал он, и в его интонациях не было ни малейшей фальши. — Гарри Поттер. Ты о нём ещё обязательно узнаешь, он невероятно важен для нашего мира. Но он совершенно одинок, и непосильная ноша слишком рано легла на его детские плечи. Ему остро нужен кто-то рядом. Кто-то очень умный. Кто-то, кто не даст ему споткнуться и... скатиться во тьму».

Он сделал едва заметную паузу, точно просчитывая, какую дозу доверяемого яда можно выдать за один раз, а затем ласково добавил: «Ему нужно помочь с учёбой. Просто побыть рядом. Быть ему верным другом. Ты же ведь хочешь найти себе настоящих друзей, Гермиона?»

И та глупая девочка, которая всю жизнь смотрела на чужой праздник из-за толстого стекла своего одиночества, кивнула без секунды сомнений. Ей просто предложили наконец-то стать нужной.

Я резко вынырнула обратно.

Вода чужой памяти мгновенно стекала с моего сознания, не оставляя на нём ни единого влажного следа.

В комнате башни царила глухая ночная тишина, нарушаемая лишь далёким воем ветра за стрельчатым окном.

Письмо, сахарная птица и старик в лиловой мантии — всё это был Альбус Дамблдор, и теперь я знала его почерк.

Старику нужно было не подружить их, ему нужно было приставить к Поттеру надёжного, преданного смотрителя, который будет пасти его круглые сутки. Красивая, благородная формулировка «не дать скатиться во тьму» на деле оказалась обычной дверью, за которой скрывалась бдительная забота тюремного сторожа. И самое главное — директор заранее знал про грядущую тьму.

Он не просто вербовал одиннадцатилетнюю школьницу, он расставлял фигуры на доске, и Гермиона была для него даже не пешкой.

Я лежала на спине и неотрывно смотрела в тёмный каменный потолок спальни.

Мальчик Гарри — ключевая Ось, структурный узел этой реальности, с которого космические силы не спускают глаз. Отлично.

Я оказалась не просто в Хогвартсе, я влезла в середину чужой сложной партии, где стул напротив меня уже занят игроком, который двигает фигуры мягко, не оставляя на них собственных отпечатков.

Глава 3 Лучшие подруги навеки

Гермиона. Спальня в башне факультета Когтевран.

Второй день в Хогвартсе выдался туманным и холодным. Я проснулась раньше всех, долго смотрела в потолок, привыкая к мысли, что это моя жизнь теперь — каменные стены, запах воска, магии и чужое тело.

Башня Когтеврана оказалась высокой, насквозь продуваемой холодными шотландскими ветрами и до самого основания пропитанная магией. Где-то там, за толстыми стенами коридора, в общих спальнях ещё долго и шумно спали первокурсницы, лениво переворачиваясь на скрипучих матрасах, но я поднялась на первых же минутах рассвета.

Новое тело по-прежнему казалось чужим и неудобным — слишком лёгким, низким, с короткими руками, которые никак не желали слушаться прежней взрослой координации. Мой разум помнил длину шага и тяжесть мышц, а это тело отзывалась детской хрупкостью, будто я надела чужой костюм на два размера меньше.

Умываясь в душевой, я долго разглядывала в зеркале незнакомое лицо. Биологическая структура Гермионы Грейнджер с каждым часом подчинялась мне всё лучше, однако нестабильная гормональная система то и дело пыталась выдать предательский внутренний всплеск — то волну нелепой паники перед огромным миром, то глупый девчоночий восторг.

Я давила эти физиологические судороги холодом взрослого ума, заставляя отражение послушно замереть. Впрочем, с этой непривычно низкой высоты мир вокруг выглядел совершенно иначе — столы казались выше, ступени круче, а эхо собственных шагов звучало острее, будто я заново училась ходить.

На завтраке я сидела одна. Когтевранский стол гудел голосами, но никто не смотрел в мою сторону — для них я была просто ещё одной первокурсницей, маглорождённой, немного странной, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами.

— Это место свободно?

Я подняла голову. Надо мной стояла девочка с длинными тёмными волосами и серьёзными, чуть испуганными глазами. Падма Патил. Я узнала её по Распределению.

— Да, — ответила я, отодвигая сумку.

Она села, положила перед собой тарелку с тостами и долго молчала, разглядывая меня с таким видом, будто решала сложную задачу.

— Ты очень странно смотрела на Шляпу на распределении, — наконец сказала она. — Как будто знала, что она скажет.

— Просто у меня хорошая интуиция, — ответила я, не отрываясь от чашки.

— А ещё ты не разговаривала с соседками по спальне. И они говорят, что у тебя отдельная комната. — Падма придвинулась ближе. — И что ты приехала из Лондона, из магловской семьи.

— Это правда.

— А акцент у тебя не лондонский, — заметила она. — Я знаю, как говорят в Лондоне. Моя тётя там живёт. Ты говоришь… иначе.

Я улыбнулась. Просто. Без скрытого смысла.

— Я долго жила в Америке. Сейчас вернулась.

— А! — Падма просияла, будто нашла недостающий кусочек пазла. — Ну тогда понятно. А я думала, ты просто странная.

— Я и есть странная, — честно ответила я.

Она рассмеялась — звонко, легко, и в этом смехе не было ни капли фальши.

— Тогда мы подружимся. Я тоже странная.

Она протянула мне мизинец. Я помедлила мгновение, затем сцепила свои пальцы с её.

— Make friends, make friends, never ever break friends. If you do, you'll catch the flu, and that will be the end of you! — пропела она. — Теперь мы лучшие подруги навеки.

Падма весело хихикнула, откинувшись на спинку скамьи, но тут же снова подалась вперёд, понизив голос:

— А можно мне будет зайти к тебе в гости сегодня вечером? У меня есть коробка печенья, мне её мама совой прислала. Просто в гостиной со мной пока никто особо не хотел дружить, потому что… ну, ты сама понимаешь.

— Честно говоря, не понимаю. Почему?

— Ну, — она заметно помялась, опустив глаза. — Моя семья ведь из Индии. А вы, англичане, временами такие…

— Снобы?

— Да, точно! Снобы! Только ещё и смотрят на всех вокруг свысока, особенно на тех, кто не из их чистокровного круга.

— Я очень долго жила в Америке, Падма, — спокойно ответила я, включив американскую южную певучесть слов. — Так что я точно не они.

— Я тебя, кстати, раскусила! — Падма мгновенно просияла. — Ты мне сразу понравилась. Будешь моей лучшей подругой навеки!

— Давай навеки будем дружить, — согласилась я, принимая правила игры. — И обязательно делиться маленькими тайнами.

— Давай! — загорелась она. — А какая у тебя главная тайна прямо сейчас?

— Ты приноси вечером свои печеньки — и тогда первая узнаешь, что я по вечерам пью крепкий кофе.

— Оу! — Падма драматично прижала ладони к щекам. — Про это ведь сейчас весь наш факультет спорит! Старшекурсники говорят, что запах кофе в спальнях является прекурсором запаха овсянки из большого зала. Дескать, это тот же вектор ароматической диффузии, просто с обратным коэффициентом.

— Что ж, это почти подлинная правда. Только прекурсором тут выступает моя личная банка кофе, а не магия замка. И вектор задаю я, а не старшекурсники.

— А у тебя в комнате есть чайник?

— Есть.

— А как ты его кипятишь? Нам ведь строго запрещено разводить огонь в спальнях.

— Это магия, Падма.

— А! Точно! Магия! — она звонко расхохоталась, и по её лицу было отчётливо видно, как приятно ей оказаться причастной к чужой секретной информации. Отсмеявшись, она спросила: — Слушай, а ты планируешь здесь ещё с кем-то дружить?

— Пока не знаю, — ответила я абсолютно честно. — Мне мама перед отъездом говорила, что в школе нужно в первую очередь дружить с девочками, а с мальчиками — это уже когда совсем вырастешь. Но мне иногда кажется, что я внутренне уже выросла. Вроде бы.

— Ха! — Падма фыркнула, весело оглядев мою фигуру. — Да ты же сейчас мельче абсолютно всех первокурсниц на потоке, подруга!

— Разве? — я слегка нахмурилась, уязвившись её замечанием.

— Точно тебе говорю, тебе нужно срочно подрасти. Может, тебе стоит какие-то специальные зелья попить?

— Я ведь маглорождённая, так что понятия не имею, какие зелья вообще бывают в вашем мире.

— Считай, что ты подружилась с настоящим специалистом! — Падма гордо выпрямила спину. — Мы с сестрой регулярно пьём особое укрепляющее зелье, витаминное, для красивых волос и кожи, и ещё одно ужасно горькое. И вроде на этом всё.

— Горькое зелье?

— Да, жутко горькое. Я не запомнила его точное название, оно на хинди.

— А, это ваши традиционные индийские составы.

— Ну, только то горькое, всё остальное мы без проблем здесь покупаем. Давай мы и для тебя такое закажем! У тебя, кстати, есть своя сова?

— Есть, — кивнула я, вспоминая птицу. — Но я не видела её со дня приезда.

— Так она в общей школьной совятне, — объяснила Падма тоном знатока. — Если ты не принесла её жить прямо к себе в комнату, значит, она точно там. Но знаешь, взрослые девочки из башни говорят, что от сов в жилых комнатах всегда появляется плохой запах и куча перьев. Замок, конечно, сам всё чистит по ночам, но далеко не всегда идеально. Так что наша с сестрой сова живёт исключительно в совятне.

— Спасибо, что подсказала, я учту.

***

Гарри Поттер.

Первый учебный день Гарри Поттера начался с отчётливого ощущения, что замок Хогвартс пытается его переварить. Каменные коридоры жили своей жизнью: лестницы разворачивались прямо под ногами, переводя пролёты на другие этажи, портреты на стенах шептались за спиной, а двери комнат притворялись глухими базальтовыми стенами. Гарри чувствовал себя маленьким и потерянным, и единственным его спасением был Рон, который шёл рядом с таким видом, будто уже сдал экзамен по ориентированию на местности.

Сразу после завтрака, когда они безнадёжно заплутали на третьем этаже и наткнулись на массивные запертые двери, из тени гобелена бесшумно появился завхоз Филч. Его глаза горели мстительным торжеством, а облезлая кошка миссис Норрис уже победно задрала хвост. Филч был уверен, что поймал первокурсников на горячем, и уже открыл рот, чтобы пообещать им подземелья, как вдруг Рон громко, со свистом чихнул. Это не было обычным чихом. В ту же секунду старая, покрытая налётом копоти люстра над их головами жалобно звякнула, а миссис Норрис внезапно истошно взвыла, подпрыгнула на метр в воздух и с безумными глазами бросилась наутёк по коридору, будто ей под хвост плеснули кипятком. Филч, побелев от ярости и страха за свою любимицу, мгновенно позабыл о нарушителях и с криками рванул вслед за кошкой. Гарри так и остался стоять с раскрытым ртом, а Рон как ни в чём не бывало утёр нос рукавом мантии и глуповато шмыгнул: «Ужасные сквозняки в этих старых замках, Гарри. Пошли скорее, а то на Трансфигурацию опоздаем».

На самом уроке профессора Макгонагалл Гарри окончательно уверился, что магия — это невероятно сложная и опасная штука. Строгая ведьма с ходу превратила свою чернильницу в толстую серую крысу, а затем раздала всем по обычной спичке, приказав превратить её в иголку. К концу урока у Гарри лишь немного заострился один конец деревяшки, а вот у Рона спичка вела себя самым нелепым образом. Она не серебрилась и даже не заострилась, а с тихим сухим щелчком раскололась ровно на четыре идеально одинаковые щепки, которые улеглись на парте строгим, геометрически правильным крестом. Макгонагалл долго разглядывала это деревянное распятие через свои квадратные очки, поджав губы.

— Весьма… специфическое распределение массы, мистер Уизли, — наконец произнесла она, коснувшись щепок кончиком палочки. — Вы слишком стараетесь, мистер Уизли. Трансфигурация не терпит усилия. Она требует, чтобы вы просто позволили форме измениться. Минус два балла Гриффиндору за невнимательность к теории.

Рон лишь покорно покраснел до корней волос и принялся суетливо сгребать щепки в карман, бормоча извинения. Но Гарри, сидевший рядом, готов был поклясться: эти четыре щепки лежали на парте так прочно, что их невозможно было сдвинуть пальцем, словно они были прибиты к дубовой столешнице.

Настоящий кошмар, впрочем, ждал их во второй половине дня, когда они спустились в сырые подземелья на Зельеварение. В классе пахло маринованными жабами и подвальной сыростью, а профессор Снейп вошёл в кабинет подобно огромной летучей мыши — его чёрная мантия развевалась, а шаги были абсолютно бесшумными. Он сразу же начал перекличку, и на имени Гарри сделал ядовитую паузу.

— О да, — негромко произнёс Снейп, и его тёмные глаза заставили Гарри похолодеть. — Гарри Поттер. Наша новая… знаменитость.

Профессор принялся расхаживать между рядами, обрушивая на Гарри быстрые, хлёсткие вопросы о корне асфоделя, настойке полыни и безоаровом камне. Гарри растерянно молчал, чувствуя, как уши заливает краской стыда. Снейп криво усмехнулся, уже собираясь снять с Гриффиндора первые очки, как вдруг его взгляд случайно упал на парту, где сидел Рон. Рыжий в этот момент сосредоточенно ковырял ногтем старый шрам на своей левой руке.

Снейп внезапно осёкся на полуслове. Его бледное лицо сделалось почти прозрачным, а длинные пальцы, сжимавшие волшебную палочку, побелели от напряжения. Он неотрывно смотрел на руку Рона, словно увидел там проступающий сквозь кожу смертоносный яд. Воздух между профессором и рыжим мальчишкой на секунду стал таким тяжёлым и плотным, что Гарри показалось, будто он сидит на дне озера под толщей маслянистой воды.

— Поттер, — голос Снейпа стал неестественно тихим, растерявшим всю свою ядовитую уверенность. — Похоже, известность не заменит вам знаний. Запишите: асфодель и полынь дают усыпляющее зелье, известное как Живая Смерть. Безоар — это камень из желудка козы, спасающий от большинства ядов. Чего вы ждёте? Почему не пишете?

Он резко развернулся и зашагал к своей кафедре, больше ни разу за весь урок не взглянув ни в сторону Гарри, ни в сторону Рона. Очки с Гриффиндора так и не были сняты. Вечером, сидя в уютной хижине Хагрида и запивая сухие кексы крепким чаем, Гарри лениво слушал, как Рон шумно жалуется лесничему на придирки зельевара. Но перед глазами Поттера всё ещё стояло лицо Снейпа — застывшее лицо человека, который внезапно наткнулся в темноте подземелий на глухую, неприступную стену.

***

Гермиона Грейнджер.

Урок Трансфигурации в классе профессора Макгонагалл всегда начинался с абсолютной тишины. На её уроках не смели шептаться даже старшекурсники, а одиннадцатилетние первогодки и вовсе застывали за партами, боясь лишний раз скрипнуть пером. Когтевран делил аудиторию с Хаффлпаффом, и тихие «барсуки» испуганно жались к краям своих парт, напрочь лишённые гриффиндорской шумной спеси.

Сама Макгонагалл встретила нас весьма эффектным образом. Она не стояла у доски, а преспокойно сидела прямо по центру своего циклопического преподавательского стола в облике полосатой кошки с характерными отметинами вокруг глаз, точь-в-точь повторяющими контур её квадратных очков. Падма Патил рядом со мной даже рот приоткрыла от удивления, а сидевший чуть поодаль Эрни Макмиллан из Хаффлпаффа принялся лихорадочно перешёптываться с соседом, гадая, настоящая это кошка или голем.

Я спокойно опустилась на скамью, удерживая маску обычной одиннадцатилетней заучки. Мой Логрус под рёбрами лениво повернулся, сканируя структуру этой анимагической трансформации.

Вдруг кошка лениво повела хвостом, спрыгнула на каменный пол и прямо в воздухе плавно перетекла в высокую, подтянутую фигуру профессора в изумрудно-зелёной мантии. Остроконечная шляпа села идеально ровно. Она сделала это абсолютно беззвучно, без единого слова и без видимого использования палочки, изящным ментальным щелчком переписав собственную биологическую матрицу.

Это был чистый демонстрационный трюк. Профессор Макгонагалл разыграла эту пантомиму с одной-единственной целью — с первых же секунд ошеломить первокурсников, наглядно показать им, на что способна истинная трансфигурация, и одновременно предупредить о колоссальной сложности своего предмета. Судя по вытянувшимся лицам хаффлпаффцев, её педагогический маневр сработал на все сто процентов. Дети были буквально раздавлены масштабом увиденного мастерства.

Но для меня этот фокус обнажил нечто совершенно иное. Замок и местная система магии удерживали анимагический шаблон ведьмы, не требуя от неё ежесекундного расхода сырой энергии. Потрясающе ленивая, экономная и жестко структурированная магия Тени. Развернув функцию без палочки, Макгонагалл лишь доказала, что анимагия — это вшитая в её собственную структуру постоянная ссылка, готовый скомпилированный файл, который активируется прямым мысленным тегом.

Профессор коротким, почти незаметным движением палочки заставила свой массивный дубовый стол дрогнуть. По поверхности прошла рябь — быстрая, как круги по воде. Стол вздулся, потемнел, оброс жёсткой щетиной, обрёл ноги и морду. Через секунду посреди класса стояла огромная, упитанная свинья с маленькими злыми глазками, недовольно хрюкающая на весь кабинет. МакГонагалл взмахнула палочкой ещё раз — и свинья снова опала, съёжилась, вытянулась в знакомые дубовые очертания. Стол вернулся на место, как будто ничего и не было.

Быстрыми, выверенными движениями профессор раздала каждому ученику по обычной деревянной спичке с серой головкой.

— Ваша сегодняшняя задача, — её голос, чёткий и сухой, разнёсся под готическими сводами, — совершить простейший акт изменения формы. Спичка должна стать стальной иголкой. Помните о базовых векторах сосредоточения воли и точном латинском слоге. Можете приступать.

Аудитория мгновенно наполнилась лихорадочным пыхтением. По обе стороны от меня дети судорожно размахивали палочками. Слева Ханна Аббот из Хаффлпаффа с завидным упорством выкрикивала формулу, но её спичка лишь упрямо каталась по дубовой столешнице, напрочь отказываясь сереть. У Падмы спичка слегка уплостилась, но по-прежнему оставалась куском дерева с серой головкой.

Я опустила взгляд на свою парту. Мне не нужно было напрягать жилы. Изменение формы вещи было для меня обычной, рутинной калибровкой соседних Отражений плоти. Спичка здесь, иголка — на полшага вбок.

Я подняла глаза, лениво переведя взгляд на палочку профессора Макгонагалл, которую та держала в руках, мерно вышагивая между рядами. Мой разум за долю секунды считал графический ключ её личного шортката — точные углы наклона древесины, скорость взмаха и финальную точку-модификатор, сжимающую рунический код. Раз уж она сама только что показала нам, что магия этой Тени способна разворачиваться без шаблонных латинских выкриков, глупо было бы этим не воспользоваться.

Я плавно перехватила свою виноградную палочку. Короткое, ювелирное круговое движение кисти, повторившее жест профессора до миллиметра. Беззвучно. На одном дыхании. Без единого латинского слога.

Деревянная спичка на моей столешнице мгновенно, беззвучно подёрнулась жидким серебром. Серая головка плавно втянулась внутрь плоти, грани истончились, и через секунду на поцарапанном дубе парты уже лежала идеально отполированная стальная иголка с аккуратным ушком на конце. Никакого дыма. Никакого запаха гари. Чистая, мгновенная смена константы вещества.

Шорох мантии заставил меня поднять голову. Профессор Макгонагалл уже стояла над моей партой. Её острый взгляд поверх квадратных очков сначала впился в серебристый металл, а затем медленно перевёлся на моё абсолютно спокойное лицо.

Она протянула бледные пальцы, бережно взяла иголку со стола и поднесла её к самым глазам. Перевернула дважды. Проверила остроту острия подушечкой большого пальца. Её строгие губы сжались в одну тонкую, неестественно бледную линию. Макгонагалл прекрасно видела структуру — металл был настоящим, без единой древесной жилки внутри. Но её легилименция, попытавшаяся мимоходом прощупать мою ауру, глухо наткнулась на ледяную стену окклюментного щита на моей шее.

— Мисс Грейнджер, — заговорила она, и её голос прозвучал неестественно сухо, мгновенно разрезая неровный гомон замершего класса. — Ваша иголка выполнена идеально. С технической точки зрения. Однако я бдительно наблюдала за вашими действиями. Вы не произнесли положенную формулу. Более того — вы совершили этот пасс совершенно невербально.

Она аккуратно, с сухим стуком положила металл обратно на дубовую поверхность.

— Настоящая Трансфигурация — это строгая наука, требующая от ученика тотального подчинения законам и синтаксису Магии, — её взгляд стал холодным как гранит. — А то, что вы только что продемонстрировали, — это не трансфигурация, мисс Грейнджер. Это опасная самодеятельность. Вы пытаетесь бежать впереди программы, совершенно не заботясь о базовых правилах безопасности. Минус пять баллов Когтеврану.

Я послушно, по-детски кротко кивнула, плавно пряча палочку в широкий рукав мантии. Моя маска заучки сработала автоматически — губы послушно изобразили лёгкую обиду отличницы, уязвлённой несправедливостью преподавателя. Спорить со старой ведьмой на глазах у Хаффлпаффа было бы глупым и стратегически неверным ходом.

— Я поняла вас, профессор, — ровно выговорила я, удерживая американскую южную певучесть слов на самом краю шёпота. — Извините. Я просто... увлеклась книгами.

Макгонагалл ничего не ответила. Она лишь ещё раз пристально, с глубоким, параноидальным сомнением вгляделась в мои каштановые кудри, развернулась и стремительным, размашистым шагом пошла дальше по рядам, шурша тяжёлой изумрудной тканью. Падма рядом сочувственно вздохнула, а хаффлпаффцы проводили профессора испуганными взглядами.

«Понятно. Никакой невербальной магии на уроках», — мысленно усмехнулась я, опуская глаза в парту.

Иголка осталась лежать на столе. Сделанная из стали, она тускло поблёскивала в зыбком оранжевом свете восковых свечей класса, материальным доказательством того, что Силы внутри меня плевать хотели на их латинские правила.

***

Кабинет директора встретил Минерву Макгонагалл привычным мягким теплом, запахом старого пергамента и лимонного сиропа. Тихий, монотонный стрёкот серебряных магических приборов на тонких ножках создавал иллюзию абсолютного покоя, но декан Гриффиндора была слишком взволнована, чтобы обращать на это внимание.

Альбус Дамблдор сидел за своим массивным столом, плавно сложив кончики длинных сухих пальцев домиком, и ласково смотрел на неё поверх очков-половинок.

Минерва решительным шагом подошла к столу и с сухим, резким стуком опустила на полированное дерево маленькую блестящую вещицу.

— Альбус, посмотри на это.

Директор лениво перевёл взгляд на столешницу, чуть наклонив голову к плечу.

— Что это, Минерва? — мягко поинтересовался он, и в его голосе прорезался привычный медовый сироп.

— Иголка.

— Трансфигурированная?

— Вроде бы да, — Макгонагалл напряжённо поджала губы, и на её лбу пролегла глубокая параноидальная складка. — Но обратно не растрансфигурируется. Мои контрзаклятия её просто не берут.

Дамблдор удивлённо приподнял седую бровь. В его глазах за стёклами очков на долю секунды блеснул острый, профессиональный интерес сильного игрока.

— Дай-ка мне, — негромко произнёс он.

Старик плавно запустил руку во внутренний карман мантии и извлёк Бузинную палочку — легендарный артефакт, чья узловатая древесина бузины фонила в пространстве едва заметной, звенящей мощью Хаоса. Он навёл острый кончик на серебристый металл и размеренно, весомо произнёс:

— Finite.

Пространство над столом на миг зарябило, словно над раскалённым камнем. Сталь дрогнула, жидкое серебро стремительно втянулось внутрь, истончённые грани расширились, и через секунду на полированном дубе уже лежала обычная деревянная спичка с серой головкой.

Дамблдор ласково улыбнулся, пряча артефакт обратно в складки одежды.

— Вот видишь, Минерва, ты просто переволновалась, — успокаивающе проговорил он. — Магия замка временами локально искажает векторы распределения сил, особенно в начале учебного года, когда первокурсники чересчур нервничают. Кто автор этой спички?

— Гермиона Грейнджер, Когтевран.

— А, да, хорошая девочка, — Дамблдор понимающе кивнул, вспоминая свой летний визит на пригородную магловскую кухню с сахарной птицей. — Начитанная, прилежная. Так в чём же тогда проблема, Минерва?

Макгонагалл сделала глубокий вдох, и её голос в тишине кабинета прозвучал пугающе отчётливо:

— Она невербально её трансфигурировала, Альбус. Прямо у меня на глазах. Я сняла с неё пять баллов за самодеятельность и нарушение правил безопасности.

Директор согласно склонил голову, его лицо оставалось абсолютно благожелательным.

— Баллы сняла правильно. Это твоё право как преподавателя и декана... — старик на секунду запнулся, и его пальцы, сложенные домиком, едва заметно дрогнули. Он резко вскинул голову, в упор уставившись на профессора. — Что? Правда невербально? В одиннадцать лет?

— Сказала, что прочитала про невербальные чары в книгах до начала семестра, — сухо отрезала Минерва.

Дамблдор откинулся на высокую спинку своего кресла. Его взгляд ушёл куда-то мимо лица Макгонагалл, лихорадочно просчитывая эту внезапную аномалию на своей шахматной доске. Но шаблон его привычной режиссуры быстро переварил информацию, выдав самое простое и успокоительное объяснение. Старик добродушно рассмеялся, и в его глазах снова заплясали весёлые искры:

— Ну вот, Минерва, всё решение проблемы! Девочка просто не знала, что это невозможно сделать на первом курсе. Маглорождённые дети не имеют наших сословных предрассудков и ментальных барьеров — они читают инструкцию в книге и просто пытаются её повторить, совершенно не заботясь о лимитах своего возраста.

— Альбус, а что если у неё действительно врождённый талант к невербальным чарам? — Минерва не разделяла его оптимизма, её чистокровная настороженность требовала жёстких фактов. — Ты ведь сам прекрасно понимаешь, чем это может обернуться, если её сила начнёт развиваться бесконтрольно.

Дамблдор мерно погладил свою длинную седую бороду, возвращая разговору спокойный, рабочий темп:

— Спроси Филиуса. Были ли у него на уроках Чар невербальные чары у мисс Грейнджер. Он бдительно следит за моторикой первокурсников, он сразу заметит, если её палочка начнёт выдавать чары без голосовых команд.

— Хорошо, я поговорю с Филиусом сегодня же, — Макгонагалл согласно кивнула, выпрямляя спину.

— И не забудь мне рассказать, что именно он скажет, — Дамблдор мягко улыбнулся ей на прощание, давая понять, что аудиенция официально окончена. — Свободна, Минерва.

Профессор Трансфигурации резко развернулась и стремительным, размашистым шагом вышла из кабинета, шурша тяжёлой изумрудной тканью мантии. Едва за ней со скрежетом захлопнулись массивные крылья каменной горгульи, Альбус Дамблдор снова плавно сложил кончики пальцев вместе.

Его ласковое лицо на секунду утратило весёлое выражение, став пугающе серьёзным. Маленькая когтевранская заучка Грейнджер, которую он лично выбрал в качестве смотрителя для Гарри Поттера, начинала демонстрировать куда более масштабный потенциал, чем требовалось для его сложной партии. И за этой «начитанной девочкой» теперь стоило наблюдать в разы внимательнее.

***

Гермиона Грейнджер.

Падма Патил пришла вечером, бережно неся в руках обещанную коробку печенья и свёрнутый в плотную трубочку пергамент. Она весело впорхнула внутрь, с любопытством огляделась по сторонам и тут же без лишних церемоний плюхнулась на край моей кровати, словно бывала здесь уже сотни раз до этого.

— Слушай, у тебя тут просто здорово! — выдохнула она, разматывая тёплый шарф. — Куда уютнее и просторнее, чем в нашей общей спальне. И главное — потрясающе тихо.

— Именно поэтому я очень рада, что замок выделил мне отдельную комнату, — я спокойно закрыла дверь на задвижку и прошла к своему письменному столу.

Падма споро развернула яркую картонную коробку, и из неё по комнате мгновенно разнёсся густой, аппетитный запах сливочного масла и сладкой глазури — аромат, какого в моих строгих покоях ещё ни разу не было.

— Это фирменное печенье из кафе Флориана Фортескью на Косой аллее, — объявила она с нескрываемой гордостью. — Мама сегодня утром прислала совой. Только ты, пожалуйста, ничего не говори моей сестре Парвати, ладно? А то она вечно сразу половину коробки в один миг сжирает.

— Не скажу, обещаю, — улыбнулась я.

Печенье действительно было ещё тёплым, рассыпчатым, с крупными каплями застывшего шоколада. Я вежливо откусила небольшой кусочек, чтобы сделать Падме приятно, и одобрительно кивнула:

— Очень вкусно.

Она буквально просияла от моей похвалы. Затем она протянула мне свой свиток пергамента:

— Вот, держи, это тот самый список полезных зелий. Я всё подробно записала, как мы с сестрой их дома пьём. Укрепляющее, витаминный состав, для красоты волос и кожи. И то самое горькое на хинди — оно, понимаешь, идёт совсем без названия, но в любой восточной лавке Косого переулка его сразу поймут по описанию.

Я развернула листок и быстро пробежала глазами по её аккуратному почерку.

— Прежде чем что-то заказывать совой, я обязательно подробно посоветуюсь с мадам Помфри в Больничном крыле, — рассудительно заметила я. — Не хочу бездумно пить составы, которые могут биологически мне не подойти.

— Абсолютно правильно, — согласно кивнула Падма. — Все взрослые и умные волшебники всегда так и поступают. Ты вообще временами рассуждаешь прямо как взрослая женщина.

Я не стала спорить с её очевидным выводом.

— Ну а теперь — обещанный кофе! — Падма нетерпеливо хлопнула себя ладонями по коленям. — Ты ведь обещала мне показать, откуда именно он у тебя берётся.

— Разумеется, покажу.

Растворимый кофе я достала заранее, вытянув его из Тени, и по цвету и запаху он был идеален. Кофе выглядел именно так, как и должен выглядеть дорогой элитный напиток. Я была на сто процентов уверена, что всё сделала правильно. Взяв чайник, я навела на него волшебную палочку и негромко произнесла команду:

— Aguamenti.

Из кончика тут же хлынула тонкая, прозрачная струя холодной воды, быстро наполняя сосуд до самых краёв. Падма смотрела на мои действия с лёгким удивлением — вовсе не потому, что она не знала этого простого заклинания, а потому, что одиннадцатилетняя первокурсница использовала его настолько буднично и уверенно, словно занималась бытовыми чарами всю свою жизнь.

Затем я просто поднесла раскрытую ладонь к боку чайника, не используя палочку. Я банально не знала местного заклинания для кипячения воды — и уж точно не собиралась признаваться в этом упущении вслух перед подругой. Падма испуганно затаила дыхание, когда вода внутри чайника сначала пошла крупными пузырями, а затем тихо, без грамма пара, гулко зашумела. Я не колдовала законами этого мира — я просто напрямую нагревала молекулы воды силой Хаоса, как умела, за пределами их шаблонных латинских заклинаний. Падма, разумеется, приняла этот фокус за демонстрацию редкой беспалочковой магии. И это было исключительно к лучшему для моей репутации.

Быстро заварив две кружки, я протянула одну Падме. Девочка осторожно поднесла глиняную кружку к лицу, вдохнула аромат и, чуть нахмурившись, сделала первый небольшой глоток. Я сделала то же самое.

Кофе оказался абсолютно, невыносимо ужасен.

Он был горьким, с каким-то странным, металлически-землистым привкусом, будто эти несчастные зёрна собирали не на плантациях, а варили несколько столетий назад в подвалах заброшенной Цитадели, о которой все давно забыли. По своему идеальному тёмному цвету напиток выглядел безупречно, но по вкусу это было нечто, что с огромным трудом можно было вообще назвать человеческой едой.

Однако я ни одним мускулом лица не выдала своего шока. Я спокойно отпила ещё один глоток, поскольку не имела ни малейшего права ошибиться на глазах у Падмы. Девочка, которая умеет кипятить воду без палочки и живёт в личной комнате, выбранной самим замком, физически не могла подать своей первой гостье откровенную дрянь. Поэтому я упрямо пила эту гадость и старательно держала лицо.

Падма тоже пила. Она была очень вежливой девочкой, она искренне хотела со мной дружить и меньше всего на свете желала обидеть свою новую единственную подругу. Поэтому она натянуто улыбнулась — чуть слишком широко и чуть дольше, чем требовалось по этикету — и тихо произнесла:

— Очень… очень вкусно!

— Да, — согласилась я, не моргая. — Весьма неплохой сорт.

Мы сидели на кровати друг напротив друга, вежливо улыбались и маленькими, мучительными глотками методично уничтожали самую мерзкую вещь, какую я только ухитрилась принести в этот замок из Теней. И в этот момент в мою голову вдруг вползла на редкость ироничная и забавная мысль. Я — та самая сущность, которая просчитывает сложнейшие политические комбинации на десять ходов вперёд, я банально не в состоянии сварить нормальный кофе в этом чужом мире. Ошиблась. Просто сгоряча вытащила кофе абсолютно не из той Тени, из какого-то мёртвого Отражения. И вот теперь я вынуждена пить собственную глупую ошибку, а Падма пьёт её вместе со мной, преданно улыбаясь так, словно это лучший напиток в её жизни.

Я аккуратно отставила кружку на тумбочку и посмотрела Падме прямо в глаза:

— Знаешь, Падма, мне почему-то кажется, что у нас с тобой выйдет самая настоящая, крепкая дружба.

Падма облегчённо засмеялась, поспешно утирая губы салфеткой, и её мимолётное смущение от ужасного напитка мгновенно смешалось с искренней радостью.

— Я же тебе сразу говорила! — воскликнула она, протягивая мизинец. — Навеки!

Наверное, в итоге так оно и вышло. Только самую большую и жуткую тайну этого вечера мы обе молча унесли с собой, и ни одна из нас так и не решилась признаться другой, что поданный кофе был откровенно отвратительным.

Наверное, в этом странном мире это и называется настоящей человеческой дружбой.

***

Третий день в Хогвартсе прошёл тихо и незаметно. Я ходила на лекции, сидела в библиотеке, привыкала к расписанию, к лицам, к голосам. Падма появлялась рядом каждое утро, болтала без умолку, приносила печенье и рассказывала о семье.

— Бабушка говорит, надо смотреть не на то, что на дне, а на то, что остаётся на стенках, — говорила она, крутя в руках чашку. — Что прилипло — то важное. А что осыпалось — то уйдёт.

Я слушала. Кивала. По-настоящему слушала — впервые за долгое время.

— А знаешь, мне кажется, из тебя получилась бы хорошая гадалка, — сказала она однажды вечером. — Ты всё время смотришь так, будто видишь человека насквозь.

Я не ответила. Потому что она была права. Но не так, как она думала.

Четвёртый день ничем не отличался от предыдущих. Я сидела на лекциях, делала вид, что слушаю профессоров, и ждала. Чего — я и сама не знала. Логрус под рёбрами то затихал, то снова начинал шевелиться, будто чувствуя приближение чего-то важного.

Вечером я снова сидела в библиотеке, перелистывала старые справочники по чистокровным родам, и чувствовала, как время тянется медленно, вязко, как расплавленный воск. Хогвартс начинал казаться почти родным — если не считать того, что я каждый день просыпалась в чужом теле и вспоминала, кто я на самом деле.

***

На четвёртую ночь, когда я уже начала привыкать к ритму Хогвартса и почти перестала вздрагивать от каждого скрипа половиц, тишина моей комнаты снова нарушилась.

Я лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и думала о том, как Дамблдор расставляет фигуры на доске, — как вдруг Логрус под рёбрами хищно дёрнулся.

Внезапно глухую ночную тишину комнаты разрезал едва слышный, чужеродный щелчок.

Логрус мгновенно ожил, безошибочно узнавая родственную природу Хаоса в новом источнике магии, возникшем прямо у кровати.

Я взвилась с матраса единым слитным движением, выбрасывая вперёд руку и стягивая пальцы в силовую петлю из сырой, клокочущей силы, готовой в любую секунду превратиться в смертоносную огненную плеть.

Воздух в центре комнаты ощутимо зарябил, и из этой дрожащей пустоты постепенно соткалось маленькое существо с несуразно большими, летучемышиными ушами.

Оно испуганно замерло, наткнувшись взглядом на мою невидимую для смертных Маску, а затем мешком рухнуло на колени прямо на каменный пол. Из его огромных, круглых глаз градом покатились слёзы, пачкая грязную наволочку, служащую ему одеждой.

— Высшая!.. — едва слышно, благоговейно просипело существо, судорожно вжимая голову в плечи. — Живой источник... Наконец-то мы вас дождались!

Я не стала опускать руку. Силовая петля продолжала едва заметно пульсировать вокруг пальцев, готовая в любой миг сжаться на тонкой шее незваного гостя.

Существо на полу продолжало беззвучно трястись, размазывая слёзы по сморщенным щекам и не смея поднять на меня сияющий взгляд.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я опустила босые ноги на холодный каменный пол и сделала шаг вперёд, заставив домовика испуганно вжаться в основание прикроватной тумбочки.

— Как твоё имя? — мой голос прозвучал едва слышным шёпотом, который, тем не менее, заставил уши существа мелко затрепетать.

— Трик, Высшая... ничтожный Трик! — эльф судорожно закивал, едва не ударяясь лбом о каменные плиты.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, не опуская руки.

— Трик служит Хогвартсу, Трик чистит и убирает, как и все мы! Здесь, в замке, у нас самая большая община во всей Англии, сотни и сотни преданных рук, запертых в этих стенах. Трик просто пришёл забрать грязное бельё из корзины и навести чистоту в спальне, пока гостья почивает... Мы всегда так делаем, Высшая, тайно, пока дети спят, чтобы не смущать их взоры. Но Трик почувствовал... Трик сразу узнал Великого Змея, когда зашёл за порог!

Он снова всхлипнул, поймав краем глаза тусклый отсвет моей невидимой Маски, и потянулся тонкими, похожими на сухие ветки пальцами к подолу моей мантии, словно к святыне.

Я лениво повела рукой, заставляя сияющую плеть раствориться в воздухе, но Логрус под рёбрами продолжал бдительно держать существо на прицеле.

Сотни домовиков прямо под носом у Дамблдора. Целая скрытая армия Хаоса, веками чахнущая в карантине этой упорядоченной Тени и истошно жаждущая своего истинного вожака.

Это был не просто подарок судьбы, это был готовый, преданный инструмент.

— Чего ты хочешь, Трик? — спросила я, скрестив руки на груди и холодно разглядывая распластавшееся существо.

— Услужить! Услужить во всём, что прикажет Высшая, до последнего вздоха, до последней капли нашей крови! — домовик преданно прижал ладони к груди, и его огромные глаза засияли фанатичным восторгом.

— Но Трик умоляет... Высшая, позволь Трику отлучиться всего на одну короткую минуту! Глава нашей общины, старый Корк, должен узнать радостную весть. Мы ждали этого знака поколениями. Эта Тень слишком долго была мертва. Позволь Трику принести весть о вашем пришествии в подземелья кухонь!

— Ты можешь перемещаться внутри этого замка? — я чуть наклонила голову, подмечая каждое мимолётное движение существа.

— Да, Высшая, Трик может! Магия замка не держит наши шаги так, как держит смертных, — эльф закивал так неистово, что его длинные уши захлопали по щекам.

— И становиться невидимым для местных магов ты тоже умеешь?

— Да, госпожа, Трик умеет скрывать свою тень от их глаз.

— В таком случае, слушай меня внимательно, — мой голос упал до шёпота, заставив домовика замереть. — На людях называй меня мисс Грейнджер. Наедине — Гермионой. Передай главе вашей общины, что я намерена с ним побеседовать, но не сегодня. Сможешь отыскать меня завтра вечером и тайно проводить к нему?

— Трик сделает! Трик проведёт госпожу Гермиону! — в глазах существа снова блеснули фанатичные слёзы.

— Отлично, — я скрестила руки на груди. — А теперь главное: передай каждому в общине, что никто и никогда не должен называть меня Высшей, если я нахожусь не одна. Это абсолютная тайна. Вы не должны вообще никак выделять меня из толпы остальных учеников Хогвартса. Никакого особого почтения, никаких поклонов на публике. Разве что... — я едва заметно усмехнулась, — можете подавать мне хороший крепкий кофе по утрам за общим столом. И последнее: если я позову тебя по имени, ты услышишь мой голос сквозь стены замка?

— Трик будет слушать каждую секунду, госпожа Гермиона! Кровь Хаоса внутри нас всегда отзовётся на ваш зов.

— Свободен, — я сделала лёгкий разрешающий жест рукой. — Грязного белья у меня пока нет, а в комнате и так чисто.

Едва за Триком закрылась невидимая складка пространства, комната снова погрузилась в глухую, ветреную тишину. Напряжение, державшее меня натянутой струной, наконец схлынуло, оставив после себя лишь тяжесть в мышцах.

Я села на полу своей спальни и начала чертить руны. На изнанке дверного косяка, на подоконнике, на ножках кровати. Никакой внешней силы — только тихий звон сигнализации, если кто-то попытается войти без спроса.

Покончив с рунами, я закрыла глаза.

Лабиринт.

Я потянулась к нему осторожно, как тянешь за край покрывала, не желая будить того, кто лежит под ним. И медленно, слой за слоем, начала сдвигать комнату — но не прятать, не подменять. А переводить её в соседнее Отражение.

Она не должна исчезнуть, а просто перестать быть здесь.

Для постороннего взгляда комната оставалась на своём месте: та же дверь, та же мебель. Всё на месте. Только внутри — никого. Будто это обычная спальня, из которой только что вышла хозяйка.

Я не уходила глубоко. Только сместилась на полшага вбок, туда, где комната была отдельной копией, а не просто куском замка.

Открыла глаза и огляделась. Всё осталось на месте: кровать, сундук, пергаменты, банка кофе. Я тоже была на месте. Но теперь между мной и коридором лежала тонкая плёнка чужого Отражения.

Я подошла к двери и выглянула. Коридор был пуст. Свет факелов горел ровно — значит, с их стороны ничего не изменилось, и замок не заметил сдвига.

Перед сном мне захотелось проверить границу. Я вышла в коридор и вернулась обратно, как шел бы любой другой человек — через дверь, без попытки пройти сквозь границу.

Я взяла со стола книгу, подошла к дверному проёму и медленно протянула её к черте.

Книга не вышла.

Она наткнулась на невидимый предел ровно на уровне косяка — и не упёрлась, а мягко выскользнула из пальцев, как будто само Оражение не пожелала отдавать то, что ему принадлежало. Через миг книга снова лежала на столе, на своём месте.

Я попробовала ещё раз, с пергаментным свитком. То же самое. Вещь, взятая отсюда, возвращалась на место, стоило ей пересечь дверь.

Отражение не выпускало то, что здесь было. Хорошо. Это значило, что и то, что снаружи, не войдёт сюда просто так.

Я развернула свиток и увидела своё эссе по трансфигурации, только написанное на языке тари. На том, на котором говорят в Эмбере и во Дворах Хаоса.

Когда-то Ясра, ещё не ставшая королевой Кашфы, написала для меня словарь — английско-тарийский. Она думала, что делает меня удобной ученицей, давая ключ к своему миру. Она не знала, что я запомню каждое слово и использую его против неё же.

Здесь, в этой Тени, тари не знал никто. Даже Дамблдор, если бы нашёл свиток, увидел бы лишь странную вязь, похожую на древние трещины в камне — нечитаемую, незнакомую, не принадлежащую этому миру.

Я свернула свиток и положила обратно на стол. И усмехнулась в темноте.

При переходе через Отражения меняется внешний вид, но остаётся суть. Деньги одной Тени становятся деньгами другой. Документы переписываются под язык нового мира. Моё эссе стало тарийским.

Значит, и магия здесь должна работать иначе.

Я достала палочку и произнесла:

— Lumos.

Ничего не произошло. Палочка осталась тёмной и холодной.

Я задумалась. Заклинания этого мира были привязаны к его языку, к его структуре. А я находилась в Тени, где эта структура не действовала.

Я вспомнила слово, которое когда-то выучила по словарю Ясры. Оно не принадлежало этому миру. Оно принадлежало Хаосу.

— Soilsi, — произнесла я тихо.

На кончике палочки вспыхнул яркий, живой огонёк — не жёлтый, как у Люмоса, а серебристо-белый, с лёгким голубоватым отливом. Он горел ровно, не мигая, и в его свете тени на стенах казались глубже, чем должны были быть.

Я улыбнулась.

Отлично. Значит, в этой комнате никто не сможет колдовать, кроме меня. Местные заклинания здесь не работали. А мои — работали.

Я погасила свет коротким словом — «Dorchadas», тьма на тари — и комната снова погрузилась в ночь.

Я убрала палочку и задумалась.

Рон — Призрак Лабиринта. Если он каким-то образом окажется в этой комнате, его магия, скорее всего, сработает. Он принадлежит Лабиринту, а не этой Тени. Его сила — другого рода.

Но я была спокойна.

Рон не сможет сюда войти. Потому что у него нет приглашения. Потому что он не знает о сдвиге. И потому что он слишком туповат, чтобы догадаться, где искать.

Пусть ищет. Пусть ломает голову над тем, как Гермиона Грейнджер умудряется исчезать из коридоров. Я дам ему ровно столько загадок, сколько он сможет переварить.

А если он всё-таки найдёт дорогу… что ж, тогда я встречу его на своей территории. Своими правилами.

Я снова перешла в свою жилую комнату и забралась под одеяло, бережно уложив палочку под подушку, и задёрнула тяжёлые сине-бронзовые пологи. Согревающие руны на деревянных стойках послушно отозвались мягким, сухим теплом, начисто выметая из постели сырость.

Закрывая глаза, я уже не думала ни о Призраке Лабиринта, ни о Тёмных Метках, ни о расставленных Дамблдором фигурах.

Логрус под моими рёбрами окончательно затих.

***

Утро следующего дня началось с того, что солнце лениво окрасило нежным розовым цветом шпили башни Когтеврана, постепенно разгоняя остатки ночного тумана над Запретным лесом. Я спустилась в Большой зал, чувствуя, как прохладный воздух замка окончательно проясняет мысли.

Овсянка, поданная к завтраку, на этот раз была щедро сдобрена куском сливочного масла, что делало её куда более съедобной, чем в первые дни. Но главным триумфом стал кофе — Трик бесшумно выставил чашку обжигающего напитка прямо передо мной, заставив Перси Уизли за соседним столом неодобрительно поморщиться.

Я пила его неторопливо, глядя на преподавательскую трибуну. Там, в самом центре, восседал Альбус Дамблдор — старик с ласковым медовым голосом, который за время трапезы посмотрел на меня трижды. Он делал это спокойно, поверх своих знаменитых очков-половинок, бережно прощупывая мою ауру невидимыми щупальцами легилименции. Но каждый раз его ментальный поиск глухо натыкался на ледяную стену окклюментного щита и безрезультатно соскальзывал дальше. Для него я оставалась всего лишь замкнутой, испуганной маглорождённой девчонкой, которая чересчур перенервничала на Распределении. Мне это было только на руку. Директор думал, что держит ситуацию под контролем, совершенно не подозревая, что я уже начала переписывать его сценарий.

Поттер сидел за столом Гриффиндора, а рядом с ним, словно привязанный, расположился Рон Уизли. Призрак Лабиринта идеально отыгрывал свою комедийную роль: он шумно чавкал, ронял жирные крошки на форменную мантию и громко смеялся над глупыми шутками старших близнецов. Сейчас, надёжно укрытая окклюментным щитом, я была для него абсолютно невидима, и он больше не чувствовал Логрус под моими рёбрами. Я видела, как он бросает на меня короткие, полные глубокого сомнения взгляды поверх тарелок. Призрак мучительно пытался понять, не показалось ли ему всё это там, в душном купе поезда, или Отражение действительно выдало секундный сбой. Прямого противостояния между нами не было, и я спокойно пила свой горький кофе, выигрывая самое главное — время.

Моё собственное расписание, к моему полнейшему облегчению, практически не пересекалось с гриффиндорским. Когтевран делил лекционные залы с Хаффлпаффом, так что меня ждал монотонный конвейер местной теории. Утро началось с Чар профессора Флитвика.

Крошечный получеловек, взобравшись на внушительную стопку толстых фолиантов, занудно вещал о базовых векторах движения волшебной палочки. Вокруг меня сине-сизый стол отличников фанатично скрипел перьями, сопливые одиннадцатилетние мудрецы тянули руки, соревнуясь в объёме зазубренных за урок страниц. Настоящая Гермиона Грейнджер внутри меня исходила фантомной болью, её детское тщеславие выжигало мне кожу изнутри, умоляя вскинуть руку и выкрикнуть правильный латинский корень. Я держала рот замкнутым, мягко опустив ладони на колени. Я просто смотрела на Флитвика, запоминая структуру его заклинаний. Магия этой Тени отдавалась даром, без капли физической или ментальной расплаты, вплетённая в саму ткань воздуха. Это было до отвращения просто — и я на мгновение зажмурилась от предвкушения колоссальных перспектив.

После обеда я ушла в библиотеку ради тишины. В залах пахло старой кожей и высохшим клеем, а Логрус под рёбрами глухо ворочался, когда я проходила мимо стеллажей с запрещённой литературой. Местные охранные чары были древними, но топорными — как замки на амбарах, и я могла бы взломать их за пять минут, если бы мне потребовалось. Но мне нужен был не запретный сектор, мне нужно было понять, где находится Зеркало Еиналеж — то самое зеркало, украденное из Коридора Зеркал Амбера, за которое Лабиринт пообещал мне свободу. Увы, информации о Зеркале в доступных книгах не было.

Параллельно я искала всё, что касалось последней местной войны: кто был за кого, кто остался жив, где сейчас раскиданы последователи Волан-де-Морта. По старым подшивкам газет и генеалогическим справочникам аристократии в моей голове постепенно начало выстраиваться понимание, кем мне нужно стать, чтобы не вызывать отторжения у будущих вассалов. Местные Пожиратели Смерти были псами Хаоса, пусть и с дефектными метками, и им нужен был вожак, чья кровь не вызывала бы вопросов.

Идеальный вариант — Род Блэк. Почти полностью угасший, если не считать сидящего в Азкабане Сириуса, он славился как род сильнейших боевиков, обладавших родовыми дарами метаморфизма и магии крови. Мне это идеально подходило: Логрус под моими рёбрами мог перекроить это тело как угодно, выдав любые биологические маркеры магии крови или изменения внешности. Но что-то во всей этой картине не давало покоя. Какая-то деталь никак не желала вставать на место, скользя по краю сознания, как мышь в темноте. Я закрыла справочник, когда за окнами библиотеки начали сгущаться сумерки. День близился к концу, моё же время должно было наступить уже скоро.

Когда я вышла из библиотеки, сумерки уже полностью затопили коридоры замка. Дождавшись, пока редкие когтевранцы скроются за поворотом к своей башне, я отступила в глубокую каменную нишу за гобеленом и негромко позвала: «Трик». Эльф возник передо мной мгновенно, соткавшись из воздуха с коротким, едва слышным хлопком.

— Готов ли глава вашей общины встретиться со мной? — спросила я сухим, деловым шёпотом, натягивая воротник мантии плотнее.

— Глава Корк ждёт вас, госпожа Гермиона, сотни преданных эльфов уже замерли в ожидании знака! — домовик преданно склонил голову, едва не касаясь ушами своих коленей.

— Прекрасно. В таком случае, можешь меня проводить? Мне нужно знать дорогу к вашим подземельям.

— Трик может вас перенести, госпожа! — существо робко протянуло ко мне свою тонкую ладонь. — Так будет быстрее, никто не успеет заметить ваше исчезновение.

Я недоверчиво прищурилась, глядя на его длинные пальцы, поскольку магия этой Тени всё ещё казалась мне слишком подозрительной.

— Это безопасно?

— Госпожа Гермиона может полностью доверять Трику, — в огромных глазах эльфа вспыхнул чистый огонь преданности Хаосу. — Наша магия не причинит вреда Высшей. Просто возьмите меня за руку.

Я задержала взгляд на его тонких, похожих на сухие сучья пальцах. Моя собственная рука — маленькая, бледная, с детскими, ещё не натруженными суставами — показалась мне хрупкой и неправильной. Я сжала её в кулак, разжала и только потом протянула эльфу. В ту же секунду реальность вокруг нас бесшумно вывернулась наизнанку.

Это не было похоже на обычное пространственное заклинание. Пространство коридора резко сжалось в бесконечно плотную, ледяную точку, а затем с тихим хлопком распахнулось заново, пропустив нас сквозь себя. Ощущение было мне до боли знакомо: так работал переход по Козырю в Амбере, когда чужая воля буквально выдергивала тебя из одного Отражения и вжимала в другое. Вот только здесь не было привычной радужной игры света или нарисованной карты — Трик использовал живую, вшитую в его кровь координату самого замка. Этот феномен требовал самого детального изучения. Если я смогу подчинить себе эту эльфийскую магию, мне больше не придётся тратить силы на изнурительный перебор соседних Теней, чтобы путешествовать по этому миру. Я получу идеальный ключ ко всей этой реальности.

Ледяной сквозняк коридора сменился густым, удушливым теплом. Мы стояли посреди циклопической, залитой мягким светом факелов кухни Хогвартса, и сотни огромных золотых глаз из темноты неотрывно смотрели прямо на меня. В тот же миг вся сотня домовиков одновременно пала на колени, бесшумно распластавшись по огромным каменным плитам. Лишь один старый эльф, чьи седые волосы клочьями торчали из больших ушей, остался стоять прямо предо мной, бережно прижимая к груди чистую накрахмаленную салфетку.

— Госпожа… — его старческий, дребезжащий голос тем не менее прозвучал с непоколебимым достоинством. — Моё имя Корк, я глава общины эльфов Хогвартса. Под моим началом в этих стенах трудятся сто четыре взрослых эльфа, ещё десять молодых сейчас проходят обучение, и трое младенцев находятся на постоянном попечении общины. Чем мы можем быть полезны Высшей Сущности?

Я окинула взглядом это море золотых глаз и произнесла, удерживая ровный, прохладный тон:

— Давайте я представлюсь. Для всего внешнего мира меня зовут мисс Гермиона Грейнджер, и по моему официальному статусу в этой Тени я — обычная маглорождённая волшебница. Скажи мне, Корк, вы все служите непосредственно самому Хогвартсу или лично директору Дамблдору?

— Мы служим самому Хогвартсу, Высшая, — Корк печально вздохнул, и его уши скорбно обвисли. — Однако директор по своей великой магической клятве является законным Хозяином замка, а это автоматически делает его и нашим хозяином тоже. Мы завязаны в одну жёсткую цепь.

Холод пробежал по моему позвоночнику — это был опасный юридический капкан.

— Если Хозяин замка прямо спросит тебя или любого из твоих подданных о том, кто посещал кухни этой ночью, или прикажет выдать мои слова — магия вашей привязки заставит вас подчиниться?

— Да, госпожа… — Корк испуганно сжался, почти вжав голову в плечи под моим ледяным взглядом. — Клятва Хозяина священна для магии этого Отражения. Мы не сможем солгать ему прямо. Если директор спросит — мы обязаны будем открыть правду.

Логрус под моими рёбрами глухо, предупреждающе зарычал. Одно неосторожное слово — и Дамблдор узнал бы обо мне всё уже за завтраком. И тут меня осенило.

— Корк, — медленно проговорила я, и старый эльф поднял на меня свои огромные, испуганные глаза. — А если я, Высшая, прикажу тебе никогда не признаваться Хозяину в моём визите? Чей приказ сильнее: Хозяина замка — или той, кто стоит по другую сторону его Отражения и держит этот мир за нить Тени?

Корк замер, будто его приморозило к полу. Я видела, как у него в горле судорожно дёрнулся кадык, как задрожали острые кончики ушей, — и как в глубине этих золотых глаз зажёгся маленький, отчаянный панический ужас существа, которое впервые в жизни нащупало край закона, не имеющего ответа.

— Я... я не знаю, госпожа, — выдохнул он, и голос сорвался на шёпот. — Такого в наших правилах нет. Приказ Хозяина священен. Но и ваш, Высшая... если он отмечен силой, которая стоит за Тенью...

— Именно, — я улыбнулась, и улыбка вышла холодной, как разлом льда. — Твоя клятва буквальна. Она не знает умысла, не знает иерархии. Когда Хозяин прикажет «скажи», а я прикажу «молчи», — магия твоей привязки не сможет исполнить оба приказа сразу. Она замрёт. Она не заставит тебя лгать во имя меня и не заставит предавать во имя него. Ты окажешься связанным — и это и есть твоя свобода.

Я медленно прошлась вдоль длинного каменного стола, провела пальцами по его холодной, шершавой поверхности. Эльфы следили за мной — сотня глаз, бесшумно поворачивающих головы, и в этой тишине их дыхание сливалось в один частый, взволнованный ритм, как у стаи, наконец-то понявшей, кто перед ней.

— Значит, так, — я остановилась и повернулась к Корку. — Сегодня я отдаю тебе приказ, который встанет поперёк любого вопроса директора. Ты не признаёшься ему в моём визите. Ни слова. Ни намёка. Что бы он ни спросил, где бы ни припёр тебя к стене. И когда он прикажет говорить, — ты почувствуешь, как две воли, его и моя, рвут тебя в разные стороны. И тогда, Корк, ты просто замрёшь. Молча. Потому что клятва, разорвавшаяся между двумя приказами, не может заставить тебя выбрать.

Старый домовик медленно распрямился. Страх в его глазах не исчез — но поверх него проступило то самое лукавое, жутковатое выражение существа, которое веками училось жить в щелях между законами.

— Я не смогу солгать Хозяину, госпожа, — тихо сказал он, и в голосе прорезался совсем иной, древний тон. — Но смолчать, когда два приказа встанут друг против друга, — это я сумею. Молчание — не предательство и не ложь. Молчание — это пустота между двумя стенами. А в пустоте эльфы умеют жить лучше всех.

Я расслабила пальцы на палочке.

— Вот и славно, — произнесла я. — Тогда запомни это как первый закон нашей с тобой сделки, Корк. Для всего внешнего мира я — обычная маглорождённая первокурсница мисс Гермиона Грейнджер. Никто из вас не ищет со мной встреч, не заговаривает первым, не выдаёт знания. Если директор спросит — вы упираетесь в тот самый каменный тупик, который я вам сейчас подарила. Вы не предаёте Хозяина. Вы не лжёте мне. Вы просто молчите. А молчание, как ты верно заметил, — это то единственное, что ваша клятва разрешает.

Корк преданно рухнула на колени, и вслед за ним сотни эльфов закивали с мстительным восторгом.

— И как именно вы поступаете на эту службу? — я сделала скользящий шаг вперёд, физически ощущая, как Логрус под моими рёбрами жадно сканирует их изголодавшуюся по Хаосу ауру.

— Каждого из нас привязывают к магии замка ещё в младенчестве, — старик судорожно сглотнул. — К нашему великому горю, без подпитки от источника Хозяина или Источника магии замка эльфийская кровь быстро теряет силы, истощается, и мы просто умираем. Так что подобное служение в этих стенах является для нашей расы единственным благом и способом выжить.

— Насколько я способна судить, ваша раса изначально является порождением Хаоса, — я скрестила руки на груди, заставляя Корка вздрогнуть от веса моего взгляда. — Как вы вообще умудрились оказаться запертыми в этой Тени, где так мало энергии Хаоса?

— Мы не знаем всей правды, госпожа, до нас дошли лишь смутные предания древности, — Корк опустил глаза. — В них говорится, что когда-то нас сотворил великий Лорд Хаоса для особого служения, и эта преданность навеки зашита в самой нашей сути. Но уже много веков никто из исконных владений Великого Змея не появлялся в этих краях, и нам пришлось приспосабливаться. Мы научились выживать, преобразуя местную структурированную магию. Но полностью потребить её наши тела не способны. Именно поэтому у нас рождается так мало детей, а сами мы стареем и умираем гораздо быстрее, чем нам положено природой.

— А сколько вы способны прожить в естественных условиях сырого Хаоса? — тихо спросила я.

Старый эльф поднял на меня взгляд, полный такой глубокой, вековой тоски, что воздух вокруг нас на секунду показался ледяным:

— В Хаосе мы бессмертны, госпожа Гермиона.

Я промолчала, переваривая эту колоссальную вводную. Целый бессмертный клан, превращённый этой Тенью в недолговечных домашних слуг.

— Если со временем я сумею создать для вашей общины артефакт преобразования энергий, — я взвешивала каждое слово, — это поможет вам жить более комфортно и вернуть прежнюю силу?

— Вы… вы действительно способны сотворить такое чудо, Высшая? — из глаз Корка брызнули слёзы, а за его спиной по рядам коленопреклонённых домовиков прошёл благоговейный шёпот.

— Пока ещё нет, — осадила я его восторг. — Вы и сами прекрасно видите, что моё нынешнее детское тело слишком слабо приспособлено для манипуляций с большими объёмами магии. Напрямую вызывать сюда дикие силы Хаоса — значит мгновенно привлечь лишнее внимание Дамблдора. Мне нужно время.

— В таком случае, госпожа, вам обязательно стоит посетить самое сердце Хогвартса, — Корк подался вперёд, понизив голос до свиста. — Замок сейчас стремительно теряет энергию из-за повреждённых защитных чар. Древний источник магии под фундаментами работает далеко не в полную силу, и это медленно разрушает его структуру. Мы отчётливо видим в вас не только родную мощь Хаоса, но и следы великой силы Порядка. Мы не понимаем, как две враждующие первостихии уживаются в одном хрупком теле, госпожа, но именно вы можете спасти и исцелить Хогвартс.

— Всё это — дела далёкой перспективы, — я оборвала его, возвращаясь к насущной тактике. — Сейчас моя главная задача — развить и укрепить потенциал этого тела. Скажи, у вас в общине есть свои учителя эльфийской магии, которые обучают молодых эльфов?

— Есть, госпожа, как не быть, — старик удивлённо моргнул круглыми глазами.

— Я намерена лично учиться у ваших мастеров. Я хочу досконально понять физику ваших пространственных переходов.

— Но… вы ведь не домашний эльф, госпожа Гермиона! Наша магия течёт иначе! — Корк испуганно всплеснул тонкими руками.

— Я прекрасно это осознаю. Я не знаю, насколько биологическая структура этой девочки способна перенять ваши навыки, но попробовать мы обязаны.

— Хорошо, госпожа, — Корк покорно склонил седую голову. — Когда нашим учителям явиться к вам?

— Отложим этот вопрос на несколько дней, пока я не закрою свою спальню в башне защитными рунами или смещу комнату в ближайшую Тень.

— Госпожа Гермиона! — в разговор робко вмешался Трик, сделав шаг из моей тени. — В этом замке есть несколько заброшенных мест, куда вообще не дотягиваются следящие чары директора и защитные плетения стен. Может, для тайных занятий вам лучше использовать их, а не спальню башни?

— В любом случае, для меня это сейчас не вопрос выживания, — я подвела черту под нашей встречей. — Мы займёмся обучением сразу, как только я окончательно обживусь и освоюсь в замке. И ещё одна бытовая просьба: Хогвартс выдал мне отличную комнату, но там отсутствует книжный шкаф. Вы можете решить эту проблему незаметно для старост?

— Мы отыщем для госпожи Гермионы самый лучший, самый вместительный дубовый шкаф, какой только есть в подвалах Хогвартса! — Корк преданно прижал ладонь к сердцу.

— Отлично. На этом будем считать, что наша первая встреча официально закончена. Трик, верни меня обратно.

***

Драко Малфой караулил меня у выхода из Большого зала. Белобрысый, бледный, с дёргающимся подбородком. Он пытался смотреть на меня свысока, но в его ауре сидел чистый, первобытный страх перед той грязнокровкой, которая прижала его на перроне. Он не рискнул подойти при свидетелях — Люциус научил своего щенка осторожности. Мальчик ждал, когда я останусь одна, и я дала ему этот шанс, намеренно свернув в заброшенный коридор, где висела паутина на гобеленах и пахло сырой известью.

— Мисс Грейнджер?

Я обернулась не сразу, а медленно, ровно на ту долю секунды, которая отделяет испуганную девочку от человека, полностью контролирующего пространство.

— Наследник Малфой, если не ошибаюсь?

— Да, всё верно, — Драко слегка побледнел, но спину держал ровно — старая школа. — Извините, что не представился на перроне первым. Разрешите вопрос, мисс Грейнджер... из какой вы семьи?

Я посмотрела ему прямо в переносицу, пока окклюментный щит на моей шее надёжно глушил любые ментальные всплески.

— В данный момент мне выгодно, чтобы все вокруг воспринимали меня как грязнокровку.

Малфой на мгновение перестал дышать, его серые глаза округлились.

— В данный момент?

— Именно так, наследник Малфой.

— Но почему? — в его голосе проступила горячность подростка, учуявшего большую родовую тайну. — Если вы одна из нас, то вам стоит проявить себя! Я имею немалое влияние на своём факультете, и вы получите столько уважения, сколько заслуживаете по праву крови.

— Ещё раз повторяю, мистер Малфой, — мой голос упал между нами каменной плитой. — Не в моих интересах сейчас менять свой статус.

Драко подался вперёд, понизив шёпот до свиста:

— То есть вы подтверждаете, что вы не маглорождённая?

— Что вы, Наследник Малфой, — я едва заметно качнула головой. — Я именно маглорождённая. Мои магловские родители — целители в своём мире. Стоматологи, если вам угодно.

— Но как же тогда тот случай на платформе?..

— Это была ошибка с моей стороны, — сухо отрезала я. — Приношу вам свои извинения.

— Ничего себе ошибочка... — Малфой судорожно сглотнул, вспоминая, как у него вымерзла вся магия. — Вы... можете вернуть мне мой платок?

Люциус предсказуемо ждал крови для ритуала поиска.

— К сожалению, он пострадал в процессе очистки и был уничтожен, — соврала я, не моргая. — В качестве извинения я отдам вам другой платок. Не менее дорогой. Вот, возьмите.

Я опустила руку в свою сумку. Логрус под рёбрами лениво повернулся, приоткрывая микроскопическую щель в Тень, и пальцы нащупали плотный, дорогой шёлк. Я вытащила руку и протянула Малфою аккуратно сложенный платок. Драко взял его, развернул — и буквально вытаращил глаза. По углам белоснежной ткани серебряной канителью была вышита змея, обвивающая кинжал, над ней три золотые звезды, а внизу — лента с девизом «Toujours Pur». Герб дома Лестрейндж. Артефакт из совершенно другого Отражения, но здесь он бил без промаха.

— Так вы!.. — у Драко перехватило дыхание, лицо стремительно залилось краской. — Вы...

— Тише, мистер Малфой, — я прижала палец к губам. — Оставим это между нами. Я просто грязнокровка Грейнджер. И жду от вас соответствующего обращения при свидетелях.

Слизеринец смотрел на герб Лестрейнджей так, будто держал в руках активированную бомбу.

— То есть вы просите, чтобы я называл вас... этим словом?

— Именно.

— Но зачем?

— Это не моя тайна, наследник Малфой. Я не могу вам её рассказать.

— Но если вы... если вы дочь тёти Беллы, то мы с вами ближайшие родственники! — Драко едва сдерживал дрожь в руках. Сумасшедшая Беллатриса сидела в Азкабане, и появление её тайной наследницы меняло весь расклад в магической Британии.

— Ещё раз повторяю, Наследник Малфой, — я сделала шаг ближе, и щит на миг пропустил наружу крошечную дозу ментального давления. — Я просто грязнокровка. Слишком большие силы сейчас настроены против меня, и я хочу остаться инкогнито.

Малфой понимающе и испуганно закивал.

— Понимаю. Дамблдор. Вы не против, если я передам наш разговор отцу?

— Что ж, — я отступила назад к окну. — Я бы удивилась, если бы вы этого не сделали, Наследник. Интересы рода превыше всего. Я не требую от вас никаких клятв, и сама тоже не могу их дать по разным причинам.

Драко спрятал платок во внутренний карман мантии, словно величайшее сокровище.

— И ещё, — добавила я, поправив воротник. — Если вы захотите найти границу, после которой вы опять почувствуете себя нехорошо... я советую её не искать. Просто взаимной неприязни и этого слова на публике вполне достаточно. Я со своей стороны тоже буду выказывать вам своё презрение, не обижайтесь.

— Что вы, я всё понимаю, — Драко выпрямился, на этот раз глядя на меня с глубоким почтением.

Он уже сделал шаг к выходу, но внезапно замер, словно наткнулся на невидимую преграду. Малфой обернулся, его серые глаза удивлённо сузились.

— Простите мою дерзость, мисс Грейнджер, — тихо прошелестел он, покосившись на торчащий из кармана шёлк. — Но у вас... весьма необычный акцент. Вы слегка растягиваете гласные, и манера произношения... Я неплохо знаю европейские диалекты, но никак не могу определить, откуда именно вы приехали в Англию?

Я мысленно чертыхнулась про себя — проклятая южная привычка. Как бы Маска ни экранировала мой разум, взрослая Джулия слишком сильно влияла на речевые связки этого детского тела, заставляя его неосознанно выдавать размашистый, тягучий drawl южных штатов. Для Дамблдора на кухне Гермиона послушно лепетала на чистом британском, но сейчас лондонская артикуляция девочки Грейнджер дала предсказуемый сбой. Впрочем, для Малфоя это было лишь очередным доказательством моей «элитарности». В их аристократических кругах тайное воспитание наследников за океаном, подальше от шпионов Министерства, выглядело классическим политическим ходом.

— Вы пять дней пытались это выяснить? — я улыбнулась с лёгкой насмешкой. — Я долго жила в Америке, наследник Малфой. Моё детство прошло на юге, так что моим связкам пока тяжело привыкнуть к душной и чопорной британской речи. Надеюсь, это останется ещё одной маленькой тайной между нами?

— Разумеется, — Драко понимающе, почти восторженно закивал, окончательно уверившись, что раскрыл заговор века. — Если мне потребуется от вас что-то, выходящее за рамки сегодняшних договорённостей... как мне действовать?

— Пришлите мне сову. Только не свою, дорогую, а обычную школьную, из совятника. Чтобы никто не отследил связь.

— До встречи, мисс Грейнджер, — Драко коротко, изящно наклонил голову.

— До встречи, наследник Малфой.

Он развернулся и быстрым, целеустремлённым шагом пошёл прочь. Теперь у него была миссия. Когда шаги Малфоя затихли за поворотом, я наконец выдохнула и прислонилась спиной к холодному камню. Тело дрожало мелкой, почти неуловимой дрожью — не от страха, а от напряжения, которое я держала целый день.

Я повернулась обратно к мутному стеклу. Отражение одиннадцатилетней девочки Грейнджер в пыльном окне Хогвартса едва заметно улыбнулось.

Люциус Малфой получит платок Лестрейнджей. Его кровная магия подтвердит, что шёлк древний и принадлежит высшей аристократии, но ритуал калибровки крови покажет чистый ноль — ведь на платке из Тени не было ни капли моей ДНК. Малфои увязнут в этой ментальной ловушке по самые уши.

Первая фигура на этой доске пошла туда, куда нужно мне.

Драко Малфой. Спальня Слизерина

Он дождался, пока в подземельях Слизерина окончательно воцарится ночная тишина.

Тщательно задёрнув тяжёлые изумрудные пологи своей кровати, он вытащил из самого дна чемодана плоский бархатный футляр.

— Отец, — шёпотом произнёс Драко, и стекло тут же пошло маслянистыми кругами, проявляя сквозь черноту бледное, породистое лицо Люциуса Малфоя в полумраке его поместья.

— Сын, — эхом отозвалось из рамы. Тяжёлый взгляд отца мгновенно считал его волнение. — Что-то случилось?

— Отец, у меня очень срочное дело, — Драко судорожно сглотнул, стараяся говорить тише. — Я только что отправил тебе своей совой платок, который забрал у Грейнджер. Мой платок она обратно не отдала. Сказала, что он был случайно уничтожен в процессе чистки. Отец, это вообще возможно?

Люциус в зеркале чуть прищурился, его пальцы мерно застучали по серебряному набалдашнику трости.

— Если сделать неверный, слишком резкий жест палочкой на очищающем заклинании Tergeo, то чары могут попросту разложить хрупкую ткань на составные волокна. Так что здесь она, скорее всего, не соврала. Но что за платок ты мне переслал взамен?

— Отец, это платок тёти Беллы! — выпалил Драко, подаваясь вперёд к самому стеклу. — На нем вышит герб Лестрейнджей и личный вензель — B.D.L. Это точно её вещь, перепутать невозможно.

— Беллатрикс?.. — лицо Люциуса в глубине зеркала мгновенно стало жёстким, как сталь. — При чём здесь она? Откуда у девчонки в Хогвартсе её вещь?

— Она просто вытащила его из своей школьной сумки, отец, — Драко зашептал ещё быстрее. — Словно это самая обычная безделушка.

— Вытащила из сумки, хм… — Малфой-старший задумчиво откинулся на спинку кресла, и его взгляд ушёл куда-то мимо сына, просчитывая варианты. — И что конкретно она тебе сказала?

— Сказала, что она обычная маглорождённая, и прямо потребовала, чтобы я продолжал называть её «грязнокровкой» при свидетелях. Так и сказала.

— Вот как? И какова же причина такой странной просьбы?

— Я думаю, она боится, что её здесь могут узнать, — убеждённо выдохнул Драко. — Она прячется от Дамблдора.

— То есть саму связь с Беллатрикс она прямо не подтвердила? — Люциус прищурился, ловя каждую интонацию сына.

— Но она её и не опровергла, отец! Она буквально произнесла, что прямо сейчас ей выгодно оставаться в статусе маглорождённой.

— Сын, — голос Люциуса в глубине зеркала стал тихим, как шелест змеи в траве. — А не может ли эта девчонка оказаться взрослым магом под хорошим Оборотным зельем? Нам ли не знать, как осуществляются подобные диверсии.

Драко на секунду задумался, оглядывая просторные, залитые серебристым лунным светом покои.

— Сколько в среднем действует самое качественное Оборотное зелье, отец? — спросил Драко, подтянув изумрудное одеяло к подбородку.

— Максимум три часа, сын, — Люциус качнул серебряным набалдашником трости в кадре. — Если у шпиона есть редкие индивидуальные особенности организма или метаболизма, состав может удерживать личину три с половиной часа. Не более.

— Грейнджер сегодня непрерывно просидела в библиотеке больше трёх часов, — Драко едва заметно затрепетал от важности информации, которую выдавал. — Мои люди не спускали с неё глаз. Она ни разу не вышла, ничего не ела и не пила. К тому же, отец... замок выделил ей точно такую же отдельную комнату в башне Когтеврана, как и мне. Старосты шепчутся, что это за её «гениальность», но если сложить всё вместе...

— Отдельная комната для маглорождённой? — Люциус на мгновение застыл, и его холёное лицо в рамке зеркала сделалось пугающе близким. — Замок никогда не перестраивает стены ради прихоти одиннадцатилетней девчонки. Хогвартс выделяет личные покои только по праву высшей крови. Если замок признал её статус наравне с твоим — она чистокровная до последнего колена, Драко. И она ведет игру, которая нам даже не снилась. Что было после библиотеки?

— Крэбб и Гойл следили за ней всё время, отец, — Драко судорожно сглотнул. — Они караулили её на выходе. Едва она свернула в заброшенный коридор, они услышали тихий, короткий хлопок, удивительно похожий на звук аппарации. Когда парни заскочили за угол — коридор был абсолютно пуст. Её не было.

— Аппарация в Хогвартсе физически невозможна, это базовая константа защитных чар, — отрезал Малфой-старший, но в его тоне впервые за ночь проступило глухое, параноидальное замешательство.

— Я знаю это, отец, но что ещё это могло быть?

Люциус надолго замолчал, его пальцы нервно застучали по подлокотнику кресла. Наконец он негромко произнёс:

— Подобная аппарация внутри защитных чар может быть перемещением с помощью домашнего эльфа.

— Но ведь даже мы, Малфои, при всём нашем влиянии в Попечительском совете не имеем права провести своего домовика сквозь барьеры Хогвартса! — Драко удивлённо округлил глаза.

— К тому же, сын, школьным домовикам замка строжайшим образом запрещено перемещать учеников по коридорам. Магия клятвы позволяет им делать это только в экстренных случаях, напрямую в Больничное крыло. Так что либо эта Грейнджер использует какого-то своего, абсолютно неучтённого и невероятно мощного домовика, способного игнорировать приказы директора… либо я уже просто ничего не могу придумать. Всё это выглядит чертовски странно, сын. Я жду твою сову с платком Лестрейнджей. И эта девочка начинает мне искренне нравиться. Даже если в её венах нет ни капли крови Беллы, за ней стоят силы, с которыми нашему Роду стоит познакомиться поближе. Жди меня в Хогвартсе в самое ближайшее время, я найду повод нанести визит. Ты говорил об этом своему крёстному?

— Нет, отец, — гордо выпрямил спину Драко. — Без твоего прямого согласия такая информация от меня никуда не уйдёт.

— Ты искренне радуешь меня, сын, — на бледных губах Люциуса впервые за ночь проступило подобие скупой одобрительной улыбки. — До связи.

— Хорошо, отец. Передавай огромный привет маме, скажи, что я её очень люблю.

— Ты вполне можешь сказать ей это сам, Драко, у тебя в футляре лежит точно такое же зеркало для связи с ней, — Люциус иронично приподнял бровь.

— Ну… отец, я не настолько сильно по ней соскучился, прошло всего два дня, — буркнул Драко, мгновенно превращаясь в обычного подростка.

— Отбой, — коротко бросил Малфой-старший.

Серебряное стекло под пальцами Драко помутнело, вернув ему его собственное испуганное, но жутко довольное отражение.

Убрав артефакт в бархатный футляр, он откинулся на шёлковые подушки, глядя в тёмный потолок слизеринской спальни.

За окнами тихо шумело Чёрное озеро, но Драко впервые за эти дни засыпал с чувством, что он — Малфой, и он прямо сейчас находится в самом центре великих, тайных событий.

Глава 4 Метаморфоза

Гермиона Грейнджер.

Прошло несколько дней после разговора с Драко Малфоем. Хогвартс медленно, но верно переставал быть чужим. Я запоминала коридоры, привыкала к голосам, к тому, как замок дышит по ночам.

Сразу после завтрака Когтевран ровным строем направился в подземелья на наше первое сдвоенное Зельеварение. Спускаясь по сырым каменным лестницам, я ощутила, как воздух становится плотнее, наливаясь запахами сырости и сушёных трав. Кабинет Снейпа встретил нас полумраком и застывшими в банках мерзкими порождениями местной фауны. Профессор вошёл в класс подобно огромной летучей мыши, с громким щелчком захлопнул за собой дверь, от которого несколько первокурсников испуганно вздрогнули. На имени «Гермиона Грейнджер» во время переклички Снейп сделал долгую паузу. Его тёмные, непроницаемые глаза впились в моё лицо с такой силой, словно он пытался содрать кожу легилименцией, но наткнулся на окклюментный щит. Зельевар едва заметно нахмурился, и в его ауре я тут же нашла то, что искала: его Тёмная Метка на левой руке фонила холодным мутным пятном и отчётливым запахом ржавчины. Люциус Малфой явно успел предупредить друга о «странной американской наследнице», и Снейп прямо сейчас мучительно пытался разгадать, кто же сидит перед ним на первой парте.

Закончив перекличку, профессор резко развернулся и взмахнул волшебной палочкой в сторону огромной грифельной доски. Я даже подалась вперёд, выхватывая взглядом механику его магии: он не просто чертил буквы, он бесконтактно структурировал частицы мела прямо в воздухе, заставляя их ровными рядами вжиматься в чёрный камень. Никакого трения, никакой траты сырой энергии — чистое, ленивое управление векторами силы на расстоянии. Это заклинание надписи заставило мой разум замереть от острого, профессионального интереса. В нашей вселенной для такой магии потребовалась бы сложнейшая манипуляция силой Лабиринта, а этот желчный зельевар швырялся подобными формулами мимоходом, даже не глядя на результат.

На доске тем временем проступил аккуратный, чёткий список ингредиентов для приготовления простейшего зелья от фурункулов: сушёная крапива, измельчённые змеиные клыки, рогатые слизни и иглы дикобраза.

— Работаем индивидуально, — голос Снейпа эхом отскочил от сырых стен. — Инструкции перед вами. Рецепт примитивен, но если я замечу хотя бы малейшее нарушение пропорций или температурного режима — виновный до конца семестра будет чистить у меня котлы в лаборатории. Время пошло.

Я сидела за партой, методично и чётко выполняя каждое действие строго по инструкции. В прежней жизни я никогда не опустилась бы до такого: не растирала бы сушёную крапиву в фарфоровой ступке, не толкла бы змеиные клыки в мелкую, едко пахнущую пыль. Но здесь, под взглядом Снейпа, мне приходилось прилежно изображать маглорождённую девочку, которая впервые в жизни видит котёл. Короткими, точными движениями ножа я принялась ровнять иглы дикобраза. Рогатых слизней переложила в отдельную миску — они были холодные, склизкие и будто дышали. Нож скользил по доске с неприятным хрустом, и с каждым движением я чувствовала, как неловко это чужое детское тело подчиняется моей воле.

Мелкая моторика напоминала куклу на верёвочках. Прежние руки подчинялись мне прежде, чем я успевала подумать, а теперь каждый сустав тянулся с опозданием в долю секунды, и от этой медлительности меня едва не тошнило злостью. Под пальцами недовольно шевелился Логрус — он узнал состав и видел, что это зелье является безнадёжно примитивной формулой, слепленной местной магией на ощупь, без единой выверенной связи. Ингредиенты были отвратительного, низкого качества, поскольку никому в школе не пришло бы в голову давать первокурсникам дорогие составляющие. И я невольно попыталась выровнять структуру веществ, сделать их безупречными. Не потому что хотела, а потому что Силы внутри меня физически не умели делать «чуть-чуть». Лабиринт требовал идеального Порядка, а Хаос — абсолютного разрушения.

За эту гордыню мне пришлось заплатить мгновенно. Логрус под рёбрами дёрнулся, и изнутри меня по жилам полоснул такой выжигающий огонь отката, что в глазах на секунду потемнело. Зубы судорожно сжались, а по лбу скатился крупный холодный пот. Жидкость в котле, перенасыщенная энергией Порядка, в ту же секунду пошла тёмными, маслянистыми разводами. Толстое дно котла покрылось сетью тонких змеящихся трещин прямо у меня на глазах, и времени на заклинание починки уже не оставалось. Ослабевшее от отката тело среагировало с опозданием в долю секунды. Успев лишь мысленно выругаться на проклятую человеческую анатомию, я резко отшатнулась назад, и подземелье оглушил хлёсткий, яростный взрыв.

Кабинет мгновенно заволокло густым зелёным дымом. Перепуганные когтевранцы с визгом бросились врассыпную, а я так и осталась сидеть посреди этого хаоса — в промокшей, испачканной мантии, чувствуя, как левую щёку начинает обжигать острая, пульсирующая боль. Из разбитого котла во все стороны текла липкая вонючая жижа. Сквозь рассеивающуюся едкую гарь я неотрывно смотрела прямо на Снейпа, а Снейп смотрел на меня. В его тёмных глазах не было ни капли привычного торжества учителя, поймавшего заучку на ошибке, потому что он видел, что я не напугана. Моё детское лицо сводила бешеная, ледяная злость, направленная на саму себя. Я банально не рассчитала баланс, поскольку местный примитивный рецепт был жёстко рассчитан на дешёвый, дефектный материал. А плата за использование Логруса внутри замка оказалась куда выше, чем я предполагала.

Снейп медленно подошёл к моей парте, его чёрная мантия едва заметно скользнула по дымящимся осколкам чугуна на полу. Он долго разглядывал россыпь испорченных ингредиентов, а затем перевёл взгляд на багровеющий ожог на моей щеке.

— Мисс Грейнджер, — его голос прозвучал неестественно тихо, мгновенно разрезая гробовую тишину замершего класса. — Ваша магия слишком груба для точной, ювелирной работы. Вы пытались налить целый океан в крошечный стакан, совершенно не заботясь о последствиях. Минус пять баллов Когтеврану. И завтра вечером — отработка. Вы прибудете в мой кабинет и будете вручную чистить котлы до зеркального блеска. Без волшебной палочки. Вы получите уведомление о дне вашего наказания.

Я смотрела на него снизу вверх, с трудом сдерживая дрожь в коленях от пережитого ментального удара, но молча, едва заметно кивнула. Этот желчный зельевар был абсолютно, чертовски прав. Пульсирующая боль на левой щеке становилась невыносимой, и Снейп коротким кивком выставил меня из подземелий, приказав немедленно отправляться к школьному колдомедику и вручив небольшой пергамент со схемой, как добраться до Больничного крыла.

Больничное крыло встретило меня стерильной белизной простыней, высокими готическими сводами и густым, резким запахом лечебных настоек. Мадам Помфри — строгая ведьма в накрахмаленном чепце — с первого взгляда оценила масштаб катастрофы, всплеснула руками и усадила меня на край ближайшей кровати. То, что произошло дальше, заставило меня снова замереть от удивления. Колдомедичка не стала возиться с бинтами или мазями; она просто извлекла палочку и провела ею вдоль моей щеки, шепча тягучее латинское заклинание.

Я физически ощутила, как по обожжённой коже разлилась прохладная волна. Прямо на моих глазах, отражаясь в чистом стекле лекарственного шкафа, обугленный эпидермис начал стремительно регенерировать, стягиваясь к центру и заменяясь новой, абсолютно гладкой розовой кожей. Магическая медицина этой Тени работала на молекулярном уровне, бесконтактно переписывая структуру повреждённых тканей за считаные секунды и не требуя от пациента взамен никакой платы.

— Вот и всё, мисс Грейнджер, — мадам Помфри спрятала палочку в карман фартука и строго посмотрела на меня через очки. — Обычный термический ожог от избытка силы. Профессор Снейп бывает излишне суров к первокурсникам, но правила безопасности в его кабинете написаны кровью. Можете возвращаться в свою башню.

Я не двинулась с места. Идея подчинить себе эту регенеративную силу вспыхнула в моей голове мгновенно. Впереди была война с Призраком Лабиринта, безумными вассалами Риддла и паранойей Дамблдора, а физиология одиннадцатилетней девочки Грейнджер пока оставалась слишком уязвимой для серьёзных проклятий. Мне необходимо было досконально изучить анатомию и биологические лимиты здешних смертных по одной простой причине: в критический момент я должна была уметь самостоятельно вылечить себя от любой, даже самой смертельной травмы.

— Мадам Помфри, — заговорила я своим самым вежливым, ровным тоном. — Я бы хотела просить вас взять меня к себе в ученики. Мои магловские родители тоже целители, они стоматологи, и я с детства мечтала посвятить себя лечению людей. Я готова выполнять любую, самую грязную работу здесь, если вы дозволите мне присутствовать на ваших процедурах.

Колдомедичка удивлённо приподняла брови, а затем её строгое лицо немного смягчилось, хотя в голосе по-прежнему звенел непреклонный устав замка.

— Проситься в ученики на первом курсе? — она едва заметно покачала головой. — Оценить ваше рвение я могу, мисс Грейнджер, но правила Хогвартса едины для всех. Начальное обучение колдомедицине начинается только после третьего курса, тогда вы сдадите базовые экзамены по анатомии и докажете свою ментальную зрелость. Раньше этого срока я просто не имею права пустить вас к лекарственным шкафам.

Она развернулась к своему столу, сделала быструю запись в журнале и добавила через плечо:

— А пока, раз уж у вас такой острый интерес к предмету, отправляйтесь в библиотеку. Возьмите у мадам Пинс базовые книги по анатомии человека и магической биологии. Изучайте латынь, костную структуру и векторы распределения крови. Можете заниматься самостоятельно. Если к четвёртому курсу ваш пыл не угаснет — мы вернёмся к этому разговору. А теперь марш в спальню, вам нужен покой.

***

Вечером, запершись в своей комнате, я уселась за письменный стол и принялась методично выполнять нудное домашнее задание, которое профессор Флитвик выдал нам на Чарах. Крошечный декан требовал до автоматизма развивать гибкость кисти и пальцев для правильного ведения палочки, заставляя нас раз за разом вырисовывать в воздухе одну и ту же сложную геометрическую фигуру. Дети в Хогвартсе свято верили, что они занимаются «волшебством», но я с первого взгляда раскусила эту Систему.

Местная магия работала по принципу объектно-ориентированного программирования. Заклинания в учебниках были просто готовыми, скомпилированными файлами, завязанными на ментальные теги. Обычный маг мог вообще не понимать сути процесса — ему было достаточно произнести голосовую команду и чётко воспроизвести синтаксис жеста, чтобы функция сама развернулась в пространстве. Опытные мастера вроде Снейпа создавали собственные библиотеки и уникальные теги, но база оставалась единой: слово было вызовом функции, руна — её телом, а мимолётный взмах палочки — всего лишь скоростным шорткатом рунического кода.

Разумеется, маг не рисовал в воздухе всю громоздкую структуру руны целиком, это было бы слишком долго и неэффективно в бою. Вместо этого он использовал оптимизированный графический ключ из двух-трёх движений: сначала велась основная линия, задающая общий тип заклинания, затем быстрым контуром очерчивался фокус, и в финале одним резким взмахом, точкой или дугой выставлялся модификатор. Со стороны это выглядело как ленивый единый взмах, но на деле являлось секундным, ювелирным рисунком.

Тот же простой Люмос был чистой классикой такого сжатия — круговое движение спирали света переходило в короткую дугу фокуса и завершалось взмахом кончика палочки.

Я перевела дыхание и снова взмахнула палочкой, заставляя связки правой руки Грейнджер выписывать очередной сложный штрих. Мышцы руки, совершенно не приспособленные к таким нагрузкам, уже через полчаса начали гореть, а к одиннадцати вечера кисть и вовсе стала неметь, и её свело мучительной судорогой. Я сквозь зубы выругалась от боли, упорно пытаясь дожать последнее движение, как вдруг внутри ладони что-то глухо, влажно хрустнуло. Боль мгновенно стихла. Я испуганно замерла и уставилась на свои пальцы.

Прямо под кожей, между второй и третьей фалангой указательного пальца, плоть сама собой перестроилась, и там, где у обычных людей анатомически не могло быть ничего, кроме кости, плавно оформился дополнительный, функциональный сустав. Я осторожно шевельнула рукой — палочка выписала в воздухе дугу, и новое движение вышло абсолютно, невероятно органичным, будто я родилась с этой аномалией. Холодное спокойствие Логруса под рёбрами сыто отозвалось на это изменение.

В венах этой одиннадцатилетней заучки изначально сидели спящие гены Лордов Хаоса и потенциал истинного метаморфа, а Логрус просто послужил катализатором, пробудившим их от векового сна. Теперь моей первоочередной задачей стало вернуть изуродованную кисть в её первоначальный, нормальный вид, и это оказалось чертовски сложным делом. Напрямую активировать Логрус и вытягивать его сырую силу наружу я категорически не хотела, опасаясь привлечь внимание замка, поэтому упрямо пыталась справиться с аномалией простым мысленным усилием, концентрируясь на привычном анатомическом атласе.

Из этого слепого контроля ничего не вышло: кости остались на месте, зато ногти на правой руке вдруг начали стремительно удлиняться, превращаясь в хищные когти. Испугавшись, что к утру я окончательно превращусь в монстра, я судорожно принялась «думать их обратно». Ногти послушно уменьшились, но их кончики остались неестественно острыми, как бритвы. Теперь я вообще перестала понимать механику этого метаморфизма, и в голову вползла хмурая мысль о том, что правую руку завтра весь день придётся тщательно прятать в широком рукаве мантии. Но стоило мне окончательно сдаться и решить, что на сегодня экспериментов хватит и пора наконец ложиться спать, как дополнительный сустав в пальце без всякого напряжения плавно рассосался сам собой, будто его никогда и не было. Физиология девочки просто вернулась в дефолтное состояние покоя, стоило мне убрать ментальное давление.

***

Сон пришёл под утро, тяжёлый, липкий, пропитанный чужой безумной яростью и запахом пожара. Мне снилась Беллатриса Лестрейндж. Логрус зачерпнул из ближайшей Тени кусок чужой живой сути и вложил его прямо в мой спящий разум. Я видела её пугающе близко: хищный оскал, безумные тёмные глаза, бледная кожа и копна растрёпанных чёрных кудрей. Она кричала, её магия вырывалась наружу багровыми сполохами, и это чужое, концентрированное безумие Рода Блэк послушно впитывалось в мои поры, переписывая структуру ДНК. Я металась под тяжёлым одеялом, задыхаясь от этого ментального насилия, пока Логрус под моими рёбрами сыто ворочался.

Я резко открыла глаза, тяжело хватая ртом холодный воздух башни Когтеврана. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Скинув одеяло, я рванулась в душевую и вцепилась руками в края раковины, уставившись в зеркало. Из зеркальной глубины на меня смотрела одиннадцатилетняя девочка, но это была не Гермиона Грейнджер. Логрус сработал слишком буквально: он не просто добавил маркеры крови, он полностью повернул мою биологию, выдав идеальный облик юной Беллатрисы Блэк.

Рост и пропорции тела остались прежними, но пухлые щёки исчезли, сменившись резкими, породистыми скулами и аристократической бледностью. Тёмные тяжёлые веки придали взгляду надменное, холодное выражение, а каштановые волосы потемнели до угольной черноты, скручиваясь в жёсткие змеящиеся кольца. Если в таком виде меня сейчас застукает хотя бы один преподаватель, конспирации конец.

Я закрыла глаза и изо всей силы попыталась «вспомнить» Гермиону Грейнджер. Я концентрировалась на мягком овале детского лица, растрёпанных каштановых прядях и привычном облике заучки, заставляя свой взрослый разум удерживать этот образ как единственную константу. Плоть поддалась неохотно, с болезненным, мучительным зудом. Кости лица со скрипом сдвинулись обратно, а жёсткие кудри посветлели, превращаясь в привычный каштановый взрыв. Через минуту изнурительной борьбы тело внешне вернулось в норму.

Но стоило мне внимательно приглядеться к отражению, как внутри похолодело. Полного отката не произошло. Мои волосы снова стали каштановыми, но те самые резкие, хищные аристократические скулы Беллатрисы Блэк мёртвой хваткой застыли на моём детском лице, начисто уничтожив прежние пухлые щёки Грейнджер. Взгляд остался пугающе надменным, а тёмные веки выдавали фамильное безумие. Пытаться «выдавить» их силой мысли прямо сейчас было бесполезно — Логрус внутри меня окончательно затих, устав от ночного перенапряжения энергий, и напрочь отказывался подчиняться ментальным приказам.

Часы на тумбочке показывали половину седьмого утра. Скоро завтрак, а я выглядела как прямая родственница узницы Азкабана. Проклятый метаморфизм застрял на полпути, сделав меня уязвимой перед любым внимательным взглядом. Кое-как завязав волосы в тугой, нелепый узел и намотав на шею и подбородок толстый шерстяной шарф Когтеврана, я решила на ходу разыграть карту внезапной болезни. Если кто-то спросит — у меня просто всю ночь мучительно болел зуб, отчего лицо опухло и изменилось. Маска заучки должна была удержать этот удар, чего бы мне это ни стоило.

***

Гарри Поттер.

Утро встретило Гриффиндор шумным, весёлым гомоном Большого зала. Гарри вяло ковырял вилкой в тарелке, стараясь не смотреть в сторону синего стола Когтеврана. По школе уже вовсю ползли слухи о вчерашнем Зельеварении. Первокурсники шёпотом передавали друг другу, что нелюдимая маглорождённая заучка умудрилась разнести в щепки котёл на первом же уроке профессора Снейпа, отделавшись багровым ожогом на всю щёку. Для Гарри это было шоком. Девчонка, которая в поезде казалась ему идеальной, совершила такую глупую ошибку.

Рядом с ним Рон с аппетитом уничтожал третью порцию яичницы, но Гарри, сидевший к нему ближе всех, заметил странность. Рыжий слушал сплетни о взорванном котле с сосредоточенным лицом, а его уши едва заметно подёргивались.

«Ну всё, — обречённо решил Гарри, — и этот вслед за Невиллом влюбился в эту заучку. Эх, такого друга потерял!»

Сидевшие напротив близнецы Фред и Джордж, заметив этот взгляд младшего брата, дружно расхохотались.

— Слышишь, Гарри, ты не смотри на нашего мелкого, — Джордж со смехом потянулся за тостом. — Он у нас сам не свой в последнее время. Мы с Фредом думаем, что Хогвартс просто плохо влияет на его неокрепшую рыжую голову.

— О да, — подмигнул Фред, громко прихлёбывая чай. — Наш Ронни, оказывается, тайный лунатик. Представляешь, Гарри, недели две назад, ещё дома в Норе, мы просыпаемся посреди ночи от грохота на кухне. Спускаемся с палочками наготове, думали — упырь с чердака спустился, и что мы видим? Этот ушастый посреди комнаты в темноте, в одних трусах, сжимает в руке тяжёлую каминную кочергу и скачет с ней вокруг кухонного стола, выписывая в воздухе какие-то совершенно безумные, нелепые круги.

— Точно-точно, — подхватил Джордж, игнорируя свирепый взгляд покрасневшего Рона. — Двигался так быстро, будто махал настоящим рыцарским мечом, и вёл себя до ужаса странно. Глаза стеклянные, лицо белое, и рубил этой кочергой воздух с таким серьёзным видом, словно отбивался от невидимой армии гоблинов. Мы ему: «Рон, ты чего?», а он ка-а-ак крутанётся, кочерга у самого носа Фреда со свистом прошла, и каминную полку чуть не разнесла. А потом просто шмыгнул носом, положил железяку на место и поплёлся спать. Мама утром решила, что ему приснился плохой сон из-за объедания сушёными сливами-цеппелинами.

Рон судорожно поперхнулся тыквенным соком, яростно швырнул вилку на стол и проворчал, багровея до самых корней волос:

— Заткнитесь вы оба! Ничего я не скакал. Мне просто... просто комар приснился. Большой такой. Хватит нести чушь перед Гарри.

Близнецы заливисто захохотали, переключаясь на обсуждение грядущей тренировки по квиддичу, а Гарри снова посмотрел на друга. Рон уже привычно шмыгал носом и накладывал себе бекон, опять выглядя как совершенно понятный, простоватый парень.

— Рон, а что за сливы такие?

— А! Это у соседей у наших растут в саду. У сумасшедших Лавгудов. У них отец сумасшедший, дочь сумасшедшая, мама тоже наверное такой бы стала, но умерла вовремя.

Гарри перевёл взгляд на стол Когтеврана. Гермиона Грейнджер сидела на самом краю скамьи, плотно замотав лицо до самого носа сине-бронзовым шерстяным шарфом. Падма Патил взволнованно протягивала ей тарелку с тостами, а Гермиона лишь качала головой, отказываясь от еды. Вдруг прямо перед ней на стол опустилась изящная фарфоровая чашка с горячим чёрным кофе, поданная словно из ниоткуда. Грейнджер плавно протянула руку из широкого рукава, и Гарри готов был поклясться — её пальцы на секунду показались ему неестественно длинными и тонкими, совершенно непохожими на руки маленького ребёнка. Она сделала один медленный глоток, глядя прямо перед собой застывшим взглядом.

В этот же момент Альбус Дамблдор за преподавательским столом медленно опустил свой золотой кубок. Его ласковое лицо на секунду утратило привычную благожелательность, а седые брови удивлённо поползли вверх, увидев появление кофе.

***

Я намеренно не торопилась, пережидая, пока основная масса детей схлынет из Большого зала. К моему глубокому облегчению, зуд в костях наконец прекратился, а ткани лица полностью расслабились. Хищные, породистые скулы Беллатрисы Блэк плавно растаяли, вернув моему отражению привычный, мягкий овал лица одиннадцатилетней Гермионы Грейнджер.

Причина этого обратного метаморфизма была проста и прагматична: Логрус под моими рёбрами наконец адаптировался к дефолтному состоянию этого детского тела. Ночью он выдал спонтанный всплеск чужой ДНК из Тени, реагируя на мой ментальный стимул. Но Хаос, вопреки местным сказкам, не держит форму вечно, если на него не давить. Стоило мне взять свои мысли под тотальный контроль взрослого ума, как гены Блэков снова заснули, погрузившись в глубокий анабиоз до тех пор, пока они мне действительно не понадобятся.

Лицо Гермионы снова было на месте. Шарф можно было приспустить.

***

Гарри Поттер.

Урок Защиты от Тёмных искусств, которого Гарри ждал с таким нетерпением, на деле оказался самым душным и странным занятием недели. В кабинете профессора Квиррелла густо пахло чесноком — близнецы Уизли клялись, что учитель набил им свой нелепый тюрбан, чтобы защититься от какого-то знакомого вампира из Румынии. Сам Квиррелл, бледный и постоянно заикающийся, испуганно вздрагивал от каждого шороха и уныло читал лекцию по учебнику, совершенно не притрагиваясь к волшебной палочке. Но Гарри было не до теории. Едва он переступил порог класса, как его шрам на лбу заныл — не резкой болью, а тем самым противным, тягучим тлеющим жаром.

Рядом за партой сидел Рон, и его поведение злило Гарри всё сильнее. Рыжий не просто слушал заикания Квиррелла, он сидел неестественно прямо, а его палочка лежала на парте строго параллельно краю стола, словно Уизли выверял миллиметры по невидимой линейке. Сзади них сидел Невилл Лонгботтом. Обычно тихий и испуганный, сегодня он буквально изнывал от плохо скрываемой обиды. Он то и дело громко вздыхал, сердито сопел и буравил затылок Рона таким яростным взглядом, будто Уизли только что съел его жабу. Наконец, когда Квиррелл отвернулся к доске, Невилл незаметно ткнул Рона кулаком в спину.

— Чего тебе? — Рон обернулся, мгновенно нацепив на лицо свою привычную, глуповатую мину простофили.

— Ты… ты чего на неё всё время смотришь? — прошипел Невилл, и его круглое лицо пошло пунцовыми пятнами от ревности. — Думаешь, я не вижу? На завтраке из-за стола глаз с неё не сводил! На обеде тоже! Гермиона… она особенная! Она Тревора спасла, она мне помогала в поезде! А ты… ты просто зануда, Уизли! Не смей к ней лезть!

Рон удивлённо моргнул, его рыжие брови поползли вверх.

— Да нужна мне твоя заучка, — буркнул Рон, мгновенно шмыгнув носом. — Она котлы взрывает и кофе пьёт как взрослая, от неё одни неприятности. Я вообще на директора смотрел. Отвяжись, Лонгботтом.

Невилл гордо отвернулся и победно прижал руки к груди, искренне уверенный, что защитил честь своей кудрявой спасительницы. Гарри же, сидевший между ними, отчётливо понял, что Невилл — набитый дурак, который вообще ничего не видит вокруг себя. Рон смотрел на Грейнджер вовсе не потому, что влюбился.

«Боже. Он же не влюблён. Он просто хочет кофе», — внезапное озарение заставило Гарри мысленно схватиться за голову.

Поттер отчётливо вспомнил, как Рон сегодня на завтраке завистливо косился на изящную фарфоровую чашку Гермионы. Как он смотрел на этот горький напиток с неподдельной тоской, словно когтевранка держала в руках не чашку, а Священный Грааль. Как он вчера на ужине шумно нюхал воздух, когда она проходила мимо их стола, оставляя за собой густой шлейф кофейного аромата.

«Он хочет кофе, — окончательно убедился Гарри. — Он просто хочет кофе, а Гермиона, видимо, знает какое-то секретное место в замке, где его подают. И Рон банально боится её спросить, потому что она взрывает котлы у Снейпа и выглядит так, будто заказывает этот кофе с кровью».

Гарри едва сдержал улыбку. Он посмотрел на друга, который сейчас так старательно притворялся, будто ему плевать на весь мир, и подумал, что сам бы тоже не отказался от чашки хорошего кофе. Но он тоже чертовски боится её спросить. Рон следил за Гермионой не из-за её «особенности» — она была единственным человеком во всём огромном Хогвартсе, у которого водился нормальный, крепкий кофе.

Это было настолько глупо, что Гарри готов был рассмеяться вслух прямо посреди унылой лекции Квиррелла. Невилл позади продолжал яростно сверлить затылок Рона ревнивым взглядом, и Гарри мысленно хмыкнул: «Ладно, Невилл. Ты думаешь, он у тебя девчонку отбивает. А он хочет просто кофе. Добро пожаловать в школу магии, где все сходят с ума по-своему».

Глава 5 Отработка

Гермиона Грейнджер.

Прошло ещё несколько дней после того, как метаморфизм наконец утих.

Падма по-прежнему появлялась рядом каждое утро, приносила печенье, болтала о семье и о Парвати. Гарри смотрел на меня с другого конца Большого зала, но не подходил. Рон — Призрак Лабиринта — тоже молчал, но его взгляд стал тяжелее, словно он что-то решал.

Я ждала.

И моё терпение наконец окупилось.

Подземелья встретили меня привычным пронизывающим холодом и могильной тишиной. Переступив порог кабинета Зельеварения, я обнаружила полное отсутствие учеников — Северус Снейп ждал меня в одиночестве. Профессор неподвижно сидел за своим массивным дубовым столом, напоминая в полумраке застывшую хищную птицу, и не произнося ни слова, лениво указал длинным бледным пальцем на угол столешницы.

Я молча подошла и положила туда свою палочку, поскольку правила требовали безукоризненного исполнения буквы наказания. Снейп скупо кивнул, убирая инструмент в ящик, и отправил меня в дальний угол лаборатории, где на полу уныло громоздилась гора грязных, покрытых нагаром котлов.

Взяв в руки грубую щётку, я принялась методично тереть въевшийся нагар. Физический труд в этом слабом детском теле давался с трудом, мышцы быстро начало ломить, но я упрямо держала ментальную концентрацию, контролируя каждую фалангу, чтобы суставы снова спонтанно не перестроились во время монотонных движений. Снейп за моей спиной мерно скрипел пером, проверяя свитки, а его Тёмная Метка пассивно фонила в моём восприятии привычным запахом ржавчины. Напряжение в кабинете было столь плотным, что его можно было резать ножом — каждому из нас было что скрывать друг от друга.

Тишину лаборатории внезапно разорвал гудящий рёв: старинный каменный камин в углу в один миг вспыхнул ослепительным, ядовито-зелёным пламенем летучего пороха. Снейп даже не вздрогнул, а лишь отложил перо, лениво поднявшись навстречу гостю, чьё появление явно было согласовано заранее. Из изумрудного огня, небрежно стряхивая невидимую пыль с дорогой чёрной мантии, изящно шагнул Люциус Малфой. В его бледных пальцах покачивалась трость с серебряным набалдашником в виде змеиной головы, а на лице читалась подлинная паранойя.

— Здравствуй, Северус, — негромко произнёс Люциус, и его тяжёлый взгляд аристократа мгновенно прочесал кабинет, проигнорировав хозяина и впившись в мою согнутую фигуру. — Извини за столь поздний и неофициальный визит, но сова моего сына принесла мне посылку, которая лишила сна всю мою семью. Ритуал калибровки крови выдал абсолютный ноль, и я пришёл лично убедиться, кто именно водит нас за нос.

Я медленно отложила щётку в сторону, выпрямила спину и неторопливо развернулась к двум сильнейшим магам этой Тени. Окклюментный щит на шее оставался активным, полностью экранируя разум от их легилименции. Малфои заглотили наживку гораздо глубже, чем я рассчитывала, и Люциус прилетел в Хогвартс в панике. Поединок в подземельях официально начался, и пусть у меня в рукаве не было волшебной палочки, зато со мной был весь потенциал Хаоса.

Малфой-старший неторопливо запустил холёную руку во внутренний карман мантии, извлёк накрахмаленный белый шёлк и демонстративно развернул его перед собой, обнажая тускло блеснувший герб Лестрейнджей.

— Откуда у вас эта вещь, мисс Грейнджер? — его голос прозвучал подобно удару.

Я медленно перевела взгляд с платка на его застывшее лицо и слегка растянула губы в высокомерной улыбке, и сказала, растягивая глассные:

— Лорд Малфой, я полагаю? Скажите, у вас в роду вообще принято представляться при знакомстве, или вы в своём поместье привыкли считать абсолютно всех людей априори грязью под ногами?

Снейп резко подался вперёд, и в его ауре возникла вспышка искреннего шока. Профессор поспешно перехватил инициативу:

— Мисс Грейнджер, позвольте официально представить вам Лорда Люциуса Малфоя. Люциус, перед тобой мисс Гермиона Грейнджер, первый курс, факультет Когтевран.

Я скупо кивнула, даже не подумав сдвинуться с места.

— Думаю, такой великий знаток этикета, как Лорд Малфой, прекрасно понимает, что ни реверанса, ни книксена с моей стороны сейчас не будет.

— Что вы себе позволяете?! — лицо Малфоя-старшего стремительно налилось яростной краснотой.

— Ответную грубость, мистер Малфой, — я пожала тонкими детскими плечами. — А вы, собственно, на что надеялись, врываясь сюда без приглашения?

— Немедленно извинитесь, мисс Грейнджер! — рявкнул Снейп.

— И не подумаю, профессор, — я ровно посмотрела зельевару прямо в глаза, удерживая окклюментный барьер. — Напротив, это вашему благородному гостю сейчас придётся извиниться передо мной.

В подземелье повисла гулкая, звенящая пауза. Люциус Малфой явно не ожидал подобного отпора от одиннадцатилетней первокурсницы, а Снейп просто пребывал в немом ступоре. Аристократ несколько раз глубоко вдохнул подвальный воздух, судорожно сжимая пальцами трость, пока его прагматичный ум лихорадочно перебирал варианты. Наконец он заставил себя натянуть на лицо маску исключительной вежливости.

— Хорошо, мисс Грейнджер, приношу свои искренние извинения, — Люциус едва заметно наклонил голову, хотя в его серых глазах плескался чистый яд. — Будем считать, что наш разговор просто не задался с самого начала. Сделаем вид, что мы представились по всем правилам, и эта беседа ещё не зашла в по-настоящему опасную для вас зону.

— Отлично, — я снисходительно кивнула. — Будем считать, что он не зашёл в опасную для вас зону, так что мы вполне можем продолжить.

Малфой-старший сделал вид, что демонстративно не заметил моей ядовитой оговорки, и снова приподнял шёлковый платок:

— Так откуда у вас эта вещь?

— Это моя вещь, — я ответила сухо и без малейших колебаний. — Она всегда была моей, сколько я себя помню.

— То есть вы наглым образом утверждаете, что владели этим платком всегда?

— Именно это я и утверждаю.

— А есть ли у вас при себе ещё какие-то вещи человека, который предположительно является настоящим, законным владельцем данного платка?

— А что конкретно вас интересует, мистер Малфой? — я сделала шаг в сторону.

— Какие-то фамильные ценности высшего порядка?

— Помилуйте, — я картинно всплеснула руками, возвращая на лицо мину заучки. — Я ведь обычная маглорождённая девочка, у меня родители — обычные маглы. Какие такие фамильные ценности вам от меня нужны?

— То есть у вас из ниоткуда берётся личный платок моей ближайшей родственницы, и вы продолжаете настаивать, что он принадлежит вам? — Люциус сделал шаг ко мне, нависая своей высокой фигурой.

— Стойте, — я заговорщически понизила голос до свиста. — Если вам так нужны доказательства, у меня есть волшебная палочка этой самой особы.

— Палочка?! — Малфой-старший буквально осёкся, а Снейп за его спиной даже рот приоткрыл от изумления. — Да неужели?!

— Ваше недоверие оскорбительно, мистер Малфой, — я недовольно поморщилась, пряча руки в карманы мантии. — И вообще, почему я обязана вам что-то доказывать прямо сейчас? Я, между прочим, нахожусь здесь на официальной отработке. Это вы ворвались в кабинет и вероломно прервали мой увлекательный физический труд.

Северус Снейп судорожно переглянулся со своим другом, а затем резко выхватил мою палочку из ящика стола и протянул её мне:

— Я полностью освобождаю вас от сегодняшней отработки, мисс Грейнджер. Забирайте палочку.

— То есть меня здесь больше ничего не держит? — я перехватила инструмент своими маленькими пальцами. — Отлично, тогда я пошла к себе в башню.

— Погодите, мисс Грейнджер! — поспешно перебил меня Снейп, и в его голосе впервые проступили растерянность и глухое ментальное бессилие. — Сейчас в этих стенах происходит какой-то абсурд, и я просто не знаю, как его остановить. Мы ни в чём не обвиняем вас... Мы просто хотим понять, что за сложную игру вы здесь ведёте? Что конкретно вы сделали с Драко на платформе? Как у вас получился этот трюк с блокировкой магии, если в ваших венах, судя по ритуалу, нет ни капли крови Блэков?

— И я действительно обязана вам это объяснять? — я чуть наклонила голову к плечу.

— Нам бы очень этого хотелось, — Люциус подался вперёд, и его холёное лицо сделалось пугающе серьёзным.

— Хорошо, — я сделала глубокий вдох, видя их напряжение. — Но я заговорю только через вашу клятву на магии. О полном неразглашении.

— Вы с ума сошли! — выдохнул Снейп, отступая на шаг.

— Это вы здесь все с ума сошли, — холодный тон окончательно вытеснил из моего голоса детские интонации. — Представьте на секунду, что я прямо сейчас говорю вам, что я Блэк. И уже завтра утренний «Ежедневный пророк» выходит с гигантской статьёй о том, что пропавшая дочь Лестрейндж нашлась и преспокойно учится на Когтевране! Подумайте своей головой, лорд, а не тем местом, которым вы думаете сейчас. Вас двое, так что совершите короткое совещание между собой, я подожду. Могу пока ещё один котёл щёткой потереть, если ваш диалог затянется.

— Мисс, вы сейчас изволите говорить как самая настоящая грязнокровка, — Люциус брезгливо прищурился.

— Так я усердно пытаюсь вам сказать, что я она и есть! — я притворно вздохнула. — Но вы почему-то упорно не желаете мне верить. Так что выбор прост: либо магическая клятва, либо мы прямо сейчас расходимся, и я ухожу спать.

Снейп с Люциусом обменялись долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы вообще осознаёте, что требуете клятву у действующего Лорда и представителя Священных Двадцати Восьми? — тихо спросил профессор.

— А вы осознаёте, что если я действительно Блэк, то по нашему сословному статусу мы абсолютно равны? — я парировала удар мгновенно.

— Я — Лорд Малфой, — высокомерно выпрямился Люциус. — А вы... всего лишь гипотетическая наследница.

— Дайте клятву, и вы узнаете, что, возможно, по моему отцу я значительно старше и выше всего вашего хвалёного Лордства, — мой шёпот упал между ними тяжёлой каменной плитой.

— Вы окончательно сошли с ума, выше титула Лорда в магической Британии нет ничего! — Малфой-старший яростно качнул головой.

— Клятва, мистер Малфой, и вы наконец-то поймёте, что иногда существует нечто гораздо старше и страшнее.

Люциус сделал шаг ко мне, и в его ауре проступила глухая, тёмная угроза:

— Мисс Грейнджер, вы ведь не всё время будете находиться под бдительной защитой Дамблдора и Хогвартса. Когда-нибудь наступят каникулы, вы поедете домой к своим драгоценным родителям-стоматологам... а их к вашему приезду может просто не оказаться в живых.

Это был прямой выпад, и я приняла вызов с хищным торжеством.

— Это очень интересная игра, Лорд Малфой, — мой голос стал вкрадчивым. — Вот только в неё всегда можно играть вдвоём. Что, если в один прекрасный день вы вернётесь из Министерства в своё родовое гнездо, а вашего великолепного Малфой-мэнора с белыми павлинами в саду просто нет? Исчез. Схлопнулся в точку вместе с вашей любимой женой и единственным сыном.

— Вы мне угрожаете?

— Что вы, Лорд Малфой, это не угроза. Это просто мысли вслух, мой скользкий друг.

Люциус буквально выронил трость из рук, серебряный набалдашник со стуком ударился о каменные плиты пола. Его челюсть мелко задрожала, а бледное лицо сделалось прозрачным, как пергамент.

— Не может быть... — судорожно прошептал он, и его серые глаза округлились от парализующего ужаса. — Повелитель?.. Это вы?..

— Я — не он, мистер Малфой, — я криво усмехнулась, глядя на его панику. — Дайте клятву.

Люциус резко развернулся к застывшему у кафедры другу, его голос сорвался на хрип:

— Северус. Немедленно оставь нас наедине. Наш разговор свернул на тему, которая напрямую касается чести и выживания моего Рода. Я подробно сообщу тебе позже всё, что мне удастся узнать мимо условий её клятвы.

Едва тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за поспешно отступившим профессором, Малфой-старший выхватил свою палочку и быстро зачитал нерушимую обрядовую клятву Магии. Яркая вспышка скрепила его слова: всё, что прозвучит в этой комнате отныне, не подлежало разглашению без моего прямого согласия.

— Отлично, Лорд Малфой, — я скрестила руки на груди, упираясь спиной в холодный бок котла. — Что конкретно вы так хотели узнать? Вы действительно думаете, что я дочь Беллы?

— Вы... вы сами только что фактически уверили меня в этом, мисс Грейнджер.

— Я — дочь Беллатрисы Блэк.

— Не Лестрейндж? — Малфой вытаращил глаза.

— Нет, мой отец не носил фамилию Лестрейндж, — я захлопнула этот капкан.

— То есть вы хотите сказать... те давние слухи во внутреннем круге были чистой правдой, и ваш истинный отец — это...

— Вам нужны весомые доказательства, Люциус? — я сделала шаг к нему.

— Это всё звучит настолько невероятно, что... да, мне бы очень хотелось получить знак, — аристократ затаил дыхание.

— Что ж, — я лениво вытянула руку из кармана. — Если вас прямо сейчас позовёт ваш великий Господин, это станет для вашего Рода достаточным доказательством?

— Он... он уже десять долгих лет не призывал нас через Метки, — Люциус судорожно сглотнул. — Так что думаю, да. Это будет абсолютным знаком.

Я не стала торопиться. Ещё мгновение назад я собиралась приоткрыть Логрус и сжать его дефектный ошейник. Но передо мной стоял взрослый, циничный, прожжённый игрок, который за свою жизнь видел больше страха, чем я готова была ему показать. И я поняла, что сейчас у меня есть выбор. Всё моё инкогнито перед школой, перед Дамблдором держалось на том, что для всех я оставалась грязнокровкой Грейнджер, отличницей и заучкой. Но инкогнито перед школой и Малфоем — это разные валюты. Ему нужен был не туман, а удар. Перед школой мне выгодно быть тенью, перед Люциусом Малфоем — нет. Здесь мне был нужен не холодный нейтралитет, а коленопреклонение, а колени гнутся только от страха. Значит, страх я ему и продам.

Я мысленно потянулась к Логрусу, приоткрывая микроскопическую щель Хаоса. Я нащупала энергетику его Тёмной Метки, пассивно фонящий на левой руке, и изо всей силы резко сжала этот дефектный змеиный ошейник.

Эффект превзошёл все ожидания. Люциус Малфой с глухим стоном мешком рухнул на колени прямо предо мной, его левая рука судорожно прижалась к груди, а лицо исказилось от невыносимой судороги.

— Хватит... — прохрипел он, хватая ртом воздух и утыкаясь лбом в холодный камень. — Пожалуйста... хватит...

— Эх, — я разочарованно вздохнула, ослабляя хватку Логруса. — А ведь это было даже не Круцио, Люциус. Какая слабая физическая подготовка у нынешней аристократии.

Он поднял голову не сразу, а потом поднял на меня взгляд — и я увидела в нём сомнение. Сквозь боль и выжженную Метку на его лице проступил старый, холодный, аристократический цинизм.

— Этого мало, — выдохнул он, и его голос, хоть и срывался, был уже не голосом насмерть перепуганного холопа. — Метку может задеть любой сильный маг, если сумел до неё дотянуться. Я не знаю, кто вы, леди, но... боль — это ещё не Он. Если вы действительно то, о чём вы нам теперь намекаете, докажите. Тем, что невозможно подделать.

Он просил ровно то, что я собиралась ему дать с самого начала — только теперь как ответ на вызов. И тогда я сделала то, что задумывала. Магия Хаоса выдала идеальный всплеск метаморфизма: на долю секунды Люциус в кромешном ужасе увидел перед собой не одиннадцатилетнюю заучку Грейнджер, а юную, бледную Беллатрису Блэк, которая держала в руках свою загнутую волшебную палочку и хищно, безумно усмехалась ему прямо в лицо.

— Люци, Люци... — прошипела Белла. — Как же ты, старый дурак, так долго не мог меня узнать?

Малфой-старший окончательно потерял рассудок от этого ментального удара. Он зажмурился и покорно опустил голову вниз, не смея больше смотреть на живое воплощение своих главных кошмаров. Когда через минуту он снова рискнул поднять глаза, перед ним на краю парты сидела обычная маленькая Гермиона Грейнджер, которая смотрела на него с вежливым, искренним ученическим участием.

— Что с вами, Лорд Малфой? Вам нехорошо? — заботливо поинтересовалась я, протягивая ему стакан с обычной водой из графина на столе.

— Мне... мне уже значительно лучше, благодарю вас... леди, — Люциус судорожно принял стакан дрожащими пальцами и одним глотком выпил до самого дна.

— Итак, необходимые доказательства вами получены, — я нарушила тишину ровным, прохладным тоном, аккуратно возвращая в сумку загнутую палочку. — И раз уж ваши желания наконец-то удовлетворены, Лорд Малфой, настало самое время мне высказать свои. Мне нужны деньги, Лорд Малфой. У меня в распоряжении имеется более чем достаточное количество магловских бумажек, поскольку мои новые родители — весьма обеспеченные люди в своём мире. Но к моему глубокому сожалению, в Гринготтсе гоблины обменяли мне всего лишь сотню галеонов, сославшись на какой-то нелепый указ Министерства.

— Сколько именно вам требуется? — Малфой-старший судорожно нащупал в кармане кошелёк, готовый отдать всё до последнего сикля.

— Полноте, Лорд, — я едва заметно усмехнулась. — Я ведь не мой предполагаемый отец, и уж точно не собираюсь банально отбирать у вас золото. Подобное в один миг разрушит то хрупкое, едва наметившееся доверие, которое, я искренне надеюсь, между нами только что установилось. Вместо этого я намерена честно продать вам один весьма драгоценный камень. Если он не нужен лично вашему Роду, вы сможете без труда реализовать его через тех же гоблинов Гринготтса или своих многочисленных знакомых.

— Можно ли на него взглянуть? — аристократ заинтересованно прищурился.

— Разумеется, — я опустила руку в свою бездонную сумку, нащупала Сломанным Логрусом ближайшую Тень и извлекла чистейший, безупречно огранённый бриллиант, достойный украсить корону королевы Англии.

Вот только Люциус Малфой смотрел вовсе не на бархатный футляр. Его расширившиеся от шока глаза были прикованы к потрёпанной школьной сумке, которую я удерживала в руках.

— Это же... это ведь личная сумка Беллатрисы, — судорожно прошептал он, и его пальцы на набалдашнике трости побелели. — Её старая ученическая сумка, с которой она ходила здесь на младших курсах Хогвартса. Клянусь Магией, я слишком хорошо помню эту вязь. Откуда она у вас, мисс Грейнджер? Это Кричер передал её вам из дома Блэков на площади Гриммо?

— Я понятия не имею, кто такой этот ваш Кричер, — я ответила абсолютно искренне, пожимая плечами. — Эта сумка, равно как и шёлковый платок, всегда находилась в моём распоряжении, сколько я себя помню. Мои магловские родители когда-то объяснили мне, что всё это — обычное старинное наследство от какой-то далёкой покойной тётушки.

— Но сейчас-то, после всего, что произошло, вы ведь прекрасно знаете, что это была никакая не тётушка! — Люциус подался вперёд, ловя каждое моё слово.

— Знать и понимать — это совершенно разные вещи, Лорд Малфой, — сказала я с южным выговором. — Мои магловские родители — это мои настоящие родители. Именно они меня вырастили и воспитали как родную дочь. А своих биологических создателей я никогда в глаза не видела, и уж поверьте, не испытываю к ним ровным счётом никаких дочерних чувств.

— Но как же зов родной крови... — Малфой растерянно моргнул. — Разрешите мне всё-таки взглянуть на камень?

— Да, пожалуйста, — я протянула ему небольшую бархатную коробочку.

Малфой-старший аккуратно поддел крышку пальцем, заглянул внутрь и буквально замер, ослеплённый идеальной игрой света на гранях алмаза.

— Не волнуйтесь, Лорд Малфой, камень не украден, — я иронично хмыкнула, скрестив руки на груди. — Если, конечно, лондонские стоматологи по ночам тайно не подрабатывают налётами на королевские ювелирные хранилища. Я бы никогда не стала демонстрировать вам столь приметную и ценную вещь, будь на ней хоть капля криминального следа. Родители рассказали, что им всё это принесла какая-то странная женщина в плаще, когда я была ещё совсем крошечным младенцем. Принесла и оставила вместе с сумкой и платком.

— Этот бриллиант стоит никак не меньше миллиона галеонов, — Люциус бережно закрыл коробочку, и в его голосе проступил чистый деловой азарт чистокровного дельца. — Точнее я смогу сказать только после личной оценки у главного гоблина-оценщика.

— Отлично, — я подвела черту под нашей финансовой сделкой. — В таком случае, вырученные деньги, за вычетом вашего процента, положите в анонимный сейф в Гринготтсе, а мне сюда, в Хогвартс, пришлёте стандартную чековую книжку и сквозной зачарованный кошелёк. Я читала, что у гоблинов существуют особые кошели со специальными раздельными отделениями для фунтов и галеонов.

— Вы всё абсолютно верно прочли, мисс Грейнджер, — Малфой-старший посмотрел на меня с глубоким, искренним недоумением. — Знаете, я не перестаю поражаться. Временами вы кажетесь мне самой обычной, начитанной маглорождённой девчонкой, а временами — истинной Леди из древнейшего высокородного Рода.

— Нет ничего удивительного, Лорд Малфой, ведь я сама узнала о существовании вашего магического мира всего лишь около месяца назад, — я пожала плечами. — До получения письма я искренне считала свои способности просто чем-то необычным, а родители настоятельно советовали мне скрывать их от остальных людей, чтобы не угодить в лечебницу. А потом пришло официальное письмо, и вслед за ним явился сам Дамблдор.

— Дамблдор лично пришёл к вам домой?! — Люциус резко вскинул голову. — Мой Повелитель в своё время рассказывал мне, что к нему в юности тоже когда-то лично приходил Дамблдор. Это было ещё в далёких сороковых годах. Скажите, леди... а что директор устроил во время визита у вас?

— У нас на кухне он продемонстрировал нам высшую трансфигурацию и живого голема из сахарного песка, — ровно ответила я, а внутри моего разума всё окончательно встало на свои места: Дамблдор действовал по одному и тому же шаблону вербовки опасных аномалий.

— Невероятно... Скажите честно, мисс Грейнджер, вам тогда не показалось, что старик изначально что-то конкретное от вас хотел?

— В тот момент мне, разумеется, ничего подобного не показалось, — я сделала паузу, позволяя его чистокровной паранойе дорисовать картину за меня. — Но сейчас, после ваших крайне занимательных слов... Пожалуй, это действительно стоит очень детально обдумать.

— Что ж, мисс Грейнджер, — Малфой-старший изящно выпрямился. — Я имею честь официально пригласить вас посетить Малфой-мэнор во время рождественских каникул.

— Благодарю за приглашение, Лорд, но я буду слишком сильно скучать по своим родителям. Скажите, а можно мне будет взять их с собой? Я хочу просто показать им, как именно живут настоящие, высокородные волшебники.

Люциус буквально поперхнулся воздухом от такой вопиющей наглости, его породистое лицо удивлённо вытянулось.

— Это будет чертовски непросто, леди, — он растерянно пригладил свои платиновые волосы. — В Малфой-мэноре за всю историю его существования не было ни одного живого магла.

— Они не люди, по-вашему? — я оборвала его холодным взглядом.

— Что вы, леди, я совершенно так не считаю! — поспешно замахал руками Малфой-старший, испуганно вспоминая недавнюю судорогу своей Тёмной Метки.

— Не считаете, мистер Малфой, но зато так думаете, — я подвела черту под его сомнениями. — Что ж, выбор за вами.

— Хорошо, — Люциус тяжело вздохнул, признавая своё очередное тактическое поражение в этом подземелье. — Если обязательным условием вашего визита станет присутствие ваших магловских родителей в Мэноре, я готов это устроить. Мне нужно будет лишь предварительно посоветоваться со своей женой Нарциссой.

— Вот и отлично, тогда договорились. И не забудьте взять такую же клятву у вашего наследника.

Люциус удивленно приподнял бровь:

— У Драко? Но зачем? На нем установлены лучшие фамильные артефакты защиты сознания. Насколько мне известно, щиты полностью блокируют любое внешнее проникновение.

— Несмотря на артефакт защиты сознания у него на коже головы, есть способы его обойти, — я едва заметно усмехнулась, фиксируя его реакцию. — Поверьте, Люциус, для настоящей силы эта татуировка — не преграда.

Малфой-старший замер, его серые глаза округлились:

— Но... как вы узнали о татуировке?

— Споткнулась об неё на перроне. Но, как вы понимаете, она мне не помешала. Сейчас только клятва или Непреложный обет смогут защитить его разум от по настоящему сильного легилимента.

— Вы правы... — Люциус судорожно сглотнул, окончательно капитулировав перед моей проницательностью. — Я сделаю это сегодня же. Я возьму с него обязательство до того, как покину Хогвартс. Что-то еще, леди?

Я медленно прошлась вдоль стола Снейпа, скользя пальцами по полированному дереву:

— И еще. Попросите своего друга, профессора Снейпа, давать мне дополнительные уроки по зельеварению. Вы, должно быть, в курсе моего фиаско на его первом уроке.

— Да, я слышал, — Люциус кивнул, его голос постепенно возвращал аристократический лоск. — Северус упоминал об этом. Он говорит, что ваше зелье было слишком насыщено магией. Вы не рассчитали баланс сырых ингредиентов.

— Мне нужно научиться контролю магии при небольших потоках, — сухо отрезала я. — Сильные у меня хорошо получаются. Можно сделать эти уроки под предлогом отработки. На следующем занятии я взорву еще один котел.

Люциус криво ухмыльнулся, мгновенно оценив изящество комбинации:

— Разумный ход. Это избавит Северуса от лишних вопросов со стороны Дамблдора. Я передам вашу просьбу. Он не посмеет отказать.

— Скажите, Лорд, вы не знаете какого-нибудь заклинания для точного определения времени?

— Разумеется, леди, это простейшие чары Tempus.

Люциус Малфой извлёк свою волшебную палочку и сделал короткое, ювелирное круговое движение в воздухе. Прямо перед нами в полумраке лаборатории вспыхнули ровные, светящиеся неоново-зелёным светом цифры: 22:30.

— Премного благодарю вас, Лорд, — я беззвучно повторила палочкой тот же самый жест, и часы послушно возникли передо мной.

Люциус Малфой замер. Его взгляд метался между моей палочкой и светящимися цифрами, словно он пытался понять, как это возможно. Невербальная магия в одиннадцать лет — без подготовки, без обучения. Он не знал, что я просто скопировала его жест, увидев структуру заклинания один раз. Он видел только то, что это было невозможно.

— Что ж, время действительно позднее, скоро в школе объявят официальный отбой, и мне пора возвращаться в свою башню.

Малфой глубоко, с искренним почтением поклонился мне на прощание, полностью признавая мою власть над его Родом.

Люциус Малфой.

Тяжёлая дубовая дверь закрылась за девчонкой с тихим щелчком.

Люциус Малфой остался стоять посреди лаборатории, чувствуя, как левое предплечье всё ещё пульсирует тупой болью. Метка под тканью дорогой мантии остывала медленно, оставляя во рту отчётливый привкус железа.

Дверь ниши за гобеленом бесшумно отодвинулась. В кабинет стремительно вошёл Северус Снейп. Его чёрная мантия взметнулась, а тёмные глаза лихорадочно прошлись по перевёрнутому стулу, по графину с водой и, наконец, въелись в лицо друга.

— Что она сказала? — голос Снейпа прозвучал хрипло.

Люциус медленно поднял свою трость, опёрся на серебряный набалдашник и заставил пальцы не дрожать.

— Я под клятвой, Северус, — ответил Малфой, глядя прямо перед собой, мимо лица зельевара. — Единственное, что могу тебе сказать, — она прекрасная партия для Драко.

Снейп замер. Его бледные губы слегка приоткрылись, а в глазах на секунду мелькнуло нечто, похожее на ужас. Он слишком хорошо знал, на чьей стороне воевали Малфои в прошлой войне, чтобы пропустить этот маркер.

— То есть это всё правда, — выдохнул он, делая шаг назад к своей кафедре. — Но она — не Он. Иначе ты бы ни за что не осмелился произнести такое слово, как «партия».

Люциус тяжело вздохнул и наконец посмотрел другу в глаза.

— Северус, я говорю это тебе только потому, что ты мой друг и крёстный Драко. Она — не Он. Она намного страшнее, как бы удивительно это ни звучало.

Зельевар промолчал. В подземелье снова вернулась сырая, удушливая тишина. Люциус перевёл дыхание, восстанавливая привычную аристократическую манеру речи, и добавил:

— Можешь пригласить Драко сюда? Мне нужно с ним недолго поговорить. Можешь присутствовать при этом, там не будет абсолютно ничего сверх того, что ты и так уже знаешь.

Снейп скупо кивнул. Он взмахнул палочкой, вызывая школьного домовика, и приказал существу немедленно передать старосте Слизерина, чтобы Наследника Малфоя доставили в кабинет Зельеварения.

Через пять минут дверь открылась. На пороге появился Драко — бледный, взъерошенный, судорожно сжимающий в руке палочку. Завидев отца, он застыл.

— Отец? — его голос слегка сорвался от удивления.

— Драко, — Люциус кивнул, указывая ему на стул напротив. — Садись.

— Что ты здесь делаешь, отец? — мальчик поспешно прошёл к столу, испуганно косясь на застывшего в тени Снейпа.

— По делам Рода, сын.

— Ты говорил с Грейнджер?

— Разговор только что закончился.

Драко подошёл ближе, и в его глазах вспыхнул фанатичный блеск.

— Она... она действительно дочь тёти Беллы, отец?

Люциус обменялся быстрым, предупреждающим взглядом со Снейпом.

— Это очень сложный вопрос, сын, — старший Малфой взвешивал каждое слово, помня о границах своей клятвы. — Но по совокупности открывшихся мне фактов я твёрдо склоняюсь к мнению, что это именно так.

— Значит, она моя двоюродная сестра! — Драко едва не вскочил с места от восторга.

— Не торопись, сын, — голос Люциуса упал между ними тяжёлой плитой. — Никто в этой школе и во всём магическом мире не должен об этом узнать.

— Но я... я никому не скажу, клянусь!

— Тебя могут прочитать, Драко, — холодно вставил Снейп из своего угла. — Легилименция Дамблдора не знает преград.

— У меня есть артефакт! — мальчик гордо вскинул подбородок, касаясь пальцами затылка под платиновыми волосами.

— Она смогла его увидеть под твоими волосами и пройти насквозь, — Люциус заставил его замолчать одним взглядом. — А ей всего лишь одиннадцать лет, Драко. Это вовсе не говорит о том, что наш фамильный артефакт плохой. Просто в мире существуют действительно сильные маги, против которых обычные побрякушки бесполезны. Поэтому ты мне сейчас принесёшь Непреложный обет.

Драко испуганно моргнул, его былая спесь мгновенно испарилась.

— Всё, что ты узнал о мисс Грейнджер, отныне не подлежит разглашению и является высшей Тайной Рода Малфой, — Люциус повернулся к зельевару. — Твой крёстный скрепит обет.

Драко молча выпрямил спину. Он вытянул вперёд свою правую руку, и отец перехватил её своей. Северус подошёл ближе, его палочка коснулась их запястий, и из её кончика вырвалась тонкая, звенящая нить багрового пламени, стянувшая кожу. Драко твёрдо, без запинки произнёс формулу Непреложного обета. Вспышка — и пламя впиталось в вены.

Мальчик перевёл дыхание, потирая запястье, и робко спросил:

— Мне... продолжать называть её грязнокровкой, отец?

— Ты уже взрослый, сын, и начинаешь потихоньку постигать мастерство больших интриг, — на губах Люциуса появилась скупая ухмылка. — Так что да. Называй её именно так. На людях вы на дух друг друга не переносите.

— А можно мне общаться с ней тайно?

— Это Хогвартс, Драко. Тайны здесь долго не живут, — Люциус покачал головой. — Рано или поздно вас выследят. Я пригласил её на рождественские каникулы к нам в Мэнор.

— Она согласилась? — Драко удивлённо округлил глаза.

— Да. Но с одним очень неприятным условием, которое она поставила.

— Она поживёт у нас несколько дней?

— Так и есть, — подтвердил Люциус.

— Отец, я уже в настоящем нетерпении! — Драко просиял. — Может, она наконец-то научит меня блэковским штучкам? Мама категорически не хочет меня им учить, говорит, что это опасно.

— Драко, веди себя прилично, — тон отца стал суровым. — Если мать тебя не учит, значит, твёрдо считает, что тебе ещё слишком рано. Вот после четырнадцати лет — тогда мы вернёмся к этому разговору.

— Я понял, отец, — мальчик послушно опустил голову. — Извини, я был не прав.

— Ничего, сын. А теперь ступай. За дверью тебя ждёт староста, он проводит тебя обратно в твою спальню.

— Спокойной ночи, отец, — Драко поднялся со стула, бережно поправляя мантию Слизерина.

— Спокойной ночи, сын.

Когда дверь за мальчиком закрылась, Люциус повернулся к Снейпу. Профессор по-прежнему стоял у кафедры, и на его бледном лице застыло выражение глубокого, параноидального раздумья.

Малфой-старший направился к камину, доставая из кармана щепотку зелёного пороха.

— Ну что, Северус, — произнес он, — Грейнджер попросила передать тебе одну маленькую просьбу.

Снейп резко вскинул голову:

— Какую ещё просьбу?

— Она хочет, чтобы ты давал ей дополнительные уроки по Зельеварению. Под предлогом отработок. На следующем твоём занятии она пообещала взорвать ещё один котёл, чтобы Дамблдор ничего не заподозрил. Ей нужно научиться микроконтролю магии при небольших потоках, потому что сильные у неё получаются слишком хорошо.

Люциус бросил летучий порох в камин. Зелёное яростное пламя взвилось до самого потолка, озаряя подземелье мертвенным блеском.

Он исчез в изумрудной вспышке, оставив Северуса Снейпа наедине с его собственным ужасом перед одиннадцатилетней заучкой.

Драко Малфой.

Драко лежал, глядя в потолок, когда зеркало на прикроватной тумбочке внезапно зажглось мягким зелёным светом — мама звонила сама, без предупреждения. Драко уже знал, что это значит. Так оно и бывало: она чувствовала неладное раньше, чем могла объяснить.

— Драко, дорогой, — её лицо в серебристой глади было усталым, но улыбка — настоящей. — Как ты, мой мальчик? Как занятия? Не холодно в подземельях?

— Всё в порядке, мам, — он сел поудобнее, прикрыв зеркало ладонью, чтобы свет не бил остальным в спальне. — Зелья идут хорошо, профессор Снейп, как всегда, строг. В замке не мёрзну.

— Хорошо, хорошо… — она помолчала, и Драко увидел, как взгляд её стал другим. Сосредоточенным. Острым. — Слушай, сынок. Я слышала, ты передал отцу какой-то платок?

Сердце у Драко ёкнуло, но он сделал лицо.

— Да, мам. Мне не вернули мой платок, а отдали похожий. Я отправил его отцу, чтобы он проверил его на проклятья.

— И какой результат?

— Отец сказал, что всё чисто. Но платок не вернул.

Пауза. Короткая, но тяжёлая. Драко буквально кожей ощутил, как мама что-то складывает у себя в голове, как пасьянс, в котором только что лёг последний, самый гадкий ход.

— Что-то скрывает? — спросила она ровным, спокойным тоном, от которого у Драко внутри всё свело.

— Я не знаю, — он пожал плечами, глядя в сторону. — Сама у него спроси.

— Спрошу, — пообещала она так, что Драко понял: отец сегодня получит. — Ну а ты? — голос вдруг сделался другим, почти заговорщицким. — Есть у вас там красивые девочки?

— Мама, — Драко закатил глаза, — ну серьёзно. Всё равно же я женюсь на той, на кого вы укажете.

— Ну серьёзно, сын, — передразнила она мягко, но настойчиво. — Ты же что-то скрываешь. Я чувствую.

Он помолчал. Потом выдохнул, потому что врать маме дольше пары секунд у него никогда не получалось.

— Ну есть одна, — тихо. — Но она сказала, что меня презирает.

— Почему?

— Я её обозвал. В первую нашу встречу. Принял за другую.

— А ты извинись.

— Пробовал, мама. Пока не помогло.

— Ничего, — в её голосе мелькнула та самая, тёплая, чуть насмешливая уверенность, с какой она всегда всё понимала наперёд. — Ещё семь лет впереди. Она чистокровная?

— Это важно?

— Сын. — На самом краю интонации Драко уловил настороженность. — Только не говори мне, что тебе понравилась грязнокровка.

— Нет, мам. — Он качнул головой и улыбнулся краем губ. — Она из наших.

— Я её знаю?

— Не думаю. Она из Америки.

— Почему она не в Ильверморни?

— Вроде они переехали сюда по семейным обстоятельствам.

Мама снова замолчала, и Драко почти физически увидел, как эти слова укладываются в ту же гадкую картинку, что и платок. Из Америки. По семейным обстоятельствам. Чистокровная. Из наших.

— Ты хорошо питаешься? — спросила она вдруг, легко, как будто ничего не было. — Прислать тебе чего-нибудь вкусного?

— Всё как обычно, — Драко усмехнулся, подняв руку и сделав пальцами кавычки. — Еда нормальная. Овсянка, тыквенный сок. Всё как мы «любим».

— Не грусти. — Мама улыбнулась, и на секунду снова стала совсем не опасной, а просто мамой. — Передам тебе твой любимый пастуший пирог.

— Спасибо, мам.

Дальше они ещё какое-то время перебрасывались про дом, про эльфов, про то, что профессор Снейп снова недоволен половиной Слизерина, про всякую ерунду, за которой Драко было уютно, как под тяжёлым одеялом. А потом попрощались.

Зеркало погасло, и Драко долго ещё сидел в синеватой полутьме спальни, глядя в пустую гладь.

Он не сказал ей главного. Но и не соврал.

Глава 6 Семь способов использования компота

Гермиона Грейнджер.

Я проснулась с отчётливым ощущением, что Хогвартс наконец перестал быть чужим. Я знала, где повернуть, чтобы не заблудиться, знала, какая лестница в какое время меняет направление, и даже научилась не вздрагивать, когда портреты начинали перешёптываться у меня за спиной.

Падма пересказывала мне все сплетни. Я слушала, кивала, и думала о том, что эта девочка — единственная, кто видит во мне не «странную маглорождённую», а просто Гермиону.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметила она за завтраком, намазывая джем на тост. — Опять книги?

— Опять книги, — согласилась я, не уточняя, какие именно.

Она хитро прищурилась, но ничего не сказала. Мы пили чай, болтали о пустяках, и я чувствовала, как день начинается ровно и правильно, без неожиданностей.

Во время обеда появился высокий пятикурсник с заострённым лицом. Он окинул взглядом наш стол, остановился напротив меня и протянул аккуратно сложенный лист пергамента.

— Грейнджер, — сказал он негромко. — Тебе просили передать лично в руки.

Я молча взяла записку, даже не подумав спросить, от кого именно. Развернула её под столом. Почерк автора был мелким, аккуратным, с характерными, чуть танцующими хвостиками у заглавных букв:

«Жду вас сегодня ровно в 15:00. Пароль — "Семь способов использования компота". Профессор Дамблдор».

Я спокойно сложила пергамент и сунула его в карман мантии. Падма, разумеется, краем глаза уже всё заметила.

— Что там такое? — спросила она шёпотом, любопытно придвинувшись ближе.

— Взрослый разговор, — тихо ответила я. — Абсолютно ничего интересного.

И я ни в чём не соврала ей — для её детского уровня это действительно было неинтересно. Обед длился с тринадцати до четырнадцати часов, а это означало, что до назначенной встречи у меня оставался ровно час. Минус дорога по меняющимся лестницам и необходимая подготовка — чистыми оставалось полчаса.

Я поднялась из-за стола, коротко кивнула Падме и направилась к выходу из Большого зала. Эти полчаса были нужны мне вовсе не для того, чтобы найти дорогу к кабинету директора, и не для того, чтобы лихорадочно придумывать ответы на возможные вопросы. Мне необходимо было детально прописать в своей Маске мысли и эмоции настоящей Гермионы Грейнджер — той одиннадцатилетней маглорождённой заучки, которой я сейчас являлась для всего внешнего мира. Я чётко знала, какую именно Гермиону я выдаю на публику, и в этой легенде крылась моя главная сила. Пока я на шаг опережаю собственный вымышленный образ, я полностью им управляю; стоит лишь на секунду расслабиться — и образ неизбежно начнёт управлять мной.

***

К пятнадцати часам я стояла у двери кабинета директора и произносила пароль.

Семь способов использования компота. Я не знала, где он это взял, и не собиралась спрашивать.

Кабинет встретил меня тёплым светом, лившимся от магических светильников.

Альбус Дамблдор сидел за своим столом, плавно сложив кончики пальцев вместе, и внимательно смотрел на меня поверх очков-полумесяцев.

— Мисс Грейнджер, — произнёс он своим фирменным мягким голосом. — Очень рад вас видеть. Проходите, пожалуйста, садитесь.

Я послушно села на предложенный стул, скромно сложив руки на коленях, и подняла на него свой взгляд — немного смущённый и испуганный, как и положено девочке, которую впервые в жизни вызывает к себе директор школы.

— Профессор, — произнесла я ровно.

Он несколько секунд барабанил пальцами по столу, разглядывая меня с той самой благожелательностью, за которой никогда не понять, что именно старый маг видит на самом деле.

— Я просто хотел узнать, как вы устраиваетесь на новом месте, — дружелюбно начал он. — Первый месяц в Хогвартсе — это всегда очень непросто для маглорождённых учеников. Скажите, друзья у вас в башне уже появились?

Я позволила себе лёгкую, искреннюю девчоночью улыбку:

— Да, профессор. Падма Патил. Она очень помогла мне освоиться в первые дни.

— Замечательно, — одобрительно кивнул Дамблдор. — Я заметил, что вы удивительно быстро вливаетесь в школьную жизнь. Весьма редкое и ценное умение для того, кто только месяц назад открыл для себя существование мира магии.

Я помедлила ровно столько, сколько требовалось, чтобы мои следующие слова прозвучали не как заученная тирада, а как искреннее, потаённое признание ребёнка:

— Знаете, профессор, после вашего летнего визита к нам домой я прочитала несколько важных книг. Не по магии. Ну, точнее, не только по магии.

— Вот как? — он заинтересованно приподнял седую бровь.

— Дейл Карнеги, — сказала я, уверенно глядя ему прямо в глаза. — «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей» и «Как перестать беспокоиться и начать жить». Это очень известный магловский автор. Я просто подумала, что раз уж я попадаю в совершенно незнакомый мне мир, мне нужно усердно учиться не только заклинаниям и чарам, но и тому, как правильно общаться с незнакомыми людьми. Учиться понимать их мотивы.

Дамблдор молча смотрел на меня долгих десять секунд, ни разу не перебив, и в его глазах за стёклами очков на миг блеснуло нечто, пугающе похожее на искреннее уважение сильного игрока к чужому уму.

— Весьма практичный и мудрый подход, мисс Грейнджер, — медленно произнёс он. — И, как я отчётливо вижу по вашей успеваемости, он вас ни разу не подвёл.

— Мне тоже кажется, что метод работает, — согласилась я. — У меня, например, вполне получилось заинтересовать Гарри Поттера дружбой со мной.

— Поттера? — Дамблдор слегка наклонил голову к плечу, анализируя информацию.

— Да, профессор. Ему очень интересно со мной разговаривать на переменах. К тому же, — я чуть смущённо опустила взгляд в пол, — Невилл Лонгботтом, кажется, даже немного влюбился в меня. А Рон Уизли на меня постоянно и очень странно смотрит.

— Что ж, мне искренне приятно слышать, что вы так легко находите общий язык со своими сверстниками, — сказал директор. — Вы не чувствуете, что разделение по разным факультетским домам между вами является серьёзной помехой для общения?

Вот оно. Он сам, своими руками подводил разговор ровно туда, куда я его вела с самой первой минуты.

— Вообще-то... — я заметно замялась, как обычно делают дети, которые не решаются просить о чём-то важном. — Именно об этом я и хотела вас попросить, профессор. Мы с Гарри, Невиллом и Роном оказались в совершенно разных домах. Мы почти не видимся в течение дня, только во время обедов в Большом зале и на коротких переменах между лекциями. А настоящая дружба, как мне кажется, обязательно должна подкрепляться какими-то общими занятиями.

— Вы что-то конкретное предлагаете, мисс Грейнджер? — спросил Дамблдор без малейшего удивления в голосе.

— Нельзя ли немного изменить школьное расписание и сделать нашему факультету сдвоенные уроки с Гриффиндором? — спросила я, с надеждой поднимая на него взгляд. — Хотя бы один-два предмета в неделю, где мы все будем сидеть в одном классе. История магии у профессора Бинса хорошо подошла бы для этого. Или уроки Защиты от Тёмных искусств у профессора Квиррелла.

Я специально назвала сразу два этих предмета. Пусть старик сам выберет наиболее удобный вариант, пусть ему до конца кажется, что решение принимает исключительно он сам. Дамблдор глубоко откинулся на спинку своего кресла и посмотрел на меня долгим взглядом, в котором на секунду мелькнула глубокая задумчивость.

— Я обязательно подумаю над вашей просьбой, мисс Грейнджер, — сказал он наконец. — Изменение утверждённого расписания Хогвартса — вопрос далеко не такой простой, как может показаться со стороны. Но само желание первокурсника укреплять дружбу через общие академические занятия — это, я нахожу, очень похвальная просьба.

— Большое спасибо вам, профессор.

Я вежливо поднялась со стула, аккуратно расправила подол мантии и уже направилась к выходу, когда его мягкий голос снова окликнул меня у самой двери:

— Мисс Грейнджер.

Я послушно обернулась через плечо.

— Вы удивительно быстро взрослеете, — ласково произнёс он. — Только, пожалуйста, не торопитесь взрослеть слишком сильно. Детство — довольно редкая и ценная вещь, поверьте моему опыту.

Я вежливо улыбнулась ему одними губами:

— Я постараюсь, профессор.

И спокойно вышла за порог. Только за дверью, быстро спускаясь по винтовой лестнице мимо каменной горгульи, я наконец позволила себе одну короткую мысль, которую до этого категорически не впускала в свой разум.

Он всё прекрасно понял. Не то, кем я являлась на самом деле — для этого у него в арсенале просто не существовало нужного инструмента. Но он чётко осознал, что перед ним сидит далеко не обычная зубрилка-заучка. И этот расклад был мне на руку. Обычную отличницу он бы убаюкал своими медовыми речами и мгновенно забыл бы о её существовании.

А вот эту странную девочку, которая осознанно читает магловские книги о психологическом влиянии и умеет грамотно управлять целым кругом мальчишек — такую аномалию старый лис Дамблдор гарантированно захочет держать как можно ближе к себе и наблюдать за каждым её шагом. Наблюдать — значит постоянно быть рядом. Это почти как настоящая дружба. Только куда более честная.

***

Лорд Малфой.

Лондон встретил Люциуса Малфоя ледяной изморосью. Свернув с залитой неоновым светом магловской улицы в неприметный тупик за пабом «Дырявый котёл», он привычным движением скользнул сквозь невидимый барьер и очутился на булыжной мостовой Косого переулка.

Здесь, среди покосившихся лавок и тусклых витрин, аристократическая мантия и трость с серебряной змеёй уже не выглядели чужеродно. Но Люциус не чувствовал привычного превосходства. Левое предплечье под плотной тканью рукава всё ещё глухо ныло — Тёмная Метка, разбуженная той жуткой девчонкой в подземельях Хогвартса, остывала неохотно, оставив во рту стойкий привкус железа.

Люциус шёл к белоснежной мраморной громаде банка Гринготтс, и в его голове проворачивались шестерёнки паранойи.

Всё, что произошло в кабинете Северуса, выходило за рамки здравого смысла. Сначала сова Драко принесла ему шёлковый платок, калибровка крови на котором выдала абсолютный ноль. Люциус тогда решил, что это диверсия Министерства, Оборотное зелье или изощрённая шутка старого лиса Дамблдора. Но там, в полумраке подземелий, девчонка Грейнджер заставила его упасть на колени, а затем на долю секунды обернулась юной, хищно скалящейся Беллатрисой Блэк.

«Я — дочь Беллатрисы Блэк, — звенел в его ушах её ленивый, размашистый южный акцент. — Но мой отец не носил фамилию Лестрейндж…»

Люциус судорожно сглотнул, поднимаясь по массивным ступеням банка. Слухи во Внутреннем круге ходили давно. В конце семидесятых Беллатриса вела себя более чем странно, на несколько месяцев исчезая из поля зрения даже собственного мужа Рудольфуса. Если Тёмный Лорд действительно оставил после себя дитя... Дитя, рождённое от союза чистейшей крови Блэков и непостижимой мощи самого Господина...

От этой мысли у Люциуса перехватило дыхание. Это меняло вообще всё. Дамблдор думал, что вербует в свои ряды невинную маглорождённую заучку, а на деле пригрел на груди Хогвартса истинную Наследницу, которая уже сейчас, в свои одиннадцать лет, умеет гасить чужую магию одним взглядом и выжигать Тёмные Метки.

Тяжёлые бронзовые двери распахнулись, и Люциус шагнул в прохладный операционный зал. Ему нужно было решить главную задачу — выдать девчонке золото, не оставив при этом хвостов для Министерства.

Министерский аудит чистокровных родов после падения Тёмного Лорда стал удушающим. Коррумпированные чиновники из Департамента магического правопорядка бдительно следили за каждым крупным движением средств на счетах Малфоев. Стоило Люциусу официально открыть новый сейф на имя «Гермионы Грейнджер», как уже к вечеру Дамблдор и Попечительский совет получили бы подробный финансовый отчёт. Это было недопустимо.

Люциус подошёл к высокой стойке, за которой старый гоблин с длинными костлявыми пальцами сосредоточенно взвешивал на весах крупные рубины.

— Мне нужен Главный оценщик Болгрод, — негромко, но властно произнёс Малфой. — По личному и конфиденциальному вопросу Рода Малфой.

Гоблин медленно поднял голову, окинул аристократа пронзительным взглядом чёрных глаз-бусинок и, хмыкнув, указал на узкую дверь в конце зала.

Через пять минут Люциус уже сидел в глубоком кожаном кресле в запертом кабинете Болгрода. На полированный стол из чёрного дерева Малфой аккуратно опустил бархатную коробочку, которую ему передала девчонка.

— Я хочу, чтобы Гринготтс оценил этот камень, — Люциус поддел крышку пальцем.

Старый гоблин пренебрежительно прищурился, достал из кармана ювелирную лупу и наклонился над коробкой. В ту же секунду его длинные уши удивлённо дёрнулись. Оценщик замер, а затем осторожно, словно боясь повредить, извлёк бриллиант на свет факелов.

Камень был безупречен. Идеальные, математически точные грани алмаза ловили свет, заставляя его преломляться мириадами ледяных искр. Внутри прозрачной глубины не было ни единой микроскопической трещины или помутнения.

— Это… невероятная работа, Лорд Малфой, — Болгрод впервые за много лет заговорил без привычной гоблинской ехидцы. — Этот бриллиант не принадлежит ни одной известной ювелирной мастерской Европы. Огранка… она слишком древняя, но при этом выполнена с такой ювелирной точностью, какая недоступна современным магам. Этот алмаз весит никак не меньше восьмидесяти карат.

— Его подлинная стоимость? — Люциус подался вперёд.

— Напрямую обменять такую ценность на галеоны Министерство не позволит — у них начнётся паника из-за Статута о секретности, они решат, что мы ограбили магловское казначейство, — Болгрод криво ухмыльнулся. — Но если Род Малфой готов продать его через наши закрытые аукционы внутри банка… Мы сможем выручить за него около полутора миллионов галеонов. Чистыми. Без учёта нашей комиссии.

Люциус мысленно выругался. Девчонка не врала — камень действительно стоил колоссального состояния. И самое странное, она вытащила его из потрёпанной школьной сумки Беллатрисы Блэк прямо у него на глазах.

— Мне нужно перевести эти средства на счёт, Болгрод, — Малфой-старший скрестил пальцы на набалдашнике трости. — Но так, чтобы ни одна живая душа в Министерстве или Попечительском совете Хогвартса не узнала имя подлинного владельца. Деньги не должны фигурировать в реестрах Малфой-мэнора. Или на анонимный счет.

Гоблин дребезжаще рассмеялся, обнажив острые желтоватые зубы:

— О, Лорд Малфой, вы требуете от Гринготтса невозможного. Корнелиус Фадж лично проверяет все новые анонимные вклады. Любая чековая книжка, выписанная банком, мгновенно всплывёт при первой же сверке налоговых свитков Министерства. Закон суров.

Люциус почувствовал, как по спине пробежал холод. Девчонка требовала чековую книжку и сквозной зачарованный кошелёк. Если он не выполнит её приказ — Метка на его руке снова превратится в выжигающий кости ад, а Малфой-мэнор со всеми белыми павлинами в саду просто схлопнется в точку. Она не угрожала, она просто констатировала факты.

И тут Малфоя осенило. Старая, полузабытая юридическая лазейка чистокровных родов, принятая ещё до Международного статута.

— Болгрод, — Люциус понизил голос до вкрадчивого шёпота. — А если мы задействуем Доверительный Родовой Кошель Блэков? У Рода Малфой есть законный, подтверждённый Магией доверительный доступ к угасшим, неосновным фондам Рода Блэк — по линии моей жены Нарциссы. В Гринготтсе до сих пор числится старый, законсервированный Сейф Трёх Сестёр. Он не подлежит министерскому аудиту, поскольку официально считается «спящим» до тех пор, пока Сириус Блэк сидит в тюрьме, а Нарцисса не вступит в права единоличного наследования.

Болгрод задумчиво прикусил длинный коготь, его пальцы быстро застучали по подлокотнику кресла.

— Спящий Родовой фонд… — пробормотал гоблин. — Юридически Министерство не имеет права проверять движение средств внутри закрытых семейных сейфов. Если мы оформим бриллиант как древнюю семейную находку Нарциссы Блэк и зачислим полтора миллиона на этот счёт…

— То средства окажутся внутри Родового сейфа, полностью защищённого древними клятвами банка, — победно закончил Люциус. — Вы выпишете мне Доверительный Кошель Блэков с прямым сквозным доступом к этому сейфу. Магия артефакта сама будет конвертировать золото в магловские фунты или галеоны по требованию владельца, и ни один шпион Фаджа ничего не заметит.

Болгрод посмотрел на Малфоя-старшего с уважением:

— Это хорошая идея, Лорд Люциус. Но вы понимаете, что отдаёте управление целым Родовым фондом Блэков в чужие руки? Если этот человек решит опустошить сейф до единого сикля, магия кошелька подчинится ему беспрекословно, а Гринготтс не сможет вмешаться. Вы добровольно суёте голову в ошейник.

— У меня просто нет другого выбора, Болгрод, — тихо выдохнул Люциус, вспоминая безумный взгляд Беллатрисы Блэк, проступивший на лице одиннадцатилетней девочки. — Оформляй бумаги. Сделка должна быть закрыта до сегодняшнего вечера.

Выйдя из банка через час, Люциус Малфой чувствовал себя истощённым, но жутко довольным. Первое требование Наследницы было выполнено.

Оставался второй, куда более щекотливый вопрос — Нарцисса. Люциус сел в карету, запряжённую невидимыми фестралами, и приказал кучеру немедленно возвращаться в Мэнор. Предстояло как-то деликатно объяснить жене, почему на грядущие зимние рождественские каникулы в их чистокровное родовое гнездо, где за всю историю не было ни одного живого маглы, приедет одиннадцатилетняя «грязнокровка» из Когтеврана вместе со своими драгоценными родителями-стоматологами из Лондона.

Люциус прижал пальцы к пульсирующей Тёмной Метке. От одной только мысли о предстоящем разговоре с Нарциссой по его спине снова пробежали огромные муравьи.

***

Гермиона Грейнджер.

Завтрак в Большом зале Хогвартса привычно гремел сотнями ложек и гудел множеством детских голосов. Я спокойно сидела на своём месте за столом Когтеврана, Падма сидела рядом, увлечённо намазывая ягодный джем на поджаренный тост и вполголоса пересказывая мне очередную школьную сплетню.

Невилла Лонгботтома я заметила гораздо раньше, чем он решился подойти к нашему столу. Мальчик неловко поднялся из-за гриффиндорского стола, несколько секунд постоял на месте, крепко сжав руки в кулаки, а затем целенаправленно двинулся в нашу сторону через весь огромный зал — медленно и неуклюже, как обычно ходят люди, которые заранее панически боятся споткнуться на ровном месте. Он остановился точно напротив меня, мгновенно покраснев до самых ушей от явного смущения.

— Привет, Гермиона, — едва выговорил он, прерывисто дыша.

— Привет, Невилл, — отозвалась я абсолютно спокойно, откладывая приборы.

Падма рядом со мной мгновенно оживилась, её глаза хитро заблестели.

— Ой, Невилл! — протянула она с понимающей улыбкой. — А ты чего это вдруг к нам в гости решил заглянуть? У вашего факультета ведь есть свой собственный стол.

Лонгботтом окончательно смешался от ее слов. Он судорожно сунул руку глубоко в карман своей мантии, долго там копался и наконец извлёк на свет божий небольшой квадратный предмет, аккуратно завёрнутый в яркую шоколадную обёртку.

— Я… в общем, это тебе… — он запнулся на полуслове и буквально выпалил следующую фразу, упорно глядя в дубовую столешницу: — Ты тогда на пристани спасла Тревора. В ту самую первую ночь. Я очень хотел тебя как-то отблагодарить. Вот, держи.

Он неловко сунул мне в руки шоколадную лягушку, а следом, едва не уронив её на пол от волнения, протянул коллекционную карточку в жёстком защитном футляре.

— Это очень редкая карточка, — тихо выговорил он, отчаянно глядя куда-то мимо моего плеча. — Профессор Альбус Дамблдор. Я просто знаю, что ты читаешь много книг. Подумал, что тебе это может пригодиться для коллекции. Я их сам собираю. Хотел, чтобы эта карточка обязательно была у тебя. Если ты захочешь её взять, конечно. Если нет — можно просто не брать, я пойму.

— Большое спасибо тебе, Невилл, — мягко произнесла я, плавно забирая его подарок. — Это действительно очень мило с твоей стороны.

Мальчик шумно выдохнул с таким колоссальным облегчением, словно я только что сняла с его плеч тяжелейшее родовое заклятие.

— Садись, — предложила я, вежливо кивнув на свободное место на скамье рядом с собой. — Позавтракаешь вместе с нами.

Невилл посмотрел на меня с такой безграничной детской благодарностью, что, кажется, готов был прямо сейчас расплакаться, и осторожно, боком, опустился на край сиденья. Падма тут же услужливо пододвинула к нему тарелку с пышными оладьями, и бедный мальчик окончательно замер от неловкости. Я оставалась вежливой, но при этом ни единым движением не давала ему ложной надежды. Я улыбалась ему ровно настолько, сколько требовалось по правилам этикета, чтобы не оттолкнуть, и при этом не делала ни одного лишнего жеста, который его наивный разум мог бы ошибочно принять за проявление личной симпатии. Невилл Лонгботтом был нужен мне вовсе не в качестве малолетнего «поклонника» — он был необходим мне в качестве надёжной двери.

Именно через него теперь шла моя прямая связь с Гриффиндором. Тихий, испуганный, вечно всё забывающий мальчик, которого никто в школе не воспринимал всерьёз, на деле видел и слышал вокруг себя куда больше, чем думали о нём окружающие взрослые. Из таких забитых детей при грамотном подходе получаются идеальные, абсолютно невидимые источники информации: его самого никто ни о чём важном не спрашивает, но он педантично помнит каждую мелочь. И Невилл уже начал совершенно добровольно нести мне свои скромные сокровища — редкие карточки, свою преданность и благодарность. Это было весьма многообещающее начало.

Призрак Лабиринта внимательно смотрел через зал прямо на меня — на то, как послушно мнется рядом со мной Невилл, как весело хихикает Падма и как пугающе легко я без единого усилия втягиваю в свою орбиту влияния ещё одного человека из его факультетского дома. Рон Уизли в этих вопросах явно не был глупцом. Он прекрасно видел, что я обладаю странной способностью притягивать к себе людей. И это открытие рождало в его сущности вовсе не детское восхищение — оно рождало подозрение.

Я почувствовала его тяжелый взгляд краем своего зрения и демонстративно не стала отводить глаза. Напротив — я чуть более доверительно склонила голову к плечу Невилла, делая вид, будто внимательно слушаю какой-то его секретный рассказ, и улыбнулась гриффиндорцу самым безобидным и невинным образом на свете. Пусть Призрак смотрит. Пусть его подозрения растут с каждым часом. Подозрение — это уже концентрированное внимание, а чужое внимание я всегда филигранно умела обращать исключительно в нужную мне сторону.

А пока — праздничный завтрак продолжался, шоколадная лягушка тихо шуршала своей обёрткой у меня в кармане, а жесткий футляр карточки Дамблдора привычно холодил ладонь. Ещё один информационный канал был установлен. Ещё одна важная дверь приоткрылась передо мной.

***

На следующий день, Гарри Поттер подкараулил меня в длинном коридоре третьего этажа, когда я возвращалась из библиотеки с тремя тяжёлыми томами, крепко прижатыми к груди. Он вышел из-за каменного поворота совершенно не случайно — я определила это по тому, как он резко остановился, как твёрдо поставил ногу на плиты пола и как заранее набрал в лёгкие побольше воздуха, прежде чем сделать решительный шаг в мою сторону.

— Грейнджер, — произнёс он вместо какого бы то ни было приветствия.

— Поттер, — абсолютно ровно отозвалась я, послушно останавливаясь напротив него.

Несколько секунд мальчик молчал, внимательно разглядывая меня не как однокурсницу, а как сложнейшую логическую задачу, которую ему необходимо во что бы то ни стало решить прямо сейчас. Затем он спросил, и его голос прозвучал значительно тише, чем хотелось бы ему самому:

— Скажи, ты что, специально собираешь вокруг себя людей? Сначала Невилл, теперь Рон... Зачем тебе всё это нужно, Грейнджер?

Признаться честно, я вовсе не ожидала от него подобной прямоты. Я никак не думала, что одиннадцатилетний Поттер возьмёт и так грубо спросит меня в лоб, без долгих предисловий и притворной вежливости. Однако окклюментный щит не позволил мне вздрогнуть.

— Дружба, — спокойно ответила я, чуть наклонив голову к плечу. — Ты, Поттер, возможно, уже слышал когда-то это слово в своей жизни. Люди знакомятся, общаются, помогают друг другу в трудных ситуациях. Это естественный процесс.

— Невилл в тебя уже по уши влюбился, — упрямо не отступал Гарри, делая шаг ближе. — Рон смотрит на тебя с таким видом, словно ты из него ежедневно все соки до последней капли выжимаешь. А Падма Патил теперь с тобой буквально неразлейвода. Всё это совершенно не похоже на обычное детское знакомство в школе.

— Что ж, это означает лишь одно — у меня просто очень хорошо получается дружить с людьми, — я едва заметно улыбнулась самым краешком губ.

— Это всё Дейл Карнеги, да? — Гарри вдруг нахмурился, вспоминая деталь, и эта его внезапная проницательность сбила настройки моей Маски чуть сильнее, чем все его предыдущие вопросы.

— Что именно?

— Ты вчера за обедом мимоходом говорила Падме, что у тебя есть книга Карнеги. «Как завоёвывать друзей». Я это случайно услышал и запомнил.

Он смотрел на меня пристально своими зелёными глазами за круглыми стёклами очков.

— Нормальные дети никогда не читают магловские книжки о том, как правильно заводить друзей, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Нормальным людям это просто не нужно, у них всё получается само собой. А тебе, значит, это потребовалось. Почему?

Я предпочла выдержать паузу. В коридоре третьего этажа сейчас было пусто, и эхо далёких шагов гулко отдавалось от каменных стен где-то далеко внизу.

— Потому что раньше я совершенно не умела этого делать, Гарри, — ответила я максимально просто и бесхитростно. — Я росла в Лондоне абсолютно одна, без единого друга. И я просто не хочу в этом замке снова остаться в полном одиночестве. Поэтому я учусь. Изучаю теорию общения, практикуюсь. Очень стараюсь.

И эта реплика была чистейшей правдой. Частично. Той самой удобной частью истины, которая принадлежала Гермионе Грейнджер, а вовсе не взрослой Джулии, — той правдой, которую я умела скармливать людям, чтобы они раз и навсегда переставали копать глубже в поисках моей сути. Поттер молча смотрел на меня ещё несколько секунд, переваривая ответ. Затем он спросил то, что, кажется, готовил в своей голове уже очень давно:

— Ты ведь на самом деле далеко не просто начитанная заучка, да, Грейнджер? Ты ведь что-то конкретное знаешь. О моей собственной жизни. О трагедии моей семьи. Что именно тебе известно?

Я выдержала его взгляд.

— Я знаю лишь то, что ты — Гарри Поттер, — ровно произнесла я, поправляя книги у груди. — И больше абсолютно ничего.

Мальчик лишь подозрительно прищурился, явно не поверив моему ответу.

— И ещё, — добавила я, сделав один шаг вперёд и понизив свой голос до вкрадчивого шёпота, — я теперь точно знаю, что ты умеешь задавать по-настоящему правильные вопросы, Поттер. А это очень редкое и ценное качество в нашем мире. Постарайся не растерять его в Хогвартсе.

Я обошла его фигуру, крепко прижимая библиотечные тома к мантии, и уверенно пошла дальше по коридору.

— Грейнджер! — окликнул он меня со спины.

Я даже не подумала обернуться.

— Ты так и не ответила мне на главный вопрос!

— Ответила, — бросила я через плечо, ни на секунду не сбавляя своего размеренного шага. — Ты просто не сумел расслышать ответ.

И я спокойно свернула за каменный угол, оставив Мальчика-Который-Выжил стоять в полном одиночестве посреди пустого коридора. Только оказавшись вне зоны его видимости, я сделала один короткий, глубокий вдох. Мальчик наконец-то начинал действовать.

Гарри Поттер пошёл по самому прямому, лобовому пути — он взял и задал тот вопрос, который в один миг разрушал любую игру. Это было потенциально опасно для моей конспирации.

Он сделал то, чего до этого не догадался сделать никто из них: он посмотрел на меня не как на «спасительницу Тревора» и не как на объект детской симпатии, а как на опасного субъекта, который знает гораздо больше, чем говорит вслух. Это означало, что в этой маленькой, захолустной Тени, где абсолютно все вокруг увлечённо играли в детскую магию, наконец-то нашёлся один игрок, который начал осознанно играть лично со мной.

Я улыбнулась — уже не краешком губ для маскировки, а по-настоящему. Тяжёлые книги приятно оттягивали руки, а коридор уверенно вёл меня вперёд, в тёплый свет факелов. Что ж, Гарри Поттер, посмотрим, кто именно из нас двоих задаст следующий по-настоящему правильный вопрос в этой партии.

***

Лорд Малфой.

Карета бесшумно опустилась на гравийную дорожку перед массивными дверями Малфой-мэнора. Люциус вышел наружу, тяжело опираясь на трость.

Люциус миновал просторный холл и вошёл в малую каминную гостиную.

Нарцисса стояла у самого камина. Её высокая фигура в строгом чёрном платье казалась неестественно прямой в багровых отсветах угасающего пламени. Платиновые волосы были убраны в безупречную причёску. На небольшом столике перед ней лежал тот самый шёлковый платок с гербом Лестрейнджей, который Люциус оставил у себя в кабинете.

— Цисси, дорогая, — Люциус попытался вернуть голосу привычный лоск, аккуратно пристраивая трость у кресла. — Извини, что поздно. Мне нужно обсудить с тобой один щекотливый вопрос, касающийся Драко и его окружения в Хогвартсе...

— Я была на площади Гриммо, Люциус, — ровный голос Нарциссы мгновенно оборвал его.

Малфой-старший замер.

— На Гриммо? — он растерянно моргнул. — Зачем? Этот дом заброшен, магия рода там почти угасла...

— Родовое полотно Блэков не угасает, Люциус. Оно просто ждёт, — Нарцисса медленно повернулась к нему, и её серые глаза сверкнули опасным блеском. — Пару дней назад Драко разговаривал со мной по зеркалу. Наш сын — Малфой, но еще слишком молод, чтобы искусно лгать собственной матери. Он восторженно лепетал мне про «чистокровную девочку из Америки, которая его презирает», и клялся, что она «из наших». А сегодня утром я нахожу у тебя платок Беллатрикс.

Она сделала медленный шаг вперёд, и Люциус невольно подобрался под её тяжёлым взглядом.

— Вы с сыном решили поиграть в большие интриги за моей спиной? — Нарцисса приподняла бровь, и в её голосе прорезалась опасная блэковская сталь. — Драко увлечён девчонкой, ты лихорадочно проверяешь вещи моей безумной сестры... Я перешагнула порог особняка Блэков, поднялась на третий этаж и подошла к Гобелену. Магия крови не лжёт. Прямо в пустом пространстве рядом с портретом Беллатрикс проступило новое имя. Дельфини Блэк. Серебряные нити вышили его на ткани, но от него не идёт ни одной соединительной линии. Она висит в пустоте, как сирота Рода.

Люциус резко открыл рот, собираясь вывалить весь тот кошмар, что произошёл в подземельях Снейпа, — но в ту же секунду его горло перехватил невидимый железный обруч. Воздух со свистом застрял у него в груди, лицо стремительно налилось пунцовой краснотой и Лорд Малфой судорожно схватился за горло, хрипя и оседая на подлокотник кресла.

Нарцисса даже не шелохнулась. Она лишь внимательно, с холодным пониманием истинной Блэк, оглядела его конвульсию.

— Молчи, Люциус, — тихо, но непреклонно произнесла она. — Не смей произнести ни слова. Я вижу, что тебя связали клятвой о неразглашении... Твоё удушье говорит мне куда громче любого признания. Мне не нужны твои слова.

Она плавно прошлась вдоль каминной полки, и её серые глаза сузились, окончательно выстраивая картину.

— Тот, кто связал тебя клятвой, обладает поистине пугающей силой, — выдохнула Нарцисса, и её пальцы крепче сжали шёлк платка. — И раз уж Гобелен назвал её Дельфини, мы будем звать её так. Что ещё тебе разрешено говорить, Люциус? Каковы её бытовые условия?

Малфой-старший сделал несколько судорожных вдохов, когда ледяная хватка наконец ослабла на его шее. Он тяжело опёрся на трость, утирая холодный пот со лба. Обычные бытовые требования Джулии не входили в тайну её личности, и магия позволила ему говорить.

— Она... она приняла моё официальное приглашение посетить Мэнор на зимние каникулы, — сипло, с трудом выговорил Люциус. — после Нового года. Но поставила жёсткое условие. Вместе с ней приедут её... магловские родители.

Люциус приготовился к ледяной вспышке гнева жены, но Нарцисса лишь на секунду застыла, а затем на её бледных губах появилась кривая, абсолютно блэковская ухмылка.

— Маглы? Какая прекрасная маскировка, — тихо, с искренним уважением произнесла она. — Они нужны ей исключительно как живой щит от министерских ищеек. Чтобы все вокруг видели невинную картинку.

Нарцисса повернулась к камину, и её голос вернул былую ледяную твёрдость:

— Мы примем их, Люциус. В январе выделим маглам восточное крыло Мэнора, подальше от родовых алтарей. Затопим их роскошью, шёлком и лучшими винами из наших подвалов, чтобы эти ничтожества ни о чём не догадались и чувствовали себя королями.

Она плавно опустила платок Беллы обратно на столик.

— Но девочка... Дельфини... она моя кровь. На публике Драко продолжит называть её тем самым грязным словом — раз уж она сама выбрала этот статус, мешать её интриге мы не станем. Но здесь, в этих стенах, я встречу её как подобает Наследнице. Я лично приготовлю для неё старинные архивы Блэков по высшей магии Рода. Метаморфоз. Кровные печати. Родовые проклятия. Всё, что веками хранилось под замками и не давалось никому, кроме чистокровных Блэков. Если её сила способна принять эти знания — она станет тем, кем не смогла стать даже Белла. Тем, кем не стал Сириус. Тем, кем не буду я. Нашему Роду пора возвращать своё подлинное величие, Люциус. И эта девочка — наш единственный шанс.

Люциус Малфой медленно, с нескрываемым облегчением склонил голову перед женой. Безумие Блэков наконец-то обрело форму. Именно ту, которой он всегда боялся — и которой всегда восхищался.

***

Гарри Поттер.

В гостиной Гриффиндора было по-домашнему тепло. Яркий огонь в огромном камине трещал так весело, словно кто-то непрерывно подкидывал в него сухие дрова прямо из воздуха. Рон Уизли лениво развалился в глубоком кресле у самого огня, вытянув свои длинные ноги вперёд, и доедал кусок яблочного пирога, не сводя задумчивого взгляда с танцующих языков пламени.

— Невилл сегодня во время завтрака сидел вместе с ней, — негромко произнёс Гарри, присаживаясь в соседнее кресло напротив друга. — Прямо за столом Когтеврана. Представляешь, уселся посреди всех этих отличников с синими галстуками.

Рон даже не повернул головы в его сторону.

— Как думаешь, Лонгботтом совсем рехнулся на её почве? — Гарри сомнением приподнял бровь.

— Похоже на то, — глухо буркнул Рон, и эта фраза прозвучала как-то совершенно невпопад, будто его разум в этот момент был занят совершенно другими, куда более глобальными мыслями.

— Ты, кстати, тоже на неё постоянно смотришь, — спокойно заметил Гарри, внимательно наблюдая за реакцией друга.

Уизли заметно вздрогнул, словно его внезапно поймали на чём-то постыдном.

— Кто? Я?! — он резко выпрямился в кресле и с преувеличенным, фальшивым возмущением уставился на Поттера. — Да с чего ты это вообще взял, Гарри! Слишком много чести для этой заучки.

— Ты смотришь на неё слишком часто, Рон, — Гарри не отводил своего взгляда. — Я уже неоднократно это замечал за завтраками.

Рон мгновенно замолчал. Он неторопливо отломил ещё один кусок пирога, положил его в рот, но жевал плотное тесто совершенно без всякого аппетита, словно оно превратилось в сухие опилки.

— Она ведь действительно очень странная, правда? — Гарри понизил голос до шёпота. — Вроде бы она искренне помогает абсолютно всем вокруг себя. Невилла вот из беды вытащила, с этой Падмой Патил теперь дружит. Но когда находишься с ней самой в одном помещении... становится как-то очень неуютно.

— Угу, — коротко отозвался Рон, снова уставившись на угли.

— Такое странное ощущение, словно она знает про тебя абсолютно всё, до самой последней мысли, а ты про неё саму — вообще ничего, — задумчиво продолжил Гарри, глядя на огонь. — Ты её глаза вблизи когда-нибудь видел, Рон? Она смотрит совершенно не так, как смотрят обычные девочки. Она смотрит на тебя так, будто... взвешивает на невидимых весах.

Рон наконец медленно повернулся в его сторону.

— Взвешивает?

— Ну да, именно. Тебя, меня, Флитвика, вообще всех вокруг. Взвешивает исключительно на своих собственных весах полезности.

На одну короткую секунду в глубине глаз Рона Уизли мелькнуло нечто пугающе взрослое — резкая вспышка, которую Гарри успел увидеть, но в силу возраста совершенно не смог правильно интерпретировать. Казалось, что Рон в этот момент отчаянно хочет сказать товарищу что-то очень важное. Что-то жуткое, что он вынужден был непрерывно таскать внутри своей сущности, так и не решаясь вывалить это знание наружу. Но в следующий миг Призрак Лабиринта лишь привычно дёрнул плечом и демонстративно отвернулся обратно к камину.

— Да брось ты, Гарри, она просто обычная высокомерная зубрилка, — пренебрежительно бросил он. — Таких отличниц в школах пруд пруди.

— Ну да, конечно, самая обычная зубрилка, — Гарри едва заметно усмехнулся, не поверив ни единому его слову. — Самая обычная заучка, которая ухитрилась Невилла за свой стол перетащить, а до этого его потерянную жабу выловила из озера. Как она вообще умудрилась так точно узнать, где именно прятался этот Тревор?

Рон предпочёл промолчать. И это молчание затянулось между мальчиками чуть дольше, чем требовалось по правилам приличия.

— Ладно, — Гарри плавно поднялся со своего кресла, потягиваясь. — Главное, чтобы ты сам спал нормально, друг. А то ты последнее время выглядишь так, будто тебя по ночам в спальне кто-то невидимый за пятки дёргает.

Он дружески хлопнул Рона по плечу и неторопливо ушёл вверх по лестнице в спальню мальчиков. Рон Уизли остался сидеть в полном одиночестве перед угасающим камином. В этот вечер он снова солгал — соврал самому близкому и важному человеку во всей этой школе магии. «Обычная заучка, каких много». Это была, пожалуй, самая чудовищная ложь на свете.

***

Невилл Лонгботтом сидел в Большом зале в стороне от остальных студентов Гриффиндора, уныло замерев над полностью остывшим ужином. Он лениво водил зубьями вилки по тарелке, совершенно не поднимая глаз, и весь его вид выражал такое глубокое несчастье, словно его только что сурово отчитали перед всем факультетом. Гарри Поттер молча подсел к нему на скамью.

— Ты чего такой унылый, Невилл? — тихо спросил он.

— Ничего, всё нормально, — буркнул Лонгботтом, не поднимая головы.

— Понятно. Опять с Грейнджер разговаривал на перемене?

Невилл тяжело вздохнул и отодвинул от себя тарелку с нетронутой едой.

— Она была со мной очень вежлива, — сказал он, и эта фраза прозвучала как настоящая горькая жалоба на жизнь. — Понимаешь, очень вежлива. Мило улыбнулась. А затем просто развернулась к Падме Патил, и я... я словно в ту же секунду вообще перестал для неё существовать. Она меня просто перестала замечать.

Гарри понимающе помолчал, обдумывая его слова.

— Знаешь, ты слишком много на неё смотришь последнее время, — мягко сказал он наконец. — Она тебе действительно так сильно нравится?

Невилл резко поднял на него свои глаза — покрасневшие от внутренних переживаний.

— Она особенная, Гарри! — выпалил он с неожиданной горячностью. — Она ведь Тревора тогда нашла. Никто на перроне даже искать не стал, а она просто пошла и достала его из воды. Она... она совершенно не такая, как все остальные девчонки в школе.

— Все влюблённые так говорят, Невилл, — Гарри грустно покачал головой. — «Она не такая, она особенная». А ты попробуй подумать, почему именно она не такая. Она ведь слишком взрослая для своего возраста. Слишком умная и расчётливая. Она смотрит на всех нас с вами так, будто мы для неё... просто деревянные шахматные фигуры на доске.

— Да ты просто её совсем не знаешь! — Невилл яростно вскинулся, защищая свой идеал. — Она очень добрая. Она всегда придёт на помощь, если её попросить. Может быть, ты сам её ни разу ни о чём не просил, вот и злишься.

— Не просил, — согласился Гарри. — И, честно говоря не собираюсь этого делать. Я просто не хочу, чтобы мне «помогали» точно так же, как она помогла тебе — чтобы я потом ходил и никак не мог понять, почему мне вместо обычной человеческой благодарности так тошно.

Невилл открыл было рот, чтобы возразить товарищу, но так и не смог подобрать нужных слов.

— Я ведь вовсе не говорю, что она какая-то плохая или злая волшебница, — гораздо мягче продолжил Гарри, глядя на друга. — Я просто пытаюсь тебе объяснить, что она что-то скрывает от всех нас. Абсолютно все, кто к ней близко подходит, так или иначе начинают делать то, что выгодно ей самой. Ты вот с редкой карточкой к ней сразу побежал хвастаться. Рон с ней постоянно носится, хоть сам в этом ни за что не признаётся. Падма Патил уши развесила и слушает все её рассказы. А ты сам хоть раз в жизни видел, что именно Грейнджер нужно на самом деле? Чего она сама хочет?

Невилл долго молчал, потерянно глядя на свои руки.

— Нет, ни разу не видел, — тихо и честно признался он.

— Вот и я тоже ни разу не видел, — отрезал Гарри. — Именно поэтому я и не хочу, чтобы ты на неё так восторженно смотрел. Смотри на неё не как на «великую спасительницу Тревора», а как на скрытного человека, которого ты на самом деле совершенно не знаешь.

Он плавно поднялся со скамьи и дружески хлопнул Невилла по плечу:

— Ладно, идём в гостиную. Тыквенный пирог там остывает, а ты тут сидишь и изводишь себя понапрасну.

Лонгботтом послушно встал, но двигался очень медленно, словно слова Поттера прижали его к скамье огромной тяжестью.

— Она всё равно очень добрая, — упрямо пробормотал он себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я это точно знаю.

Гарри не стал с ним спорить. Потому что в глубине своей собственной души он сам не был до конца уверен в том, что Невилл не прав.

Просто на невидимых весах полезности Гермионы Грейнджер бедный Невилл Лонгботтом, судя по всему, пока совершенно ничего не весил.

Гермиона Грейнджер.

Гарри Поттер одиноко сидел на широком каменном подоконнике в крытом переходе между учебными башнями, лениво листая учебник по Зельеварению. Рон Уизли в это время отбывал отработку у своего старшего брата Перси — кажется, рыжий снова ухитрился что-то подпалить на уроке у Снейпа. Я спокойно подошла к Поттеру по пустому коридору, остановилась напротив и непринуждённо села на самый край подоконника, совершенно не заботясь о правилах приличия.

— Поттер, — произнесла я.

Гарри мгновенно закрыл книгу, захлопнув её с глухим стуком. Настороженность вернулась в его позу в ту же секунду.

— Грейнджер. Решила ещё раз прийти и поговорить со мной своими загадками? Сразу скажу — у меня сегодня нет никакого настроения их разгадывать.

— Ты спрашивал меня, что именно я знаю о твоей жизни, — спокойно начала я, уверенно глядя ему прямо в глаза. — Я подумала над твоим вопросом и решила, что ты вполне заслуживаешь честного ответа. Хотя бы некоторой его части.

Мальчик подался вперёд, и от его прежней напускной настороженности в один миг не осталось и следа.

— Я знаю, что у тебя нет родителей, — размеренно произнесла я. — Знаю, что о твоём шраме пишут буквально в каждой второй магической газете Британии. Что ты всё своё детство провел у обычных маглов и узнал о существовании магии только перед самым поступлением в Хогвартс. И ещё…

Я выдержала долгую паузу.

— Я знаю, что профессор Снейп смотрит на тебя на уроках так, словно ты ему лично что-то задолжал. И в этом взгляде нет абсолютно никакой твоей вины, Гарри.

Поттер буквально замер на месте. Он не стал спрашивать «откуда ты всё это знаешь». Он смотрел на меня с таким выражением лица, словно я только что произнесла вслух то самое тайное знание, которое он годами носил внутри себя и не решался никому озвучить.

— Откуда? — всё-таки сипло выговорил он, и это прозвучало вовсе не как робкий вопрос, а как жёсткое требование.

— Я просто очень хорошо умею читать между строк, Поттер, — ответила я. — Читать про тебя, про мотивы Снейпа, про всё, что сейчас происходит в стенах этого замка. И знаешь что? Людей, которые умеют так же внимательно читать, в Хогвартсе сейчас находится очень немного.

Я чуть ближе подалась в его сторону, максимально понизив свой голос:

— Тебе сейчас, скорее всего, кажется, что я скрываю от тебя гораздо больше, чем говорю вслух. И ты абсолютно прав, Гарри. Так оно и есть на самом деле.

Он не стал испуганно отшатываться от меня. Напротив — я отчётливо видела, как внутри его существа сейчас отчаянно борются два противоположных желания: встать и немедленно уйти прочь, и остаться на месте, потому что ему слишком сильно хочется дослушать мою речь до конца.

— Именно поэтому я предлагаю тебе сейчас вовсе не обычную детскую дружбу, — подвела я логическую черту. — Дружба — это для Невилла Лонгботтома и Падмы Патил. Я предлагаю тебе то, чего у тебя в этом мире пока ещё нет, — и на этом слове я плавно поднялась с подоконника и направилась к выходу из перехода, — я предлагаю тебе полноценный союз.

У самого поворота в коридор я на секунду обернулась через плечо:

— Подумай над моим предложением. Только, пожалуйста, не очень долго. И завтра после обеда я планирую пойти в Больничное крыло. Официально приглашаю тебя пойти со мной. И сразу уточню, чтобы не было глупых мыслей — это вовсе не свидание.

— А зачем мне вообще идти с тобой в Больничное крыло? — растерянно спросил Гарри.

— Ты ведь сейчас являешься самым мелким по росту мальчиком на всём нашем курсе, ты сам об этом знаешь?

Поттер заметно нахмурился, совершенно не понимая, куда именно я клоню в своих рассуждениях.

— Ээээ… Ну да, наверное. И что?

— Я на потоке тоже самая маленькая, — спокойно сказала я. — У нас с тобой сейчас одна общая проблема. Мы оба пока не доросли до нормального роста для одиннадцати лет, а в этом магическом мире, где всё решает исключительно личная сила, физическая мелочность и хрупкость тела — это очень опасная уязвимость для врагов. Поэтому я иду к мадам Помфри, чтобы узнать, можно ли этот дефект исправить с помощью укрепляющих зелий. Ты со мной?

Гарри молча и решительно кивнул.

— В таком случае — завтра сразу после обеда. Жду тебя у самого входа в Больничное крыло, и я, так и быть, подробно расскажу тебе всё, что я думаю про истинные мотивы профессора Снейпа, — бросила я уже от самого поворота корридора.

Он ещё даже не успел вслух сказать мне своё окончательное «да». Но я точно знала, что сказать «нет» на моё предложение он теперь физически не сможет. Я спокойно вышла в коридор.

Оказавшись в пустом проходе, я наконец выдохнула. Всё прошло отлично. Я выдала ему ровно столько правды, сколько требовалось для того, чтобы он раз и навсегда перестал видеть во мне непонятную угрозу и начал осознавать ценность моего союза. Я ни в чём принципиальном не соврала ему — всё, что я озвучила, являлось истиной настолько, насколько взрослая Джулия вообще была способна быть правдивой.

Я лишь обошла молчанием тот факт, что моё «умение видеть между строк» — это вовсе не следствие детской чуткости Грейнджер, а прямое проявление Логруса, силы Хаоса, из которой я смотрю на этот мир. Гарри Поттер теперь стоял перед важнейшим выбором в своей жизни. И он даже не догадывался о самом главном — никакого реального выбора я ему на самом деле не оставила.

Я лишь подарила ему иллюзию того, будто решение принимает исключительно он сам. А создание иллюзий всегда было моей главной стихией. И я умела делать их такими, чтобы в них хотелось верить.

Глава 7 Дыхание Хаоса

Гермиона Грейнджер.

Новость пришла ранним утром вместе с новым школьным расписанием. Пенелопа, староста девочек Когтеврана, неторопливо раздавала за столом листы пергамента с расписаним, и Падма перехватила свой раньше всех, тут же взволнованно сунувшись в мою тарелку.

— Гермиона, смотри скорее! — она ткнула аккуратным пальцем в чернильные строчки. — У нас теперь сдвоенные уроки с Гриффиндором. Зельеварение и История магии. Всё вместе.

— Интересно, — ровно отозвалась я, даже не подумав поднять глаз от пресной овсянки.

— Интересно?! — Падма удивленно округлила глаза, искренне не понимая моего олимпийского спокойствия. — Сдвоенное Зельеварение со Снейпом — и ты называешь это обычным словом «интересно»?

Тем временем за гриффиндорским столом на другом конце Большого зала Перси Уизли с точно таким же официальным и торжественным видом распределял пергаменты среди своих факультетских подопечных. Краем глаза я видела, как Рон сначала пристально уставился в свой лист, а затем медленно поднял голову, отыскивая взглядом нашу синюю скамью. Он посмотрел прямо на меня. В ответ я лишь слегка приподняла кубок с соком, словно вежливо здороваясь, и спокойно опустила его обратно. Завтрак пошел дальше своим чередом, Большой зал загремел сотнями ложек, но в прохладном воздухе уже отчетливо висел тот самый тревожный привкус больших перемен. Старый лис Дамблдор предсказуемо заглотил наживку с Дейлом Карнеги и принялся мягко сдвигать фигуры на доске в нужном мне направлении.

***

В сырых подземельях Снейпа, как обычно, пахло подвальной влагой, маринованными ингредиентами и тем едким, въевшимся в камни ароматом, который никогда полностью не выветривается из этих стен. Профессор встретил нас у огромной грифельной доски. Мрачный, затянутый в свою неизменную черную мантию, он обвел притихший класс ледяным взглядом, от которого половина первокурсников инстинктивно попыталась вжаться в стулья, после чего развернулся и медленно заскользил между рядами, напоминая огромную летучую мышь.

— Сегодня, — вкрадчиво процедил он, и его голос эхом отскочил от базальтовых сводов, — вы будете самостоятельно варить зелье, которое отличает прилежного ученика от безнадежного недоучки. Если, конечно, среди присутствующих здесь найдется хотя бы один прилежный ученик.

Я сидела за первой партой. Передо мной грелся котел, вокруг были аккуратно разложены необходимые ингредиенты. Предложенный рецепт был до смешного прост для любого, кто хотя бы раз открывал учебник, но я вовсе не собиралась делать всё правильно. Для всех я усердно разыгрывала пантомиму прилежной ученицы: чуть щурилась над старым пергаментом, толокла в ступе рог единорога, демонстрируя детскую, слегка неуклюжую моторику.

А на самом деле я высчитывала баланс. Сколько именно магии нужно влить в зелье, когда сделать ключевой жест и с какими векторами силы помешать жидкость, чтобы получить нужный результат. Падма, сидевшая рядом, взволнованно наклонилась к моему плечу:

— Гермиона, постой, ты уверена? В учебнике вроде бы написано совершенно наоборот, туда нужно добавить гораздо меньше…

Я мягко отмахнулась от неё, не отрывая взгляда от серебристой поверхности жидкости:

— Всё в порядке, Падма. Я точно знаю, что делаю.

Она с явным сомнением отодвинулась назад, но спорить со мной не решилась. Я аккуратно добавила в котел чуть больше сушеных волчьх ягод, чем строго требовал рецепт, а вслед за ними отправила щепотку измельченного рога — тогда, когда его появление гарантированно разрушало локальные связи ингредиентов. И только после этого принялась плавно мешать зелье. Медленно и ровно. Именно так, как учила каждая местная книга.

Толстый медный котел пошел трещинами практически беззвучно — сперва его бока покрылись тонкой змеящейся паутиной, а затем жидкость внутри бешено забулькала, потемнела и вспенилась. В следующую секунду подземелье оглушил хлёсткий хлопок.

Густой зеленый дым мгновенно ударил вверх под самый потолок, накрывая ученические парты и заставляя детей испуганно кашлять, зажимая носы рукавами мантий. Кто-то испуганно вскрикнул в темноте. Падма резко отпрянула в сторону, отчаянно замахав руками перед лицом, а я послушно отшатнулась назад, испуганно прижала ладонь к губам и округлила глаза, изображая искренний девчоночий ужас. А внутри моего разума промелькнуло: готово.

Снейп не стал кричать. И это безмолвие было в разы хуже любого крика. Он замер посреди задымленного класса и в наступившей гробовой тишине его темные глаза медленно отыскали мою фигуру. Профессор подошел ближе — не бросился в гневе, а именно подошел, бесшумно и плавно, как паук подкрадывается к запутавшейся в паутине мухе. Он остановился напротив моей парты, пристально вглядываясь в мой испуганный взгляд, и вместо привычной ярости преподавателя на его бледном лице появилось то самое выражение, от которого у половины Хогвартса бежали ледяные мурашки по спине — абсолютное спокойствие игрока, оценившего изящество чужого маневра.

— Мисс Грейнджер, — негромко произнес он, и его голос прозвучал куда мягче обычного, отчего первокурсникам стало в разы страшнее. — Моя личная лаборатория. Послезавтра вечером, сразу после ужина. Отработка. Без волшебной палочки.

Я покорно опустила глаза в пол и дрожащими губами послушно выдохнула дежурное: «Да, сэр». Внутри же у меня царило абсолютное торжество. Отработка была легальным поводом оставаться со Снейпом наедине. Без палочки, без лишних свидетелей, за закрытой дверью его лаборатории. И я точно знала: он будет смотреть на меня уже далеко не как на глупую ученицу. Он будет смотреть на меня как на равного партнера, который устроил эту катастрофу абсолютно осознанно.

***

Гарри Поттер сидел за своей партой в третьем ряду и смотрел на разворачивающуюся сцену, буквально не веря собственным глазам. Он уже знал, что Гермиона — далеко не просто начитанная заучка. Этот взрыв не мог быть обычной случайностью. Он ловил каждое мимолетное движение её тела: то, как она отшатнулась от котла, как прижала ладонь к лицу, как покорно опустила глаза перед учителем. Всё это выглядело правдиво. Слишком правдиво, чтобы оказаться правдой. И именно эта безукоризненность заставляла его сомневаться больше всего на свете.

«Она ведь сделала это нарочно. Но зачем?» — лихорадочно думал Гарри, переводя взгляд со Снейпа на Гермиону и обратно. И впервые в жизни мальчик почувствовал, что смотрит не на обычную школьницу, а на сложную шахматную доску, где кто-то невидимый двигает фигуры за всех них разом.

***

После звонка я выходила из сырых подземелий подчеркнуто медленно, с опущенными плечами, усердно изображая глубоко расстроенную первокурсницу, которую при всем классе отчитал самый страшный преподаватель школы. Падма сочувственно семенила рядом, пытаясь утешить:

— Гермиона, ну ты чего, не переживай так… Бывает. Со всеми нами такое случается на первых порах. Не расстраивайся, пожалуйста.

Я лишь молча кивала ей в ответ, не поднимая глаз. Она продолжала что-то говорить, но я её уже не слушала. А на лестничной площадке третьего этажа, куда не долетали звуки чужих голосов и любопытные взгляды старост, я наконец хищно усмехнулась уголками губ.

***

Гарри Поттер уже ждал меня у массивных дверей Больничного крыла, когда я подошла по коридору. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы мантии, и изо всех сил старался казаться спокойным, но получалось у него это откровенно плохо: мальчик то и дело нервно переступал с ноги на ногу, то покусывал губу, а стоило ему увидеть мою фигуру, как он мгновенно выпрямился, нацепив на лицо маску абсолютного безразличия.

— Ты всё-таки пришёл, — заметила я вместо обычного приветствия.

— Ты сама вчера сказала, что расскажешь мне всю правду про Снейпа, — ответил он, и в его голосе прорезалось то нетерпение, какое бывает у людей, которые слишком долго ждали честных ответов.

Я снисходительно усмехнулась:

— Сначала наше общее дело, Поттер, а все школьные сплетни — уже потом.

Гарри с явным сомнением покосился на белую дверь Больничного крыла.

— Если честно, я до сих пор не понимаю, зачем я вообще здесь нужен. Я абсолютно здоров.

— Сейчас ты действительно здоров, — согласилась я, открывая дверь. — Но не совсем. Расти в этом холодном каменном замке без укрепляющих зелий — это то же самое, что пытаться учиться магии без волшебной палочки. Ты сам мне потом спасибо скажешь, Поттер.

Он ничего не ответил, лишь упрямо вскинул подбородок, и мы вошли внутрь. Мадам Помфри приняла нас обоих со своей привычной деловитостью. Меня она оглядела коротко и понимающе кивнула, как старой знакомой, а вот Гарри заметно смущался — для мальчика, выросшего в чулане у Дурслей, медицинский осмотр выглядел сложным и пугающим ритуалом.

— Руки вытяните вперёд, молодой человек, — скомандовала ведьма, доставая палочку. — Дышите глубже. Не задерживайте дыхание. Подбородок выше.

Гарри выполнял её команды с таким мышечным напряжением, словно сдавал важнейший экзамен в своей жизни. Я спокойно стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и в моей голове мимоходом мелькнула мысль: со стороны я сейчас выгляжу как опытная, искушённая пациентка, которая проходит эти процедуры далеко не в первый раз. Мадам Помфри быстро закончила сканирование ауры, сделала несколько размашистых записей в своём журнале и вынесла вердикт:

— Обоим — курс укрепляющих зелий для стабилизации роста костной структуры. В вашем случае, мистер Поттер, это пойдёт на пользу организму. Равно как и вашей сокурснице. Будете приходить ко мне раз в неделю до самого конца этого полугодия.

Стоило нам выйти обратно в пустой коридор, как Гарри удивлённо повернулся ко мне:

— Ты действительно заранее знала, что этот трюк сработает?

— Я просто внимательно читаю книги, Поттер, — спокойно соврала я. — И спросила обо всех правилах у мадам Помфри ещё в первый свой визит.

Он растерянно моргнул, переваривая информацию:

— Ты... ты заранее обо всём с ней договаривалась?

— Я всегда и обо всём договариваюсь заранее, Поттер. Так жить гораздо проще.

Мальчик промолчал, но по его расширившимся зрачкам я видела: эти слова стали для него очередным кусочком мозаики под названием «странная Гермиона Грейнджер», которую он пока не умел складывать в своей голове.

— Ну, — Гарри остановился посреди коридора, и теперь в его поведении не осталось ни грамма прежнего детского смущения — только голод человека, который слишком долго ждал правды. — Рассказывай наконец про Снейпа.

Я не стала торопиться. Я пошла по коридору подчеркнуто медленно, и ему поневоле пришлось подстраивать свой размашистый шаг под мою неторопливую манеру ходьбы.

— Профессор Снейп, — начала я, глядя прямо перед собой, — это далеко не просто злой и желчный учитель, который из принципа не любит гриффиндорцев. У этого человека есть своя история, Поттер. Очень тёмная и опасная история.

Мальчик буквально замер на месте от моих слов, но я продолжала идти вперёд, вынуждая его догонять меня.

— Он был верным сторонником Тёмного Лорда. Пожирателем Смерти, если говорить местными терминами. А потом, когда вся эта организация рухнула, он перешёл на сторону Дамблдора по своим личным причинам. И теперь преспокойно учит вас варить зелья.

— Сторонником Тёмного Лорда? — потрясённо прошептал Гарри, и его лицо стремительно побледнело. — Того самого, который убил моих родителей?

— Того самого. Тебе он известен под именем Волан-де-Морт. Именно этот человек убил твоих родителей в Годриковой впадине, Поттер. И он же десять лет назад пытался уничтожить и тебя самого.

— Так Снейп действительно был Пожирателем Смерти? — голос мальчика сорвался на шёпот. — Ты абсолютно в этом уверена?

— Я никогда не говорю вслух вещей, в которых не уверена на сто процентов, — сухо отрезала я.

Он шёл рядом со мной, лихорадочно переваривая эту информацию, и я видела, как в его сознании с треском рушится наивная детская картинка мира и на её месте стремительно складывается совершенно иная, пугающая реальность.

— Но почему... почему Дамблдор ему верит? — спросил он наконец.

— А вот это — на редкость правильный и умный вопрос, Поттер, — я слегка улыбнулась ему одними губами. — Но ответа на него я тебе сейчас не дам.

Гарри возмущённо вскинулся, преграждая мне дорогу:

— Но почему?! Ты ведь сама только что начала этот разговор.

— Потому что если я прямо сейчас вывалю на твою неподготовленную голову абсолютно все секреты этого замка, — я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза, — ты просто перестанешь искать ответы самостоятельно. А я искренне хочу, чтобы у тебя в душе остался этот голод. Именно голод делает человека по-настоящему осторожным, внимательным и честным перед самим собой. И ещё, Поттер, — добавила я, — Профессор Снейп близко дружил с твоей мамой, Лили. Ещё в далёком детстве, задолго до того, как они оба вообще получили свои письма в Хогвартс.

Мальчик смотрел на меня очень долго, совершенно не мигая, словно пытался разглядеть мою подлинную суть за лицом одиннадцатилетней заучки.

— Откуда... откуда ты вообще всё это можешь знать? — выдохнул он.

— Я читаю далеко не только школьные учебники, Поттер.

Я повернулась и пошла дальше по коридору, оставляя его позади. Он быстро догнал меня у поворота:

— Ты что-то скрываешь от меня. Гораздо больше, чем говоришь вслух.

— Разумеется, скрываю.

— И никогда мне не скажешь?

— Почему же, обязательно скажу. Но только потом, когда ты научишься задавать мне правильные вопросы.

— Зачем ты сегодня взорвала свой котел на уроке, Гермиона?

— Мне было интересно узнать, что произойдёт, если добавлять ингредиенты совершенно в другом порядке, нежели требует инструкция.

— Узнала?

— Да, узнала. Ничего хорошего из этого не вышло.

— Могла бы просто спросить об этом у Невилла, он постоянно так делает.

— Умные люди предпочитают учиться на чужих ошибках. Вот только чужие ошибки почти всегда случайны — а случайности ничему не учат, Поттер. И позволь задать тебе практический вопрос, — я произнесла это чуть наклонив голову к плечу. — Ты ведь из богатого рода?

— Ты про сейф в Гринготтсе? — он удивлённо приподнял брови, поправляя очки.

— Именно. Поттеры веками считались очень обеспеченными людьми, и в твоём детском сейфе должны лежать деньги. Такие золотые круглые штучки, которые предназначены для покупки нужных вещей.

— Да, лежат, — Гарри нахмурился. — А что такое?

— Раз у тебя много денег, то почему ты выглядишь так, будто их у тебя нет? — я выразительно посмотрела на его растоптанные кроссовки и застиранную рубашку, которая выглядывала из-под новой мантии.

Гарри на мгновение опешил. Он опустил взгляд на себя — и я увидела, как его уши медленно наливаются краской.

— Ну… я купил мантию, шляпу, всё, как было написано в письме, — пробормотал он, и в голосе прорезалась нотка неуверенности.

— Гарри, — я покачала головой мягко, как объясняют очевидное ребёнку, — кроме этого человеку нужно много всяких вещей. Рубашки, брюки, туфли, бельё. Это всё продаётся у мадам Малкин. Почему ты не купил?

— Мне никто не сказал, — он пожал плечами, но я видела, что этот вопрос его задел. Сильнее, чем он хотел показать.

— А с кем ты ходил на Косую аллею?

— С МакГонагалл.

— И где она была, когда ты покупал одежду?

— Она ушла… — Гарри замялся, и в его глазах мелькнула тень сомнения. — Покупать мне сову в подарок.

Я помолчала. Потом посмотрела на него долго и серьёзно.

— Гарри. Я, конечно, могу ошибаться, но не заметить, что ты не купил одежду, не может ни одна женщина. Если она этого не сделала — значит, сделала это специально.

— Зачем ей это? — Гарри даже выпрямился, и в его голосе прорезалась обида. — Она очень хорошая!

— Да я знаю, Гарри. Знаю. Может, не обратила внимание. — Я подняла руку примирительно. — Но сейчас мы союзники, а своим нужно помогать. Поэтому держи.

Я вытащила из сумки толстый глянцевый каталог, который накануне взяла у Падмы, и сунула его Гарри в руки. Он машинально взял, но смотрел на меня всё ещё настороженно.

— Это каталог Малкин. Выбирай себе гардероб. Отдашь потом Парвати Патил.

— А как им пользоваться?

— Так, смотри, — я наклонилась и перелистнула пару страниц, — у каждой картинки написан номер. Переписываешь на пергамент и отправляешь с совой мадам Малкин. Она знает твои размеры, поэтому подберёт и отправит совой тебе обратно. Можешь посоветоваться с Невиллом, что нужно мальчику твоего возраста для жизни в замке.

— А деньги?

— Напиши в пергаменте, чтобы Малкин взяла деньги из твоего сейфа у гоблинов.

— А так разве можно? — он поднял на меня глаза, и в них было что-то новое. Не недоверие. Скорее — удивление. Как будто он впервые слышал, что в этом мире можно что-то решать.

— Возможно, они спросят разрешение у твоего опекуна, но, думаю, проблем быть не должно.

Гарри сник. Плечи опустились, и он отвернулся.

— Дурсли никогда ничего не разрешат. Так что всё это напрасно.

— Дурсли — это твои родственники-маглы?

— Ага, — буркнул он, и в этом коротком слове было столько горечи, что я почти почувствовала её на языке.

— Гарри, — я понизила голос и наклонилась чуть ближе. — Открою тебе тайну. Они — это не он.

— Э-э-э… что? — он поднял голову, и на лице отразилось полное непонимание.

— Они не твой опекун.

— А кто?

— Профессор Дамблдор.

— Откуда ты знаешь? — он смотрел на меня в упор, и в его глазах уже не было растерянности.

— Это ясно из заседания Визенгамота, — я сделала вид, что вспоминаю. — Протокол номер 23 от двенадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

— А что такое Визенгамот?

— Это что-то вроде верховного суда у волшебников.

— И там говорится, что Дамблдор мой опекун?

— Написано чёрными буквами на пергаменте.

Гарри замолчал. И в этой тишине я увидела, как что-то в нём сломалось. Что-то детское, наивное, что ещё минуту назад верило в доброго директора.

— А где он был все эти годы? — вырвалось у него, и голос сорвался на хрип. — Где он был, когда я жил в чулане? Когда Дадли меня бил? Когда тётя Петунья запирала меня на целый день без еды? Где он был?!

— Гарри, — я выдержала паузу, и в этой паузе не было ни игры, ни расчёта. Только тишина. — Это хороший вопрос. Очень хороший. Но не задавай его ему сейчас.

— Почему? — он сжал кулаки, и я увидела, как они дрожат.

— Потому что он спрятал тебя от Пожирателей. Пока этого достаточно. Остальное ты должен выяснить сам. Я тебе помогу.

— Но зачем это тебе? — он вдруг посмотрел на меня в упор.

Я могла бы ответить что угодно. Соврать. Отшутиться. Перевести тему. Но впервые за долгое время мне этого не хотелось.

— Знаешь, Гарри, — я выдержала паузу, — ты первый, кто спросил меня об этом без страха.

Он нахмурился, не понимая.

— О чём?

— О том, зачем мне что-то делать. Обычно люди спрашивают «что ты хочешь?» или «сколько тебе нужно?». А ты спросил «зачем».

Я покачала головой.

— Открою тебе секрет. Шляпа мне сказала, что я буду министром магии.

Гарри вытаращил глаза.

— Что? Она так и сказала?

— Ну, не совсем. Сказала, что у меня все задатки для этого. И выделила мне отдельную комнату в башне.

— Так это правда? Ты живёшь в отдельной комнате? — он смотрел на меня так, будто впервые видел.

— Правда, — я кивнула. — Так вот, в моей избирательной кампании мне нужен такой союзник, как ты. Знаменитый герой Англии, великий Гарри Поттер.

Я выдержала короткую паузу, глядя на его ошарашенное лицо, и добавила уже почти весело:

— Это шутка такая, если ты не понял.

И — впервые за весь разговор — Гарри улыбнулся. Криво, недоверчиво, но улыбнулся.

— Ты странная, Грейнджер, — сказал он тихо.

— Знаю, — я пожала плечами. — Но мы ведь союзники. А союзники должны помогать друг другу.

Дальше мы ещё немного поболтали — про сову, про уроки, про то, что Миртл снова затопила дальний туалет, — а потом разошлись каждый по своим делам.

Я свернула на винтовую лестницу к башне Когтеврана, даже не подумав обернуться на прощание. Он ещё очень долго стоял на том самом месте, глядя мне вслед.

А ночью Гарри Поттер так и не смог уснуть. Он часами ворочался, а перед глазами стоял силуэт Снейпа — того самого человека, который каждое утро смотрел на него через преподавательский стол с тщательно спрятанной под сарказмом ненавистью. Теперь у этой ненависти наконец-то обнаружилась подлинная история. Тёмная. Снейп был Пожирателем Смерти, Снейп дружил с его покойной мамой, Снейп скрывает от мира нечто грандиозное — и Гермиона Грейнджер знает, что именно. Она взорвала этот котёл нарочно, Гарри был уверен почти на сто процентов. Но какова её истинная цель?

Он сжал пальцами одеяло. Теперь каждый взгляд зельевара, каждая резкая фраза обретали подоплёку, которой раньше не было. Но самое главное было не в Снейпе.

Где-то в этой огромной каменной школе жила маленькая кудрявая девочка, которая знала о происходящем куда больше, чем говорила. И Гарри впервые почувствовал не настороженность, а бешеный азарт исследователя: перед ним была настоящая загадка и та, кто её загадала.

Она была странной. Не как Парвати, которая болтала без умолку. Не как Невилл, который боялся собственной тени. Не как Рон с его вечными шутками. Она была другой — слишком спокойной, слишком знающей. Говорила как женщина, видевшая слишком много для одиннадцати лет.

Но при этом она помогала. Не ради выгоды и не ради похвалы. И она была одинока — он это чувствовал, даже когда рядом сидела Падма. Она выбрала его, и он не понимал почему. Что в нём заставило её подойти именно к нему и предложить союз?

Она пугала и притягивала одновременно. Как Снейп. Как запретная книга. Как тайна, которую хочется разгадать и боишься, что ответ не понравится. Гарри пообещал себе, что не остановится, пока не дойдёт до дна.

Гермиона Грейнджер.

На историю магии я пришла раньше всех и заняла самую дальнюю парту, откуда было удобно контролировать и класс, и входную дверь. Профессор Бинс вплыл сквозь классную доску ровно в назначенное расписанием время. Он привычно занял своё место за кафедрой и принялся монотонно читать лекцию, совершенно не глядя на учеников — сегодня по программе шла война гоблинов 1612 года. Сначала я просто слушала. Бинс бубнил ровно, без выражения, и в его голосе не было ничего, кроме сухого заученного перечня дат. Весь остальной класс предсказуемо засыпал, но я держала разум бодрствующим.

Я смотрела на призрака тем взглядом, каким смотрят не на живого учителя, а на сложный инструмент, и прикидывала, что именно находится передо мной. Бинс не был живым существом. Он являлся лишь отпечатком, слепком памяти когда-то умершего мага, который удерживался в реальности исключительно на каркасе самого замка, словно старая картина на стене. Его матрица была неполной: часть связей, привязывающих призрака к настоящему времени, при его посмертном переходе попросту оборвалась. Именно поэтому он существовал, но совершенно не участвовал в жизни вокруг, путая имена первокурсников и называя их фамилиями людей, умерших задолго до моего рождения. Ни другие призраки, ни преподаватели не обращали на него ни малейшего внимания — он был привычной мебелью, а не существом.

А мне для будущих планов был необходим именно такой субъект. Призрак привязан к Хогвартсу, проходит сквозь стены, не спит, не знает усталости и не вызывает абсолютно никаких подозрений. Идеальный шпион, если только починить ему связь с реальностью.

Опустив руку под парту, я медленно начала выводить пальцем на дереве узор. Это был образ Лабиринта, ослабленный и сжатый до размеров тонкой нити, невидимый ни для кого, кроме того, для кого он изначально предназначался. Я вытягивала его крошечными порциями, чтобы случайно не затронуть сонных детей на соседних партах. Вскоре под кафедрой, прямо под ногами Бинса, проступил бледный контур. Он не светился и не гудел, а просто лёг на каменный пол подобно тени и начал медленно подниматься к призраку, оплетая его полупрозрачную субстанцию снизу вверх.

Бинс на секунду запнулся. Его монотонный голос дал едва заметный сбой, словно в зубчатое колесо механизма попал камень.

— …в результате восстания часть территорий… была передана… под контроль… — он внезапно остановился и впервые за весь урок поднял глаза от пожелтевшего пергамента.

Взгляд его по-прежнему оставался пустым, но это уже не был взгляд мёртвого существа — скорее, так смотрит человек, который очнулся от долгого сна и не помнит, сколько именно проспал. Я не торопилась. Я плавно вела линии Лабиринта дальше, методично дописывая недостающие фрагменты кода его структуры. Каждая оборванная связь, которую мне удавалось нащупать в его ауре, тут же получала своё продолжение. Матрица, оставшаяся незавершенной при его кончине, понемногу замыкалась в единый контур.

Это не было магией в привычном местном понимании — это была работа с самим пространственным каркасом этого Отражения, с тем фундаментальным материалом, из которого изначально сплетён Хогвартс. К концу лекции Бинс несколько раз осмысленно оглядел класс — не так, как раньше, блуждающим взором сквозь детские головы, а по-настоящему останавливаясь на лицах.

Он возвращался. Не оживал, ведь призрак физически не способен ожить, но его матрица переставала быть пустышкой. Минус во всей этой комбинации был ровно один, и я его осознавала: новая обретённая им связь была завязана на мою собственную руку, на ту тонкую нить Лабиринта, которую я вывела под его кафедрой. Он не станет моим прямым слугой, как не стали им домовики, но он теперь узнавал во мне свой первоисточник. А узнавание для подобной сущности, пожалуй, работает куда сильнее любой клятвы верности.

Когда прозвенел колокол к обеду и класс начал расходиться, я намеренно задержалась у двери.

— Профессор, — произнесла я ровно. — Могу я остаться и задать вам один вопрос по теме лекции?

Бинс медленно повернулся в мою сторону. Он смотрел на меня секунду, другую, и в его прозрачных глазах на миг мелькнуло нечто, пугающе похожее на благодарность существа, которое много десятков лет никто не видел по-настоящему.

— Разумеется, мисс… — он запнулся, глядя на меня так, будто мучительно вспоминал чужое имя и не находил своего в памяти. — …Грейнджер.

— Грейнджер, — подтвердила я, делая шаг вперёд.

Тяжёлая дверь за последним учеником закрылась, и в классе воцарилась тишина. Бинс всё ещё неподвижно стоял за кафедрой, и я отчётливо видела, как он медленно и неуверенно заново осознаёт собственное тело — точнее, полное его отсутствие.

— Профессор, — спросила я, останавливаясь в паре метров. — Сейчас на дворе 1991 год. Какой последний год вы отчётливо помните сами?

Он молчал очень долго. Взгляд его растерянно блуждал по классу, будто выискивая что-то знакомое среди старых парт.

— Это был… 1846, — наконец тихо произнёс он, и его голос прозвучал удивительно глухо. — Я сидел перед камином в учительской. Был поздний вечер. Я очень хорошо помню то тепло и помню, как сильно у меня тогда болела спина. А потом… — он осекся и резко поднял на меня глаза. — Я что, действительно умер?

— Профессор, вы — призрак, — ответила я абсолютно ровно. — Так что логично предположить, что да, вы мертвы.

Он опустил взгляд на свои руки — полупрозрачные, чуть мерцающие в полумраке факелов — и медленно сжал пальцы в кулаки.

— Но что же я делал все эти годы?

— Преподавали историю магии здесь, в Хогвартсе.

— Столько лет?

— Да.

— Но почему я совершенно этого не помню? — он нахмурился, и это было первое живое, человеческое выражение, которое я увидела на его лице. — Я ведь должен был… хоть что-то зафиксировать…

— Ваша структура была повреждена при переходе, — я говорила спокойно, удерживая прохладный тон. — Вы будто спали наяву. Вели уроки, читали лекции по привычке, но совершенно не осознавали ни себя, ни текущего времени. Часть вашей матрицы просто осталась незавершённой.

— А сейчас? — он подался чуть вперёд. — Что произошло сейчас?

— Вас вылечили.

— Кто?

Я помедлила ровно столько, сколько требовалось, чтобы ответ прозвучал весомо, но не выдал лишней информации:

— Одна из фундаментальных сил мироздания. Точнее я сказать не могу.

Бинс внимательно смотрел на меня, и в его полупрозрачных глазах читалась тяжёлая мыслительная работа — медленная, как у механизма, который годами не смазывали, но который снова начал проворачивать свои ржавые шестерни.

— Но раз вы здесь, — произнёс он, — и это произошло именно на вашем уроке… вы ведь приложили к этому руку, мисс Грейнджер?

— Я просто захотела вам помочь, — я чуть пожала плечами. — Этого оказалось вполне достаточно.

Он не поверил мне до конца, я отчётливо видела это по его лицу. Но призрак был далеко не глуп — он мгновенно понял, что дальше расспрашивать не стоит.

— Что мне теперь делать? Что вообще делают призраки?

— На этот счёт вам лучше всего обратиться в школьную библиотеку, — ответила я. — Сейчас там работает мадам Пинс. Она весьма доброжелательна и обязательно поможет вам с поиском нужной литературы о призраках.

— Я не уверен, что помню, как туда проходить, — он растерянно оглянулся вокруг. — Всё слишком сильно изменилось. Сам замок стал совершенно другим.

— Тем более вам стоит туда сходить. И у вас, судя по всему, осталась способность воздействовать на материальный мир.

Бинс замер:

— Какая именно способность?

— Вы по-прежнему можете структурировать чернила, чтобы выставлять оценки в журнал, — я кивнула на его рабочий стол. — Вот посмотрите на пергамент. Вы сегодня уже делали отметки о посещаемости.

Он медленно перевёл взгляд на стол, где лежал раскатанный свиток с колонкой имён первокурсников. Несколько секунд он смотрел на него, а затем неуверенно потянулся полупрозрачными пальцами к чернильнице. Я не торопила его. В конце концов это было не полноценное обучение, а всего лишь возвращение памяти. Он должен был сам вспомнить, как пользоваться возможностями своего нынешнего тела.

— Возможно, со временем вы сможете самостоятельно перелистывать страницы книг, — добавила я. — Или вам в этом поможет домовик. В замке их очень много, и они привыкли помогать преподавателям.

— Благодарю вас, мисс Грейнджер, — сказал он, и на этот раз моя фамилия прозвучала без малейшей запинки. — Я именно так и сделаю.

Он снова осмотрел кабинет, точно собираясь с мыслями перед долгой дорогой.

— Вы не видите у меня на столе пергамент с расписанием? — спросил он.

Я подошла к кафедре и указала на самый край стола, где лежал пожелтевший лист:

— Вот он, профессор. У вас сегодня по плану ещё занятия до самого вечера со старшими курсами.

Бинс внимательно прочитал расписание, беззвучно шевеля губами, и кивнул своим мыслям:

— Тогда мне надо в учительскую, посмотреть программу занятий.

Он целеустремлённо направился к двери, уверенно взялся за латунную ручку и потянул её на себя. Дверь даже не шелохнулась. Он нахмурился и потянул ещё раз, сильнее. Поняв, что ничего не выходит, он озадаченно посмотрел на свои полупрозрачные пальцы, обхватившие металл, и, кажется, впервые за сто сорок с лишним лет попытался сделать то, что не давалось ему с самого момента смерти.

— Не получается, — пробормотал он, снова и снова дёргая засов. — Как мне теперь открыть эту дверь?

— Профессор, — мягко произнесла я. — Вы можете просто пройти её насквозь. Вы ведь призрак.

Бинс на секунду застыл, а затем беззвучно хлопнул себя призрачной ладонью по лбу:

— Я же призрак! — радостно выдохнул он.

И в то же мгновение он просто исчез за деревянной панелью, оставив в пустом классе лишь слабое, едва заметное колыхание прохладного воздуха. Я осталась стоять у кафедры, глядя на то место, где он только что находился. Всё прошло удачнее, чем я рассчитывала. Он очнулся, он снова умел логически мыслить и при этом не задал ни одного лишнего вопроса, на который я не смогла бы ответить в нужном мне ключе. А главное, он ушёл отсюда с тем, что теперь прочно привязывало его ко мне — с чувством узнавания. Со временем это узнавание неизбежно перерастёт в ментальную зависимость. Сначала — простая благодарность, затем — привычка приходить ко мне, советоваться и делиться информацией, услышанной за стенами кабинетов. А потом он и сам не заметит, как начнёт приносить мне подлинные секреты замка, которые другие считают неважными. Идеальный шпион — это не тот, кого банально подкупают золотом, а тот, кто сам искренне считает себя обязанным.

Гермиона Грейнджер.

Утро началось с того, что Падма буквально ворвалась в мою комнату с таким выражением лица, будто в замке случилось как минимум наводнение. Я как раз стояла перед умывальником с зубной щёткой во рту, а потому в ответ на её лихорадочный напор могла лишь невнятно мычать.

— Гермиона! — выпалила она, с грохотом захлопнув за собой деревянную дверь. — Ты просто не поверишь! По всей школе уже вовсю ползут слухи, что профессор Бинс ожил!

Я лишь скептически приподняла бровь и невозмутимо продолжила чистить зубы.

— Нет, ты послушай! — Падма взволнованно плюхнулась на край моей кровати. — Говорят, он вдруг заговорил как нормальный человек, стал осмысленно ходить через двери и вообще ведёт себя как живой. Никто из старшекурсников теперь не может понять, кто именно будет преподавать нам историю — зомби или инфери.

Я спокойно сплюнула в раковину и тщательно прополоскала рот водой.

— Мм-м, — протянула я, вытирая лицо.

— Вот именно! — горячо подхватила Падма. — А ещё болтают, будто он теперь сам выставляет оценки в журнал, и у него весь пергамент на столе испещрён отметками. Кто-то из старост лично видел, как он зашёл в учительскую сквозь закрытую дубовую дверь. И все испугались, потому что у него глаза стали осмысленными, понимаешь? А у обычных призраков просто не бывает осмысленных глаз.

Я тихо улыбнулась, пряча лицо в пушистое полотенце. Мне было смешно. Разумеется, никто не оживал. Просто один старый призрак наконец-то проснулся и начал делать то, чего от него тщетно ждали сто сорок долгих лет. Но детское воображение уже успело слепить из этого полноценную историю про восставших мертвецов, и я вдруг поняла, насколько мало на самом деле нужно, чтобы напугать целую школу магов.

— И это ещё далеко не всё, — Падма заговорщически понизила голос до шёпота, плавно переходя к самому сочному фрагменту утренних сплетен. — Вчера вечером Гарри Поттер в гостиной пытался объяснить Рону...

Она сделала драматичную паузу, интригующе глядя на меня.

— Про квиддич? — предположила я, убирая полотенце.

— Про футбол! — победно поправила она. — Поттер попытался растолковать Рону, что такое магловский футбол. А Уизли в ответ заявил, что это самая скучная и нелепая игра на свете, потому что там используется всего один мяч, а летать на мётлах строго запрещено. Ты бы только видела лицо Рона, когда он окончательно осознал, что в футболе нужно бегать исключительно собственными ногами!

Я не выдержала и негромко засмеялась.

— А чуть позже, — Падма уже вовсю размахивала руками, увлечённая собственным пересказом, — Рон пошёл к Дину Томасу. У того над кроватью висит огромный плакат «Вест Хэма» — это какая-то магловская спортивная команда, неважно. И Уизли стал над ним колдовать!

— Над бумажным плакатом?

— Да! Он изо всех сил пытался заставить нарисованных игроков двигаться по полю. Махал своей палочкой, что-то лихорадочно шептал, а они, конечно же, оставались неподвижными. Так Рон со злости потом чуть этот плакат не подпалил, Дин его едва оттащить успел. Говорит ему: «Рон, успокойся, это же обычный магловский плакат, тут картинки не живые, просто забей». А Уизли никак не мог взять в толк, как это вообще возможно — рисунки, в которых совершенно нет магии. Для это выглядело как заклинание, которое почему-то не сработало.

Я лишь понимающе покачала головой, всё ещё улыбаясь её словам.

— И ещё, — Падма наконец перевела дух, — на Хаффлпаффе учится одна девчонка старшекурсница. Зовут её то ли Тонкс, то ли Вингс, я вечно путаю. Так вот, она умеет без палочки делать себе смешной свиной пятачок вместо носа! Просто так, одним усилием воли. И может менять цвет своих волос, когда ей вздумается. Девочки говорят, что она прирождённый метаморф. Представляешь, как это удобно: захотела — и у тебя мгновенно совершенно другой нос. Я бы себе с удовольствием форму ушей поменяла.

— Тебе очень идут твои нынешние уши, Падма, — спокойно заметила я, раскладывая вещи на тумбочке.

Подруга шутливо закатила глаза, но по её довольному лицу было видно, что комплимент пришёлся ей по душе. Дальше она продолжала болтать практически без остановки — подробно рассказывала, кто именно с кем поссорился на Слизерине, какая новая заколка появилась у её сестры Парвати и что в Большом зале на завтрак сегодня наверняка дадут подгоревшую кашу. Я слушала её вполуха, мерно кивая в такт словам и задавая ровно столько наводящих вопросов, сколько требовалось для того, чтобы её речевая машинка не замолкала ни на секунду.

Это постепенно становилось моим утренним ритуалом. Падма сама, на блюдечке, принесла мне слух про «ожившего» Бинса — то самое действие, которое я совершила вчера в пустом классе, уже вернулось ко мне в виде страшной сказки. Её рассказ про Рона, который не сумел понять физику футбола, послужил отличным напоминанием о том, что даже самые крикливые чистокровные дети здесь живут в удивительно тесном и маленьком мире. А сплетня про девочку-метаморфа обнажила трещину в том жёстком Порядке, который они привыкли называть магией. Всё это я аккуратно структурировала в своей голове, словно важную дипломатическую переписку, случайно принесённую почтовым голубем. Иногда самые ценные сведения приходят вовсе не из запертых секретных архивов Министерства, а от болтливой и наблюдательной подруги.

А затем мы вместе спустились в Большой зал к завтраку, и я снова послушно натянула на себя привычную маску обычной маглорождённой Гермионы Грейнджер — той самой девочки, которая смешно мычит с зубной щёткой во рту и искренне забавляется над футболом, где используется всего один мяч, а летать запрещено.

***

Утро следующего дня встретило замок проливным шотландским дождём, барабанившим по высоким стрельчатым окнам Большого зала.

Над столами Большого зала раздался оглушительный шум — началась утренняя почта. Сотни школьных и личных сов хлынули под заколдованный потолок, кружась в сером мареве и роняя перья в тарелки с едой.

Я не ждала писем, но Логрус под моими рёбрами вдруг предупреждающе сжался. Из общей пёстрой массы птиц отделилась совершенно невзрачная, серая амбарная сова. Она не принадлежала к числу дорогих породистых сипух Малфой-мэнора — Люциус исполнил просьбу о конспирации. Птица тяжело приземлилась прямо перед моей чашкой с кофе, протягивая лапку, к которой был привязан небольшой, обёрнутый в грубый пергамент свёрток.

Я быстро отвязала посылку, и сова тут же взмыла вверх, растворившись в толпе остальных птиц.

— Ой, Гермиона, тебе посылка от родителей? — тут же полюбопытствовала Падма, вытягивая шею из-за моей тарелки. — Шарф прислали потеплее?

— Вроде того, — сухо ответила я, убирая свёрток под стол, подальше от её девичьего любопытства.

Я почувствовала, как ментальное щупальце коснулось моего сознания и соскользнуло, не найдя входа. С преподавательской трибуны на меня неотрывно смотрел Альбус Дамблдор. Его очки-полумесяцы тускло блеснули в полумраке зала, а пальцы, сложенные домиком, замерли. Директор Хогвартса явно пытался легилименцией считать структуру посылки, но его поиск скользил по стене моего ментального щита.

Опустив руки под столешницу, я аккуратно разорвала грубый пергамент.

Внутри лежала узкая книжка из пожелтевшей бумаги — чековая книжка Гринготтса старого образца, на которой вместо министерских печатей тускло мерцали водяные знаки гоблинской гильдии времён Семнадцатого века. К ней прилагался небольшой, туго стянутый кожаный мешочек на шёлковом шнурке.

Стоило моим пальцам коснуться кожи кошелька, как Логрус под рёбрами довольно заурчал. Малфой-старший превзошёл сам себя. Это не был обычный кошель Гринготтса. Ткань мешочка была соткана из шёлка, пропитанного кровью.

Доверительный Кошель Блэков. Сквозной ключ к законсервированному Сейфу Трёх Сестёр, который гоблины Гринготтса оберегали от министерского аудита. Люциус задействовал родовые фонды Нарциссы, спрятав полтора миллиона галеонов от Фаджа внутри семейного сейфа Блэков. Магия артефакта послушно отозвалась на моё прикосновение — теперь я обладала финансовой автономией в этой Тени, и Министерство не имело ни малейшего юридического права проверить мои счета.

Я плавно спрятала кошелёк и чековую книжку в бездонные складки своей школьной сумки.

— Ну что, Падма, — я поднялась со скамьи. — Завтрак окончен. Пойдём на Историю магии. Нам сегодня нельзя опаздывать.

— Ой, точно! Наша первая сдвоенная лекция с Гриффиндором! — Падма подхватила свои тетради, мгновенно переключаясь на грядущие сплетни. — Парвати писала мне, что гриффы собираются занять все лучшие места у кафедры, надо их опередить!

***

Кабинет Истории магии встретил Когтевран и Гриффиндор прохладой. Из-за изменённого Дамблдором расписания классу пришлось тесниться — сонные мудрецы в синих мантиях нехотя делили длинные деревянные парты с шумными гриффиндорцами.

Я зашла в аудиторию одной из первых и заняла место за самой дальней партой у окна. Падма Патил послушно опустилась на скамью по правую руку от меня, принимаясь раскладывать пергаменты.

Через пару минут двери кучно забили первокурсники Гриффиндора. Гарри Поттер шёл впереди, озабоченно хмурясь, а прямо за его левым плечом, словно привязанный, следовал Рон Уизли.

Рон сел за соседний ряд, расположив свою волшебную палочку строго параллельно краю стола.

Ровно в назначенную секунду сквозь каменную классную доску бесшумно вплыл профессор Бинс.

Обычно он сразу занимал место за кафедрой и принимался монотонно бубнить лекцию по учебнику, совершенно не глядя на детей.

Но не сегодня.

Бинс плавно опустился за кафедру, развернул свиток с темой занятия и впервые за без малого, сто пятьдесят лет осмысленно оглядел притихшую аудиторию. Его прозрачные глаза-бусинки сфокусировались на лицах первокурсников.

— Прошу внимания, — негромко произнёс Бинс.

Голос его больше не напоминал заученное, скрипучее шуршание сухого пергамента. В нём отчётливо прорезались интонации живого, некогда очень властного человека. По классу мгновенно прошёл удивлённый шёпот — старшие братья и сёстры годами говорили первогодкам, что на Истории магии можно спать часами, но сейчас призрак требовал тишины.

— Сегодня мы изменим наш привычный план, — спокойно продолжил Бинс, мерно перелистывая страницу журнала призрачными пальцами. — Вместо перечисления дат восстания гоблинов 1612 года, мы разберём причины, по которым магическая Британия утеряла контроль над Родовыми контрактами крови в Середине Девятнадцатого века. Мистер... Уизли, если не ошибаюсь?

Рон Уизли оцепенел. Его пальцы, лежавшие на парте, побелели от напряжения.

— Да, профессор, — выдавил он, и его голос на секунду потерял всю детскую простоватость.

— Ваша палочка лежит идеально ровно, молодой человек, — Бинс посмотрел на его руки. — И вы сидите так, будто боитесь, что если расслабитесь — развалитесь на части, мистер Уизли. В истории, равно как и в магии, стремление удержать всё в одной форме всегда ведёт к тому, что эта форма ломается. Запомните это.

Гарри Поттер, сидевший рядом с Роном, растерянно переводил взгляд с ожившего призрака на друга. Мальчик чувствовал, что вокруг него разворачивается невидимая игра, правил которой он не понимал. Гарри инстинктивно обернулся назад, отыскивая глазами мою фигуру у окна.

Я сидела неподвижно, спрятав руки в широкие рукава мантии. Моё лицо оставалось абсолютно безучастным, и я вежливо и холодно наблюдала за паникой Призрака Лабиринта.

После звонка, возвестившего об окончании Истории магии, аудитория пустела в неестественной тишине. Первокурсники Гриффиндора и Когтеврана выходили в коридор притихшими, испуганно переглядываясь. Проснувшийся профессор Бинс одним часом разрушил школьный миф о самом скучном предмете.

— Гермиона, это было... это было просто невероятно! — Падма Патил возбуждённо затеребила меня за рукав мантии, едва мы вышли в коридор. — Бинс говорил с Роном так, будто видит его насквозь! А этот Уизли сидел белый как мел. Ты видела его лицо?

— Видела, Падма, — спокойно ответила я шёпотом. — Профессор Бинс просто оказался куда более проницательным историком, чем принято считать в Хогвартсе.

Обед в Большом зале я провела в абсолютном молчании, тщательно пережёвывая еду и игнорируя пристальные взгляды Гарри Поттера с гриффиндорского стола. Мальчик явно хотел подойти ко мне, его ум лихорадочно искал ответы на загадки Бинса и утренней почты, но присутствие Рона удерживало его на месте. Мне это было на руку — голод Поттера должен был созреть.

Глава 8 Полеты во сне и наяву

Гермиона Грейнджер.

Я проснулась рано, ещё до рассвета, и долго лежала в темноте, перебирая в голове предстоящие шаги. Логрус под рёбрами тихо пульсировал, будто чувствуя мою сосредоточенность. Я была готова.

Сразу после обеда я покинула Большой зал и направилась в школьную библиотеку, рассчитывая использовать свободные часы для анализа этой Тени. В библиотеке старшекурсники тихо шелестели страницами в самых дальних углах. Мадам Пинс лишь мазнула по мне безразличным взглядом из-за своей высокой стойки, посчитав меня обычной первокурсницей, которая решила зазубрить параграфы к следующим урокам. Мне это было только на руку, поскольку для составления стройной картины произошедшего в этом мире мне требовались источники, далёкие от официальных учебных пособий.

Я плавно заскользила между высокими дубовыми стеллажами, выискивая подшивки старых газет и архивные справочники волшебной аристократии за последние тридцать лет. Первым делом я извлекла тяжёлые тома «Ежедневного пророка» за трагический для этого мира 1981 год, а также официальные министерские отчёты о закрытых судебных заседаниях над сторонниками Риддла. Мне необходимо было досконально понять, кто именно остался на доске после его исчезновения и на какие группы раскололись его бывшие вассалы.

Изучая пожелтевшие вырезки и протоколы допросов судов под председательством Бартемиуса Крауча, я начала видеть всю изнанку недавней гражданской войны. Местные тёмные маги оказались обычными породистыми псами, которых Риддл клеймил своими метками, а после его исчезновения большинство из них банально откупились от тюрьмы, сославшись на ментальный контроль через заклятие Империус. Люциус Малфой фигурировал в этих свитках как один из главных спонсоров Министерства, сумевший отмыть своё имя перед судейской коллегией. Однако куда больший интерес у меня вызвали материалы дела Беллатрисы Лестрейндж, её мужа Рудольфуса и его брата Рабастана, которые добровольно отправились в Азкабан, маниакально выкрикивая обещания о скором возвращении своего Господина.

Следом за судебными хрониками я открыла старый альбом выпускников Хогвартса за конец семидесятых годов, внимательно вглядываясь в молодые лица тех, кто позже стал костяком обеих воюющих сторон. На одной из групповых фотографий Слизерина я без труда отыскала Северуса Снейпа — угрюмого юношу с сальными волосами и застывшим взглядом человека, который уже тогда находился в глубоком ментальном вакууме. На гриффиндорских же страницах этого альбома весело улыбались Джеймс Поттер, Сириус Блэк и Лили Эванс. Вся эта сложная мозаика из старых личных связей, предательств постепенно складывалась в моей голове в один сложный пазл.

Я закрыла последний справочник, когда за высокими готическими окнами библиотеки начали медленно сгущаться фиолетовые шотландские сумерки. До отработки у Снейпа оставалось чуть менее получаса, и в моём распоряжении теперь находилась структура этой реальности, позволяющая манипулировать страхами моих будущих вассалов. Мальчик Гарри Поттер являлся лишь узлом, Осью, вокруг которой Дамблдор расставлял свои преданные фигуры.

***

Ровно в восемь вечера, когда замок окончательно погрузился в сумерки, я спустилась в подземелья.

Кабинет Зельеварения встретил меня привычной тишиной. Профессор сидел за своим столом, указывая рукой на угол столешницы.

Я положила палочку и взяла в руки щётку, принявшись тереть въевшуюся сажу. Кабинет погрузился в мерный скрип его пера и шуршание очищаемого металла. Снейп ждал, когда я заговорю первой, но я не собиралась облегчать ему задачу.

Спустя полчаса профессор не выдержал. Он резко отложил перо, поднялся из-за стола и бесшумно, как паук, подошёл к моему углу, остановившись в паре шагов.

— Известный вам господин прислал мне сову сегодня днём, — негромко произнес Снейп. — Он сообщил, что ваше финансовое... недоразумение с Гринготтсом урегулировано. Род Малфой выполнил ваши условия, мисс... Грейнджер.

Я медленно отложила щётку в сторону, выпрямила спину и развернулась к нему, удерживая спокойное выражение лица.

— Прекрасно, профессор, — ровно ответила я. — Лорд Малфой оказался весьма деловым и дальновидным партнёром. Я не сомневалась в его благоразумии.

Снейп пристально вглядывался в мои черты, и в его тёмных глазах я отчётливо прочитала замешательство. Он мучительно искал на моём лице те самые породистые черты Беллатрисы Блэк, которые привели в панику Люциуса, но видел лишь обычную, растрёпанную одиннадцатилетнюю девчонку.

— Ваша внешность... — зельевар едва заметно прищурился. — Люциус утверждал, что видел Родовые маркеры высшего порядка.

— Человеческое зрение — весьма ненадёжный инструмент в моменты сильного страха, профессор Снейп, — я едва заметно улыбнулась, и южный акцент снова проступил в моем голосе. — Лорд Малфой был чересчур взволнован нашей беседой. Как видите, прямо сейчас перед вами стоит самая обычная маглорождённая первокурсница.

Снейп перевёл дыхание, его бледные пальцы крепче сжали волшебную палочку в кармане мантии. Он понимал, что я лгу, — способность полностью контролировать и скрывать проявления метаморфизма Блэков пугала его гораздо сильнее, чем открытая демонстрация силы.

— Люциус передал вашу просьбу о дополнительных занятиях, — тихо произнес он, меняя тему. — Но Дамблдор заметил сову, прилетевшую к вам за завтраком и не смог узнать, что вам прислали. Это его разозлило, так что взрывать котёл на моём следующем уроке — слишком топорный ход, мисс Грейнджер. Директор не поверит в третью ошибку подряд. Мы поступим изящнее.

— Я внимательно слушаю вас, профессор, — я скрестила руки на груди.

— На следующем уроке я сам вызову вас к доске и обвиню в абсолютной теоретической некомпетентности, — на бледных губах Снейпа появилась ядовитая ухмылка мастера интриг. — Я заявлю, что ваша маглорождённая заносчивость мешает факультету, и назначу вам курс индивидуальных лекций в этой лаборатории до конца полугодия. Дамблдор решит, что я просто сжираю вас своей предвзятостью, и это полностью снимет любые подозрения.

Я удовлетворённо кивнула, признавая точность его плана:

— Безупречный гамбит, профессор. Мне необходим микроконтроль магии, и ваши уроки отлично подойдут для наработки базы.

Зельевар вздрогнул, когда одиннадцатилетний ребёнок заговорил с ним как равный взрослый, но промолчал, медленно отступая назад к своей кафедре. Он уже достал мою палочку из ящика стола, собираясь завершить отработку, но я продолжала спокойно стоять у груды грязных котлов.

— Вы можете идти, мисс Грейнджер, — Снейп нахмурился, и в его тёмных глазах снова мелькнуло раздражение. — Отработка окончена.

— Мы ещё не закончили наш разговор, профессор, — я ответила тихо, чуть замедляя речь. — Вы согласились на эти уроки только потому, что Люциус напуган, а вы сами привыкли подчиняться силе. Но мне не нужно ваше повиновение из-за страха перед призраками прошлого.

Профессор замер, его рука с моей палочкой застыла в воздухе, а лицо сделалось совершенно прозрачным от подкатывающего гнева.

— Вы слишком много себе позволяете, кем бы вы ни были, — процедил он сквозь зубы, и его чёрная мантия грозно взметнулась. — Не думайте, что статус тайной наследницы даёт вам право играть со мной. Мне абсолютно нечего терять в этой жизни, и если вы попытаетесь давить на мою Метку, я просто пойду к директору.

— Я знаю, что вам нечего терять, именно поэтому вы так опасны и бесполезны для меня, — я сделала два медленных шага вперёд, сокращая дистанцию между нами. — Сегодня в библиотеке я внимательно изучила старые альбомы выпускников и хроники судов. Я знаю про Лили Эванс. Знаю, что вся ваша верность Дамблдору держится исключительно на чувстве вины перед мёртвой женщиной.

Снейп мгновенно выхватил собственную палочку, и её острый кончик упёрся точно мне в межбровье, но я даже не моргнула, удерживая окклюментный щит на максимуме. Воздух в лаборатории стал ледяным, а из его груди вырвалось хриплое дыхание загнанного в угол зверя.

— Если вы произнесёте это имя ещё раз, — прошептал он, и его губы мелко задрожали от ярости, — я уничтожу вас, невзирая на любые последствия для себя.

— Ваша магия не сработает, пока я этого не позволю, но сейчас речь о другом, — я плавно подняла руку, аккуратно отодвигая кончик его оружия в сторону. — Я знаю то, во что вы сами отказываетесь верить всю свою жизнь, профессор. Лили Эванс жива.

Палочка в бледных пальцах Снейпа заметно дрогнула, а его челюсть судорожно сжалась, словно я только что ударила его тяжёлым предметом по лицу.

— Это... грязная, чудовищная ложь, — выдохнул он, и на его лбу выступили крупные капли холодного пота. — Лили мертва. Она умерла в Годриковой впадине. Я сам видел её тело, сам нёс гроб, сам стоял у её могилы. Оттуда нет возврата.

— Я говорю не про ту женщину, которую вы похоронили, и не про воскрешение мёртвых, — я держала его взгляд, не мигая. — В ту ночь умерла не она.

Снейп медленно опустил палочку, его плечи бессильно поникли, а взгляд стал блуждающим и пустым, словно он внезапно ослеп от слишком яркого света.

— Что... — он сглотнул, и голос сорвался. — Что вы несёте? Я видел её мёртвой. Я держал её руку.

— Вы видели тело, которое считали её телом, — я говорила ровно, как пересказывают давно прочитанную книгу. — Но вы ошибались. И я могу это доказать. Прямо сейчас.

Снейп резко выпрямился, его тёмные глаза впились в меня с почти сумасшедшей настороженностью. Я не дала ему раскрыть рта, а просто подняла руку и повела пальцами, вытягивая из тени под кафедрой тонкую, поблёскивающую плёнку. Та сгустилась в воздухе, замерла передо мной, а потом вспыхнула мягким голографическим экраном и раскрылась, как страница старого колдографического альбома.

Перед нами в полутьме повисло движущееся изображение.

Девочка. Лет одиннадцати или двенадцати. Рыжие волосы, собранные в простой хвост, ясный, живой взгляд, лёгкая полуулыбка. Она стояла на фоне каменной стены, которую Снейп узнал бы в любом состоянии и в любую эпоху, потому что сам провёл под этими сводами семь лет.

Это было колдографическое фото со школьной скамьи.

Но не старое, выцветшее, потускневшее от времени и переизданное в альбомах выпускников. Нет. Оно было новым. Чистым. Свежим. Снятым совсем недавно.

И лицо на нём принадлежало не той Лили, которую Снейп помнил взрослой, замужней, испуганной в последние месяцы войны.

Это была Лили в том самом возрасте, в каком её знал только он один.

Первые курсы. Первые совместные уроки. Первые годы, когда она ещё смотрела на него без страха и без жалости. Когда она ещё была просто Лили.

Профессор не выдержал. Его колени подломились бы, если бы за спиной не оказалась кафедра. Он тяжело осел на её край, вцепившись в столешницу побелевшими пальцами, и смотрел, смотрел, смотрел на движущуюся девочку, не в силах отвести взгляд.

— Откуда... — прошептал он одними губами, и в этом шёпоте не было ни гнева, ни яда, ни привычной холодной злости. Только ужас. И надежда. — Откуда вы это взяли?

— Это один из моих Даров, — ответила я спокойно. — Я умею находить то, что оставляет след. И этот след — не подделка. Вы сами видите. Вы знаете это лицо лучше, чем своё собственное.

Снейп судорожно дышал, не отрываясь от изображения.

— В ту ночь умерла не она, — повторила я медленно и раздельно. — И это фото — доказательство, что живая, настоящая Лили существует до сих пор. Она не в земле, профессор. Она где-то есть. И я могу её найти.

Он наконец поднял на меня глаза, и в них было то, чего я не видела ни у одного человека за две мои жизни, — слабая, безумная, раздирающая изнутри надежда, которую этот человек запрещал себе чувствовать больше десяти лет.

— Вы... можете её найти? — переспросил он хрипло. — Живую?

— Это потребует от меня колоссального расхода сил, и моё нынешнее детское тело пока слишком слабо для такого, — ограничила я его надежду. — Именно поэтому мне нужно время, и мне нужны ваши уроки для развития контроля. Помогите мне освоиться в этом мире, защитите моё инкогнито от Дамблдора — и я верну вам её. Не воспоминание, не портрет, не прах. Живого человека.

Снейп молча поднял голову, и на его бледном лице застыло выражение фанатичной решимости человека, который только что продал свою душу новому хозяину. Он вытянул правую руку, и я, не раздумывая, перехватила её своей ладонью.

— Клянусь, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал как приговор. — Клянусь своей магией, своей жизнью и своей смертью. Я буду хранить Ваши тайны, Леди, до тех пор, пока вы держите мою надежду.

Тонкая серебряная нить вспыхнула между нашими запястьями, вплетаясь в кожу, и Снейп вздрогнул, но не отдёрнул руку. Клятва была принята.

Он плавно протянул мне мою палочку, и его пальцы больше не дрожали.

Я перехватила инструмент своими маленькими пальцами, спрятала её в рукав и направилась к выходу, чеканя ровные шаги по каменным плитам подземелий. Вторая фигура на этой доске теперь принадлежала мне полностью, до самого дна её измученной души.

Гарри Поттер.

Четырнадцатое сентября выдалось солнечным, но холодным. Ветер тянул с севера, и листья на деревьях Запретного леса уже начали желтеть.

На зелёном лугу у опушки Запретного леса уже ждала мадам Хуч — строгая ведьма с ястребиными глазами. На траве параллельными рядами лежали два десятка старых школьных мётел. Замок и здесь выстроил правильную геометрию, подготавливая первокурсников к их первому полёту.

— Встаньте каждый напротив своей метлы! — скомандовала Хуч, и её свисток резко звякнул на холодном шотландском ветру. — Протяните правую руку над древком и чётко произнесите: «Вверх!».

Лужайка мгновенно взорвалась нестройным детским гомоном. Гарри встал в гриффиндорском ряду, опустил взгляд на пошарпанный хвост своей метлы и произнёс: «Вверх!». Она послушно прыгнула ему прямо в ладонь. Он облегчённо выдохнул.

Рядом Рон Уизли раз за разом повторял команду, но его метла даже не шелохнулась. Гарри заметил, как он нахмурился, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то странное — не раздражение, а скорее сосредоточенность, будто он пытался приказать метле не словами, а чем-то другим. Она не подчинилась.

Катастрофа развернулась всего через пять минут, когда мадам Хуч приказала всем слегка оттолкнуться от земли.

Невилл Лонгботтом от испуга оттолкнулся слишком сильно. Его старая метла бешено рванулась вверх, полностью потеряв управление. Мальчик истошно закричал, взлетая на уровень третьего этажа, перевернулся в воздухе и мешком рухнул прямо на каменные плиты внутреннего дворика.

Мадам Хуч, всплеснув руками, побежала к стонущему ребёнку, приказав классу не трогать мётлы до её возвращения под угрозой немедленного исключения из школы.

Стоило ведьме увести плачущего Невилла, как из слизеринского ряда вальяжно выступил Драко Малфой. Он наклонился, подобрал из травы выпавший из кармана Невилла серебряный шарик-напоминалку и презрительно усмехнулся:

— Вы только посмотрите на это маглолюбское недоразумение. Лонгботтому стоило бы летать на подушках, а не на мётлах. Пожалуй, я заброшу эту игрушку куда-нибудь повыше. На верхушку каштана.

— Отдай её, Малфой! — Гарри шагнул вперёд, чувствуя, как в груди поднимается ярость.

Драко лишь хищно улыбнулся, оседлал свою метлу и легко взмыл в прохладный воздух, кружась над полем.

— Попробуй отбери, Поттер! — крикнул он сверху.

Гарри, совершенно позабыв о запретах мадам Хуч, вскочил на древко и с места рванулся в погоню под восторженные крики гриффиндорцев.

Ветер свистел в ушах, и он чувствовал, как метла подчиняется каждому его движению. Гарри догнал Малфоя, выхватил напоминалку у него из-под носа и рванул обратно к земле, приземлившись ровно в тот момент, когда мадам Хуч вернулась на луг.

— Поттер! — рявкнула она, но в её голосе, кажется, слышалось что-то похожее на восхищение. — Что вы себе позволяете?!

— Я поймал напоминалку, профессор, — ответил Гарри, протягивая ей шарик.

Она долго смотрела на него, потом на метлу, потом перевела взгляд на Малфоя, который всё ещё кружил в воздухе. На губах мадам Хуч мелькнула едва заметная улыбка.

— Хорошо, мистер Поттер. Можете идти. А вы, мистер Малфой, немедленно приземлитесь!

Гарри отошёл в сторону, тяжело дыша, и только тогда заметил его. Рон стоял среди гриффиндорцев, спрятав руки в широкие рукава мантии, и смотрел на него. На его лице не было ни удивления, ни страха, — только спокойное, оценивающее выражение, будто он видел ровно то, что и ожидал увидеть.

Гермиона Грейнджер.

Наш собственный первый урок полетов, назначенный совместно с факультетом Хаффлпафф на середину следующей недели, виделся мне довольно унылой неизбежностью. Зеленый луг у опушки Запретного леса встретил Когтевран разложенными на траве старыми школьными метлами. Падма Патил семенила по правую руку от меня, без умолку пересказывая последние гриффиндорские сплетни о том, как Поттер пару дней назад ухитрился поймать серебряный шарик Лонгботтома у самой земли и вместо исключения из школы попал прямиком в сборную факультета. Я лениво слушала её восторженный шепот и мысленно готовясь к встрече с местной физикой.

Наблюдая, как Падма весело кружит над лугом, и чувствовала, как Логрус под рёбрами недовольно ворочается при каждом моём движении.

Стоило мне оторвать ноги от травы, как координация движений Грейнджер мгновенно поплыла, отказываясь подчиняться законам гравитации. В прежней жизни я перемещалась по Отражениям одним лишь усилием воли, меняя наклон Отражения и заставляя целые миры плавно ложиться под мои шаги. А здесь Система требовала от меня примитивного физического баланса: удерживать равновесие на узком деревянном шесте, цепляться коленями за скользкое дерево и контролировать центр тяжести.

Моё тело — это тело одиннадцатилетней девочки. И оно отказывалось подчиняться законам этой Тени так же упрямо, как я отказывалась признавать своё поражение.

Когда я наконец заставила метлу замереть в воздухе, я поняла: в этом мире я не всесильна. И это, пожалуй, самый важный урок, который я вынесла за этот месяц.

Гермиона Грейнджер.

Прошло больше недели. События сентября плыли мимо, как облака над башнями Хогвартса, и я всё глубже врастала в Хогвартс, как врастают корни в старую, тёплую землю. Падма стала моей тенью — она появлялась рядом каждое утро и болтала без умолку.

Гарри смотрел на меня, но не подходил. Я давала ему время переварить разговор о Снейпе. Рон — Призрак Лабиринта — тоже молчал, но его взгляд стал тяжелее, словно он что-то решал.

***

Ночью, когда огромный замок окончательно притих и в коридорах воцарилась тишина, я бесшумно выскользнула из-под одеяла, вышла из комнаты и негромко позвала в пустоту: «Трик». Эльф соткался из воздуха мгновенно, с тем коротким хлопком, который домовики умеют делать практически беззвучно.

— Госпожа? — он преданно наклонил голову, буквально дрожа от готовности служить.

— Трик, я хочу прямо сейчас проверить одну важную вещь, — деловито произнесла я. — Скажи, ты сможешь прямо сейчас попасть в мою комнату?

— Разумеется, госпожа, Трик сейчас всё сделает!

Домовик мгновенно исчез. Прошло несколько ударов сердца и эльф вернулся обратно — растерянный, испуганно моргающий своими огромными глазами, словно с разбегу врезался лбом в глухую невидимую стену.

— Госпожа... там абсолютно пусто. Там совсем ничего нет.

Я удовлетворённо улыбнулась в полутьме покоев:

— Это означает лишь одно — мой пространственный сдвиг работает. Твоя магия привязана к камням Хогвартса, а не к тонким Отражениям мультивселенной. Ты упорно ищешь мою комнату в структурах этого материального мира — а её здесь физически больше нет. Она смещена на полшага в Тень.

Трик посмотрел на меня с почти болезненным благоговением, не смея пошевелиться.

— Я прямо сейчас сделаю тебе особую метку, — спокойно продолжила я. — Она будет завязана на координату моей комнаты. Только тогда ты сможешь входить внутрь. Если ты, конечно, согласен принять её от меня.

Он был согласен гораздо раньше, чем я успела договорить свою фразу. Я плавно провела кончиком пальца по его сморщенному лбу. Сломанный Логрус под моими рёбрами хищно шевельнулся, и тонкая, ледяная нить сырого Хаоса потянулась наружу, пронзив кожу существа подобно острой игле. Прямо на лбу Трика на долю секунды отчётливо проступила серебристая руна Хаоса, ярко вспыхнула и тут же бесследно растворилась в порах плоти. Она осталась жить исключительно на глубоком энергетическом уровне, абсолютно невидимая для чар этого мира. Глубже, чем эпидермис.

Трик замер на месте, чутко прислушиваясь к новым внутренним ощущениям.

— Я... я теперь отчётливо вижу вашу настоящую комнату, госпожа Гермиона, — благоговейно прошептал он, и его уши мелко затрепетали. — Вижу сквозь каменные стены башни. Она находится именно там... но она совершенно другая.

— Отлично.

Он медленно подошёл к двери моей спальни, уверенно взялся за латунную ручку, сделал один короткий шаг вперёд — и беспрепятственно вошёл внутрь настоящей, сдвинутой в Тень комнаты. Через секунду он вынырнул обратно в коридор, буквально сияя от восторга:

— Госпожа! Я действительно был там! Я видел ваши вещи! Она... она вся пахнет вашей силой и чем-то ещё таким удивительным, чего я никогда в жизни не встречал в Хогвартсе.

Я осталась полностью довольна результатами эксперимента. В наложенной рунической метке скрывалось ещё одно свойство, о котором я не стала упоминать вслух: она притушила и заблокировала прямую магическую связь Трика с действующим директором школы. Отныне, если Дамблдор прикажет эльфу одно, а я — противоположное, Трик без малейших колебаний исполнит именно мою волю. И вовсе не из-за абстрактной расовой верности, а под прямым давлением моей метки, хотя для его служебного восприятия эти понятия были абсолютно неразличимы.

— Госпожа Гермиона, — домовик вдруг замялся, суетливо переступая с ноги на ногу и теребя края своей грязной наволочки. — Позвольте мне показать эту метку нашему главе Корку. Он обязательно должен знать об этом великом знаке.

Я задумалась на секунду, взвешивая риски:

— Хорошо. Отведи меня к нему прямо сейчас.

Трик мгновенно перенес меня в циклопическую кухню замка — тёплую, уютную, густо пахнущие свежеиспечённым хлебом и остывающим очагом, несмотря на глубокую ночь. Старый Корк уже ждал нас там. Стоило главе общины увидеть лоб Трика — а точнее, то руническое плетение, — как он медленно опустился на колени прямо на каменные плиты пола.

— Это подлинный дар Хаоса, — благоговейно прошептал старик, и его седые волосы в ушах мелко задрожали. — Вы вернули ему то, чего наша раса была насильно лишена в течение многих веков. Мы будем преданно служить вам, госпожа.

Я не стала возражать против его клятвы, сразу переходя к насущной проблеме:

— Мне в самое ближайшее время необходимо надёжное место, где я смогу тренировать свои способности незаметно для преподавателей.

Корк поднялся с колен и заговорил:

— В этих стенах есть два идеальных места, госпожа Гермиона. Во-первых, это старая заброшенная кухня прямо под третьей башней Хогвартса, расположенная в непосредственной близости от главного источника замка. Там мощный поток магии будет гасить любые вибрации и всплески вашего Хаоса — вы сможете колдовать, вообще не привлекая внимания Дамблдора. Но само место не является скрытым, туда может случайно войти любой староста или завхоз. Это идеальный вариант для базовых тренировок, где вам не требуется стопроцентная изоляция.

— А второе место? — прищурилась я.

— Так называемая Выручай-комната, расположенная на восьмом этаже, — тихо продолжил Корк. — Это пространство по своей природе уже изначально сдвинуто в соседнее Отражение реальности. Там вас ждёт абсолютная изоляция, туда никто не сможет войти без вашего ведома. Но у этого места есть один серьёзный минус — наша эльфийская магия там стремительно слабеет, и домовики теряют свои силы внутри чужих Отражений, так что мы не сможем защитить вас там в случае непредвиденной опасности.

Я внимательно выслушала его и согласно кивнула:

— Я забираю в своё распоряжение сразу оба этих объекта. В старой кухне я буду учиться вашей магии, а Выручай-комнату на восьмом этаже приберегу в качестве секретного убежища для тех вещей и ритуалов, которые Дамблдор ни при каких обстоятельствах не должен увидеть.

Корк посмотрел на меня пугающе серьёзно:

— Будьте максимально осторожны, госпожа Гермиона. Если вы хотя бы на секунду потеряете контроль над силой Хаоса... сам замок может почувствовать чужеродную аномалию внутри своих стен.

— Я очень постараюсь не терять контроль.

Трик перенес меня в заброшенную кухню под третьей башней. Здесь было идеально чисто, но в воздухе стоял сыроватый, затхлый дух, пахло старым камнем, который смертные не трогали уже несколько веков. Корк уже ждал нас у очага.

— Госпожа, — он почтительно склонил голову и указал длинным пальцем на сгорбленную, сморщенную фигурку эльфа, сидевшего на низком табурете. — Это Корн. Он в нашей общине отвечает за обучение молодых домовиков искусству пространственного перемещения. Пожалуй, лучший мастер из всех наших эльфов. Он научит вас всему, что знает сам, госпожа Гермиона, но я обязан предупредить: это будет очень непростое дело для человеческого тела.

Старый Корн медленно развернулся в мою сторону, сверкнув своими выцветшими, но умными золотыми глазами.

— Наша пространственная магия — это вовсе не заклинание из учебников, госпожа, — дребезжащим голосом заговорил мастер. — Это неотъемлемая часть нашего биологического естества. Мы никогда не произносим вслух никаких команд и не делаем взмахов палочкой. Мы просто... мы просто заранее чётко знаем точку пространства, где хотим оказаться, и спокойно шагаем туда.

— Покажите мне механику процесса, — попросила я, внимательно разглядывая его ауру.

Он мгновенно исчез с табурета и тут же беззвучно появился у противоположной каменной стены. Затем точно так же исчез и вернулся обратно к очагу — без малейшего звука, без грамма усилия, словно серый дым, лениво перетекающий с одного места на другое.

— Теперь попробуйте вы сами, госпожа, — кивнул Корн.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула сырой воздух и постаралась максимально сосредоточиться на цели. Я мысленно во всех деталях представила себе точку у дальней стены и приказала своему телу перешагнуть туда. Абсолютно ничего не произошло — я осталась стоять на прежнем месте.

Я попробовала ещё раз, собрав всю свою волю в один концентрированный фокус, как делала это за закрытыми дверями Замка Четырёх Миров. Результат остался прежним: я не сдвинулась ни на один дюйм. Старый Корн разочарованно покачал головой, глядя на мои бесплодные усилия:

— Вы упрямо пытаетесь совершить этот переход как обычная волшебница: сконцентрироваться, приказать пространству, выстроить вектор. Но наша эльфийская магия работает совершенно иначе, госпожа Гермиона. Это вовсе не проявление воли волшебника. Это наше естественное дыхание Хаоса.

Я с трудом сдержала подкатывающее раздражение на слабость этого детского тела.

— Я пока просто не чувствую пространство так, как чувствуете его вы, Корн, — призналась я сквозь зубы. — У меня в этой Тени нет вашей связи с замком.

— Вы абсолютно правы, госпожа, — понимающе кивнул старый мастер. — Ваше биологическое тело — это не тело домашнего эльфа, и ваше магическое ядро ещё слишком мало развито для подобной работы с пространством. Но во всём этом кроется и ещё одна, куда более глубокая причина.

— Какая именно?

— Вы боитесь по-настоящему проявить свою истинную суть внутри этих стен, — мягко произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Чтобы беспрепятственно скользить сквозь пространство так, как это делаем мы, вам необходимо с головой окунуться в сырой Хаос, на долю секунды самой став текучей частью Тени. Но если вы рискнёте совершить подобный манёвр здесь, в самом сердце Хогвартса... защитные чары замка мгновенно почувствуют всплеск.

Я молча слушала его слова и понимала, что этот старый эльф прав в своих суждениях. Я не могла учиться пространственной магии по-настоящему до тех пор, пока не выпущу Логрус наружу на полную мощность. Но выпустить Хаос в коридорах школы — значило пойти на неоправданный риск быть обнаруженной Дамблдором раньше времени. Корк осторожно подошёл ближе к нашей паре:

— Госпожа Гермиона, возможно, вам стоит для начала попробовать совершить этот переход внутри вашей сдвинутой комнаты? Там, в Отражении, Сила Хаоса в разы сильнее, и защита замка ничего не почувствует сквозь плёнку барьера.

— Но ведь там ваша эльфийская магия практически полностью иссякает, — возразила я, взвешивая варианты. — Вы не сможете контролировать процесс и помочь мне в случае ошибки.

— Мы действительно не сможем, госпожа, — смиренно согласился глава общины. — Но вы — вы вполне сможете справиться самостоятельно. Вашей личной силы для этого более чем достаточно.

Я вернулась обратно в свои покои в башне Когтеврана, предварительно активировав пространственный сдвиг на полшага в Тень. Старый мастер Корн войти вслед за мной за предел косяка не сумел, но Трик, отмеченный моей серебряной руной Хаоса, просочился сквозь границу Отражений.

— Я нахожусь рядом, госпожа Гермиона, — тихо доложил он, встав у дальней стены.

Я закрыла глаза, полностью расслабила мышцы тела и мысленно потянулась глубоко внутрь, высвобождая Логрус из его клетки. Первозданный Хаос откликнулся мгновенно — жадно и яростно, словно мощная горная река, которую слишком долго и насильно удерживали за бетонной плотиной. Я физически ощутила, как его клокочущая сила стремительно поднимается из-за грудины, обволакивает мои плечи и тянет всё моё существо одновременно и вверх, и куда-то вбок, превращаясь в вибрирующий кокон из абсолютного холода и звенящей бездонной тишины.

Я оказалась на самом краю подлинного пространственного скольжения. В глазах резко потемнело, детское тело стало невероятно лёгким, готовым в любой миг окончательно растаять в воздухе. Я начала отчётливо чувствовать стену своей спальни уже не как твёрдую каменную кладку, а как зыбкую, прозрачную границу Отражения, которую можно без труда перешагнуть обычным шагом.

И именно в этот триумфальный момент я банально потеряла контроль над потоком силы. Меня мгновенно вернуло обратно, болезненным рывком вжав в собственное физическое тело. Я согнулась пополам, тяжело заходясь в сухом кашле и упершись ладонями в колени, пока по моему лбу крупными каплями катился ледяной пот отката. Но на моих бледных губах играла торжествующая улыбка.

— Я... я наконец-то почувствовала это, Трик, — хрипло выдохнула я, утирая лицо рукавом мантии. — Метод Корна действительно работает в Отражениях.

Позже старый Корк, подробно узнав от Трика обо всех деталях моей первой самостоятельной попытки, лишь уважительно покачал своей седой головой:

— Когда вы окончательно освоитесь с этой текучестью плоти, госпожа Гермиона, вы без труда сможете совершать подобные переходы и здесь, в самом замке Хогвартс. Но сначала — вам необходимо научиться дышать сырым Хаосом, не сгорая в его пламени.

— Я обязательно научусь, Корк, — ответила я, пряча виноградную палочку в рукав. — У меня в этой Тени просто нет другого выбора.

Это была моя новая большая цель на шахматной доске Хогвартса, и я собиралась дойти до неё во что бы то ни стало.

Гермиона Грейнджер.

Девятнадцатое сентября выдалось пасмурным. Небо над Хогвартсом затянуло серыми тучами, и дождь барабанил по стрельчатым окнам башни Когтеврана, но в комнате была уютная тишина.

Я сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя мокрые дорожки на пыльной поверхности. Шум дождя заглушала магия замка, и на мгновение мне показалось, что я снова одна в целом мире.

— С днём рождения, Гермиона!

Голос Падмы ворвался в мои мысли, разбивая тишину на тысячу осколков. Я обернулась. Подруга стояла на пороге моей комнаты, сжимая в руках коробку печенья и маленькую шкатулку, перевязанную шёлковой лентой.

— Ты... — я запнулась, чувствуя, как внутри что-то сдвигается. — Ты знала?

— Конечно, знала! — Падма фыркнула, входя в комнату и бесцеремонно плюхаясь на кровать. — Я же говорила, моя бабушка умеет гадать по чайной гуще. И она прислала мне сову ещё вчера вечером с настоятельной просьбой передать тебе подарок именно сегодня.

Она протянула мне шкатулку. Я взяла её в руки — дерево было гладким, с едва заметными рунами, вырезанными по краям. Я поддела крышку пальцем и заглянула внутрь.

Там лежал амулет — серебряная чайная ложка с выгравированными на ней узорами на санскрите. Я провела пальцем по холодному металлу, чувствуя, как руны отзываются едва уловимой вибрацией.

— Бабушка сказала, что этот амулет помогает тем, кто потерял свой путь, — пояснила Падма, и в её голосе не было обычной весёлой болтовни — только искренняя серьёзность. — А у тебя, мне кажется, очень запутанный путь, подруга.

Я сжала холодный металл в ладони.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Это... правда важно.

Мы сидели в моей комнате, пили чай, и Падма рассказывала о своей бабушке, о Парвати, о том, как они с сестрой ссорятся и мирятся через пять минут. Я слушала, кивала, и думала о том, что эта девочка — единственная, кто видит во мне не «странную маглорождённую», а просто Гермиону.

— Падма.

Она взглянула на меня. Её глаза были тёплыми, доверчивыми — такими, какими смотрят только те, кто искренне верит в твою доброту.

— Хочешь, я покажу тебе кое-что? — спросила я, понизив голос. — Это не опасно. Просто... знак.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

Я взяла её за запястье. Логрус под рёбрами шевельнулся, и на её коже проступила тонкая, серебристая нить — как след от лунного луча на мокрой траве. Она слабо светилась, но не ярко, а так, как светится лунный луч на мокрой траве.

— Красиво, — выдохнула Падма, не сводя глаз с собственной руки. — Это магия?

— Это доверие, — ответила я.

Она подняла на меня взгляд, и в нём не было ни страха, ни подозрения. Только тёплое, детское, удивлённое «а мне можно?».

— Теперь я всегда буду знать, где ты, — сказала я спокойно. — И если тебе станет страшно — я приду.

Падма улыбнулась так, будто я подарила ей не нить, а клятву.

— А я? — спросила она. — Я буду знать, где ты?

Я качнула головой:

— Нет. Эта связь идёт только от меня к тебе.

Она на секунду задумалась, но не обиделась. Просто кивнула, как будто и не ждала иного.

— Так честно, — решила она. — Ты же сильнее. Тебе и следить.

Я не стала её разубеждать.

Потому что она была права. Связь шла только от меня. Одна нить, которую я вплела в чужую кожу, — тонкий, почти невидимый якорь, по которому я в любой миг смогу её нащупать. В какой бы Тени она ни оказалась.

Это было не коварство. И не нежность, в том смысле, в каком её понимают обычные люди. Это было то, что я умела делать лучше всего: оберегать и держать одновременно.

Падма снова взяла кружку, отпила чай и принялась дорассказывать про бабушку. А я смотрела на серебристую нить у неё на запястье и думала о том, что где-то там, за стенами этого мира, есть вещи, от которых никакая бабушкина гуща не защитит.

Но теперь, по крайней мере, я узнаю первой, если что-то пойдёт не так, и успею прийти.

Когда Падма ушла, я осталась одна в своей комнате. Дождь за окном стихал, и луна начинала пробиваться сквозь разрывы в тучах.

Я смотрела на серебряный амулет в своей руке, на нить, которая теперь соединяла меня с Падмой, и думала о том, как странно устроена эта жизнь.

Я пришла в этот мир как должница. Как воровка, которая заняла чужое тело и чужие воспоминания. Я пришла, чтобы выполнить контракт и уйти, оставив этот мир в руинах, если потребуется.

Но что-то изменилось.

Я не знала, когда именно. Может быть, когда Падма впервые протянула мне мизинец. Может быть, когда я вплетала нить в её кожу. Может быть, когда смотрела на дождь из окна своей комнаты и чувствовала, что Хогвартс перестал быть чужим.

Я поднесла амулет к губам и тихо прошептала слова на языке тари — те самые, которые когда-то выучила у Ясры, чтобы использовать против неё же.

— Пусть этот день останется со мной, — прошептала я. — Пусть я запомню, что здесь есть кто-то, ради кого я могу остаться.

Логрус под рёбрами шевельнулся — не предупреждающе, не тревожно, а ровно, спокойно, будто соглашаясь.

Я убрала амулет под подушку и легла, глядя в тёмный каменный потолок.

Завтра начнётся новая неделя. Гарри будет смотреть на меня с вопросами в глазах. Рон — Призрак Лабиринта — продолжит своё наблюдение. Дамблдор будет улыбаться и ждать.

Но сегодня — сегодня я позволила себе быть просто Гермионой.

Той, у кого есть день рождения. Той, у кого есть подруга. Той, кто вплела нить в чужую кожу и пообещала прийти, если станет страшно.

И когда я закрыла глаза, мне показалось, что я слышу шёпот где-то далеко — в миллиардах Теней отсюда, в тишине циклопической неоновой библиотеки, кто-то тоже празднует день рождения. Или нет. Может быть, она даже не знает, какой сегодня день.

Но я знала. И я запомнила его.

Глава 9 Годрикова Впадина

Гермиона Грейнджер.

Утренний Большой зал Хогвартса встречал тридцатое октября — канун Хэллоуина — привычным гулом. Запах варёной овсянки, подгоревших тостов и крепкого чая висел под заколдованным сводом.

Я сидела на самом краю когтевранской скамьи, медленно, по одному глотку смакуя обжигающий чёрный кофе, который Трик секунду назад беззвучно выставил прямо перед моей тарелкой. Падма рядом увлечённо размазывала ягодный джем по поджаренному тосту и вполголоса пересказывая мне очередную порцию факультетских сплетен. Я слушала её ровно настолько, чтобы никто не сомневался в моем интересе, но всё моё подлинное внимание было приковано к преподавательской трибуне.

Там, в самом центре, плавно сложив кончики длинных сухих пальцев домиком, восседал Альбус Дамблдор. Старый лис лениво прощупывал взглядом ряды студентов, и когда его очки-полумесяцы в третий раз тускло мазнули по моему лицу, я поняла — пора делать первый ход в этой партии.

Отставив пустую чашку, я плавно поднялась со своего места. Падма мгновенно замерла, её рука с вилкой зависла в воздухе, а в глазах прорезалось чистое девичье любопытство.

— Ты куда, Гермиона?

— К директору, — бросила я едва слышным шёпотом, растягивая слова. — Нужно уладить одно небольшое недоразумение. Профессор Снейп в последнее время излишне строг ко мне на уроках, словно я обязана сдавать ему ЖАБА прямо на первом курсе.

Падма понимающе фыркнула и вернулась к тосту, а я уверенным шагом направилась к главному столу. Окклюментный щит на моей шее работал на максимуме, превращая мой разум в ледяное зеркало. Стоило мне остановиться напротив Дамблдора, как директор мягко, приторно улыбнулся, словно внутри его кубка был налит исключительно жидкий мёд.

— Доброе утро, профессора, — я коротко наклонила голову, удерживая идеальный баланс между ученическим почтением и холодной вежливостью. — Директор Дамблдор, мне необходимо обсудить с вами один личный вопрос в любое удобное для вас время.

Старик чуть прищурился, и его ментальное щупальце легилименции привычно и безрезультатно соскользнуло по внешнему контуру моего щита.

— Сегодня после обеда вас устроит, мисс Грейнджер? — его голос был мягким, как сироп. — Скажем, в пятнадцать часов. Пароль к горгулье — «шоколадный пудинг».

— Премного благодарна вам, профессор, — я ответила сухо, развернулась и пошла обратно, мысленно ставя жирную галочку.

Ровно в пятнадцать часов каменная горгулья на втором этаже со скрежетом убрала свои массивные крылья, пропуская меня к винтовой лестнице. Кабинет директора встретил меня привычным тихим тиканьем серебряных приборов и золотистым светом парящих свечей. Альбус Дамблдор сидел за своим циклопическим столом, и когда я опустилась на предложенный стул, его взгляд поверх очков-половинок стал пугающе внимательным.

— Итак, мисс Грейнджер, я внимательно слушаю вас, — ласково начал он. — Что именно так сильно тревожит мою самую одарённую первокурсницу?

Я сложила руки на коленях, приняв позу испуганного, но упрямого ребёнка. В этой сложной мизансцене мне нужно было продать ему наивность высшего порядка.

— Профессор, завтра Хэллоуин. И это, как известно из любой исторической справки, день смерти родителей Гарри Поттера. Я бы хотела просить вас позволить ему посетить их могилы в Годриковой Впадине.

Дамблдор даже не шелохнулся, но воздух в кабинете на секунду словно стал плотнее.

— Зачем это вам, мисс Грейнджер? — тихо спросил он.

— Гарри мой... то есть, мой друг, профессор, — я намеренно сбилась на полуслове, изображая детскую неловкость. — А кто, кроме близких, позаботится о нём? Понимаете, он совершенно не хочет учиться. Рон Уизли влияет на него крайне отрицательно — постоянно придумывает глупые игры, лишь бы Гарри не ходил в библиотеку. У Поттера сейчас нет абсолютно никакой внутренней мотивации. Он живет в своей скорлупе и думает только о квиддиче. Он даже не догадался поискать фотографии своей мамы, пока я насильно не сунула их ему в руки. Я хочу вытащить его из этого анабиоза. Показать, что были люди, отдавшие за него жизнь, и не стоит прожигать её в праздности — хотя бы из уважения к их памяти.

Старый лис долго молчал, мерно постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Его планы трещали по швам: я предлагала ему сделать ровно то, что он сам планировал сделать, но моими руками и с моей мотивировкой.

— Возможно, вы правы, мисс Грейнджер, — медленно произнёс директор. — Но стоит ли так рано лишать мальчика остатков его детства?

— Его лишили счастливого детства в тысяча девятьсот восемьдесят первом году, профессор, — я отрезала это ледяным шёпотом, от которого Дамблдор едва заметно приподнял седую бровь.

Чтобы окончательно размыть его подозрения и зафиксировать образ заучки, я мгновенно сменила регистр, переходя к заготовленной комедии. Выудив из сумки кошелёк, я с глухим стуком грохнула его на полированное дерево стола.

— И ещё, директор! Я официально заявляю о создании Гражданской Ассоциации Восстановления Независимости Эльфов. Я прочла всё об их рабском положении. Это чудовищно! Вот здесь ровно десять галеонов, которые остались у меня после покупок на Косой аллее. Передайте пожалуйста их домовикам на кухне. У меня они деньги брать отказываются. Надо красиво одеть их, купить им хорошую ткань, выписать отпуска! У них ведь такие крошечные, милые пальчики, а они выполняют всю грязную работу в этом замке!

Дамблдор глубоко, сокрушительно вздохнул, и на его лицо вернулась привычная, слегка усталая благожелательность старца, выслушивающего глупого ребёнка. Капкан захлопнулся. Продемонстрировав ему Ассоциацию и жалкую десятку галеонов, я полностью обесценила в его глазах свою предыдущую проницательность насчёт Поттера.

Теперь для него я была всего лишь начитанной девочкой, которая переиграла в магловскую благотворительность.

— Создать вашу Ассоциацию устав школы не запрещает, мисс Грейнджер, — директор мягко пододвинул кошелёк обратно в мою сторону. — Но, боюсь, вступать в неё никто не станет. Эльфы служат волшебникам веками, это традиция. А деньги им попросту не нужны.

— Это мы ещё посмотрим, профессор, — я воинственно вскинула подбородок, сгребла кошелёк и поднялась со стула. Он отпустил меня коротким кивком. Старик думал, что прочитал меня до самого конца. Он не знал, что я ни за что не поеду с Гарри на кладбище и не встану рядом с ним у могил. Если я окажусь там сейчас, Дамблдор получит рычаг, чтобы обвинить меня в манипуляцию сиротой.

Пусть Поттер горюет в полном одиночестве. Моё дело — запустить этот маятник.

***

Педсовет в учительской Дамблдор собрал в тот же вечер, едва сумерки окончательно отрезали Хогвартс от внешнего мира. За длинным дубовым столом, тускло освещённым оплывающими свечами, царило напряжение. Минерва Макгонагалл сидела неестественно прямо, поджав губы. Рубеус Хагрид у самой двери нервно мял в огромных руках свою кротовую шапку. Северус Снейп сидел в самом тёмном углу учительской, не поднимая головы. Он знал, зачем Дамблдор собрал их здесь. Знал, что сейчас прозвучит имя Лили. И знал, что не сможет ничего сказать.

— Есть предложение, коллеги, — тихо произнёс Дамблдор, прижав очки к карте Англии. — Завтра Хэллоуин. День смерти Лили и Джеймса. Я нахожу, что мальчику необходимо побывать на их могилах. Это поможет мальчику повзрослеть.

Снейп в своём углу едва заметно дёрнулся, и из его ауры полоснуло судорогой боли. Недавняя клятва связывала его по рукам и ногам: он знал, что Лили жива, но был вынужден молча играть роль в этом дамблдоровском спектакле.

— Одного Поттера мы не отпустим, — сухо процедил зельевар, не поднимая головы. — Это очевидно. Нужен строжайший контроль.

— Сопровождение обязательно, — согласился Дамблдор. — Формально мы проведём это как закрытую воспитательную поездку в Хогсмид, чтобы Министерство не задавало лишних вопросов.

Хагрид шагнул вперёд, и его голос в тишине комнаты прозвучал неожиданно твёрдо и хмуро:

— Я повезу мальчика, директор. В Годрикову Впадину из «Трёх метёлок» проложена каминная сеть, я знаю. Никто снаружи и не заметит. Туда и обратно, обернёмся за пару часов, до отбоя.

Макгонагалл посмотрела на великана поверх своих квадратных очков с глухим сомнением:

— Ты справишься, Рубеус?

— Справлюсь, — Хагрид угрюмо отвернулся к тёмному окну, за которым шумел Запретный лес. — Я на этих могилах... я там уже был. Один раз. Больше не смог.

Никто не стал возражать. Снейп поднялся со своего стула первым и вышел из учительской, стремительно взмахнув чёрной мантией и даже не подумав попрощаться. Дамблдор проводил его долгим взглядом, а затем обвёл глазами оставшихся профессоров.

— Значит, решено, — подвёл черту старик. — Хагрид, завтра в семь утра. И, Рубеус... мальчик наверняка захочет побывать там один. Дай ему эту возможность.

Гарри Поттер.

Гарри Поттер проснулся от грубого толчка в плечо. Распахнув глаза в полумраке гриффиндорской спальни, он испуганно замер: над его кроватью возвышалась огромная фигура Хагрида.

— Хагрид? — Гарри судорожно сел на матрасе, нащупывая на тумбочке свои очки. — Что случилось? Пожар?

— Вставай, Гарри, — великан говорил подчеркнуто тихо. — Надо идти. Прямо сейчас.

— Куда?

— В Годрикову Впадину. К твоим родителям. День памяти сегодня.

Мальчик застыл, словно его ударили обухом по голове. Годрикова Впадина. Могилы. Лили и Джеймс. В его голове эти понятия до сих пор существовали исключительно в виде сухих строчек из книг, которые Гермиона цитировала ему в коридоре. А теперь эта реальность пришла за ним лично, пахнув странным запахом от пальто Хагрида.

— Сейчас? — сипло выговорил он.

— Сейчас, — Хагрид хмуро кивнул. — Одевайся потеплее. Уже холодает. И тихо, чтобы Уизли не разбудить.

Гарри поднялся на негнущихся ногах. Пальцы дрожали, отказываясь попадать в рукава новой рубашки, которую он всего пару дней назад заказал у мадам Малкин по каталогу Гермионы.

Они миновали погружённую в сон гостиную Гриффидора, выскользнули из замка через потайной ход, и двинулись по разбитой дороге вниз, к Хогсмиду. Хагрид шёл огромными, размашистыми шагами, тяжело дыша в усы, а Гарри едва успевал семенить следом, кутаясь в тёплую мантию. Хогсмид встретил их мёртвой тишиной. Каменные домики с черепичными крышами тускло светили редкими жёлтыми окнами, но улицы были абсолютно пусты.

Великан свернул к черному ходу «Трёх метел», заросшему увядшим плющом, и сильным толчком открыл тяжелую дубовую дверь. Внутри было темно и сыро. Хагрид подошёл к массивному камину, заваленному серым пеплом, запустил руку в кожаный мешок и извлёк огромную горсть летучего пороха. — Держись ближе к моему боку, Гарри, — проворчал он, и его лицо в полумраке показалось мальчику пугающе старым. — Сеть длинная, камин старый, закопчённый. Не дыши, зажмурься как следует. И главное — чётко выговаривай место, когда шагнёшь в огонь. Не мямли, иначе выбросит в какой-нибудь подворотне Лютного.

Гарри покорно кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. Хагрид с силой швырнул порошок в остывшие угли. Подсобку мгновенно озарил яростный, слепящий, изумрудно-зелёный рёв пламени. — Годрикова Впадина! — зычно крикнул великан, и его бас утонул в гудящем вихре.

Мальчик сделал глубокий вдох и шагнул прямиком в зелёный огонь. Мир вокруг него в ту же секунду перестал быть миром. Его швырнуло в бесконечный, безумный водоворот из летящих мимо кирпичных труб, сажи, жара и пепла. В ушах гудело, гравитация меняла направления каждые полсекунды, и Гарри изо всех сил сжимал кулаки, упрямо удерживая внутри себя ледяные слова Грейнджер: «Они — это не он. Они не твой опекун. Дамблдор спрятал тебя от Пожирателей, пока этого достаточно. Остальное ты должен выяснить сам. Я тебе помогу». Эти фразы торчали в его сознании, как единственные надёжные ориентиры посреди хаоса летучей сети.

А затем его с силой выкинуло наружу, на мокрый каменный настил.

***

Годрикова Впадина встретила Мальчика-Который-Выжил ледяным ветром. Это была совсем маленькая, старая английская деревушка. Низкие каменные дома с потемневшими от сырости крышами жались друг к другу вдоль узкой, кривой улочки, которая уверенно вела вверх, к холму, где монументально темнела серая колокольня местной церкви.

Хагрид с глухим стуком вывалился из камина следом за ним. Он отряхнул своё огромное кротовое пальто от налипшей сажи и бросил на Гарри короткий, прячущийся в бороде взгляд.

— Нам нельзя привлекать внимание, Гарри, — проворчал великан, поправляя воротник. — Пойдём скрытно, дворами. Тут до холма всего ничего, но на главной улице сейчас ходить нечего.

Они вышли из таверны через узкую заднюю дверь и двинулись вдоль кирпичных заборов. Деревушка казалась пустой — ни лая собак, ни шагов, лишь ветер свистел в голых кронах старых каштанов. Гарри шёл следом за огромной фигурой Хагрида, и с каждым шагом внутри него всё сильнее стягивался тугой узел. Это был мир его родителей. Место, где они жили, пили чай, смотрели на эти самые холмы — и где их жизнь в один миг оборвалась, оставив ему лишь шрам на лбу.

За очередным поворотом улочка резко сузилась, зажатая между каменными стенами. И вдруг Хагрид замер как вкопанный. Его огромные плечи тяжело опустились, а рука в грубой кожаной рукавице мягко легла Гарри на плечо, заставляя остановиться.

— Смотри, Гарри, — едва слышно пробасил великан, указывая вперёд. — Вот оно. Жильё ихнее.

Гарри перевёл взгляд туда, куда указывал Хагрид, и увидел его.

Дом Поттеров стоял в глубине заросшего бурьяном сада. Точнее, то, что от него осталось. Время и магия разрушения оставили здесь свой уродливый след. Левая половина двухэтажного здания всё ещё упрямо держалась, обвитая сухим, почерневшим плющом, но правая часть была полностью снесена взрывом. Крыша провалилась внутрь, обнажив обгоревшие, торчащие к небу стропила, похожие на ребра огромного мёртвого кита.

Пространство вокруг руин слегка рябило — Министерство явно наложило сюда стабилизирующие чары, чтобы скрыть дом от глаз обычных маглов и не дать остаткам кирпичной кладки окончательно рухнуть на сырую землю.

Гарри сделал один осторожный шаг к железной калитке. Пальцы коснулись покрытых ржавчиной прутьев. Шрам на лбу слабо, едва заметно кольнуло знакомым холодом — тем самым, который он так отчётливо помнил по своим редким ночным кошмарам. Здесь умерла его мать. В этой самой комнате на втором этаже, где сейчас сквозь пролом в стене было видно лишь хмурое шотландское небо, Лили Эванс сделала свой последний вдох.

— Идём, Гарри, — тихо шепнул Хагрид, утирая нос огромным платком. — Нечего тут стоять. Нам на холм надо. К церкви.

Гарри молча отпустил ржавую калитку. Его лицо стало совершенно спокойным, а челюсть упрямо сжалась. Он больше не чувствовал растерянности или детского страха. Загадка Годриковой Впадины оказалась куда глубже и страшнее, чем он думал.

Они миновали руины дома и через пару минут вышли к невысокой растрескавшейся ограде кладбища. Хагрид остановился у самой калитки, тяжело опёршись на каменный столб.

— Иди, Гарри. Я подожду тебя здесь, у входа. Нам нельзя привлекать внимание.

***

Гарри шагнул за калитку, которая отворилась на удивление бесшумно. Ряды могил тонули в утренних сумерках, а тёмные надгробия проступали сквозь пожухлую траву и остатки тумана — некоторые древние, другие более новые. Он шёл один, и хруст мокрой земли под его подошвами казался единственным звуком на всём погосте.

Сначала его взгляд зацепился за семейное захоронение. Это были могилы Кендры и Арианы Дамблдор — матери и сестры директора. Гарри замер, вчитываясь в тусклые буквы на холодном камне: «Где сокровище ваше, там и сердце ваше будет». В голове мгновенно всплыл образ величественного старика из кабинета с лимонными дольками. У директора тоже были мертвецы. И он тоже оставил их здесь.

Гарри двинулся дальше, петляя между замшелыми крестами, пока не наткнулся на ещё одно приметное надгробие. На секунду ему показалось, что буквы складываются в его фамилию, но он ошибся. На камне было высечено имя Игнотуса Певерелла, а чуть ниже темнел странный символ — треугольник, в который были вписаны круг и вертикальная линия.

И только пройдя чуть глубже, к подножию старого тисового дерева, Гарри заставил себя остановиться. Он нашёл их.

Надгробие из белого мрамора резко выделялось на фоне серого деревенского гранита. На камне были четко выбиты имена:

Джеймс Поттер (27 марта 1960 — 31 октября 1981)

Лили Поттер (30 января 1960 — 31 октября 1981)

«Последний же враг истребится — смерть»

Гарри медленно прочитал надпись, и внутри него шевельнулось раздражённое непонимание. «Последний враг...» Это звучало как лозунг Пожирателей Смерти, о которых ему рассказывала Грейнджер, или как напоминание о Волан-де-Морте. Что это вообще должно было значить для мальчика, выросшего в чулане? О какой победе над смертью шла речь, если его родители лежали в этой сырой земле уже десять лет, а сам он остался один на один с ужасными Дурслями?

Он стоял перед белым мрамором, отчаянно пытаясь удержать слезы. Что-то чудовищно тяжёлое давило на грудную клетку, не позволяя сделать нормальный вдох. Но сдерживать эту судорогу вечно было невозможно. Слёзы всё-таки пришли — горячие, злые, они молча покатились по щекам, смывая остатки наивной веры в то, что магия Хогвартса исправит его разрушенное детство.

Вспомнив о свёртке, Гарри полез в карман мантии. Перед тем как отпустить его на кладбище, Хагрид суетливо порылся в бездонных недрах своего огромного кротового пальто и вытащил оттуда букет живых, туго перевязанных бечёвкой белых роз. Великан достал их так буднично, словно цветы всегда росли прямо в карманах его шубы. Розы были холодными, покрытыми крупными каплями росы.

Гарри опустился на колени прямо в мокрую траву и бережно положил букет к основанию мраморной плиты. Белые лепестки тускло засветились в наступающей темноте.

Он стоял перед могилами очень долго, совершенно не шевелясь. Слова Гермионы про истинное прошлое Снейпа, про Пожирателей Смерти, про опекунство, Визенгамот и чулан под лестницей Дурслей окончательно встали на свои места. Его родители действительно отдали за него жизнь. А мир вокруг всё это время увлечённо играл с ним в героя, совершенно не заботясь о том, каково мальчику жить в этой пустоте.

Повернувшись, Гарри медленным шагом пошёл обратно к воротам. Хагрид по-прежнему неподвижно стоял у калитки, напоминая огромный заросший пень. Великан ничего не спросил, бережно накинув на плечи дрожащего от холода мальчика свой тяжелый шерстяной плащ, и Гарри тоже промолчал. Они шагнули обратно в изумрудное пламя камина, возвращаясь в Хогвартс.

Мальчик-Который-Выжил возвращался в замок уже не тем ребёнком, который покидал его утром.

***

Гарри толкнул тяжелую дверь и шагнул в гриффиндорскую спальню. В комнате было темно, только угли в камине едва заметно тлели, бросая слабые багровые отсветы на ковер. Рон сидел в кресле у самого огня, вытянув длинные ноги. Он не спал. На нем все еще была школьная мантия, а на тумбочке рядом лежала волшебная палочка.

При появлении Гарри Рон резко повернул голову. На его лице на миг проступило такое напряжение, что Гарри невольно остановился у порога. Рыжий выглядел так, будто только что пробежал несколько миль или отбивался от стаи собак — бледный, с потемневшими глазами, а левое плечо мантии сидело как-то неровно, будто ткань под ней была наспех расправлена.

— Вернулся? — глухо спросил Рон, внимательно разглядывая лицо друга.

— Да, — Гарри прошел к своей кровати и устало опустился на матрас. Тело после долгой дороги и ледяного ветра Годриковой Впадины казалось налитым свинцом. Он потянул за шнурки кроссовок, сбрасывая их на пол. — Хагрид довел до самого портрета.

— Ну и как там? — Рон подался вперед, положив локти на колени. Его пальцы слегка подергивались, и он то и дело сжимал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь.

Гарри помолчал, глядя на свои руки. Перед глазами все еще стоял обрушенный дом с торчащими к небу балками и букет белых роз на чистом мраморе.

— Там все по-другому, Рон, — тихо сказал он, и в его голосе больше не было прежней детской растерянности. Только злость и странная жесткость. — Дом родителей... он стоит разрушенный. Министерство просто заколдовало его, чтобы маглы не видели. А на кладбище я видел надписи. И не только у родителей. Там лежит семья Дамблдора.

Рон прищурился, ловя каждое его слово.

— Директора?

— Его матери и сестры. Они умерли очень давно. Но Дамблдор никогда мне об этом не говорил. Ни разу даже не заикнулся, что мы из одного поселка, понимаешь? — Гарри резко вскинул голову, и его зеленые глаза за стеклами очков блеснули в полумраке. — Он вырос там же, где убили моих родителей. И он все это время молчал.

Рон промолчал, только шмыгнул носом и перевел взгляд на угли.

— Гермиона была права, — Гарри запустил руку во внутренний карман мантии, нащупав плотный глянцевый каталог мадам Малкин, который она ему дала. — Она с самого начала говорила, что в этой школе все идет по какому-то сценарию. Про Снейпа, про опекунство, про Дурслей... Она знает гораздо больше, чем говорит вслух.

Рон поднялся из кресла. Когда он сделал шаг к своей кровати, Гарри заметил, что рыжий слегка морщится, стараясь не шевелить левой рукой.

— А с тобой-то что случилось? — Гарри нахмурился, провожая друга взглядом. — Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку провернули.

— Да так, — Рон дернул здоровым плечом и полез под одеяло, не снимая одежды. — С близнецами наткнулись в коридоре на Пивза. Этот придурок швырялся тяжелыми кухонными котлами с верхнего яруса. Еле увернулся, плечо ушиб о каменную стену. Перси потом полчаса орал, что мы нарушаем правила после отбоя.

Гарри посмотрел на него подозрительно, но расспрашивать дальше не стал. Слишком много всего произошло за один вечер. Он лег на спину, уставившись в темный балдахин кровати. Каталог одежды остался лежать под подушкой, как материальное доказательство того, что когтевранская девчонка играет на его стороне.

Глава 10 Хэллоуин

Гермиона Грейнджер.

Тридцать первое октября выдалось сырым и холодным. Осень наконец вступила в свои права — Запретный лес почернел, трава пожухла, а по утрам над озером стелился густой туман. Хогвартс готовился к Хэллоуину: в коридорах уже висел запах тыквы и пряностей, а домовики сбивались с ног, украшая Большой зал.

Я сидела за столом Когтеврана, лениво ковыряя вилкой в тарелке, и слушала, как Падма в сотый раз пересказывает план праздничного ужина. Где-то в глубине замка, на кухнях, эльфы уже заканчивали последние приготовления.

Я не знала, чего именно жду. Но что-то должно было случиться.

***

Рон Уизли.

Пробуждение вышло резким. Рон сел на матрасе, мгновенно переводя взгляд на соседнюю кровать. Она была пуста. Тёплое шерстяное одеяло откинуто в сторону, а на прикроватной тумбочке одиноко лежала волшебная палочка. Гарри исчез, просто испарился из запертой спальни на рассвете.

Рон быстро натянул мантию и, сжимая свою палочку, вышел в коридор. Перси Уизли, вышагивавший у портрета Полной Дамы, лишь занудно отмахнулся через плечо, вещая о правилах внутреннего распорядка. Профессор Макгонагалл, пойманная им у учительской, сухо бросила, что с Поттером всё в порядке, и приказала немедленно отправляться на завтрак.

В Большом зале сердце Рона забило в набат. Гарри не было за гриффиндорским столом.

Рон перевёл взгляд через зал, отыскивая синие галстуки Когтеврана. Гермиона Грейнджер сидела на самом краю скамьи. Она выглядела абсолютно спокойной. Девчонка лениво пила свой кофе, мерно кивая в такт болтовне Падмы Патил. Она не искала Поттера глазами. За два месяца бдительного наблюдения Рон досконально выучил её повадки: Грейнджер всегда проверяла присутствие Избранного, как будто просчитывала его уязвимые зоны. Если сейчас она была безразлична — значит, она была в курсе. Гарри куда-то делся, и это явно было делом её рук.

Подходить к ней самому прямо под всевидящим оком Дамблдора было безумием. Нужен был тот, чьё появление у синего стола не вызвало бы ни у кого лишних вопросов.

Рон повернулся к Невиллу Лонгботтому, сидевшему чуть поодаль. Мальчик уныло ковырял вилкой в тарелке.

— Эй, Невилл, — Рон подсел ближе, шмыгнув носом и приняв самый простодушный вид младшего брата из многодетной семьи. — Ты посмотри на Грейнджер. Она на тебя смотрела, кусала губы и тихонько спрашивала у Падмы, все ли у тебя в порядке. Но сама подойти, похоже, стесняется. Сходи-ка к ней, спроси, как она. Заодно узнаешь, может, она видела, куда наш Гарри подевался?

Бедный Лонгботтом мгновенно вспыхнул до самых корней волос. Его уши налились пунцовой краской, а вилка со стуком выпала из дрожащих пальцев. Обман сработал: детская влюблённость выключила в его голове остатки осторожности. Невилл судорожно вскочил со скамьи и лихорадочно, заикаясь на ходу, почти полетел через весь зал к столу Когтеврана.

Рон вернулся к своему бекону. Со стороны это выглядело как обычная школьная суета.

Невилл замер у её левого плеча, отчаянно краснея и что-то бормоча, переминался с ноги на ногу. Грейнджер подняла голову. Её Маска заучки на долю секунды дрогнула, и взгляд мазнул через весь Большой зал точно по лицу Рона. Девчонка мгновенно считала всю структуру его манёвра. Она поняла, кто именно направил к ней этого мальчика.

Но вместо того чтобы отшить Лонгботтома, Гермиона плавно протянула руку и мягко накрыла его ладонь своими маленькими пальцами. Грейнджер наклонилась к Невиллу, и что-то сказала.

Через минуту Лонгботтом вернулся к их столу. Он двигался на негнущихся, деревянных ногах, его лицо было белым как пергамент, а шальные глаза смотрели в пустоту.

— Рон... — судорожно, со свистом выдохнул он, опускаясь на скамью и мелко дрожа всем телом. — Она сказала... она сказала, что сегодня опасный день. Что сегодня грань между мирами истончается и мёртвые могут ходить среди живых...

— Успокойся, Невилл, она просто начиталась своих магловских сказок, — глухо буркнул Рон, утыкаясь в тарелку.

Девчонка переиграла его пас с изяществом истинной ведьмы. Она не просто не сказала ничего о Поттере — она испугала этого влюблённого дурака до смерти.

Рон поднял глаза.

Гермиона Грейнджер смотрела на него через весь зал. Прямо, не отводя взгляда. Она знала, что он знает. Знала, что он видел, как она накрыла ладонь Невилла. Знала, что он понял, зачем она это сделала. И её это устраивало.

***

Обед в Большом зале закончился, но Гарри так и не появился. Стоило когтевранскому столу подняться, как Грейнджер скользнула к выходу одной из первых, незаметно растворившись в толпе. Рон двинулся следом, держась на грани видимости.

Он перехватил её на третьем этаже, в заброшенном крыле возле галереи доспехов. Здесь не ходили старосты, а из окон тянуло холодом. Девчонка шла, прижимая к груди тяжёлый учебник, но стоило ему шагнуть из тени гобелена и преградить ей путь, как она остановилась. Никакого испуга первокурсницы.

Маска простофили Рона Уизли сползла с его лица, оставив лишь сосредоточенность. Он сделал шаг вперёд, почти вжимая её в холодную каменную нишу стены, и его правая рука по привычке легла на невидимый контур Werewindle в кармане мантии.

— Где Поттер, Грейнджер? — процедил он сквозь зубы, и его голос прозвучал пугающе плоско, без всякой детской интонации. — Ты заперла его в другой Тени? Твой Змей Хаоса решил сожрать его прямо в Хэллоуин?

Гермиона снисходительно улыбнулась, и когда она заговорила на тари, её голос стал взрослым голосом искушённого игрока.

— Успокойся, Призрак, — произнесла она. — Лабиринт может спать абсолютно спокойно. Поттер не в Тени. Он на каникулах. Старик Дамблдор увёз его сегодня в Годрикову Впадину на могилы родителей. Директор заглотил мою наживку, которую я скормила ему. Просто правильно расставила фигуры, а он исполнил сценарий. И да, надеюсь, твоя защита разума достаточно крепка. Потому что в Хэллоуин грань истончается. И я не хочу, чтобы Лабиринт потерял своего Призрака.

Рон замер, медленно убирая пальцы от рукояти призрачного клинка. «Грань истончается». Она знает, что это значит. И она не блефует.

Они впервые за два долгих месяца в этом замке говорили без масок — как два профессионала, запертых в одной клетке. В её глазах не было безумия Хаоса. Она не пыталась разрушить Хогвартс или уничтожить ткань этой реальности. Девчонка просто филигранно манипулировала директором, играя на его собственной паранойе.

— Ты взвинчиваешь Невилла, — хмуро заметил Рон, не отводя взгляда от её лица. — Твои слова про мёртвых и живых... Парня трясёт в гостиной.

— Твой манёвр с Невиллом на завтраке был неплох для Лабиринта, Призрак, но слишком прост, — Джулия едва заметно качнула каштановыми кудрями. — Ты заслал его как слепого щенка, чтобы прощупать меня и не подставиться перед Дамблдором. Я лишь вернула тебе этот пас. Он будет трястись до самого Хэллоуина. А потом — если что-то случится — он будет кричать громче всех. И его искренность никто не оспорит. Защищай Поттера, Уизли. Это твоя работа в текущей Тени. А со своей доской я разберусь сама.

— Он будет кричать громче всех, — повторил Рон, и в его голосе прозвучало сомнение. — И что это даст?

— Всё, — она пожала плечами. — Когда грань истончается, крики слышны дальше, чем обычно.

Рон молча отступил на шаг назад, освобождая ей проход. Константа этого мира оставалась неизменной — Гарри Поттер был в безопасности, пусть и на кладбище. Эта девчонка играла тоньше и глубже, чем он предполагал, и её правила игры на текущий момент его полностью устраивали.

Гермиона Грейнджер.

Большой зал горел тысячей свечей. От запаха жареного мяса и тыквенного пирога кружилась голова, а гул голосов сливался в ровный, тёплый шум. Никто ничего не замечал.

Никто, кроме нас.

Мы с Роном встретились взглядами одновременно. Он побледнел и медленно, почти незаметно, отставил кубок. Я почувствовала это первой — вязкое присутствие где-то внизу, под нами, в самом сердце подземелий. Что-то чужое. Что-то извне.

Я одними губами спросила:

— Ты тоже почувствовал?

Рон едва заметно кивнул.

— Пока ждём, — так же беззвучно ответила я.

Он понял.

На скатерти передо мной лежала еда, звенели ложки, гремели тарелки — а между ними, незаметно, появился сложенный вчетверо клочок пергамента. Эльфы не мешкали.

«Тварь Хаоса. Подземелья. Ниже пятого уровня.»

Я подняла глаза на Рона и одними губами, тщательно выговаривая, повторила:

— Тварь Хаоса.

Он снова кивнул. И взглядом: что делаем?

— Пока ждём. Охраняй Гарри.

Я встала из-за стола тихо, как встают за добавкой, и никто не обернулся. Возле двери меня уже ждал домовик — маленький, с длинными ушами и огромными глазами. Он протянул мне тонкую руку.

Мир сжался в пальцах домовика и снова распрямился.

Подземелья встретили меня холодом и сыростью. Я стояла на нижнем уровне, где не бывает учеников, где воздух пахнет старым камнем и чем-то кислым. И здесь, в конце коридора, за поворотом, оно дышало.

Я не пошла дальше. Только выглянула.

Оно было огромным. Больше горного тролля из учебника. Кожа — как мокрый камень, покрытая трещинами, из которых сочилась чёрная слизь. Тварь Хаоса. Настоящая.

Она двигалась неправильно. Слишком плавно для такой туши, будто не ходила, а перетекала. Её вес не давил на пол, не оставлял следов. Она просто была — и коридор прогибался под ней.

Я смотрела на неё ровно три секунды и поняла: одна я её не возьму.

Мир снова сжался.

Я стояла за дверью Большого зала и написала на клочке пергамента, а потом эльф положил записку Рону прямо под локоть.

«Тварь огромная. Одна не справлюсь. Нужна помощь.»

Рон не дрогнул. Он отставил кубок, пробормотал что-то про туалет и поднялся.

Я шла первой. Я чувствовала Тварь всей кожей — она была внизу, впереди, и от неё тянуло холодом. Домовик под невидимостью семенил впереди, указывая путь.

— Какие планы? — шёпотом спросил Рон, не поворачивая головы.

— Ты можешь сдвинуть коридор в Отражения?

— Пока нет. Не хватит сил.

— У меня только на небольшую комнату. Надо заманить тварь в небольшое помещение, — сказала я.

— Как мы объясним, куда делась тварь? Сигнальные чары замка уже должны активироваться.

— Давай я вытяну из Тени маленького тролля, — сказала я. — Как только мы будем ближе к подземельям.

— Потом может не выйти. Делай сейчас.

— Хорошо. Отвернись.

Он отвернулся. Я шагнула к нише в стене, туда, где тьма лежала плотнее, чем позволял свет факелов, и потянула. Из Тени вывалилось что-то, размером с большую собаку. Кривое, но живое.

Это был тролль. Ну, почти. Метр с небольшим в холке, с непропорционально длинными руками и короткими ногами. Кожа серо-зелёная, покрытая наростами. Голова — слишком большая для такого тела, с маленькими злыми глазками и пастью, из которой торчали кривые жёлтые клыки. Он был уродлив, но в нём угадывалась та самая порода, которую показывают в учебниках. Только меньше. Гораздо меньше.

Тролль заворчал, попытался встать, но запутался в собственных ногах и плюхнулся обратно на каменный пол.

— Вот, можешь повернуться.

Рон обернулся, посмотрел на него, потом на меня.

— Что это? Тролль?

— Это? А почему бы и нет.

— Ладно. Бежим дальше.

Мы пошли быстрее. Тварь за поворотом ощущалась уже совсем рядом — она была огромна, и её присутствие давило на виски. Я остановилась и посмотрела на Рона.

— Слушай. После сдвига комнаты я, скорее всего, буду никакая. Так что тащи меня в Больничное крыло. Но по дороге нашинкуй ту маленькую тварь на части бытовыми заклинаниями. Моей палочкой.

Рон остановился. Обернулся.

— Зачем это тебе?

— Потому что я отличница и заучка, — я говорила быстро. — И знаю много бытовых чар. Никто не поверит, что ты их знаешь. А палочки проверят обязательно.

Он помолчал.

— А она мне подойдёт? — спросил он тихо. — Мне лучше не брать в руки вещи из Хаоса.

Рон смотрел на мою палочку. Я протянула её ему.

— Попробуй.

Он взял её осторожно, как берут что-то гадкое, и неуверенно направил в пустоту:

— Люмос.

Вспыхнул яркий огонь. Куда ярче, чем он когда-либо получал своей палочкой.

— Ого, — выдохнул он, глядя на свет. И вдруг замер. Потом медленно перевёл взгляд на меня. — Как ты это сделала? Я чувствую в ней… часть Образа.

— Такая вот я девочка-загадка, — не удержалась я. — Все вопросы — потом. Сейчас ищем комнату подходящего размера. Тварь за поворотом.

Мы шли по коридору, заглядывая в каждую дверь. Кладовые, чуланы, подсобки — всё было или слишком маленьким, или огромным. Ни одна не подходила.

— У тебя есть оружие? — я не обернулась, продолжая осматривать очередной тёмный закуток.

— А у тебя? — Рон шагнул следом, и его голос прозвучал чуть ближе, чем я ожидала.

— Огненная плеть. — Я выпрямилась и посмотрела на него.

— У меня меч. — Он не отвел взгляда.

— Как думаешь, тварь очень подвижная? — я пошла дальше, не дожидаясь ответа.

— Будем исходить из худших предположений, что да. — Рон двинулся за мной, держась на полшага позади.

— Где же комната… — я остановилась, оглядываясь по сторонам.

Тут я увидела, что в коридоре в стене появляется новая дверь с надписью «Туалет для девочек» как раз за спиной Рона. Замок тоже почувствовал опасность и пытался её устранить.

— Посмотрим вот это помещение, — я толкнула дверь и заглянула внутрь. За ней оказались туалетные кабинки и мраморные умывальники, тускло блестевшие в свете факелов. — По-моему, идеально.

Рон подошёл, заглянул через моё плечо и коротко кивнул.

— Я пошёл дразнить тварь, — он развернулся, шагнув обратно в коридор. — А ты занимайся своим делом.

— Постарайся занять её хотя бы на пять минут, — я говорила быстро, не отрывая взгляда от двери. — И не давай ей уйти в другой коридор.

— Ты говоришь с лучшим мечником Эмбера, — он остановился на секунду, обернувшись через плечо. — Так что не волнуйся.

Я прищурилась.

— Так ты Бенедикт?

— Почему ты так решила? — он приподнял бровь.

— Потому что он лучший мечник.

— Он лучший из старого поколения, — Рон фыркнул. — А я из нового.

— Так и говори — второй с конца, — я не удержалась от улыбки.

— Это у тебя нервное? — он чуть наклонил голову.

— Возможно. — Я шагнула в сторону, освобождая ему путь. — Начали?

— Сейчас, — прошипел он, и в его голосе больше не было ни капли мальчишеской беспечности.

Он вскинул руку, и в воздухе проявился призрачный клинок — не металл, а свет и идея, отражение чего-то, чего в этом мире не было. Werewindle. Спикард. Я узнала его мгновенно — архетип оружия Порядка, тень того меча, которым когда-то…

Додумать не успела. Тварь показалась из-за поворота, и в коридоре сразу стало тесно.

Кожа покрытая трещинами, из которых сочилась чёрная слизь. Голова — маленькая, непропорциональная, с одним большим глазом и ртом, растянутым до ушей. Из пасти тянулась тонкая нить чего-то чёрного, и эта нить шевелилась, как щупальце.

Рон шагнул вперёд, поднимая Werewindle. Призрачный клинок вспыхнул ярче, и на его лезвии проступили тонкие линии — фрагмент Лабиринта. Узор пульсировал, как живой.

Тварь остановилась. Её единственный глаз уставился на клинок. И в этом взгляде — если у неё был взгляд — было что-то похожее на узнавание. И на ненависть.

— Ты чувствуешь, да? — тихо сказал Рон. — Ты знаешь, что это.

Тварь заревела. Звук был низкий и вибрирующий, от него дрожали стены и звенело в ушах. Она рванулась вперёд, выставив вперёд руку — огромную, с шестью пальцами, покрытую наростами.

Рон уклонился. Легко, почти лениво. Его тело двигалось иначе, чем тело мальчика — плавно, как у того, кто провёл с мечом больше часов, чем прожил в этом мире. Он ушёл в сторону, пропуская руку твари мимо себя, и полоснул Werewindle по её предплечью.

Клинок вошёл в плоть, как в масло. Чёрная слизь брызнула на стены. Тварь взвыла — на этот раз от боли — и отшатнулась, прижимая руку к груди.

Он снова шагнул вперёд, загоняя тварь обратно в коридор, подальше от туалета. Он не атаковал в лоб. Он кружил, заставляя её поворачиваться, тратить силы, терять ориентацию. Каждый раз, когда она пыталась прорваться, он встречал её клинком. Каждый раз, когда она отступала, он наступал.

Он был не просто мечником. Он был охотником.

Тварь снова заревела. Нить из её пасти вытянулась, и я увидела, как она тянется к Рону — тонкая, чёрная, живая. Она хотела коснуться его.

— Рон! — крикнула я. — Нить!

Он увидел. И вместо того чтобы уклониться, он поднял Werewindle и полоснул по нити. Клинок прошёл сквозь неё, и нить рассыпалась чёрными хлопьями, как сгоревшая бумага.

Тварь закричала. Её глаз расширился, налился красным. Она рванулась вперёд — быстрее, чем раньше. Гораздо быстрее. Рон не успел уклониться. Рука твари схватила его за плечо, и я услышала, треск рвущейся ткани мантии.

— Рон!

Но он уже двигался. Werewindle вспыхнул — ярче, чем раньше. Узор Лабиринта на клинке загорелся белым. Рон рубанул по руке твари, и она разжалась. Потом ещё раз. И ещё. Он бил коротко, точно, в одно и то же место — туда, где слизь сочилась сильнее всего.

Тварь отступила. Она больше не ревела. Она зло шипела — как пар из котла. Её глаз смотрел на Рона, и в этом взгляде была не ненависть. Боль.

— В туалет, — сказал Рон, не оборачиваясь. — Сейчас.

Я шагнула назад, к двери. Тварь рванулась за мной — но Рон был быстрее. Он снова полоснул Werewindle, заставляя её отступить. Потом ещё раз. Он гнал её, как пастух гонит овцу — точно, расчётливо, не давая ей ни секунды передышки.

Я потянула на себя тьму вокруг туалета и разом сдвинула её в Тень.

Мир мигнул.

Тварь рванулась туда, где больше не было ничего, и провалилась в раскрытую комнату, уже наполовину чужую. Я рванула границу обратно, сшивая свет и тьму. Дверь захлопнулась. Оглушительно. Навсегда.

За ней, в другом мире, что-то глухо ударило в камень. Потом ещё раз. Потом тихо.

Рон бросился ко мне.

— Держись. Я тебя тащу.

Меня повело. Ноги были ватными, в глазах двоилось, и мир то выцветал, то наливался серым. Рон подхватил меня под руки.

— Ты как? — спросил он, и в его голосе — впервые за всё время — прорезалось что-то человеческое.

— Нормально, — прошептала я. — Маленький тролль. Он ещё там.

— Я помню.

Рон поднял мою палочку, которую я ему отдала раньше, и шагнул обратно в коридор. Туда, где в самом начале, у ниши, остался маленький тролль. Он шёл быстро, но не бежал. Проверял каждый поворот, каждый тёмный закуток. Маленькая тварь могла спрятаться. Могла затаиться. Могла рвануть в сторону.

Я слышала шаги Рона. Потом — тишину. Потом — его голос.

— Люмос.

Свет вспыхнул ярко, до боли. Я видела его даже отсюда — белую вспышку, отразившуюся от каменных стен.

Потом ещё раз. Он освещал коридор, искал.

И нашёл.

Тролль забился в нишу, туда, где тьма лежала плотнее. Он сжался, попытался стать меньше. Но Рон уже видел его.

— Релашио. Импульс ударил в маленькую тварь. Тролль взвыл — резко, отчаянно, — и его тело дёрнулось, будто кто-то рвал его изнутри. — Депульсо. Тролля отбросило к стене. — Диффиндо. Чёрная слизь брызнула на стены. — Диффиндо. Ещё один разрез. Поперёк. Потом ещё. Рон работал быстро и точно. Каждое заклинание — в нужную точку. Каждый взмах — без лишних движений.

— Депульсо. Ещё один удар. Тролля отбросило обратно к нише. Он больше не пытался встать. Он просто лежал — разорванный, разрубленный, раздавленный. — Диффиндо. Последний разрез. Голова тролля отделилась от тела. Она покатилась по каменному полу и остановилась у ног Рона. Маленькая, уродливая, с одним открытым глазом и кривыми клыками.

Тишина.

Я слышала, как Рон выдохнул. Потом — шаги. Он возвращался.

Он появился из-за поворота — бледный, с моей палочкой в руке. На его мантии были брызги чёрной слизи, а на лице — выражение, которое я не сразу смогла распознать. Что-то, что бывает у людей, которые только что убили.

— Готово, — сказал он, вкладывая мою палочку в карман моей мантии.

Потом достал свою и направил на свою мантию.

— Репаро. Тергео.

Кончик его палочки притянул к себе чёрные брызги. Слизь оторвалась от ткани, собралась в тёмный комок и втянулась в кончик палочки. Отремонтированная мантия снова стала чистой — как будто ничего и не было.

— Жива? — спросил он.

— Нормально, — прошептала я. — Ты его… опознать можно?

— Да, — он кивнул. — Голова цела. Остальное — куски. Любой, кто захочет, поймёт, что это было.

— Хорошо, — я закрыла глаза. — Пусть смотрят.

Дальше я помню обрывками. Коридор. Ступени. Больничное крыло. Белые простыни. Мадам Помфри куда-то отошла.

И тишина.

***

Гермиона Грейнджер.

Я открыла глаза не сразу. Мир вокруг возвращался неохотно, словно сквозь толщу тяжелой, мутной воды. Белые готические своды Больничного крыла двоились, очертания предметов расплывались, а звуки долетали с вязким опозданием. Каждое движение стоило колоссальных усилий. Моё новое тело, сожженное изнутри леденящим откатом, напрочь отказывалось подчиняться.

Хуже всего было то, что я совершенно не слышала собственную речь — звуки просто тонули в звенящей пустоте черепной коробки, заставляя меня говорить неестественно громко, с той монотонной интонацией, какая бывает только у глухих от рождения людей.

Рядом, прямо на краю жесткого матраса, сидела Падма. Девочка вцепилась в мою маленькую холодную ладонь, и ее лицо, опухшее от слез, казалось сейчас единственной точкой в этом смазанном мире.

— Привет, наконец-то ты открыла глаза! — Падма подалась вперед, и ее голос долетел до меня будто из глубокого колодца, с задержкой в пару секунд.

— Я тоже рада тебя видеть, — я попыталась улыбнуться, но губы едва шевелились, а собственная речь прозвучала в ушах как невнятный гул. — Ты не пострадала?

— Я-то нет, — Падма судорожно шмыгнула носом, торопливо размазывая слезы по щекам. — Но у нас была такая давка в зале... Магическая защита замка почему-то сработала странно, двери заклинило. Некоторым ребятам сильно оттоптали ноги. А мелкому Уэйну Хопкинсу из Хаффлпаффа вообще прошлись прямо по спине, когда он упал на самом выходе из Большого зала. Все так паниковали!

Я медленно, тяжело закрыла глаза, чувствуя, как внутри черепа мерно ворочается тяжелый свинцовый обруч. — Падма, говори не так быстро, пожалуйста. У меня что-то со слухом. Все звуки идут... как из-под воды.

— Ой, прости! — Падма испуганно прижала ладони к губам, замедляя темп. — Мадам Помфри сказала, что у тебя сильнейшее магическое истощение. Она всю ночь тут бегала с профессором Флитвиком. Говорила, еще немного — и ты вообще стала бы сквибом! Твое ядро почти полностью опустело.

— Не стала бы, не волнуйся так, все хорошо, — я ответила монотонно, удерживая Маску спокойствия из последних сил. Логрус внутри меня просто залег на самое дно, и обычная колдомедичка, разумеется, видела лишь пустую человеческую оболочку.

— Это хорошо разве? — Падма снова залилась слезами, и ее пальцы на моей руке сжались еще сильнее. — Ты зачем пошла туда одна? Это же совсем на тебя не похоже... Зачем ты вообще пошла искать этого тролля?

Я на секунду нахмурилась, улавливая суть официальной версии:

— Так это был тролль?

— Конечно, тролль! — Падма закивала так неистово, что ее темные волосы взметнулись. — Этот заика Квиррелл посреди ужина забежал прямо в зал, стал кричать, что в подземелье тролль, а потом упал в обморок. Начался такой кошмар! Старосты погнали всех по гостиным, я пыталась им сказать, что тебя нет в зале, но меня никто не слушал. Все только орали и бежали. А потом профессор Флитвик принес тебя сюда и сказал, что ты пострадала. Дамблдор сегодня на завтраке объявил на всю школу, что ты спасла нас всех! Дал тебе целых пятьдесят баллов за храбрость. А потом Снейп сразу же снял с тебя эти пятьдесят баллов за глупость.

— Узнаю Снейпа, — я едва заметно дернула уголком губ, и мой голос прозвучал излишне громко в тишине палаты. — Он абсолютно в своем амплуа. Желчный мастер интриг не меняется.

— Ты вообще как себя чувствуешь? — Падма взволнованно заглянула мне в глаза.

— Как будто меня каток переехал.

— Что такое каток? — когтевранка удивленно приподняла брови.

— Это такая магловская машина, — я выдохнула. — Огромная и тяжелая. Нужна для того, чтобы делать идеально гладкие дороги. Какие еще новости в школе?

— О, у Невилла на завтраке случилась самая настоящая истерика! — Падма сразу оживилась, понизив голос. — Он так кричал, переживал за тебя, что профессору Снейпу пришлось прямо там давать ему какое-то успокоительное зелье. И Лонгботтом после этого стал такой веселый-веселый, но... полный болван. Сидит теперь, улыбается углам и ничего не помнит.

— Передай ему, когда увидишь, что я в полном порядке, — ровно выговорила я.

— Да ты совсем не в порядке! — Падма испуганно покачала головой. — Я случайно подслушала у двери, как Помфри сегодня утром говорила Снейпу, что на тебя вообще не действуют лечебные зелья. Они вливали в тебя восстанавливающие составы, а они просто не действуют.

— В смысле? — я чуть приоткрыла глаза, мысленно чертыхаясь. Физиология Лордов Хаоса внутри детского тела Грейнджер предсказуемо отвергала местную примитивную химию. — А зачем тогда я их пью?

— Ну, мадам Помфри сказала, что какой-то эффект все-таки есть, но совсем небольшой. Процентов десять от силы. Снейп сейчас сидит у себя в лаборатории и пытается понять, почему твой организм так странно реагирует на медицину. Он очень злился.

— Ну, раз сам Снейп пытается понять, то я абсолютно спокойна, — я выдала лишенную интонаций фразу. — Или нет. Пока сама не поняла.

— Ты шутишь, значит, все хорошо, — Падма облегченно улыбнулась, но тут тяжелая больничная дверь со скрипом отворилась, и в образовавшуюся щель осторожно протиснулась худая, бледная фигура.

Драко Малфой стоял у порога, нервно перебирая пальцами подол своей слизеринской мантии. В руках он бережно удерживал плетеную корзинку, доверху набитую явно заморскими фруктами.

— Малфой? — Падма мгновенно выпрямилась на стуле, и ее голос налился факультетской враждебностью. — А ты что здесь делаешь? Всех ваших слизеринских пострадавших еще ночью отпустили!

— Я... гм... я пришел к мисс Грейнджер, — белобрысый заносчиво вскинул подбородок, но его серые глаза метнулись к моему лицу, пытаясь разглядеть мое состояние.

— Мистер Малфой, — я заговорила подчеркнуто громко, с мягким южным выговором, который в моем глухом исполнении звучал пугающе. — Приношу свои искренние извинения, но я сейчас абсолютно не в состоянии отвечать на ваши изысканные чистокровные оскорбления. Будьте так любезны, приходите позже. Скажем, через пару дней.

Малфой-младший заметно побледнел, сделал два нерешительных шага к моей кровати и осторожно выставил корзинку на прикроватную тумбочку.

— Мисс Грейнджер, в школе говорят, что вы в одиночку спасли Хогвартс от огромного тролля. Так что никто из высокородных чистокровных магов в итоге не пострадал. Я... Род Малфоев признал вас далеко не бесполезной особой. И я принес вам фрукты. Отец прислал сегодня утром совой из поместья, когда узнал, что со мной все в порядке. То есть, что вообще никто не пострадал.

— Гермиона пострадала! — яростно вскрикнула Падма, указывая на мое бледное лицо.

— Я так и говорю, что никто не пострадал! — Драко раздраженно зыркнул на когтевранку, а затем снова повернулся ко мне, преданно уставившись на меня.

— Малфой, не зли меня, — глухо выговорила я, чувствуя, как Логрус внутри меня недовольно шевельнулся от этого шума. — У меня и так голова раскалывается.

— Ой, все, боюсь-боюсь, — Драко картинно отступил на полшага, но взгляд его оставался полным глубокого чистокровного почтения. — В общем, мисс Грейнджер, вот вам фрукты, выздоравливайте скорее. Если вам потребуется какая-то... особая помощь или ресурсы, обязательно обращайтесь. Род Малфоев официально рассмотрит ваш запрос и в течение установленного законом времени даст свой детальный ответ.

— Сердечно благодарю, мистер Малфой, — я закрыла глаза. — Я обязательно воспользуюсь вашим великодушным предложением. Передайте вашему многоуважаемому отцу, что у меня сейчас есть только один маленький запрос — избавить меня от навязчивого присутствия его драгоценного наследника.

Драко даже рот приоткрыл от такой сословной наглости, его породистые уши мгновенно залились пунцовой краской.

— Это... это ваша официальная позиция, мисс Грейнджер?

— Вполне официальная, — монотонно отрезала я, не открывая глаз. — Жалко, у меня сейчас просто физически нет сил, а то я бы с огромным удовольствием поставила гербовую печать прямо на вашей венценосной заднице.

— Таким грязнокровкам, как вы, вообще нельзя прикасаться ко мне! — Малфой судорожно захлопал ресницами, окончательно теряясь в моей двойной игре. — Иначе я буду жаловаться!

— Да жалуйтесь вы хоть самому Мерлину, хоть Моргане, — я лениво повела рукой в сторону двери. — А сейчас немедленно покиньте помещение. Здесь находится тяжелобольной человек, а вы своим присутствием только мешаете моему выздоровлению.

— Малфой, проваливай отсюда, пока цел! Пожалуйста! — Падма воинственно вскочила со стула, загораживая меня.

— Я... я все расскажу отцу! — Драко гневно выпрямился, подхватил свою мантию и стремительно зашагал к выходу. — Он вам устроит! Вы еще пожалеете!

Тяжелая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Падма тяжело выдохнула, растерянно поворачиваясь к кровати: — И что это сейчас вообще было, Гермиона?

— Малфой оказался далеко не таким законченным засранцем, как пытался казаться два месяца, — я слабо улыбнулась в подушку. — Вон, смотри, какие дорогие фрукты притащил. Из самого Мэнора.

— Но он ведь теперь точно наговорит про тебя всякого своему отцу! — Падма обеспокоенно нахмурилась.

— Ну что с него взять, — я вздохнула, чувствуя, как сознание снова начинает медленно уплывать в спасительную глубину. — Он ведь представитель Священных Двадцати Восьми. Должен же он как-то демонстрировать это свое хваленое лордство всем окружающим.

В этот момент двери палаты снова с грохотом распахнулись. На пороге появилась грозная мадам Помфри с целым подносом дымящихся зелий. Колдомедичка сердито всплеснула руками и ледяным тоном приказала Падме немедленно покинуть Больничное крыло, так как мне требовался абсолютный покой.

***

Едва мадам Помфри выставила Падму за дверь и, продолжая сердито ворчать, ушла в свою дальнюю каморку за новыми мензурками, тишина в палате стала давящей. Единственным звуком оставался доносящийся до меня как из под воды, монотонный стук проливного дождя по оконному стеклу.

Я осталась лежать, уставившись в белый потолок Больничного крыла, и пыталась привыкнуть к этому раздражающему гулу в ушах. Моё тело по-прежнему казалось чужим и ватным.

Внезапно тяжелая дубовая дверь палаты снова скрипнула. Я повернула голову, ожидая увидеть вернувшуюся Помфри с очередной порцией бесполезной бурды, но на пороге стоял Рон.

Рыжий выглядел хмурым и потрёпанным. На нём была всё та же школьная мантия, левый рукав сидел криво, а пальцы правой руки по привычке подёргивались, словно он до сих пор сжимал рукоять своего призрачного меча. Он быстро оглядел пустую палату, убедился, что свидетелей нет, и размашистым шагом подошёл к моей кровати.

— Вид у тебя паршивый, Грейнджер, — вместо приветствия глухо буркнул он. Его голос долетел до моего левого уха всё с тем же вязким опозданием, но прозвучал на удивление чётко. — В школе говорят, ты чуть сквибом не стала. Дамблдор на завтраке из тебя героиню сделал.

Я попыталась выпрямиться, но спину тут же свело противной судорогой. Пришлось говорить прямо из подушки, неестественно громко удерживая свой певучий акцент:

— Местная медицина не работает, Уизли. Наша Помфри может лечить только обычных людей. Моё тело принимает зелья всего на десять процентов. Силы внутри меня делят их формулы в ровные цепочки, а Логрус тут же сжигает остатки. Так что я здесь надолго.

Рон прищурился, и в глубине его зрачков на секунду вспыхнул тот самый мертвенно-белый свет предвечного узора. Он посмотрел на мои бледные пальцы, перевёл взгляд на тумбочку, где лежала моя палочка из виноградной лозы, а затем снова уставился мне прямо в глаза.

— Правильно ли я понял, — с пугающей осмысленностью произнёс он, — что ты прошла ещё и Лабиринт?

Я смотрела на него в упор и не отвечала. Секунды лениво капали вместе с дождевыми каплями по стеклу, а подводный гул в ушах превращал эту паузу в глухую, вязкую стену. Рон читал моё молчание по-своему, и на его лице проступало выражение, которого я раньше никогда у него не видела — смесь искренней оторопи и глубокого шока.

— В тебе два полюса... — сипло выговорил он, делая шаг ближе к кровати. — Как это вообще возможно? Ни одно тело во вселенной не способно выдержать такую нагрузку. Они же должны были аннигилировать тебя в первую же секунду!

— Если двум космическим силам что-то очень сильно нужно от одного конкретного человека, они умеют договариваться, Уизли, — я ответила монотонно, удерживая плавающий фокус зрения. — Друзья-Враги. Есть такой термин в больших мирах. Они заключили пакт внутри меня, сделав своей нейтральной зоной.

Рон шмыгнул носом, лихорадочно переваривая эту информацию. Его мир Порядка только что получил сильную трещину.

— Ты сдвигала комнату туалета в Тень Логрусом?

— Да.

— И у тебя теперь дикий откат по Хаосу?

— Видимо, я сгоряча зачерпнула сразу из обоих источников, — я тяжело выдохнула, чувствуя, как Логрус под моими рёбрами глухо, недовольно рычит, пытаясь окончательно смять ослабевшую структуру Лабиринта. — Тварь была слишком огромной, а тело девочки — слишком хрупким.

— Слишком просто для нас, — Рон хмуро качнул головой. — Просто держать тебя за руку не поможет. Твоему ядру нужна чистая структура, которую Хаос не посмеет сожрать, а твой собственный внутренний Лабиринт примет как родную. Придется поделиться первоисточником.

Он материализовал свой призрачный, едва мерцающий белый клинок. Быстрым, коротким движением Рон полоснул лезвием по собственному левому запястью. Из глубокого пореза не побежала обычная красная человеческая кровь. Вместо неё наружу лениво, густо толкнулось мертвенно-белое, ослепительное пламя. Настоящее пламя Лабиринта, пахнущее раскалённым железом и озоном после грозы.

Рон наклонился прямо надо мной, жестко перехватил меня за затылок, приподнимая голову над подушкой, и прижал сочащееся огнем запястье к моим губам.

— Пей, Грейнджер, — процедил он сквозь зубы, и его лицо от напряжения стало совершенно белым. — И не вздумай активировать своего Змея, иначе нас обоих по стенкам этой палаты размажет.

В следующий миг это пламя хлынуло мне в горло. По венам полоснул такой яростный, слепящий жар, что у меня на секунду перехватило дыхание. Жидкий огонь ворвался в мою ауру. Это не было мягкое исцеление. Пламя Лабиринта железной хваткой прижало кольца Логруса к самому дну моего естества, заставляя Хаос испуганно затихнуть. А затем огненная кровь Рона начала быстро, петля за петлей, восстанавливать повреждённую структуру моего магического ядра, сшивая порванные энергетические нити между собой.

Мои зубы судорожно сжались, по лбу катился крупный холодный пот, а подводный гул в ушах на долю секунды сменился чистым, звонким гудением натянутой струны.

Рон резко отдернул руку. Порез на его запястье мгновенно затянулся сам собой, подернувшись белой искрящейся пленкой, не оставив даже шрама. Он отступил на шаг, тяжело дыша, но серые глаза смотрели совершенно спокойно.

Я сделала глубокий, полноценный вдох — впервые за эти сутки. Ватная тяжесть в мышцах начала стремительно таять, уступая место нормальной человеческой силе, а зрение наконец-то вернуло былую чёткость.

А потом вернулся слух. Не сразу. Сначала шум дождя за окном пробился сквозь подводный гул — будто через толстое одеяло. Потом я услышала собственное дыхание — тихое, ровное, но всё ещё будто чужое. Потом — шаги Рона, которые он делал к выходу. Потом — скрип половиц в коридоре.

Каждый звук возвращался по отдельности, как будто кто-то медленно открывал форточку в душной комнате. И только через несколько секунд я наконец услышала всё разом — дождь, ветер, своё сердце, — и мир снова стал плотным. Я отчетливо услышала собственное дыхание.

— Неплохо, мечник, — я уверенно приподнялась на локтях, садясь на кровати и разминая затекшие пальцы. — Твоё пламя оказалось куда эффективнее всех литров настойки бадьяна мадам Помфри.

— Это временная заплатка, Грейнджер, — Рон спрятал руки в широкие рукава мантии, возвращая на лицо маску простоватого младшего брата. — Я просто укрепил твою внутреннюю структуру, чтобы Хаос перестал тебя выжигать. Дальше твое тело должно справиться само. Фрукты Малфоя вон съешь, там витамины чистокровные.

В корилоре послышались торопливые шаги мадам Помфри и характерный звон стеклянных флаконов. Рон мгновенно сориентировался, развернулся и быстрым шагом направился к запасному выходу у ширмы.

— Увидимся на Истории магии, отличница, — бросил он через плечо, прежде чем скрыться в тени прохода. — Постарайся к понедельнику не растерять то, что я в тебя влил.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как внутри меня мощно циркулирует пламя Лабиринта, удерживая хрупкий баланс сил. Огненная кровь Призрака Лабиринта не просто сшила порванные нити моего ядра, она резко сместила мой внутренний баланс. Сейчас во мне преобладала жёсткая структура Порядка. А поскольку эта Тень Хогвартса изначально была привязана к законам Порядка, моё новое тело наконец-то перестало отторгать местную реальность.

Я физически ощутила, как влитые мадам Помфри восстанавливающие составы, до этого бесполезно болтавшиеся в желудке, вдруг разом активировались. По венам разлилось лечебное тепло. Коэффициент усвоения магии мгновенно подскочил с жалких десяти процентов до максимума. Организм жадно впитывал местную алхимию, за считаные секунды регенерируя сожжённые откатом мышцы и возвращая мне былую координацию. Ватная тяжесть исчезла. Маска отличницы вернулась на место.

Едва я успела сесть на кровати и поправить воротник ночной сорочки, как тяжелая дубовая дверь палаты тихо скрипнула. Я ожидала увидеть Снейпа или Помфри, но на пороге появился Гарри Поттер.

Он шёл совершенно один. Вид у Мальчика-Который-Выжил был паршивым — осунувшийся, с растрёпанными ветром волосами и злым, пустым взглядом человека, который вернулся с кладбища. Во всём его теле чувствовалась взрослая сосредоточенность. Из его кармана мантии сиротливо торчал угол моего глянцевого каталога мадам Малкин.

— Грейнджер, — негромко произнёс он, останавливаясь у самого края ширмы.

— Поттер, — я ответила ровно, отмечая, что мой голос больше не звучит как плоский гул из бочки. Слух и речь вернулись в нормальное состояние. — Ты всё-таки съездил к своим. Рада видеть тебя в живых.

Гарри молча прошёл к кровати и опустился на стул, который до этого занимала Падма. Он вытащил каталог, положил его на тумбочку рядом с корзиной малфоевских фруктов и в упор посмотрел мне прямо в переносицу через свои круглые очки.

— Ты была права, Гермиона, — со скрытой яростью в голосе заговорил он. — Обо всём. Я видел дом родителей в Годриковой Впадине. Министерство заколдовало руины, чтобы маглы ничего не заметили. Правая половина снесена полностью. Но самое главное... на кладбище я нашёл могилы Кендры и Арианы Дамблдор. Это мать и сестра директора. Они похоронены в той же деревне. Дамблдор вырос там же, где убили мою маму, но он ни разу, ни единым словом мне об этом не обмолвился.

Я молча слушала его, удерживая на лице выражение сочувствия и глубокого понимания.

— В этой школе все мне врут, Грейнджер, — Гарри сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Директор разыгрывает передо мной доброго дедушку, но скрывает прошлое. Снейп ненавидит меня из-за отца, но молчит. А Рон... — Поттер на секунду запнулся, и в его глазах мелькнуло глухое подозрение. — Рон сегодня проснулся полумёртвым. От него пахнет палёным железом, а левое запястье перемотано простынёй с какими-то белыми разводами. Он плетёт мне чушь про Пивза и котлы, но я же вижу, что он врёт. Скажи мне честно, Гермиона... что произошло в Хэллоуин в подземельях? И что связывает тебя с Уизли?

Я выдержала его пронизывающий взгляд, лениво поправила каштановую прядь волос и наклонила голову к плечу, возвращая в голос свою ленивую певучесть. Говорить ему правду про Рона и нашу ночную битву в подземельях было категорически нельзя. Гарри пока не владел окклюменцией. Для Альбуса Дамблдора и его легилименции этот мальчик оставался абсолютно открытой книгой. Стоило директору один раз внимательно посмотреть Поттеру в глаза за обедом — и вся наша конспирация развалилась бы за секунду.

Поэтому я мягко протянула руку и накрыла его дрожащие от ярости кулаки своими маленькими пальцами.

— Гарри, — тихо произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сейчас взвинчен, и в тебе говорит обида. Это плохой советчик для сильного человека. Я обещаю тебе: мы во всём этом обязательно разберёмся. Но не здесь и не прямо сейчас. Дай мне пару дней, чтобы окончательно встать на ноги. Мы пойдём в библиотеку, соберём все архивные материалы, поднимем старые газеты и вместе выясним каждую деталь — и про семью Дамблдора, и про скрытые мотивы профессора Снейпа, и про странное поведение Рона. Ты ведь веришь мне?

— Верю, Гермиона. Я подожду.

Я чуть сжала его пальцы, а потом медленно, устало повела рукой в сторону тумбочки. Там, рядом с корзиной малфоевских фруктов, стоял целый ряд склянок, которые мадам Помфри оставила после утреннего осмотра. Цветные этикетки тускло блестели в свете больничных ламп.

— Гарри, — тихо позвала я.

Он поднял на меня глаза.

— Видишь вон те зелья? С разноцветными этикетками? Возле корзинки с Малфоевскими фруктами.

Он посмотрел на тумбочку, потом снова на меня.

— Вижу. Малфой принес тебе фрукты?

— Да, как это ни странно. Возьми по одному большому флакону и отдай Рону. Это кроветворное и восстанавливающее.

Гарри нахмурился.

— Рону? Зачем?

— Он не признается, — я говорила ровно, не отводя взгляда. — Но ему это нужно. И ему нужно, чтобы о нём позаботились. А кто, если не ты? Ты ведь его лучший друг.

Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Он просто смотрел на меня, и я видела, как в его глазах что-то медленно переворачивается.

— Но по факту это же ты, — вдруг сказал он. — Ты заботишься о нём. Через меня. Почему ты просто не отдашь ему зелья сама?

Я выдержала паузу.

— Он слишком гордый. И слишком упрямый. И потому что ты его друг.

Он медленно кивнул. Потом встал, подошёл к тумбочке и взял два больших флакона — один с голубой этикеткой, другой с зелёной. Положил их в карман мантии и обернулся через плечо.

— А если он спросит, откуда?

— Скажи, что взял у Помфри. Это почти правда.

Гарри устало хмыкнул.

— Ты всегда всё продумываешь, Грейнджер.

— Стараюсь.

Он обернулся.

— Скажи, а если бы Малфой заболел... ты бы тоже помогла ему?

— Да, Гарри. — я помолчала, подбирая слова. — Потому что любой человек заслуживает, чтобы о нём позаботились. Даже если он... — Я поморщилась. — Даже если он Малфой. Любой человек заслуживает человеческого отношения.

Гарри долго смотрел на меня. Потом покачал головой — и в этом движении была не злость, а что-то похожее на восхищение.

— Ты странная, Грейнджер.

— Знаю.

В этот самый момент тяжелая дубовая дверь палаты с грохотом распахнулась. На пороге появилась мадам Помфри, а за её левым плечом мрачной тенью маячил Северус Снейп. Колдомедичка строго всплеснула руками, готовая в ту же секунду выставить Поттера за дверь под предлогом моего «смертельного магического истощения».

Но стоило ей сделать два шага к моей кровати и бросить мимолётный взгляд на мою ауру, как ведьма застыла на месте как вкопанная, чуть не выронив свою палочку из рук.

Её глаза за стёклами очков округлились от ступора. Ещё пару часов назад моё тело полностью отвергало ее алхимию, находясь на грани истощения. А сейчас, подпитанное огненной кровью Рона, моё тело на все сто процентов усвоило лечебные остатки. На щеках проступил здоровый румянец, дыхание было ровным, а магические каналы восстановились до идеального состояния.

Снейп за её спиной едва заметно прищурился, моментально оценив результаты ночного визита Призрака Лабиринта, но на его бледном лице не дрогнул ни один мускул — старый мастер интриг умел держать удар.

— Мерлин милостивый... — потрясённо выдохнула колдомедичка, судорожно нащупывая палочку, чтобы перепроверить сканирование. — Мисс Грейнджер... Но как это вообще возможно за одно утро?!

Я скромно улыбнулась ей, возвращая на лицо самую невинную мину начитанной заучки: — Наверное, ваш восстанавливающий бальзам всё-таки начал действовать, мадам Помфри. Большое вам спасибо. Я уже чувствую себя просто замечательно.

Глава 11 Правдивая ложь

Гарри Поттер.

Гарри вышел из Больничного крыла, чувствуя, как слова Гермионы понемногу успокаивают бурю у него в голове. «Мы во всём этом обязательно разберёмся. Пойдём в библиотеку и выясним». Она не стала пичкать его загадками, не отмахнулась, как Дамблдор, а просто взяла за руку и дала чёткий план. Ей можно верить. По крайней мере, она единственная в этом замке, кто не пытается играть со мной в прятки.

Дверь гриффиндорской гостиной привычно пропустила его внутрь. Возле камина было шумно — близнецы Фред и Джордж о чём-то громко спорили, размахивая руками, Парвати Патил обсуждала с подругами вечерний пирог, но его внимание сразу привлёк дальний угол у окна.

Там, в глубоком кресле, сидел Невилл.

Вид у него был, мягко говоря, дикий. Обычно Лонгботтом сидел сжавшись, вечно испуганный, ожидая очередного подвоха от магии или выговора от профессоров. Сейчас же он развалился в кресле, безвольно откинув голову на спинку. На его круглом лице застыла широкая и абсолютно бессмысленная улыбка. Глаза были расфокусированными, и он мерно, в такт каким-то своим мыслям, покачивал ногой. Настоящий счастливый идиот.

Гарри вздохнул и подошёл ближе, остановившись прямо перед ним.

— Невилл. Эй. Ты как?

Лонгботтом медленно, словно его шея была сделана из резины, повернул голову в его сторону. Улыбка на его лице стала ещё шире, но взгляд остался пустым.

— О, Гарри... — протянул он. Голос у него был неестественно весёлым и каким-то дребезжащим. — А на улице дождь идёт. Ты видел? Капли такие большие, круглые... прыгают по стеклу. Как жабы. Прыг-скок. Очень смешно.

Внутри Гарри всё сжалось, — Снейп его знатно чем то накачал.

— Невилл, прекрати нести чушь. Ты помнишь, что на завтраке было? Помнишь, почему тебя Снейп зельем напоил?

Невилл на секунду нахмурился, его блаженная маска на миг дрогнула, словно он попытался нащупать в голове какую-то важную мысль. Но он почти сразу беззаботно махнул рукой и снова захихикал, уставившись на пламя в камине.

— На завтраке? Профессор Снейп такой добрый, Гарри... Он дал мне выпить что-то сладкое, как компот из сушёных слив. И всё сразу стало хорошо. Зачем что-то помнить, когда можно просто смотреть на огонь? Он такой... оранжевый.

Гарри смотрел на него, и злость внутри него начала закипать с новой силой. Они просто стёрли ему память за пару секунд. Выключили человека, как лампочку, чтобы он не мешал им своей истерикой. Невилл так сильно переживал за Гермиону, кричал, требовал ответов — и вот результат. Из него сделали послушного овоща, который улыбается стенам.

Его с Гермионой поход в библиотеку теперь становился не просто поиском ответов про Годрикову Впадину. Гарри нужно было вытащить Невилла из этого дурацкого анабиоза. Грейнджер сказала, что они во всём разберутся вместе. Значит, надо заставить этого весёлого болвана вспомнить, почему он так сильно испугался за неё утром.

— Сиди здесь, Невилл, — тихо сказал Гарри, хлопая его по плечу. — Никуда не уходи. Скоро Гермиону выпишут из больницы, и мы вместе пойдём учиться. И найдём способ вернуть тебя.

— Гермиона... — Лонгботтом повторил это имя нараспев, словно пробовал незнакомое слово на вкус, но его глаза даже не дрогнули. — Красивое имя. Как песня.

Гарри поднялся наверх, в спальню. Дверь была приоткрыта, и из-за неё тянуло холодом — тем самым, который в последние дни поселился в замке. Рон лежал на кровати поверх одеяла, лицом к стене, и его левое плечо мелко подёргивалось, будто он куда-то бежал во сне.

Гарри достал из карманов оба флакона — голубой и зелёный — и поставил их на тумбочку, рядом с его палочкой.

— Рон. Проснись.

Он перевернулся на спину. Медленно, будто каждое движение отзывалось болью. Лицо у него было бледное, глаза мутные, а на левом запястье белела полоска бинта.

Увидев флаконы, он замер.

— Что это? — хрипло спросил он, приподнимаясь на локте.

— Грейнджер просила передать, — Гарри сложил руки на груди. — Кроветворное и восстанавливающее. Сказала, чтобы ты выпил.

Рон смотрел на пузырьки несколько секунд. Потом хмыкнул — криво, понимающе, как будто услышал что-то, что должен был услышать.

— Какая заботливая, — пробормотал он себе под нос.

Он сорвал восковые печати и выпил оба, один за другим. Гарри увидел, как по его шее прокатилась волна — и лицо начало наливаться цветом, дыхание выровнялось, плечо перестало дёргаться.

— Полегчало? — спросил Гарри.

— Да, — он выдохнул, утёр губы рукавом и быстро спрятал пустые склянки. — Все хорошо. Спасибо, Гарри.

Гарри кивнул, развернулся и вышел.

В гостиной Невилл всё ещё сидел в кресле, улыбаясь потолку. Гарри прошёл мимо и толкнул портрет Полной Дамы.

Ждать понедельника он не собирался. Библиотека была открыта прямо сейчас, и если Дамблдор со Снейпом думали, что смогут вечно поить их своими успокоительными сиропами, они очень сильно ошибались.

***

Школьные коридоры в субботу казались бесконечными. Дождь за окнами превращал свет факелов в зыбкие оранжевые пятна на серых плитах. Гарри шёл быстро, не глядя на портреты, которые перешёптывались ему вслед.

Внутри него всё ещё кипело. Рон выпил зелья Грейнджер без единого вопроса. Невилл сидел в кресле и улыбался потолку. А Дамблдор со Снейпом делали вид, что ничего не происходит. Но Гарри не собирался сидеть и ждать, пока ему выдадут очередную порцию лжи.

Библиотека встретила тишиной и запахом старых книг. Мадам Пинс мазнула по нему взглядом из-за стойки, но промолчала. Он прошёл мимо учебников в глубину архивов, туда, где на нижних полках лежали подшивки «Ежедневного пророка».

Провозившись около часа, он нашёл то, что искал. Подшивка за конец 1981 года. Руки подрагивали, когда Гарри листал хрустящие страницы. Потом взгляд зацепился за колдографию на развороте.

С чёрно-белого снимка смотрела женщина. У неё были растрёпанные чёрные кудри, хищные скулы и безумный оскал. Она была в цепях и кричала что-то в камеру. Подпись гласила: «Суд над внутренним кругом Пожирателей Смерти. Беллатриса Лестрейндж, Рудольфус Лестрейндж, Рабастан Лестрейндж и Барти Крауч-младший приговорены к пожизненному заключению в Азкабане».

Гарри вчитался в протокол. Судья — Бартемиус Крауч. В составе коллегии — Дамблдор. А ниже — сухие строчки о том, за что их отправили в Азкабан.

«...За применение Круциатуса к мракоборцам Фрэнку и Алисе Лонгботтомам. В результате длительного ментального воздействия пострадавшие потеряли рассудок и признаны неизлечимыми...»

Лонгботтомы. Фрэнк и Алиса. Родители Невилла.

Гарри откинулся на спинку стула. Вот почему Невилл сегодня утром так кричал. Его родителей пытали. Их разум стёрли. А Снейп — бывший Пожиратель Смерти — прямо в Большом зале влил в него успокоительное и превратил в овощ.

Они заставили его замолчать.

Гарри снова посмотрел на Беллатрису. И вспомнил слова Грейнджер: «Я предлагаю тебе полноценный союз».

Она знала про Снейпа. Она знала про Лонгботтомов. И Малфой сегодня утром притащил ей корзину фруктов.

Грейнджер вела свою игру. И Гарри окончательно убедился, что её сторона — единственная, где ему стоит находиться.

Он закрыл архив, вернул его на полку и поправил очки. Сумерки уже затенили окна.

Гарри собирался дождаться понедельника. У них теперь был общий повод для разговора. И он знал, какой вопрос задаст ей первым.

Альбус Дамблдор. Педсовет.

Кабинет директора Хогвартса тонул в багровых сумерках первого ноябрьского вечера. Проливной шотландский дождь за окнами превратился в сплошную стену, и тяжёлые капли с глухим стуком бились в стрельчатые стёкла, словно напоминая о том, что привычный уют замка — лишь тонкая иллюзия.

Серебряные приборы на тонких ножках, расставленные по полкам, сегодня стрекотали неестественно быстро и прерывисто. Из крошечных трубок то и дело вырывались облачка сизого, пахнущего озоном дыма. Магический Источник Хогвартса, перенёсший ночное потрясение, восстанавливался неохотно.

Альбус Дамблдор сидел за своим огромным дубовым столом, сложив кончики длинных пальцев домиком. Поверх очков-половинок он ласково и спокойно оглядывал собравшихся преподавателей. Директор удерживал на лице маску абсолютного покоя, но его синие глаза за стёклами оставались холодными.

Минерва Макгонагалл сидела на самом краю жёсткого стула, неестественно выпрямив спину. Её строгие губы были сжаты в одну линию, а пальцы правой руки судорожно комкали накрахмаленный носовой платок. Декан Гриффиндора до сих пор не могла оправиться от вечерней давки в Большом зале. По левую руку от неё, у самого камина, мрачной тенью застыл Северус Снейп. Профессор Зельеварения не поднимал головы, его тёмные глаза были скрыты сальными прядями волос.

Крошечный Филиус Флитвик, взобравшись на внушительную стопку толстых фолиантов, взволнованно протирал очки краем своего рукава. Замыкал круг профессоров Квиринус Квиррелл. Бледный, с затянутой лиловым тюрбаном головой, от которой на весь кабинет разило резким чесночным духом, он забился в самый дальний угол у шкафа, мелко дрожа при каждом громком всплеске каминного пламени.

— Итак, коллеги, — своим сладким голосом Дамблдор разрезал тишину кабинета. — Ночь Хэллоуина выдалась... чересчур насыщенной событиями. Магическая защита Хогвартса перенесла серьёзный удар. Нам необходимо понять, как горный тролль сумел проникнуть на нижние уровни подземелий. Квиринус, мальчик мой, мы все внимательно слушаем тебя.

Квиррелл вздрогнул, его кадык дёрнулся под воротником мантии, а бледные пальцы вцепились в пуговицы одежды.

— Я... я... профессор Дамблдор... — заикаясь сильнее обычного, просипел он, испуганно косясь на Снейпа. — Я совершал обход третьего уровня... Как вдруг почувствовал... сильную дрожь защитных плетений стен. Я спустился ниже, к заброшенным коридорам... и увидел тварь. Огромный... горный тролль. Он двигался к выходу из подземелий. Я попытался активировать сдерживающие руны, но... потерял сознание. Извините... извините меня, Альбус...

— Нам не за что тебя винить, Квиринус, — ласково успокоил его Дамблдор. — Встреча с темной тварью... это серьёзное испытание для любого мага. Филиус, что вы увидели, когда вы прибыли на место происшествия?

Флитвик поспешно водрузил очки на нос и лихорадочно развернул длинный пергаментный свиток.

— Альбус, это самый настоящий абсурд! — пискляво воскликнул декан Когтеврана, размахивая руками. — Когда мы с Северусом прибыли в коридор на пятом уровне, защитные чары были полностью выжжены. Плиты пола растрескались, стены тоже получили повреждения. Но самое главное — остатки твари.

Маленький профессор сглотнул, и его голос заметно понизился:

— На полу лежали куски плоти. Тварь была буквально... расчленена. Голова тролля отсечена режущим ударом. Немного дальше мы нашли большие пятна крови тролля, их было так много, что на полу образовалась лужа размером с бассейн в ванне старост. А позже оказалось, что домовики перенесли в Больничное крыло мисс Гермиону Грейнджер, которую они нашли без сознания посреди этого хаоса.

Минерва Макгонагалл тяжело вздохнула, прижав платок к груди:

— Мерлин милостивый... Одиннадцатилетний ребёнок. Маглорождённая девочка, которая в замке находится всего два месяца. Как она смогла совершить подобное? Чтобы пробить шкуру горного тролля, требуется как минимум три одновременных заклятия Диффиндо от опытных мракоборцев!

Дамблдор медленно перевёл взгляд на Снейпа:

— Северус. Ты проверял палочку мисс Грейнджер сразу после того, как её доставили в Больничное крыло? Что показал Приори Инкантатем?

Снейп медленно поднял голову. Его лицо, бледное и непроницаемое, напоминало высеченную из камня маску.

— Палочка мисс Грейнджер выдала цепочку бытовых и боевых заклинаний начального уровня, — лишенным всяких эмоций тоном отчеканил зельевар. — Люмос максимальной мощности, импульсный удар Релашио, затем — серия из пяти чар Диффиндо и Депульсо.

— Но это же невозможно! — Флитвик едва не свалился со своей стопки книг от изумления. — Диффиндо первого курса не способно отсечь даже сухую ветку каштана! Каким образом её чары обрели такую разрушительную силу?

Снейп криво, ядовито усмехнулся, возвращая на лицо привычную маску предвзятого преподавателя:

— Ответ лежит на поверхности, Филиус. Вы все восхищаетесь её «гениальностью», совершенно забывая о структуре магических ядер у детей. Столкнувшись с реальной опасностью в замкнутом пространстве, её детская психика выдала банальный, неконтролируемый стихийный выброс сырой силы.

Профессор Зельеварения поднялся со своего стула, шурша тяжёлой чёрной тканью:

— Она не колдовала разумом. Она просто испугалась. И её страх... подкреплённый зазубренными из книг латинскими словечками... вылился наружу через палочку сплошным, разрушительным потоком. Она влила в обычное Диффиндо абсолютно всю свою магию до последней капли. Именно поэтому мадам Помфри диагностировала у неё тяжелейшее истощение. Девочка чуть не стала сквибом из-за собственной глупости и нарушения правил безопасности. Настоящая магия — это строгая наука, а не истерические всплески первокурсниц.

Макгонагалл согласно склонила голову, её настороженность была полностью удовлетворена столь логичным и понятным объяснением мастера зелий. Дамблдор тоже плавно кивнул, и на его старое лицо вернулась привычная, ласковая улыбка.

— Что ж, Северус, твои выводы, как и всегда, отличаются исключительной точностью, — мягко произнёс директор. — Мисс Грейнджер совершила подвиг, ведомая чистым инстинктом самосохранения. И Магия защитила своего ребёнка в критический момент. Пятьдесят баллов, которые я присудил Когтеврану на утреннем завтраке, остаются в силе — за искреннюю храбрость. И твои пятьдесят баллов, которые ты снял с неё за глупость... — старик добродушно рассмеялся, — тоже остаются в силе. Баланс должен быть сохранен.

Дамблдор плавно поднялся со своего кресла, давая понять, что педсовет окончен:

— Минерва, проследи пожалуйста, чтобы первокурсники больше не плутали в подземельях. Рональд Уизли, насколько мне известно, вчера тоже сильно перенервничал, ушиб плечо... Филиус, передай мисс Грейнджер, когда её выпишут из Больничного крыла, что администрация школы настоятельно рекомендует ей сосредоточиться на плановой программе лекций. Бежать впереди учебника — весьма опасная тропа для юного ума. Все свободны, коллеги.

Едва преподаватели шумной толпой покинули кабинет и за ними со скрежетом захлопнулись крылья каменной горгульи, Северус Снейп не двинулся с места. Он так и остался стоять в самом тёмном углу у камина, скрестив руки на груди и напоминая мрачное базальтовое изваяние.

Альбус Дамблдор неторопливо поправил очки-половинки, взял с серебряного блюдца лимонную дольку и, дождавшись, пока шаги коллег окончательно затихнут на винтовой лестнице, повернулся к зельевару. Ласковая улыбка директора растаяла, оставив лицо пугающе серьёзным.

— Что ты думаешь об этом всём, Северус? — тихо спросил он.

Снейп медленно поднял голову.

— Здесь что-то нечисто, Альбус, — хмуро произнёс Северус. — Столько крови не могло вытечь из того мелкого тролля, которого мы нашли на полу. Коридор буквально залит чёрной липкой жижей. Хоть это и маловероятно, но тварь могла быть искусственно увеличена — каким-то сильным заклинанием или артефактом, а после своей смерти просто вернулась к своему нормальному, естественному виду. Почему при этом не уменьшилась и не испарилась его кровь — вопрос крайне дискуссионный, требующий детального анализа.

Дамблдор замер, и его пальцы, потянувшиеся к чашке с чаем, едва заметно дрогнули.

— То есть... ты полагаешь, девочка убила тролля, когда он был ещё большим? Когда он представлял смертельную угрозу?

— Ничего другого мне просто не приходит в голову, — сухо отрезал Снейп. — Обычный стихийный выброс разнёс бы стены, но не устроил бы такую бойню с гигантским существом.

Директор долго всматривался в бледное лицо своего шпиона, словно пытался пробить окклюментный щит Снейпа, но наткнулся лишь на привычную глухую стену.

— На своих занятиях ты придирчиво относишься к мисс Грейнджер, Северус, — Дамблдор чуть прищурился. — Почему?

Снейп криво, ядовито усмехнулся, возвращая на лицо маску высокомерного декана Слизерина:

— Потому что она — мелкая, заносчивая и невыносимая заучка, Альбус. Она мнит себя великим зельеваром, но при этом оказалась абсолютно неспособна понять даже базовую таблицу совместимости жидких ингредиентов, из-за чего разнесла мне половину лаборатории. Я не терплю гордыни у первокурсников.

— Хорошо, Северус, я тебя услышал, — старик тяжело вздохнул и откинулся на высокую спинку своего кресла. — Как жалко, что у меня нет под рукой Маховика времени... Как бы мне хотелось вернуться назад и посмотреть, что же случилось в том коридоре на самом деле.

— Очень жаль, директор, — ровно выговорил Снейп.

Дамблдор плавно перевёл взгляд на парящие у потолка серебряные приборы и тихо, с леденящей душу мягкостью добавил:

— Именно поэтому сегодня утром я отправил запрос Корнелиусу Фаджу на получение одного Маховика из Отдела тайн. Надеюсь, уже завтра в Министерстве одобрят мою бумагу, я смогу забрать артефакт в Хогвартс, и тогда... тогда ни один подобный инцидент в замке не останется неизвестным.

— Это... отличная идея, директор, — заставил себя выговорить Снейп, удерживая голос от предательской дрожи. — Я могу быть свободен?

— Иди, Северус, — Дамблдор ласково кивнул ему на прощание. — И, пожалуйста, постарайся проследить, нет ли у юной мисс Грейнджер ещё каких-то скрытых талантов, кроме тех, что она уже продемонстрировала нам прошлой ночью.

Северус Снейп стремительным, размашистым шагом направился вниз, к своим подземельям.

Драко Малфой.

В гостиной Слизерина было по-вечернему сыро и прохладно. Каменные своды подземелий Хогвартса вибрировали от мерных ударов волн Чёрного озера, бьющихся в толстые зеленоватые стёкла окон. Большинство студентов уже разошлись по спальням после обсуждения вчерашнего хэллоуинского переполоха, но Драко Малфой не спал.

Задёрнув тяжёлые изумрудные пологи своей кровати и наложив на комнату заглушающие чары, он дрожащими руками извлёк из самого дна сундука плоский бархатный футляр. Достав сквозное зеркало в тусклой серебряной раме, Драко бережно коснулся пальцем холодного стекла.

— Отец, — выдохнул он в пустоту.

Серебристая гладь зеркала тут же пошла маслянистыми кругами. Чернота внутри сгустилась и сквозь неё проступило бледное лицо Люциуса Малфоя. Старший Малфой сидел в кресле у камина в Малфой-мэноре. Его пальцы мерно постукивали по серебряному набалдашнику трости.

— Драко, — негромко донеслось из рамы. Голос Люциуса был сухим и ровным. — Твоя сова принесла тревожные вести. Я рад видеть, что ты цел. Рассказывай. Что произошло в замке? До Министерства дошли слухи о каком-то прорыве тварей в подземельях.

— Отец, всё совсем не так, — глотая слова от волнения, заговорил Драко. — Дамблдор объявил на утреннем завтраке, что школу атаковал огромный горный тролль. Но самое невероятное — Грейнджер. Она пошла туда одна. И нашинковала тролля на куски.

Люциус Малфой мгновенно подался вперёд, и его серые глаза в глубине зеркала опасно сузились.

— Нашинковала? — переспросил он, и в его голосе прорезалось что-то нехорошее. — Живого тролля?

— Ну да, — Драко растерянно моргнул. — Так все говорят. Она его... разрезала. На части.

Люциус медленно откинулся на спинку кресла. Его пальцы замерли на набалдашнике трости.

— Драко, — тихо произнёс он. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Что... что она его убила?

— Ты сказал, что она его нашинковала. Разрезала на куски. Живого тролля.

Драко нахмурился.

— И что? Она же сильная. Ты сам говорил...

— Ты не понимаешь, — Люциус подался вперёд, и его лицо в глубине зеркала стало жёстким. — Убить тролля — можно. Сжечь — можно. Раздавить — можно. Но порубить его на куски... живого... — он выдержал паузу. — Я бы не смог.

Драко замер.

— То есть... это невозможно?

— Нет, — Люциус медленно покачал головой. — Это возможно. Просто для этого нужна сила, которой у меня нет. И у большинства волшебников Британии тоже нет. Я знаю, о чём говорю, Драко. Я видел, как рубят троллей. Я видел, как их убивают. Но чтобы разрезать живого тролля на части... для этого нужно не заклинание. Нужна сила. Настоящая. Такая, которой не обладают даже самые сильные маги Министерства.

— И она... смогла? — тихо спросил Драко.

— Смогла, — Люциус смотрел на него в упор. — В двенадцать лет. Ребёнок. Девочка. С палочкой в руках. Она смогла.

Он замолчал. Долго. Слишком долго.

— Отец? — тихо позвал Драко.

Люциус посмотрел на него.

— Если она в двенадцать лет может то, чего не могу я, — медленно произнёс он, — то представь, во что она вырастет. Представь, какой силой она будет обладать через пять лет. Через десять. Представь, что она сможет сделать с теми, кто встанет у неё на пути.

— И... что нам делать?

Люциус откинулся на спинку кресла. Его пальцы снова застучали по набалдашнику трости. Но теперь в этом стуке не было паранойи. Было что-то другое. Что-то, похожее на решение.

— Держаться к ней как можно ближе, — сказал он наконец. — Не перечить. Не злить. И молиться, чтобы она никогда не посмотрела в нашу сторону как на врагов.

— Ты... боишься её?

— Я боюсь того, что она может сделать, — Люциус выдержал паузу. — И я благодарю Мерлина за то, что она на нашей стороне.

Драко судорожно сглотнул, вспоминая свой утренний визит в Больничное крыло и ту пикировку, которую он устроил с Грейнджер. Отец сказал: не злить. А он уже. И теперь ему придётся делать вид, что ничего не было.

— Я ходил проведать её сегодня сразу после завтрака. Принёс те самые заморские фрукты, которые ты прислал совой. Хотел тайно прощупать её состояние. Отец, по школе ползли слухи, что её магическое ядро полностью выгорело и она умирает. Мадам Помфри у двери шепталась с крёстным, что на неё вообще не действуют лечебные зелья! Снейп вливал в неё восстанавливающие составы литрами, а они не помогали.

— Иммунитет к высшей алхимии? — Люциус медленно, задумчиво потёр переносицу. — Это... нетипично. Даже для Блэков. Что было дальше?

— А дальше... — Драко замялся, подбирая слова. — Когда я вошёл в палату, она даже не повернула головы. Лежала на кровати, бледная, как мел. Глаза открыты, но смотрела она не на меня, а куда-то сквозь. Как будто меня вообще не было в комнате.

Люциус нахмурился.

— Она была без сознания?

— Нет. Она была в сознании, но... не здесь. Понимаешь, отец? Она видела что-то, чего я не видел. Я попытался заговорить с ней, но она меня не слышала. Или слышала, но не понимала. С ней рядом сидела эта девчонка, Патил. Она сказала, что у Грейнджер сильнейшее магическое истощение и что её слух... — Драко сглотнул. — Её слух отключается. Она слышит всё как из-под воды.

— Она была глухой? — Люциус подался вперёд. — Полностью?

— Не полностью, но почти. Она прошептала что-то, когда я поставил фрукты на тумбочку. Я едва разобрал. Что-то про... «гербовую печать» и «венценосную задницу». И ещё что-то, что я не понял. Но голос у неё был... — Драко замолчал, подбирая слово. — Плоский. Как у человека, который не слышит сам себя.

Люциус долго молчал. Его пальцы замерли на набалдашнике трости.

— То есть она была на грани, — тихо произнёс он. — Не просто истощена. Она была... не здесь. Её разум блуждал где-то в другом месте. А тело отказывалось служить.

— Да, отец. И Падма... Патил... она была вся заплаканная и выставила меня. Сказала, что мисс Грейнджер нужен покой, и что если я ещё раз приду без приглашения, она пожалуется декану. Я не стал спорить. Просто ушёл.

— И ты не видел её потом?

— Нет. Но к вечеру по школе разнеслась весть, что Грейнджер восстановилась. Полностью. За один день. Мадам Помфри в шоке, крёстный молчит, а Дамблдор улыбается так, будто всё идёт по плану. Отец... — Драко понизил голос. — Что это было? Я видел её утром — она была почти мертва. А после обеда она уже сидела на кровати и принимала посетителей. Это невозможно.

Люциус откинулся на спинку кресла. Его лицо в глубине зеркала стало жёстким.

— Это не невозможно, сын. Это Блэки. Их кровь не подчиняется обычным законам магии. Она Блек, и её тело просто... перестроилось. Адаптировалось. — Он выдержал паузу. — Но то, что ты описал, — это не восстановление. Это перерождение.

— Перерождение?

— Да. Она прошла через что-то, что сломало бы любого нормального волшебника. И вышла из этого целой. Более того — она вышла из этого сильнее.

Драко помолчал. Потом спросил — тихо, почти шёпотом:

— Отец... а я? Я ведь тоже наполовину Блэк. Через маму. Я тоже так смогу?

Люциус резко вскинул голову. Его глаза в глубине зеркала сверкнули.

— Нет, — отрезал он. — И я бы не советовал тебе даже пробовать.

— Почему?

— Потому что у неё полный резонанс магии Блэков. А у тебя — только половина. Ты не сможешь пройти через то, через что прошла она. Ты просто... погибнешь.

Драко нахмурился.

— Резонанс? Но откуда? Если её мать — Беллатриса, а отец...

Он замолчал. Потом посмотрел на отца в упор.

— Её отец — не Лестрейндж, да?

Люциус долго молчал. Его пальцы замерли на набалдашнике трости, и в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как за окнами бьётся о стёкла вода Чёрного озера.

— Сын, — сказал он наконец, и голос его был сухим как песок пустыни. — Я тебе этого не говорил.

— Но...

— Я тебе этого не говорил, — повторил Люциус, и в его тоне прорезалась сталь. — Мы не знаем, кто её отец. Она сама, скорее всего, не знает. Знаем только про мать. Всё остальное — домыслы. А домыслы, Драко, могут стоить жизни. Твоей жизни. И моей. И твоей матери.

Драко сглотнул.

— Я понял, отец.

— Надеюсь, что понял, — Люциус выдержал паузу. — Продолжай вести себя с ней как обычно. На публике — взаимная неприязнь. Наедине — почтение. И, ради Мерлина, не пытайся больше «прощупать» её состояние без моего прямого приказа. Ты можешь не пережить следующего визита.

— Хорошо, отец. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сын. Веди себя как подобает Малфою.

Зеркало медленно помутнело, вернув Драко его собственное бледное, взволнованное отражение в синеватой полутьме спальни. Он аккуратно убрал артефакт обратно в бархатный футляр, спрятал его на самое дно сундука и тяжело лёг на постель, натянув изумрудное одеяло до самого подбородка.

Сердце в груди до сих пор колотилось как сумасшедшее от пережитого страха.

Драко обманул отца. Впервые в жизни он солгал Люциусу Малфою, глядя прямо в его суровые серые глаза через зачарованное стекло. И от мысли о том, что произойдёт, если отец узнает правду, у мальчика кружилась голова.

Сегодня утром выяснилось, что одиннадцатилетняя девчонка в одиночку нашинковала на куски горного тролля. И ладно бы просто убила — отец прямо сказал, что сам Лорд Малфой, со всем его опытом и родовой магией, не способен сотворить такое с троллем.

И он перевернул всё наизнанку. Сказал, что она была при смерти. Сказал, что она блуждала разумом в каких-то запредельных высях. Драко выдал её полубредовое издевательство про «гербовую печать на заднице» за мистическое пророчество умирающей ведьмы.

И это сработало. Отец сам, своими руками дорисовал картину: «Это перерождение, сын. Её кровь не подчиняется законам магии... ». Люциус поверил в великую трансформацию Рода Блэк, совершенно не подозревая, что Грейнджер просто глумилась над его испуганным сыном, пока она слышала гул в ушах от магического истощения.

«Мерлин, как же страшно...» — Драко открыл глаза и уставился в тёмный балдахин кровати.

Теперь ему предстояло не просто играть роль «взаимной неприязни» на публике. Ему нужно было как-то ходить с ней по одним и тем же коридорам, смотреть в её холодные глаза и следить за тем, чтобы она или Патил случайно не сболтнули отцу или крёстному о том разговоре в Больничном крыле. И Драко Малфой впервые в жизни искренне пожалел о том, что вообще родился на свет с платиновыми волосами и фамильной гордостью.

Глава 12 The Game

Примечание автора: Этот фрагмент изначально должен был стоять между завтраком и ужином в главе 10 о Хэллоуине, но по техническим причинам оказался пропущен. Если вы уже видели его в главе 10, просто пролистните. Если нет — читайте внимательно. Он многое объясняет.

Рон Уизли.

Пробуждение вышло резким. Рон сел на матрасе, мгновенно переводя взгляд на соседнюю кровать. Она была пуста. Тёплое шерстяное одеяло откинуто в сторону, а на прикроватной тумбочке одиноко лежала волшебная палочка. Гарри исчез, просто испарился из запертой спальни на рассвете.

Рон быстро натянул мантию и, сжимая свою палочку, вышел в коридор. Перси Уизли, вышагивавший у портрета Полной Дамы, лишь занудно отмахнулся через плечо, вещая о правилах внутреннего распорядка. Профессор Макгонагалл, пойманная им у учительской, сухо бросила, что с Поттером всё в порядке, и приказала немедленно отправляться на завтрак.

В Большом зале сердце Рона забило в набат. Гарри не было за гриффиндорским столом.

Рон перевёл взгляд через зал, отыскивая синие галстуки Когтеврана. Гермиона Грейнджер сидела на самом краю скамьи. Она выглядела абсолютно спокойной. Девчонка лениво пила свой кофе, мерно кивая в такт болтовне Падмы Патил. Она не искала Поттера глазами. За два месяца бдительного наблюдения Рон досконально выучил её повадки: Грейнджер всегда проверяла присутствие Избранного, как будто просчитывала его уязвимые зоны. Если сейчас она была безразлична — значит, она была в курсе. Гарри куда-то делся, и это явно было делом её рук.

Подходить к ней самому прямо под всевидящим оком Дамблдора было безумием. Нужен был тот, чьё появление у синего стола не вызвало бы ни у кого лишних вопросов.

Рон повернулся к Невиллу Лонгботтому, сидевшему чуть поодаль. Мальчик уныло ковырял вилкой в тарелке.

— Эй, Невилл, — Рон подсел ближе, шмыгнув носом и приняв самый простодушный вид младшего брата из многодетной семьи. — Ты посмотри на Грейнджер. Она на тебя смотрела, кусала губы и тихонько спрашивала у Падмы, все ли у тебя в порядке. Но сама подойти, похоже, стесняется. Сходи-ка к ней, спроси, как она. Заодно узнаешь, может, она видела, куда наш Гарри подевался?

Бедный Лонгботтом мгновенно вспыхнул до самых корней волос. Его уши налились пунцовой краской, а вилка со стуком выпала из дрожащих пальцев. Обман сработал: детская влюблённость выключила в его голове остатки осторожности. Невилл судорожно вскочил со скамьи и лихорадочно, заикаясь на ходу, почти полетел через весь зал к столу Когтеврана.

Рон вернулся к своему бекону. Со стороны это выглядело как обычная школьная суета.

Невилл замер у её левого плеча, отчаянно краснея и что-то бормоча, переминался с ноги на ногу. Грейнджер подняла голову. Её Маска заучки на долю секунды дрогнула, и взгляд мазнул через весь Большой зал точно по лицу Рона. Девчонка мгновенно считала всю структуру его манёвра. Она поняла, кто именно направил к ней этого мальчика.

Но вместо того чтобы отшить Лонгботтома, Гермиона плавно протянула руку и мягко накрыла его ладонь своими маленькими пальцами. Грейнджер наклонилась к Невиллу, и что-то сказала.

Через минуту Лонгботтом вернулся к их столу. Он двигался на негнущихся, деревянных ногах, его лицо было белым как пергамент, а шальные глаза смотрели в пустоту.

— Рон... — судорожно, со свистом выдохнул он, опускаясь на скамью и мелко дрожа всем телом. — Она сказала... она сказала, что сегодня опасный день. Что сегодня грань между мирами истончается и мёртвые могут ходить среди живых...

— Успокойся, Невилл, она просто начиталась своих магловских сказок, — глухо буркнул Рон, утыкаясь в тарелку.

Девчонка переиграла его пас с изяществом истинной ведьмы. Она не просто не сказала ничего о Поттере — она испугала этого влюблённого дурака до смерти.

Рон поднял глаза.

Гермиона Грейнджер смотрела на него через весь зал. Прямо, не отводя взгляда. Она знала, что он знает. Знала, что он видел, как она накрыла ладонь Невилла. Знала, что он понял, зачем она это сделала. И её это устраивало.

***

Обед в Большом зале закончился, но Гарри так и не появился. Стоило когтевранскому столу подняться, как Грейнджер скользнула к выходу одной из первых, незаметно растворившись в толпе. Рон двинулся следом, держась на грани видимости.

Он перехватил её на третьем этаже, в заброшенном крыле возле галереи доспехов. Здесь не ходили старосты, а из окон тянуло холодом. Девчонка шла, прижимая к груди тяжёлый учебник, но стоило ему шагнуть из тени гобелена и преградить ей путь, как она остановилась. Никакого испуга первокурсницы.

Маска простофили Рона Уизли сползла с его лица, оставив лишь сосредоточенность. Он сделал шаг вперёд, почти вжимая её в холодную каменную нишу стены, и его правая рука по привычке легла на невидимый контур Werewindle в кармане мантии.

— Где Поттер, Грейнджер? — процедил он сквозь зубы, и его голос прозвучал пугающе плоско, без всякой детской интонации. — Ты заперла его в другой Тени? Твой Змей Хаоса решил сожрать его прямо в Хэллоуин?

Гермиона снисходительно улыбнулась, и когда она заговорила на тари, её голос стал взрослым голосом искушённого игрока.

— Успокойся, Призрак, — произнесла она. — Лабиринт может спать абсолютно спокойно. Поттер не в Тени. Он на каникулах. Старик Дамблдор увёз его сегодня в Годрикову Впадину на могилы родителей. Директор заглотил мою наживку, которую я скормила ему. Просто правильно расставила фигуры, а он исполнил сценарий. И да, надеюсь, твоя защита разума достаточно крепка. Потому что в Хэллоуин грань истончается. И я не хочу, чтобы Лабиринт потерял своего Призрака.

Рон замер, медленно убирая пальцы от рукояти призрачного клинка. «Грань истончается». Она знает, что это значит. И она не блефует.

Они впервые за два долгих месяца в этом замке говорили без масок — как два профессионала, запертых в одной клетке. В её глазах не было безумия Хаоса. Она не пыталась разрушить Хогвартс или уничтожить ткань этой реальности. Девчонка просто филигранно манипулировала директором, играя на его собственной паранойе.

— Ты взвинчиваешь Невилла, — хмуро заметил Рон, не отводя взгляда от её лица. — Твои слова про мёртвых и живых... Парня трясёт в гостиной.

— Твой манёвр с Невиллом на завтраке был неплох для Лабиринта, Призрак, но слишком прост, — Джулия едва заметно качнула каштановыми кудрями. — Ты заслал его как слепого щенка, чтобы прощупать меня и не подставиться перед Дамблдором. Я лишь вернула тебе этот пас. Он будет трястись до самого Хэллоуина. А потом — если что-то случится — он будет кричать громче всех. И его искренность никто не оспорит. Защищай Поттера, Уизли. Это твоя работа в текущей Тени. А со своей доской я разберусь сама.

— Он будет кричать громче всех, — повторил Рон, и в его голосе прозвучало сомнение. — И что это даст?

— Всё, — она пожала плечами. — Когда грань истончается, крики слышны дальше, чем обычно.

Рон молча отступил на шаг назад, освобождая ей проход. Константа этого мира оставалась неизменной — Гарри Поттер был в безопасности, пусть и на кладбище. Эта девчонка играла тоньше и глубже, чем он предполагал, и её правила игры на текущий момент его полностью устраивали.

Гермиона Грейнджер.

Тяжёлая дубовая дверь палаты отворилась, и внутрь буквально влетела Падма Патил. Подруга прибежала прямо посреди обеда, растрёпанная, с горящими от возбуждения глазами. Не успела она добежать до моей кровати, как пространство рядом с тумбочкой едва заметно зарябило — школьный домовик бесшумно выставил на столик поднос с супом, ароматным рагу и двойной порцией десерта, рассчитанной на двоих.

Падма удивлённо приоткрыла рот, переводя взгляд с дымящихся тарелок на меня.

— Ух ты... — выдохнула она, плюхаясь на край матраса. — Эльфы принесли обед прямо сюда, и на меня тоже! Я даже попросить не успела. Гермиона, ты в порядке? Я так сильно за тебя испугалась!

— Я уже чувствую себя гораздо лучше, Падма, — я ласково улыбнулась ей, принимая кружку с чаем. — Мадам Помфри творит чудеса.

Когтевранка мгновенно придвинулась ближе, её лицо приняло заговорщический вид, а речевая машинка заработала на полной мощности, вываливая на меня все утренние школьные сплетни.

— Гермиона, ты просто не представляешь, что творится на факультетах! — затараторила она, активно размахивая руками. — Все только о тебе и говорят! Старшекурсники со Слизерина и Когтеврана сходятся на том, что ты — сильнейшая обретённая ведьма. Мальчишки шепчутся, что в двенадцать лет убить горного тролля обычными чарами невозможно, так что ты наверняка праправнучка самого Мерлина! Или Морганы, потому что твоё Диффиндо просто разнесло тварь на куски.

Я сокрушённо вздохнула, состроив самую невинную мину:

— Мерлин милостивый... Какая глупость. Я ведь просто ужасно перепугалась. Профессор Снейп прав, это был обычный стихийный выброс от паники, я совершила ужасную глупость, пойдя туда одна.

— Ну, они-то считают, что ты гениальная, хоть и дурочка, раз полезла к троллю, — Падма весело хмыкнула, но тут же снова понизила голос до свиста: — Но их Лорды-отцы уже прислали письма! Некоторым чистокровным мальчикам из боковых ветвей сегодня прислали парадные мантии и дорогие подарки, чтобы они дарили их тебе пока ты выздоравливаешь. Представляешь? Они собираются идти к твоему официальному опекуну, чтобы просить у него разрешение на ухаживание!

Я удивлённо приподняла бровь, отставляя кружку:

— Вот как? А меня они, интересно, спросить не собираются?

— Это же чистокровный мир, подруга! — Падма сочувственно вздохнула, со знанием дела покачав головой. — У нас так не принято. Что скажет опекун, то опекаемый и обязан будет сделать. Брачные контракты, совместимость векторов, всё такое.

— Гм, — я мысленно усмехнулась, фиксируя этот сословный шаблон. — А мой официальный опекун в этом мире, я так понимаю, директор Дамблдор?

— Ну да, он ведь директор, — Падма кивнула.

— Замечательно. Ну, пусть его подонимают, мне старика даже немного жаль, — на моих губах появилась лёгкая, абсолютно девчоночья улыбка. — А ко мне эти женихи, получается, тоже придут?

— Обязательно! — заверила Патил. — Припрутся прямо сюда, в палату, выражать почтение.

— А что вообще в школе говорят про мою магию? Я, по их авторитетному мнению, тёмная волшебница или светлая?

Падма заметно помялась, опустив глаза на поднос:

— Ну... большинство на Слизерине сходятся на том, что ты тёмная, раз устроила такую бойню. Но когтевранцы спорят, до конца ещё никто не определился.

— Это просто великолепно! — я победно вскинула подбородок. — В таком случае, Падма, я официально приглашаю тебя вступить в моё тайное общество тёмных магов!

Подруга буквально подавилась воздухом, её глаза испуганно округлились, а лицо стремительно побледнело:

— Э-э-э... Гермиона? Какое ещё общество тёмных магов?! Нас же исключат!

— Да нет, глупенькая, на самом деле это не настоящее общество, — я весело отмахнулась, возвращая в голос интонации начитанной заучки. — Просто мне нужно как-то отвадить самых настырных претендентов на мою руку, которые скоро появятся здесь с цветами. Устроим им ловушку.

Падма шумно, сокрушительно выдохнула, прижав ладонь к груди:

— Фух!.. Ну ты и напугала меня, подруга! Я уже невесть что подумала. Так что за тайное общество? Как оно называется?

— Называется ГАВНЭ, — серьёзно отчеканила я. — Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов.

Падма растерянно моргнула, пытаясь переварить аббревиатуру:

— А... нельзя было назвать его как-то более красиво? И вообще, что это значит? Это... что-то про домашних эльфов?

— Ты угадала! Мы будем официально бороться за права домовиков Хогвартса.

— Но зачем это тебе? — Падма удивлённо нахмурилась. — Они же слуги.

— Вот смотри, — я указала пальцем на пустой поднос. — Они ведь очень хорошие. Они только что принесли тебе обед прямо в Больничное крыло, хотя ты их совершенно не просила. И я считаю, мы обязаны тоже сделать для них что-нибудь хорошее в ответ.

Когтевранка задумчиво посмотрела на тарелки, и на её лице проступило редкое для чистокровных детей раздумье:

— Честно говоря, я никогда раньше не думала об этом... А что им вообще нужно, Гермиона? Чего они хотят?

— Они сами не говорят, — я заговорщически подмигнула ей. — Магия клятвы запрещает им жаловаться. Поэтому мы должны сами решить, что им нужно, и дать это им.

Падма на секунду застыла, а затем прыснула, прикрывая рот ладошкой:

— О Мерлин... Надеюсь, ты действительно знаешь, о чём говоришь, Гермиона. И что нам сейчас нужно делать? Какой первый шаг нашего «тайного общества»?

Я хищно улыбнулась самым краем губ, наклоняясь к ней:

— План такой. Сходи сейчас в мою комнату в башне Когтеврана. Дверь откроется, если ты приложишь руку с моим невидимым браслетом к латунной ручке. Там, на прикроватной тумбочке, стоит бархатная коробка со значками. Принеси их сюда, и мы будем продавать эти значки всем претендентам на мою руку.

Падма ошарашенно захлопала ресницами:

— То есть... ты хочешь заработать на них деньги? Прямо в Больничном крыле?

— Цель не в деньгах, Падма, — я покачала каштановыми кудрями. — Наша цель — создание тайной организации. Чистокровные мальчики обожают закрытые клубы. Все хотят быть в тайной организации, особенно если совершенно непонятно, чем именно она занимается. Лишь бы это не требовало от них чем-то серьёзно жертвовать. Так что официально для Дамблдора и учителей мы будем заниматься защитой прав эльфов, а неофициально внутри нашего круга — вообще ничем.

Падма сначала замерла, а затем заливисто, на всю палату расхохоталась, откинувшись на подушки:

— Ой, Мерлин... Это ты здорово придумала, Гермиона! Клянусь, я бы в жизни до такого не догадалась! Это же будет чертовски весело! Так, погоди... получается, я теперь самая первая во Внутреннем круге нашей Тёмной Леди?

— Точно! — я шутливо вскинула подбородок. — Я официально стала Тёмной Леди Хогвартса после того, как победила тёмную тварь в подземельях.

— Ух ты! Это надо срочно рассказать Парвати! — Падма в восторге вскочила с кровати, готовая бежать.

— Только, пожалуйста, ни в коем случае не рассказывай ей про нашу тайную организацию, — строго предупредила я её. — А то тайна мгновенно перестанет быть тайной, ты же знаешь свою сестру.

— Подруга, я могила! — Падма картинно провела пальцем по губам, «запирая» замок. — Расскажу только про Тёмную Леди Грейнджер и женихов. И за значками схожу. Я уже убежала!

Дверь палаты захлопнулась за ней, а я осталась лежать на кровати, размышляя, как вовремя я вытянула из тени знаки для тайного общества освобождения эльфов.

***

Примерно через десять минут дубовая дверь снова тихо скрипнула. В палату на цыпочках скользнула Падма. В руках она бережно прижимала к груди тяжёлую бархатную шкатулку. Её глаза горели восторгом первооткрывательницы тайных архивов.

— Гермиона, Мерлин милостивый, я всё сделала, как ты сказала! — шёпотом выпалила она, подбегая к кровати и с глухим стуком опуская коробку на тумбочку. — Твой невидимый браслет на ручке двери сработал как часы. Но... ты мне не говорила, что внутри шкатулки! Я не выдержала и заглянула по дороге.

Она с благоговейным щелчком откинула крышку, и янтарный свет волшебных ламп Больничного крыла лениво заиграл на содержимом. Падма осторожно, двумя пальцами извлекла один из знаков, поднеся его к моим глазам.

— Посмотри на него... — заворожённо прошептала когтевранка, вертя знак в пальцах. — Ты сказала «значки», и я думала, там будут какие-нибудь дурацкие картонки. Ну, знаешь, как в магловских журналах. А это... Гермиона, это же настоящее золото! Тяжёлое! И волк... смотри, какой волк! Оскалился, зубы видно. Как на гербах у древних родов. У Малфоев павлин, у Блэков ворон, а тут волк. Это... это страшно и красиво одновременно.

Она поднесла знак ближе к свету.

— А внутри волка — эльф! Маленький такой, в мантии, как у профессоров. Бордовый, синий... прямо как наши галстуки, только темнее. И буквы внизу. S.P.E.W. Это что, девиз? Как у Родов?

Она подняла на меня глаза, и в них было уже не восхищение, а настороженность.

— Гермиона, это же выглядит как герб. Настоящий. Если кто-то из чистокровных увидит... они решат, что ты присвоила себе дворянство. За такое вызывают на дуэль. Или травят. Или жалуются в Визенгамот. Ты уверена, что нам за это не прилетит?

Я спокойно смотрела на её вытянутое от испуга лицо, бережно забирая у неё из пальцев знак. Настороженность Падмы была абсолютно обоснованной: чистокровный мир магической Британии прощал маглорождённым глупость, заносчивость и даже стихийные разрушения, но он никогда не прощал посягательства на геральдику. Символы и гербы здесь были не просто рисунками — они были юридическим и магическим заявлением о правах на власть.

Но именно в этой геральдической схожести и заключался мой главный расчёт.

— Спокойно, Падма, — я заговорила своим самым простодушным, лепечущим шёпотом Гермионы, усердно разглаживая одеяло на коленях. — Никто никого никуда не вызовет. И в Визенгамот тоже не пожалуется.

Я перевернула золотого волка в руках, ловя блики от лампы:

— Чистокровные Лорды — страшные расисты и снобы, ты сама мне это говорила. Но ещё они — жуткие формалисты. Чтобы заявить о «присвоении дворянства», на знаке должен быть официально зарегистрированный в Министерстве герб конкретной семьи Англии. А здесь? Волк в профиль — это символ бдительности. Домовик в эмалевой мантии — это вообще абсурд для их чистокровного понимания, ведь они считают эльфов грязными кухонными слугами, а не профессорами. А буквы S.P.E.W. внизу? Если министр Фадж официально потребует расшифровать девиз, мы честно предъявим им наш устав: Society for the Promotion of Elfish Welfare. Общество содействия благу эльфов.

На моих губах появилась крохотная, искренняя улыбка отличницы, увлечённой нелепым школьным проектом:

— Понимаешь, Падма? Они не смогут обвинить меня в узурпации титулов. Юридически это всего лишь благотворительная брошь маглорождённой девочки, которая начиталась книг и решила красиво одеть слуг. Но визуально... визуально этот знаки сделан так дорого, что их гордость просто не позволит им назвать его дешёвкой. Они будут смотреть на этого волка, чувствовать вес золота и подсознательно видеть в нём высший знак отличия. Настоящий закрытый клуб для избранных волшебников. И давай называть их орденами.

Падма внимательно слушала меня, и её настороженность медленно, градус за градусом, уступала место восхищению перед безупречной логикой.

— О Мерлин... — тихо выдохнула она, и на её губах наконец-то появилась весёлая ухмылка. — Ты просто гений, Гермиона. Ты завернула борьбу за права эльфов в такую пафосную обёртку, что они сами приползут его покупать, просто чтобы не казаться неотёсанными маглами!

— Вот и я так думаю.— я пожала плечами.

— Но это же, наверное, ужасно дорогие Ордена, — Падма с сомнением покачала головой, взвешивая золотого волка на ладони. — Тут золото настоящее, тяжёлое. И эмаль выглядит очень дорогой, ювелирной. Откуда у тебя такие деньги?

— Они трансфигурированы, так что это не особо дорого стоило, — беспечно отозвалась я, отпивая чай.

Падма замерла с открытым ртом. Её когтевранский ум буквально наткнулся на гранитную стену.

— То есть ты хочешь сказать... что трансфигурировала настоящее золото?! — её голос сорвался на испуганный шёпот. — Гермиона, а как же законы трансфигурации Гэмпа? Настоящее золото, драгоценные металлы и еду нельзя создать из ничего! Это же фундаментальное правило!

— Падма, я их трансфигурировала из золотых галеонов, — я снисходительно улыбнулась, поправляя подушку. — Так что золото осталось золотом. Закон Гэмпа не нарушен. Изменилась только форма и добавилась эмалевая краска.

Когтевранка нахмурилась ещё сильнее, её зрачки лихорадочно забегали. В её голове школьная теория никак не желала укладываться в мои слова.

— Но галеоны тоже нельзя трансфигурировать! — победно выпалила она. — На них наложены защитные чары гоблинов, чтобы никто не мог подделывать деньги. Все это знают!

— Все знают, что нельзя трансфигурировать галеоны правой рукой, — я заговорщически наклонилась к ней, удерживая самую невинную мину отличницы. — Ну, или левой, если человек левша. А вот левой рукой, противоположной, они прекрасно трансфигурируются. Попробуй сама.

Падма растерянно захлопала ресницами, окончательно сбитая с толку этой псевдонаучной чушью.

— У меня... у меня с собой нет галеона, — растерянно пробормотала она, лихорадочно ощупывая карманы юбки.

— У меня тоже все ушли на Ордена, — я сокрушённо вздохнула, картинно поправив одеяло.

Падма на секунду задумалась, а затем её лицо озарила хитрая улыбка. Она заговорщически потёрла ладони:

— Слушай... Давай подождём ближайшего жениха! Не может же он прийти в Больничное крыло свататься без денег в кармане! Заставим его вытащить галеон и проверим твою теорию с левой рукой.

— О, отличная идея! — я весело захлопала в ладоши, поддерживая её девчоночий азарт.

— Гермиона, — Падма прищурилась. — Ты ведь врёшь, на счет галеонов, да?

— Разумеется, — я пожала плечами. — Но они поверят.

Падма улыбнулась, но вдруг снова нахмурилась, и в её глазах опять прорезалась настороженность:

— Погоди, Гермиона. Но они же всё равно вернутся обратно через какое-то время? Растрансфигурируются. Обычная трансфигурация держится от силы несколько дней, а потом золото снова станет тем, из чего ты их сделала. Что они подумают, когда их орден превратился в кучу мусора прямо на мантии!

Я снисходительно улыбнулась, выудила один Орден из шкатулки и протянула ей:

— А ты попробуй вернуть его обратно. Вот, возьми Орден и растрансфигурируй.

Падма решительно выхватила свою волшебную палочку, сосредоточенно наставила её на золотого волка и чётко, негромко произнесла контрзаклятие. Ничего не произошло. Она нахмурилась, сделала более резкий взмах кистью, вливая больше силы. Золотой волк продолжал блестеть в её пальцах, а эмалевый домовик не измелил свой цвет.

— Ничего... ничего не выходит! — потрясённо прошептала когтевранка, опуская палочку.

— Вот и у них не выйдет, поверь мне, — выговорила я, протягивая Орден Падме — Внутри есть руна постоянной трансфигурации. Пришлось повозится, но вроде получилось. Вот, приколи к себе на мантию.

Падма на секунду замялась, глядя на золотого волка в своих ладонях, но затем её лицо озарила широкая, абсолютно счастливая ухмылка. Решительным движением она приколола Орден S.P.E.W. к левому отвороту своей мантии — прямо над сине-серебряной эмблемой факультета. Золото лениво блеснуло в полумраке палаты, а эмалевый домовик придал её строгому школьному облику необъяснимую статусность.

— Ну всё, Грейнджер, — Падма гордо расправила плечи, картинно поправляя воротничок. — Теперь я официально твой первый лейтенант. И горе тому несчастному, который посмеет сдать в наш фонд меньше двух сиклей.

***

Вдруг из коридора донеслись размеренные, уверенные шаги. Падма испуганно вздрогнула, моментально захлопнула шкатулку и, проявив редкую прыть, юркнула за тяжёлую тканевую ширму у соседней кровати, затаив дыхание.

Дверь палаты отворилась беззвучно.

В Больничное крыло вошёл Седрик Диггори. Третьекурсник с Хаффлпаффа, признанный красавчик и кумир школы, выглядел безупречно. На нём была парадная мантия глубокого жёлтого цвета с тонкой чёрной оторочкой, а в руках он аккуратно удерживал изящную, перевязанную шёлковой лентой коробку из дорогого пергамента и пышный букет зачарованных белых лилий. Седрик шёл не из корысти или страха — его отец, Амос Диггори, явно приказал сыну деликатно прощупать почву вокруг гениальной «обретённой» ведьмы, чьё Диффиндо на Хэллоуин потрясло Хогвардс.

Седрик остановился у края моей постели, вежливо и галантно поклонившись по всем правилам этикета.

— Мисс Грейнджер, добрый вечер, — его голос, мягкий и бархатистый, прозвучал в тишине палаты удивительно тепло. — Извините за столь поздний визит, но весь наш факультет, и мой отец в Министерстве, были искренне поражены известием о вашем... беспрецедентном подвиге. Убить горного тролля в двенадцать лет — это то, что войдёт в историю. Отец просил передать вам этот скромный подарок, — он аккуратно опустил коробку и лилии на тумбочку, — и выразил надежду, что мы могли бы вести с вами дружескую переписку в будущем.

За ширмой Падма едва слышно, судорожно вздохнула от такой галантности.

Я мгновенно включила режим «идеальной Гермионы». Мои глаза испуганно округлились, пальцы судорожно вцепились в край одеяла, а на пухлых детских щёчках проступил неловкий румянец.

— Ой... Мерлин милостивый, мистер Диггори! — затараторила я быстрым, слегка писклявым шёпотом, усердно разыгрывая пантомиму скромной отличницы. — Спасибо огромное за лилии, они потрясающие! И вашему папе спасибо... Но я... я совершенно ничего такого не делала! Я просто безумно испугалась, когда увидела эту огромную тварь в коридоре. У меня всё поплыло перед глазами, палочка сама как-то дёрнулась, и я, кажется, просто закричала Диффиндо... Профессор Снейп сказал, что это был обычный неконтролируемый выброс от паники, и снял с меня баллы за глупость. Он абсолютно прав, я совершила ужасную ошибку, пойдя туда одна!

Седрик внимательно выслушал мою сбивчивую, чисто детскую тираду, и на его лице проступила тёплая, снисходительная улыбка кумира школы. Он окончательно убедился, что перед ним сидит гениальный, но совершенно наивный, перепуганный и скромный ребёнок. Никаких интриг.

— Вы излишне строги к себе, Гермиона, — ласково произнёс он, наклоняясь чуть ближе. — Вы совершили чудо, ведомая инстинктом. И раз уж наши семьи... гм... могут подружиться, я был бы рад стать вашим защитником здесь, на старших курсах.

— Седрик, вы такой добрый и благородный! — я широко открыла глаза, глядя на него с подлинным «благоговением» заучки, и плавно протянула руку к тумбочке, открывая бархатную шкатулку. — Вы первый, кто пришёл ко мне без этого чистокровного высокомерия. И раз уж ваш Род Диггори так ценит справедливость и заботу, вы просто обязаны мне помочь!

Диггори удивлённо моргнул, его взгляд опустился на открытую коробку и буквально прилип к золотому волку с эмалевым домовиком.

— Что это?.. — растерянно спросил он.

— Это Орден нашей Гражданской Ассоциации Восстановления Независимости Эльфов! — горячо, с фанатичным блеском в глазах выдала я, протягивая ему золотое украшение. — Посмотрите на домовиков, Седрик! Они такие хорошие, они только что принесли мне потрясающий обед, хотя я их не просила. Они веками чахнут в этих стенах без выходных и отпусков! Наша организация борется за их права. Вступительный взнос — всего два сикля. Символическая плата. Извольте прямо сейчас приобрести этот орден и сегодня вечером, на ужине в Большом зале, надеть его на свою парадную мантию! Если вы действительно цените справедливость, как подобает Хаффлпаффу.

Седрик застыл. Он посмотрел на меня — на двенадцатилетнюю восторженную дурочку с растрёпанными кудрями, которая вместо брачных контрактов и аристократических связей на полном серьёзе требовала от него защищать права кухонных слуг. Потом он снова посмотрел на золотой орден S.P.E.W., который выглядел как высшая награда Визенгамота.

Седрик замер. Его взгляд метнулся от Ордена к моему лицу. Он искал подвох. Не нашёл. И тогда — рассмеялся, запустил руку в карман парадной мантии и со звоном опустил на тумбочку две серебряные монеты.

— Два сикля за свободу эльфов? — улыбнулся он, бережно принимая золотой знак и ловким движением прикалывая его на грудь, прямо поверх чёрной оторочки мантии. — Что ж, мисс Грейнджер... Считайте, что я официально вступил в ваше общество. До встречи на ужине, Гермиона. Выздоравливайте скорее.

Едва тяжёлая дверь Больничного крыла закрылась за ушедшим Диггори, из-за ширмы с громким, победным хохотом вывалилась Падма. Она буквально сползла на пол, утирая слёзы руками.

— Ой, Мерлин... Гермиона, я сейчас умру! — задыхаясь от смеха, простонала когтевранка. — Ты видела его лицо?! Сам Седрик Диггори... кумир школы... ушёл от тебя с золотым эльфом на парадной мантии за два сикля! И мы забыли взять у него галеон на опыты!

— Точно! — Я стукнула ладонью себе по лбу, чем вызвала очередной приступ хохота у Падмы.

***

Когда за очередным робким когтевранцем закрылась дверь, я думала, что дневной поток просителей иссяк. Но задвижка снова щёлкнула, и в палату вошёл тот, кого я меньше всего ожидала.

Перси Уизли. Староста Гриффиндора. Пятикурсник с прямой, как флагшток, спиной и вечно поджатыми губами человека, который слишком рано взвалил на себя ответственность.

— Мисс Грейнджер, я пришёл не свататься, — произнёс он прямо, без тени того аристократического лоска, что натягивали на себя другие. Его лицо было бледным, а значок старосты тускло поблёскивал в янтарном свете ламп. — Я пришёл просить. Мой Род носит клеймо предателей крови уже три поколения. И говорят, что обретённая ведьма достаточной силы способна его снять. Я знаю, что вы — обретённая. Я знаю, что вы сильнее всех в этой школе. И я прошу вас: помогите моему Роду.

В палате повисла звенящая тишина. Стук дождя по стеклу на секунду показался оглушительным. За ширмой замерла Падма, боясь сделать вдох.

Мальчик загнал меня в ловушку — но не злого умысла, а отчаяния. Перси не был напыщенным женихом, как Диггори, — его нельзя отшить шуткой. Он не был таким, как Малфой, — его не высмеешь. Он просил о том, что лежало в самой изнанке магии крови этой Тени. О том, что я — силой своего Логруса — действительно могла бы однажды сделать.

И это было главное. Я не собиралась ему лгать.

Я опустила руку под подушку, нащупала холодное золото и вложила в его ладонь массивный орден S.P.E.W. с эмалевым домовиком.

— Я не выйду замуж ни за вас, Перси, ни за кого из Уизли, — заговорила я, и в моём девчоночьем голосе на долю секунды прорезался иной, весомый тон. — Мой путь в этом мире лежит совсем в другой стороне. Но однажды мне понадобится от вас услуга. Не подлая, не бесчестная — просто важная. И если в тот день вы её исполните, ваш Род получит избавление от векового клейма. Вы просите не за себя, Перси. Вы просите за честь семьи. Такие просьбы я привыкла уважать.

Староста судорожно сглотнул, и его пальцы до белизны костяшек сжали золотой знак.

— Меня прислала мать, — тихо, со свистом выдохнул он, опустив глаза. — Молли. Она прочитала утренние письма от близнецов про тролля и… плакала на кухне три часа. Сказала, что это, может быть, наш единственный шанс смыть позор с фамилии.

Что-то дрогнуло во мне — по-настоящему, не наигранно. Я вспомнила: Дамблдор десятилетиями держал этот Род в верности и бедности, но за все эти годы так и не дал им того, ради чего плачут на кухне три часа. Ни надежды, ни выхода. Только тёплое похлопывание по плечу и «вы славные люди, Уизли».

А я — дала. С первого разговора.

Каштановые кудри Гермионы качнулись у моих щёк.

— Скажите, Перси, а есть ли у вас в доме домовик?

Он растерянно моргнул, и его министерский апломб дал трещину. Лицо залила стыдливая краска.

— Нет. У нас нет денег на домовика. Отец в Министерстве, но его отдел… наши доходы не позволяют содержать слугу. Мы всё делаем сами.

— А знаете ли вы, что бывают эльфы, которых хозяева выгнали из дома? — я смотрела на него в упор. — Свободные. Оставшиеся без крова и без источника, к которому привязана их жизнь.

Перси нахмурился, его педантичный ум зацепился за факт:

— Слышал. Но такой эльф долго не живёт, мисс Грейнджер. Без Рода его кровь иссякает. Найти такого — большая редкость.

«Иссякает, — эхом отозвалось во мне. — Потому что это чужая Тень, и Порядок медленно убивает тех, кого выковали из Хаоса. Свобода для них — не дар, а смертный приговор. Им нужен не хозяин-тиран. Им нужен тот, кто вернёт их к жизни».

— Если я найду вам такого эльфа, — тихо сказала я, — вы примете его в дом? Не как раба. Как того, кому вы спасёте жизнь, а он вам — вернёт достаток и руки в хозяйстве.

Перси застыл. Я видела, как в его голове всё складывается: личный эльф — это шаг к возвращению достоинства Уизли. Но было и другое, чего он ещё не понимал: обречённое существо получит дом, а я — верну ещё одну потерянную душу в тепло и покой. Спасение внутри спасения.

— Мне нужно посоветоваться с матерью, — сглотнул он, и в глазах вспыхнула надежда. — Но думаю… думаю, да. Мама давно не справляется с Норой одна. Мы примем его. Мы будем добры к нему, клянусь.

— Тогда я сообщу вам, мистер Уизли, если такой эльф отыщется, — я мягко улыбнулась, возвращая на лицо Маску Гермионы. — И носите наш знак, Перси. Не ради меня — ради дела. Он поднимет ваш статус среди учеников и станет твёрдым обещанием: я не забываю тех, кто пришёл ко мне за помощью.

Перси Уизли медленно, с искренним, глубоким почтением склонил рыжую голову перед моей кроватью. От спеси старосты не осталось и следа — её место заняла тихая надежда человека, которому впервые за жизнь показали дорогу к спасению его семьи. Он аккуратно приколол золотого домовика рядом со значком старосты, выпрямился и вышел — оглушённый, но окрылённый.

Едва дверь закрылась, из-за ширмы выбралась Падма, прижимая руку к груди.

— Гермиона… ты правда найдёшь ему живого эльфа? Того, кто иначе бы угас? — она смотрела на меня во все глаза. — Ты и Уизли надежду дала, и эльфа спасёшь, и знак пристроила — всё одним разговором. Как ты это делаешь?

Я откинулась на подушки. И мою детскую физиономию осветила тихая, чуть усталая улыбка. Улыбка не победы, а покоя.

— Я не делаю ничего особенного, Падма, — тихо ответила я. — Я просто даю людям то, чего им не дал никто. Даже он.

Я не назвала имени. Но Падма поняла — и притихла.

Волдеморт когда-то брал этот мир страхом. Дамблдор держал его долгом и виной. А я не собиралась делать ни того, ни другого. Страх ломается, вина гниёт. Но человек, которому вернули надежду, идёт за тобой сам — и не предаёт.

Сегодня вечером Диггори с Хаффлпаффа и Уизли с Гриффиндора выйдут к ужину с золотыми домовиками на груди. Два чужих факультета. И вся верхушка школы будет ломать голову, не понимая, почему их ученики один за другим начали тянуться к маглорождённой первокурснице.

Не потому, что я их заставила.

А потому, что я дала им будущее.

***

Ужин первого ноября в Большом зале Хогвартса проходил в натянутой тишине. Новость о горном тролле уже успела обрасти самыми дикими подробностями, и первокурсники испуганно жались к старшим, поминутно оглядываясь на преподавательскую трибуну.

Седрик Диггори, кумир школы и главный красавчик, вальяжно сидел посреди своего факультета в парадной мантии, а на его груди — прямо поверх чёрной оторочки — ослепительно и лениво поблёскивал небольшой золотой знак. Волк, выполненный из потемневшего золота, скалился в профиль, а внутри него тускло сияла эмалевая фигурка домовика в профессорской мантии. Символ выглядел настолько пафосно и дорого, что слизеринцы за соседним столом буквально застыли с кубками в руках. В их головах мгновенно закрутились шестерёнки паранойи: Род Диггори уже присягнул какому-то тайному ордену!

Падма Патил плавно поднялась из-за стола Когтеврана. На её мантии точно так же отливал золотом знак с волком. Под сотнями взглядов девочка уверенным шагом направилась к столу преподавателей.

Северус Снейп в своём углу трибуны сжал кулаки, моментально почуяв неладное, а Дамблдор чуть приподнял седую бровь, ласково улыбаясь приближающейся первокурснице. Его щупальце легилименции привычно скользнуло по мыслям Падмы. И директор прочитал там чистейшую правду: «Гермиона придумала весёлое тайное общество, чтобы отвадить женихов, а значки сделала из золотых галеонов левой рукой... Это так здорово и смешно!»

Падма остановилась точно напротив директора, безупречно поклонилась и протянула ему на ладони золотой орден S.P.E.W.

— Профессор Дамблдор, — звонко, на весь притихший зал произнесла она. — Мисс Грейнджер, к нашему глубокому сожалению, до сих пор находится в Больничном крыле и не смогла присутствовать на ужине лично. Но она... зная вашу безграничную доброту и мудрость, директор, просила меня передать вам этот знак принадлежности к нашей Гражданской Ассоциации. Гермиона приняла решение утвердить вас Почётным Членом нашего общества. С правом совещательного голоса.

Воздух над преподавательским столом словно замер.

Минерва Макгонагалл судорожно прижала ладонь к губам, Филиус Флитвик едва не скатился со своей стопки фолиантов, а Квиррелл в углу испуганно вжал голову в плечи, уловив в этой латинской аббревиатуре S.P.E.W. дыхание какой-то силы. Снейп одним глотком допил остатки успокоительного чая, утыкаясь взглядом в тарелку, чтобы Дамблдор не увидел на его бледном лице ухмылку. Гражданская ассоциация восстановления независимости эльфов

Альбус Дамблдор замер. Его пальцы, зависшие над золотым Орденом, едва заметно дрогнули. Клуазоне. Перегородчатая эмаль. Техника, которой пользовались ювелиры Фаберже. Он смотрел на оскалившегося волка, на эмалевую фигурку домовика — и понимал, что ничего не понимает. Маглорождённая заучка, которая на глазах у всей школы официально принимает Верховного чародея в «Ассоциацию восстановления независимости эльфов с правом совещательного голоса» — это был такой запредельный абсурд, что Дамблдор просто не мог снять с неё баллы или заподозрить в тёмных интригах. Она была гениальной, но абсолютно, феноменально глупой в своей магловской благотворительности.

— Что ж... — старик Дамблдор выдавил из себя самую мягкую, медовую улыбку, осторожно принимая знак из рук Падмы. — Передайте мисс Грейнджер мою самую искреннюю благодарность. Быть почётным членом столь... амбициозного общества — это великая честь для скромного директора.

— Обязательно передам, сэр! — радостно просияла Падма, развернулась и весело побежала обратно к своему столу.

За когтевранским столом Падма Патил, победно поправив золотого волка на груди, весело подмигнула Парвати. Внутренний круг Тёмной Леди Грейнджер официально открыл свой первый и самый весёлый сезон в Хогвартсе.

***

Вечер первого ноября окончательно затопил палату Больничного крыла сырой темнотой. Дождь за готическими окнами стих, сменившись тихим шуршанием капель по растрескавшемуся камню подоконника. Падма давно ушла, и ужин в Большом зале, судя по едва уловимому затишью магии замка, подошёл к концу.

Я осталась одна.

Я выпрямилась на постели, сбрасывая с лица Маску Гермионы Грейнджер. В моих венах до сих пор циркулировало белое пламя. Огненная кровь, которую Призрак Лабиринта влил в моё истощённое ядро из своего запястья.

Я закрыла глаза, мысленно погружаясь в изнанку собственной ауры, где Лабиринт сейчас удерживал кольца Логруса на самом дне. Я сосредоточилась на структуре этого пламени, и внутри моего взрослого разума всё окончательно встало на свои места.

Рональд Уизли. Рыжий, потрёпанный гриффиндорский мальчик, который шмыгал носом и неуклюже махал палочкой на уроках.

Я узнала его. Тогда, в подземельях, когда он поднял Werewindle. Ринальдо. Сын Брэнда. Тот, кого в Тени Земля звали Люком Рейнардом. Он смотрел на меня через глаза рыжего мальчишки.

Сын королевы Ясры — той самой старой змеи, которую я когда-то закатала в камень в Замке Четырёх Миров. Союзник и одновременно смертельный враг Мерлина.

Но в голову тут же вползла пугающая мысль. Это был не тот взрослый, искушённый Ринальдо. Передо мной сидел Призрак Лабиринта, а в больших вселенных каждый знал, что Лабиринт способен создавать своих автономных Призраков — идеальных, мыслящих агентов — только на основе точного ментального отпечатка человека на момент прохождения им Огненного пути.

Ринальдо прошёл Лабиринт совсем юным. Это означало, что Призрак, запертый в теле Рона Уизли, прямо сейчас был совсем молод. Он носил в себе силу Werewindle и Спикарда, он безупречно владел мечом, но он физически ещё не был знаком со мной. В его памяти просто не существовало взрослой Джулии Барнс, хозяйки Замка Четырёх Миров. Для его матрицы я была лишь безымянной Высшей Сущностью Хаоса, которая умудрилась влезть в кожу одиннадцатилетней заучки Грейнджер.

Как же всё чертовски сложно в этой Тени.

Мы были классическими Друзьями-Врагами. В больших мирах этот термин знали все: две противоположные первостихии, обречённые на вечное уничтожение друг друга, но вынужденные заключать пакты ради выживания самой структуры реальности. Он спас меня от выгорания, влив своё пламя, чтобы Хаос не разнёс Хогвартс в щепки. Я прикрыла его перед Поттером, заставив Гарри заботиться о Роне через кроветворные зелья мадам Помфри. Мы прикрывали друг друга, ненавидя саму природу соседа, но были связаны одной Осью мира.

Я вытянула руку перед собой. Маленькие детские пальцы Грейнджер были спокойны. Директор свято верит, что контролирует расстановку фигур. Он понятия не имеет, что за его гриффиндорским столом сидит Призрак Порядка Ринальдо, а на Когтевране пьёт кофе Леди Хаоса Джулия Барнс.

Мы по-прежнему стояли на узкой тропе, два волка, которые просчитали баланс сил и затаились.

Глава 13 S.P.E.W.

Примечание: в главу 12 добавлена сцена с Перси Уизли. Тем, кто не прочел ее, — стоит вернуться.

Гермиона Грейнджер.

После утренних процедур и проверки каналов моего тела колдомедичка строго кивнула, официально разрешив посещения.

Первой в палату, как и следовало ожидать, проскользнула Падма Патил. На её когтевранской мантии по-прежнему отливал тёмным золотом волк S.P.E.W. Девочка быстро заперла за собой дверь на задвижку, но вместо вчерашнего заливистого смеха её лицо было пугающе серьёзным и бледным.

— Гермиона... — шёпотом начала она, присаживаясь на самый край матраса и оглядываясь по сторонам. — Ужин прошёл просто невероятно. Диггори и Перси Уизли сидели со значками, и весь зал шептался. Но старшие курсы Слизерина... Гермиона, они смотрели на этого волка так, словно увидели оживший кошмар. Мой отец когда-то рассказывал мне семейные хроники. Тёмный Лорд ведь начинал здесь, в Хогвартсе, точно так же. Он был гениальным сиротой и собирал вокруг себя первый закрытый кружок чистокровных мальчиков. Как ты думаешь... как быстро их Лорды-отцы проведут параллели, когда получат письма от сыновей? Нас же Дамблдор уничтожит, если поймёт!

В моих жилах до сих пор циркулировала огненная кровь Ринальдо. Жёсткая, монолитная структура. Сейчас мне нужно было закрыть разум Падмы. И сделать это прямо перед приходом потенциальных женихов.

До этой минуты Падма помогала мне, не зная и половины правды — просто верная подруга. Теперь пришло время впустить её глубже.

— Дай мне свой галстук, Падма, — произнесла я.

Когтевранка удивлённо моргнула, но послушно развязала сине-бронзовый шёлковый галстук и протянула его мне.

Я закрыла глаза и мысленно призвала чистый, искрящийся изначальный свет, направляя его в участок каменного пола прямо перед кроватью. По завиткам проступившего узора Лабиринта с сухим шипением побежали слепящие белые искры. Пол дрогнул — беззвучно, — и палата наполнилась запахом озона и раскалённого железа. В самый центр сияющего Огненного пути я опустила шёлковую ткань.

Падма Патил замерла, её дыхание перехватило, а из расширившихся глаз исчезли остатки девичьей паники, уступив место пугающему благоговению. Ткань галстука в центре узора начала стремительно истончаться, переплавляясь в тонкую, искрящуюся серебряную нить.

— Изначальный свет... — потрясённо, едва слышно прошептала она, и её губы мелко задрожали. — В преданиях моей семьи... старый Вихаан рассказывал... только истинный Светлый Лорд способен вызвать это пламя из сердца мира. Ты... ты Светлая Леди, Гермиона.

Сорвавшись с матраса, когтевранка мешком рухнула на колени прямо на холодные плиты передо мной. Она сложила ладони вместе у груди, а затем подняла их выше, так, чтобы кончики пальцев благоговейно коснулись точки межбровья, признавая во мне свою Светлую Леди. Лишь после этого она опустила руки обратно к сердцу, замерев в ожидании.

Я подняла серебряную нить. Из-за того, что образ Лабиринта был просто призван на полу, а не вычерчен, как я делала это в вагоне поезда, артефакт получился значительно слабее моего собственного. Но его структуры было более чем достаточно для обычного человека.

Я шагнула к ней и завязала нить вокруг её шеи. Серебро на секунду обожгло кожу прохладной волной, а затем впиталось в поры, превращаясь в невидимый для внешнего взгляда чокер. Ментальный щит был установлен, и Падма Патил официально стала посвящённой в мою высшую Тайну.

— Поднимись, Падма, — я ласково улыбнулась ей, помогая встать на ноги. — Это окклюментный щит, он защитит твою голову от легилименции. А теперь давай вернёмся к твоим чистокровным Лордам и их параллелям с Тёмным Лордом. Ты спрашиваешь, как быстро они сопоставят факты? Обычные чистокровные снобы вроде Амоса Диггори увидят лишь гениальную маглорождённую девочку. Но вот Лорды из Внутреннего круга... те, кто присягнул Волан-де-Морту в первые же годы, ещё когда они называли себя не Пожирателями Смерти, а Рыцарями Вальпургии... Люциус Малфой, Лорд Нотт, старый Розье. Вот они сопоставят факты уже к вечеру. А за их спинами стоят отцы — те самые, изначальные Рыцари. Эти поймут ещё быстрее.

Я усмехнулась самым краем губ, носком ботинка задвигая бархатную шкатулку глубже под кровать:

— И они будут чертовски осторожны, Падма. Очень осторожны. Они не побегут к Дамблдору с доносами, но и не бросятся немедленно присягать мне на верность. Эти великие аристократы соберутся где-нибудь в укромном месте, разложат перед собой письма сыновей и будут долго думать, что вообще происходит. Потому что на самом деле никто из них не хочет возвращения их Повелителя. За эти десять лет они привыкли к министерским креслам, роскоши, покою и золоту. Возвращение Волан-де-Морта означает для них лишь одно — Круциатус направо и налево по любому поводу, вечный страх и рабские ошейники. Они до смерти напуганы. И именно поэтому их сыновья сейчас сделают всё, чтобы выкупить моё расположение и прикрыть свои Рода от возможного гнева будущей Тёмной Леди. Так что готовься, Падма. Мы продадим им целую гору значков, — весело добавила я. И, поймав её восторженно-почтительный взгляд, добавила мягче: — И не вздумай звать меня Леди. Для всего этого мира я — кто угодно: Обретённая, Тёмная Леди, Светлая Леди. Но для тебя я просто Гермиона. Подруга. Договорились?

— Договорились, — тихо сказала Падма. И в её глазах блеснули слёзы — не от страха, не от восторга, а от облегчения. — Спасибо, Гермиона.

***

Едва Падма Патил, ошеломлённая сиянием изначального света Лабиринта, бережно поправила на своей шее невидимый серебряный чокер, как в палату потянулись первые гости.

Чистокровная охота за силой «обретённой» ведьмы Грейнджер набирала обороты. Первыми зашли двое когтевранцев с третьего и четвёртого курсов из боковых ветвей обедневших семейств, а следом за ними — робкий пуффендуец-пятикурсник, притащивший небольшую шкатулку с сушёными лавандовыми лепестками.

Я усердно удерживала Маску восторженной, фанатичной заучки. Стоило мальчикам начать галантные речи о «признании моих заслуг в победе над тварью», как я горячо и простодушно переводила тему на права эльфов. Претенденты на руку растерянно моргали, но, заворожённые тёмным золотом и эмалью орденов S.P.E.W., безропотно выкладывали по два сикля на тумбочку. Они забирали ордена и уходили из палаты невероятно гордые, уверенные, что только что стали членами элитного, закрытого клуба девочки-гения. Падма за ширмой тихонько хихикала, усердно фиксируя сикли в приходной ведомости, ведь мы собирались платить налоги.

Последним, когда поток гостей иссяк, в палату неуклюже ввалился Винсент Крэбб. Огромный, тяжеловесный первокурсник со Слизерина выглядел нелепо в Больничном крыле. Он не нёс цветов и не пытался фальшиво улыбаться — аристократическая иерархия запрещала ему проявлять самодеятельность без одобрения Лорда-отца. Крэбб пришёл исключительно как исполнительный, туповатый курьер.

Он подошёл к кровати, хмуро сопя, и с глухим стуком выложил на тумбочку четыре серебряные монеты.

— Мне это... два значка надо, — прогудел он, косясь на шкатулку. — Себе и... Малфою. Драко сам не пошёл, мадам Помфри сказала, больше двух человек не пускать.

Я ласково, кротко улыбнулась, правой рукой выдвигая бархатную коробку с орденами.

— Разумеется, Наследник Крэбб! Вступительный взнос — два сикля с человека, — я заговорила быстрым, ученическим шёпотом Гермионы. — Но вы с Наследником Малфоем обязаны строго соблюдать главный пункт нашего устава. Орден S.P.E.W. должен носиться на левом отвороте мантии во время обедов, ужинов и всех официальных мероприятий Хогвартса! Прямо поверх вашего факультетского герба.

Крэбб тяжело вздохнул, его толстые пальцы аккуратно подцепили один из золотых значков. Но стоило ему протянуть руку за вторым, как я отложила его чуть в сторону.

— Однако для Наследника Малфоя это условие ношения не является обязательным, — произнесла я. — Он получает эксклюзивное право на скрытное ношение. Может спрятать волка в карман или приколоть на изнанку мантии.

Слизеринец застыл, его маленькие глазки недоумённо округлились, а челюсть слегка отвисла. Его примитивный мозг наткнулся на явную несправедливость.

— Это ещё почему? — подозрительно буркнул он. — Малфою можно прятать, а мне на ужине перед всеми позориться?

Я простодушно поправила растрёпанные каштановые кудри, глядя на него с кристальной честностью отличницы:

— Всё очень просто, Наследник Крэбб. Математика и правила нашей организации. Род Малфоев в лице Наследника вчера утром самым первым в этой школе сделал официальный, добровольный вклад в наш фонд. Та самая корзина редких заморских фруктов, которую он принёс к моей постели, согласно первому параграфу нашего устава, юридически признана Первым Целевым Пожертвованием в Высшем Эквиваленте. И лица, совершившие Высший Вклад, автоматически получают статус Скрытых Патронов. С правом непубличного ношения ордена. Всё легально и честно.

Крэбб несколько секунд переваривал эту структурированную под чистокровные законы ложь. Возразить ему было нечего — Малфой действительно припёрся с фруктами первым. Громила недовольно сожрал обиду, а затем жадно спросил:

— А мне... мне можно такой же статус Скрытого Патрона? Чтоб в кармане носить?

Я сокрушённо, сочувственно вздохнула, разведя руками:

— К сожалению, Наследник Крэбб, за два сикля статус Патрона получить невозможно. Но у вас есть великолепный шанс стать вторым Скрытым Патроном школы прямо сейчас! Нашей канцелярии S.P.E.W. для официальной переписки как раз необходимо срочно закупить партию из двенадцати чернильниц из драконьего стекла и столько же самопишущих перьев. Внесите прямо сейчас в наш фонд ещё тринадцать золотых галеонов — и вы автоматически получите статус Скрытого Патрона. И сможете с чистой совестью спрятать свой значок в карман!

Винсент Крэбб застыл как вкопанный, а в его голове, судя по остановившемуся взгляду, закоротило предохранители. Его примитивный мозг наткнулся на изящную ловушку. По сути, это была пошлина за отказ от пошлины — бюрократический кошмар, идеально работающий против чистокровных, обожающих сложные родовые законы. Выложить тринадцать настоящих галеонов лишь ради того, чтобы не носить значок, за который он только что отдал два сикля?

— Э-э... нет, — наконец сипло выдавил слизеринец, торопливо сгребая два значка с тумбочки. — Драко пускай прячет, а я... я так поношу. На ужине.

Громила развернулся и, с напрочь заклинившим от сложной математики умом, поспешно вымелся из палаты, унося Малфою его законный золотой орден S.P.E.W.

За ширмой Падма Патил сползла на пол, судорожно зажимая рот руками, чтобы её победный, заливистый хохот не разнёсся по всему Больничному крылу.

***

Он был один, взъерошенный, со злым и непривычно взрослым лицом. Падма, сидевшая на краю моей постели, осеклась на полуслове. Я быстро мазнула глазами по Падме и кивнула в сторону соседней койки. Подруга сориентировалась мгновенно: бесшумно скользнула за тяжёлую тканевую ширму и затаила дыхание.

Едва задвижка на двери Больничного крыла со щелчком встала на место, Гарри сделал три размашистых шага и остановился у самой кровати.

— Грейнджер, вся школа гудит, что ты — Обретённая Тёмная Леди, которая убила тролля и теперь строит из чистокровных тайный орден, — негромко произнёс он. — А вчера я нашёл в библиотечных архивах подшивку за восемьдесят первый год. Там были Пожиратели. И они пытали родителей Невилла Круциатусом, пока они не сошли с ума. И Снейп — бывший Пожиратель — вчера стёр Невиллу память прямо в зале, чтобы он замолчал. Расскажи мне правду. Кто ты такая? Вы все ведёте какую-то игру, в которой я — просто слепая пешка?

Я выдержала его яростный, пронизывающий напор без единого движения ресниц. Окклюментный щит работал на максимуме. Прямо сейчас Альбус Дамблдор, незримо присутствующий внутри головы своего Избранного, бдительно отслеживал каждую его мысль. Дать Гарри защиту разума означало подписать себе смертный приговор — директор обнаружил бы щит в голове мальчика в ту же секунду.

Поэтому я обязана была разыграть эту карту вслепую для самого Гарри, но на опережение для Дамблдора. Использовать легилименцию директора как транслятор нужной мне дезинформации.

— Гарри, тише, пожалуйста, — я по-детски испуганно прижала палец к губам, усердно разыгрывая перед ним пантомиму встревоженной отличницы. — Мадам Помфри выставит тебя в коридор, если ты будешь так кричать.

Я наклонилась к нему чуть ближе, включая режим идеальной, горячей и искренней подруги, которая безумно переживает за его безопасность.

— То, что ты нашёл про Азкабан и родителей Невилла — это чудовищная, страшная трагедия, Гарри, — быстро, взволнованно зашептала я, округлив глаза. — И я знаю про эти глупые слухи! Вся школа после ужина бредит, что я какая-то «Тёмная Леди». Но ты ведь умный, Поттер, посмотри на ситуацию со стороны!

Гарри нахмурился, не отрывая взгляда.

— Чистокровные Лорды — страшные снобы и расисты. Стоило им узнать, что маглорождённая Грейнджер случайно убила тролля стихийным выбросом, как они мигом объявили меня «обретённой» ведьмой! Они прислали своим сыновьям парадные мантии и дорогие подарки, чтобы те ухаживали за мной ради моей силы и чтобы влить свежую кровь в свои вырождающиеся Рода. Они хотят использовать меня, Гарри! И я придумала эту Ассоциацию ГАВНЭ исключительно как щит, чтобы эти наглые мальчишки оставили меня в покое!

— Гав... что? — Гарри невольно моргнул.

— Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов, — отчеканила я с гордостью убеждённой активистки. — Вот видишь? Даже ты не смог произнести это серьёзно. А теперь представь лицо Люциуса Малфоя, когда его наследник нацепит это на грудь.

Я победно, по-детски хитро улыбнулась, кивая на тумбочку:

— Я заставила их платить по два сикля и цеплять на свои мантии эмалевых домовиков на фоне волков. Седрик Диггори принёс лилии — пускай носит волка! Крэбб приполз от Малфоя за значками — я чуть не содрала с них пошлину за отказ от пошлины! Я выставила их гордость на посмешище перед всем залом, Гарри.

— А... а Снейп? — тише спросил Гарри, и в его голосе прорезалось явное замешательство. — Зачем он накачал Невилла сиропом?

— Бедный Невилл так перепугался, что я умру, что закатил истерику прямо в зале, — я вздохнула. — Представь: наследник старинного Рода Лонгботтом рыдает при всей школе из-за маглорождённой девчонки. Слизерин бы его потом со свету сжил, глумились бы весь год. Профессор Снейп это понял сразу и заткнул его успокоительным. Грубо, конечно, как он умеет. Но, по сути, он спас Невилла — от него самого. В этом замке идёт скрытая, опасная игра взрослых, Гарри. И мой союз с тобой — это единственное настоящее, что у нас есть. Я создала эту организацию, чтобы прикрыть нас от их глаз. Мы будем играть по их правилам, чтобы переиграть их на их же территории.

Гарри долго, пронизывающе всматривался в моё лицо. Прямо сейчас Альбус Дамблдор, незримо присутствующий внутри его головы, читал эти мысли Поттера и видел кристально чистую, безупречную детскую картинку: «Гермиона Грейнджер — верная, благородная девочка. Она устроила фарс с эльфами, чтобы защититься от наглых чистокровных ухажёров, а Снейпа считает суровым спасителем Невилла. Она полностью предана Гарри». Директор в своём кабинете довольно потирает руки — когтевранская заучка оказалась идеальным, безопасным щитом-смотрителем, который держит Слизерин в узде своей нелепой благотворительностью.

Гарри медленно, глубоко выдохнул, и шторм в его гриффиндорской голове наконец-то утих, сменившись доверием ко мне. Его союзница Грейнджер только что разложила ему всю логику этой игры.

— Я понял тебя, Гермиона, — тихо произнёс он. — Спасибо, что не соврала. Я... я тоже буду носить твой значок. Мы переиграем их вместе. Выздоравливай скорее. — Он уже повернулся к двери, но на пороге на миг задержался — будто хотел что-то спросить и передумал. Потом мотнул головой, отгоняя невысказанную мысль, и вышел.

Едва его шаги затихли в коридоре, из-за ширмы медленно, с ошарашенным лицом вывалилась Падма Патил.

— Мерлин милостивый, Гермиона... — благоговейно прошептала она, прижимая ладони к груди. — Ты... ты только что через голову Поттера сказала Дамблдору то, что ему и нужно было услышать. Это... это гениально.

Я спокойно откинулась на белые простыни палаты, и моё детское лицо Гермионы Грейнджер осветила улыбка взрослой Джулии Барнс.

***

Драко Малфой.

Поздним воскресным вечером 2 ноября гостиная Слизерина напоминала затихший склеп. Зеленоватые стёкла окон глухо подрагивали от мерных ударов волн Чёрного озера, а массивные каменные своды давили вековой сыростью. Драко Малфой плохо спал уже третью ночь подряд.

Задёрнув тяжёлые изумрудные пологи кровати и наложив вокруг себя три контура заглушающих чар, он дрожащими руками извлёк со дна сундука плоский бархатный футляр. Достал сквозное зеркало в тусклой серебряной раме и коснулся стекла кончиком пальца.

— Отец, — голос сорвался на прерывистый шёпот.

Серебристая гладь тут же пошла маслянистыми кругами, и сквозь черноту проступило лицо Люциуса Малфоя. Старший Малфой сидел в глубоком кресле у камина, и его пальцы мерно постукивали по серебряному набалдашнику трости.

— Драко. Твой филин доставил мне посылку три часа назад, — сухо донеслось из рамы. — И прежде чем ты начнёшь лепетать — молчи и слушай. Ты хоть понимаешь, что ты купил за два сикля?

— Значок её общества, отец. Волк. Крэбб сказал, обычный, из магловских...

— Это не волк, — оборвал его Люциус, и Драко осёкся. — Это Гримм. Первородный Хранитель Рода Блэк — тот самый дух смерти, что веками стерёг их родовые алтари. А фигурка эльфа внутри... — отец поднёс значок к ювелирной лупе, и его дыхание стало тяжелее. — Я слишком хорошо знаю это существо. Это Кричер. Эльф твоей покойной двоюродной бабки Вальбурги, с площади Гриммо.

Драко похолодел. Он невольно вспомнил тот разговор в кабинете Снейпа, обет, багровую нить, стянувшую запястье, — и то, что отец сказал ему тогда шёпотом: «Это знание убьёт и меня, и тебя, и твою мать».

— Значит... это всё правда, — выдохнул мальчик. — Она правда...

— Ни слова вслух, Драко, — резко перебил Люциус, и глаза его блеснули. — Даже под чарами. Даже мне. Ты дал обет — так носи его молча. Скажу только одно: это геральдика Блэков. И вот "это", — он повысил голос, поворачивая значок к свету, — не может стоить два сикля. Основа отлита из тёмного золота. Эмаль уложена по технике Клуазоне, с точностью до доли миллиметра. Одних материалов здесь — на десятки галеонов. Она раздаёт родовые артефакты по цене медных пуговиц. А теперь говори ты. Что творится в замке?

Драко судорожно сглотнул.

— Безумие, отец. По Слизерину ползут слухи, будто она трансфигурировала эти ордена из настоящих галеонов — обошла законы Гэмпа и гоблинские руны. Крэбб спросил у Патил, как это возможно, и та выдала ему чушь: якобы гоблинское золото нельзя трансфигурировать правой рукой, а левой — можно, вектор сопротивления, мол, выворачивается наизнанку.

— И?

— Семикурсники весь вечер пробовали повторить у себя в спальнях, — Драко нервно облизнул губы. — Пожгли мантии, испортили монеты. А теперь шепчутся, что это они «плохо пробовали», а она — гений, знающий тайные рунные цепочки.

Люциус слушал молча, и с каждым словом сына его лицо мрачнело.

— Значит, она уже заставила половину Слизерина сомневаться в собственных силах, — тихо произнёс он. — Кто вошёл в её круг первым, Драко? Кто нацепил Гримма на грудь?

— Вот в этом и катастрофа! — Драко чуть не сорвался. — Первым вышел Седрик Диггори. С Хаффлпаффа. Явился на ужин с золотым Гриммом у всех на виду. А за ним — Перси Уизли, староста Гриффиндора. Хаффлпафф и Гриффиндор уже носят её знак, отец, пока Слизерин сидел и пересчитывал сикли!

В зеркале повисла тишина. Люциус медленно сжал переносицу. Она вывернула логику наизнанку — начала вербовку не со «своих», чистокровных, а с чужих, министерских Родов.

— И это ещё не всё, отец, — Драко понизил голос до шёпота, будто боялся собственных слов. — Сегодня за ужином… Падма Патил встала и при всём зале подошла к преподавательскому столу. К Дамблдору.

Пальцы Люциуса на набалдашнике трости замерли.

— Продолжай.

— Она поклонилась и вручила ему золотого Гримма. Сказала, что Грейнджер… приняла его в общество. Почётным членом. С правом совещательного голоса, — Драко сглотнул. — И он взял, отец. Дамблдор. Верховный чародёй Визенгамота взял её знак прямо на глазах у всей школы, улыбнулся и поблагодарил. Сказал, что это честь.

В зеркале повисло долгое, тяжёлое молчание. Драко видел, как лицо отца медленно каменеет.

— Он надел её волка, — беззвучно, одними губами повторил Люциус.

— Не надел. Взял в руки. Но весь зал видел.

Старший Малфой откинулся в кресле, и впервые за весь разговор в его голосе прорезалось что-то, чего Драко никогда прежде не слышал у отца, — растерянность.

— Ты понимаешь, что это значит, сын? — тихо проговорил он. — Есть лишь два объяснения. Либо величайший волшебник нашего века не разглядел под её игрушкой того, что разглядел я, — и тогда она обвела вокруг пальца самого Дамблдора. Либо он всё понял. Понял — и склонился первым, у всех на виду, спрятав это за стариковской улыбкой. — Люциус помолчал. — И я не знаю, какой из этих двух вариантов страшнее. А ты? Что она сделала, когда твой Крэбб принес ей четыре сикля?

— Вот это странно, — Драко нахмурился. — Она отказалась брать с меня взнос как со всех. Сказала: раз Род Малфоев первым принёс к её постели дар — те фрукты из Мэнора, — я получаю особый статус. Скрытый Патрон. Право не позориться перед всей школой и носить орден тайно, в кармане. Назвала это «откупиться от повинности, которую он сам только что купил».

— Скрытый Патрон, — медленно, будто пробуя слово на вкус, повторил Люциус.

— Да. А Крэбб захотел такой же статус, — продолжил Драко. — Так она заявила, что за два сикля его не купить. Сказала, канцелярии её общества срочно нужны двенадцать чернильниц из драконьего стекла и двенадцать самопишущих перьев с золотым напылением — и если он внесёт за них тринадцать галеонов, то станет вторым Скрытым Патроном школы. Крэбб чуть не спятил от её расчётов и сбежал.

И тут Люциус Малфой медленно, с явным облегчением выдохнул. На его бледных губах проступила кривая, почти одобрительная усмешка.

— Скрытый Патронаж, — проговорил он уже уверенно, соединяя услышанное в единую картину. — Какая безупречная логика. Ты понимаешь, что она сделала, сын? Диггори и Уизли расхаживают по залу с её знаком открыто — как слуги, купившие место за два медяка. А наш Род она увела в тень и поставила выше них. Мы — её Первый Скрытый Патрон. Она не унижает нас. Она нас бережёт. Бережёт Мэнор, бережёт наше имя.

— Значит... я всё сделал правильно? — с робкой надеждой спросил Драко.

— Ты — случайно. Дальше будешь делать так, как скажу я, — Люциус подался ближе к стеклу. — Завтра же утренней почтой, тайно, ты отправишь ей второе подношение от имени Рода Малфоев. Тот самый набор — чернильницы из драконьего стекла и самопишущие перья, о которых она говорила Крэббу. Купишь ей канцелярию, пусть видит: Малфои платят не медью, а золотом, и платят первыми.

— А деньги ей вообще нужны, отец? — тихо спросил Драко. — Ты же говорил, что она... что за ней стоит целое состояние.

— В том и дело, что не нужны, — Люциус понизил голос. — Ей не золото нужно, сын. Ей нужны мы. Наши имена, наши руки, наша верность. Значки — это не торговля. Это перепись. Она составляет список тех, кто первым протянул ей руку, — и список тех, кто замешкался. Мы должны быть в первой строке.

Драко медленно кивнул, чувствуя, как по спине ползёт холодок.

— На людях, — продолжил отец, — держи прежнюю маску. Зови как звал. Но орден — золотого Гримма — храни в самом надёжном кармане мантии и не смей никому показывать. Даже Крэббу с Гойлом.

— Да, отец.

— И, Драко... — Люциус помедлил, и на миг его безупречное лицо дрогнуло. — То, чью кровь она носит, — забудь. Вычеркни из головы. Есть имена, которые убивают того, кто произносит их вслух. Ты дал обет не ради формальности. Ты дал его, чтобы остаться в живых. Помни об этом каждый день.

— Я помню, отец, — прошептал мальчик.

— Хорошо, — Люциус выпрямился, возвращая голосу привычный лоск. — Род Блэк возвращает своё величие, сын. И Малфои будут первыми, кто встанет по правую руку от Наследницы. А теперь спи. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, отец.

Зеркало медленно помутнело, вернув мальчику его собственное бледное отражение с тёмными кругами под глазами. Драко убрал артефакт в футляр, спрятал на дно сундука и лёг, натянув одеяло до подбородка. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Засыпая, Драко впервые за три ночи почувствовал не страх, а странную холодную гордость — гордость мальчишки, которого впервые допустили к тайне, от которой зависит жизнь всей его семьи.

Глава 14 Последствия

Гермиона Грейнджер.

Понедельник, третье ноября, начался для меня с резкого запаха бадьяновой настойки, которую мадам Помфри напоследок заставила выпить. Колдомедичка провела палочкой вдоль моего позвоночника, удовлетворённо хмыкнула и кивнула на дверь — свободна. И с этого мгновения маска Гермионы Грейнджер снова становилась моей единственной кожей, снять которую я не могла себе позволить ни на секунду.

Падма ждала прямо у порога. На её груди, поблёскивая в утреннем полумраке, находился золотой волк — и я невольно отметила, с какой гордостью она его носит, будто не значок, а орден за храбрость. Подруга заговорщически подмигнула и сунула мне в руки мою школьную сумку, оказавшуюся непривычно тяжёлой: пока я валялась в Больничном Крыле, она тайком пробралась в мою комнату в башне и собрала всё для учёбы, избавив меня от беготни по этажам. Мелочь. Но от этой мелочи где-то под рёбрами стало тепло — так, как не должно быть тепло Леди Хаоса, привыкшей считать людей фигурами на доске.

Наше появление в Большом зале растеклось по столам глухим, нарастающим гулом. Первокурсники вытягивали шеи, а старшие провожали нас такими долгими, вязкими взглядами, словно мы шли между рядами с динамитом с зажжёнными фитилями в руках. Седрик Диггори за столом Хаффлпаффа тепло улыбнулся и приподнял кубок, ненавязчиво качнув приколотым к жёлтому шёлку золотым волком. Перси Уизли на другом конце зала сидел прямой, как флагшток, и его орден горел на груди ярче старостского значка — мальчик носил мою надежду напоказ, и это было именно то, чего я хотела. За преподавательским столом царила тишина. Снейп смотрел в тарелку, не поднимая головы. Макгонагалл поджала губы так, что они превратились в одну бледную линию. А Дамблдор — Дамблдор улыбался. Я улыбнулась в ответ и уважительно кивнула.

— Падма, подожди минутку, — я повернула в сторону гриффиндорского стола.

Гриффиндорский стол затих. Перси посмотрел в мою сторону и будто бы выпрямился еще больше. Гарри с Роном сидели напротив Невилла, который смотрел в тарелку невидящим взглядом.

Я положила перед ним золотого волка.

Он вздрогнул, обернулся. Посмотрел на значок. Потом — на меня. Взгляд был мутный и далёкий.

— Это что? — спросил он.

— Это знак, Невилл.

— Знак?

— Знак того, что ты не один. — Я говорила негромко, но в тишине слова слышали все за гриффиндорским столом. — Если посмотришь вокруг — увидишь ещё людей с такими же знаками. Не все они приятны. Не все носят его потому, что верят в справедливость. Но среди нас есть те, кто протянет тебе руку, если тебе станет одиноко или понадобится помощь. Помни об этом.

Я развернулась и пошла обратно.

Перси опустил глаза к тарелке. Пальцы его на вилке сжались. Он, может быть, впервые задумался, что значит носить этот значок.

Падма ждала меня у нашего стола. Она ничего не сказала. Просто взяла меня под руку — и мы пошли дальше.

Едва я опустилась на скамью и потянулась к чёрному кофе, воздух над столом рассекло крыло обычной серой школьной сипухи, каких в Хогвартсе сотни, неотличимой от разносчиц утренней почты. Она уронила передо мной ничем не примечательный свёрток в простой коричневой бумаге и тут же улетела, не задержавшись ни на миг. Ни печати снаружи, ни вензеля, ни намёка на отправителя — для всего зала это была рядовая посылка из дома.

И только я, развязав бечёвку и открыв крышку, увидела на дне шкатулки фамильный оттиск Малфоев — крохотный, вдавленный в дерево, так, чтобы его не разглядел никто, кроме того, кто откроет. Люциус был слишком умён, чтобы кричать о своей верности на весь замок. Он шептал её — мне одной.

В бархатных ложементах ровным строем лежали двенадцать чернильниц из матового, иссиня-чёрного драконьего стекла и ровно двенадцать перьев с тонким золотым напылением. Тот самый прейскурант, что я вчера назвала перепуганному Крэббу. Скрытый Патрон платил точно, полно и в срок.

Я по-детски радостно округлила глаза — обычная девчонка, получившая гостинец, — захлопнула шкатулку и убрала в сумку. А потом, будто невзначай, скользнула взглядом по слизеринскому столу и нашла того, кто был мне нужен. Теодора Нотта. Сын старого Рыцаря Вальпургии сидел, вцепившись в край стола, и смотрел на исчезающий в моей сумке свёрток с выражением тихого отчаяния. Мне только это и требовалось прочесть на его лице. Он всё понял. Он уже бежал в мыслях к отцу с новостью: Малфои строят с Обретённой Темной Леди тайный договор за спиной у всего Внутреннего круга. Раскол, посеянный одной шкатулкой, дал первый росток. Я отвернулась и спрятала довольную улыбку в чашке.

***

Настоящий кошмар ждал меня через полчаса.

Класс профессора Макгонагалл встретил нас запахом мела и той особой тишиной, в которой даже скрип скамьи кажется дерзостью. Первокурсники рассаживались, шурша сумками: нам предстояла обычная практика. И всё было бы обыденно — если бы, положив перед собой палочку, я не потянулась привычно к изнанке мира.

Так я делала всю свою прежнюю жизнь здесь. Прикрыть глаза, скользнуть за подкладку реальности, увидеть предмет не глазами, а Логрусом — как дрожащую сетку связей, которую можно подхватить и осторожно сместить в нужное Отражение. Без слов. Без унизительной латыни из детских учебников.

Я потянулась — и увидела пустоту.

Логруса не было. Там, где ветвилось и дышало живое кольцо Хаоса, зияла мёртвая тишина. Белое пламя Порядка, которое Ринальдо влил в мои каналы, чтобы спасти это тело, не растворилось, как я надеялась, — оно прижилось и легло на мою тьму. Запечатало. Я шарила в собственном разуме, как слепец в пустом доме, и не находила ничего — ни искры, ни отклика, ни тонкой ниточки, за которую можно потянуть.

Капкан захлопнулся. Леди Хаоса в теле двенадцатилетней девчонки осталась без своего оружия. Чтобы теперь сотворить простейший фокус, я была обязана — как любой здешний мальчишка с деревяшкой в кулаке — махать рукой по правильной дуге, следить за кистью и цедить латынь по слогам.

Я открыла глаза. На парте передо мной одиноко лежала костяная пуговица, которую я вместе со всем классом уже две недели превращала в фарфоровые напёрстки, — и я не могла сделать с ней ровным счётом ничего.

Макгонагалл шла вдоль рядов, поджав губы, скупо кивая удачам. Рядом Падма сделала короткий изящный пасс, и её пуговица с тихим шелестом обернулась напёрстком с бронзовой каёмкой. Декан удовлетворённо кивнула ей и остановилась напротив меня.

Я вскинула палочку и взмахнула — резче, чем следовало, от одного лишь отчаяния. Дерево выплюнуло короткую жалкую искру, пуговица вздрогнула, откатилась на полдюйма и осталась ровно тем, чем была. Ни цвета. Ни формы. Ни намёка на магию. Полный ноль.

Строгая бровь Макгонагалл поползла вверх, и в её глазах за стёклами очков проступило искреннее, глубокое разочарование.

— Мисс Грейнджер… — сокрушённо проговорила она, качая головой. — Профессор Снейп на педсовете, как ни горько мне это признавать, оказался совершенно прав. Вы выжгли своё ядро, растратив всё на один-единственный всплеск. И теперь не в силах справиться даже с пуговицей.

Она достала из кармана простую спичку и опустила её передо мной, смахнув пуговицу в коробку.

— Мы возвращаем вас к самому началу, — отрезала она, и голос её эхом прокатился по притихшему классу. — Пока весь класс будет осваивать превращение живого в неживое, вы будете вспоминать первый урок со спичкой. Превратите эту спичку в обычную стальную иглу. И, ради Мерлина, проговаривайте латинские слова вслух и чётко — раз уж на невербальные фокусы вы больше не способны.

Я опустила голову к сухой деревяшке на парте. Маска сидела безупречно: опозоренная отличница, у которой от стыда мелко подрагивают плечи. Но внутри, под этой маской, у Леди Хаоса закипала беззвучная ярость.

Ринальдо. Призрак Лабиринта. Своим пламенем он выставил на посмешище перед всей школой, усадил ковырять спичку под сочувственными взглядами хаффлпаффцев. Я готова была придушить его — если бы только могла дотянуться хоть до искры силы. Но где-то на дне сознания лежала неудобная правда: он спас мне жизнь. И я всё ещё жива — благодаря ему.

И всё же… у этого унижения была вторая сторона. Ослепительная. Я заставила себя дышать ровно и посмотреть на спичку не глазами оскорблённого ребёнка, а глазами игрока.

Дамблдор увидит не Тёмную Леди, плетущую заговор. Не загадку, от которой мороз по коже. Он увидит вот это: жалкую первокурсницу, выжегшую себя дотла, которая теперь не может обратить спичку в иглу. Более чистого, более убедительного доказательства моей полной безопасности не смогла бы придумать и я сама. Паранойя вокруг имени Грейнджер умирала прямо здесь. А вместе с ней рождалась свобода — не триумф, которым я упивалась вчера, а кое-что куда более ценное: право быть незаметной.

Я перехватила палочку поудобнее, старательно прицелилась в спичку и громко, по-детски запинаясь, выкрикнула латинскую формулу — как последняя зубрилка в этом замке.

Игра поменялась. И, как ни странно, — в мою пользу.

***

В библиотеке было тихо — только шорох перьев по пергаменту да мерный стук капель за высокими готическими окнами. Мы с Падмой засели за дальним столом, у архивных стеллажей, и в последние часы так и держались — плечом к плечу, неразлучно. Со стороны это выглядело трогательной дружбой двух первокурсниц. На деле я просто не могла позволить себе остаться одной. Без Логруса я была беззащитна, как всякий здешний ребёнок, и Падма была моими глазами и ушами.

Чуть позже к нам подошёл Гарри. Он появился между стеллажами тихо, будто искал меня нарочно, и без единого слова опустился на скамью прямо напротив, положив перед собой свиток по трансфигурации. Что-то в его лице изменилось со вчерашнего дня — он выбрал сторону. Он то и дело поднимал на меня зелёные глаза поверх конспекта, словно проверяя, здесь ли я ещё, не приснилось ли ему вчерашнее доверие. На его гриффиндорском отвороте тускло горел золотой волк — он носил мой знак.

Падма подвинула ко мне свою чернильницу и вздохнула — тихо, сочувственно.

— Не переживай так из-за Макгонагалл, — шепнула она, накрыв мою ладонь своей. — Силы вернутся. Ты же гений, ты нагонишь. А спичка… ну что спичка. Все через неё прошли.

Я благодарно улыбнулась ей и промолчала. Пусть жалеет. Пусть весь замок жалеет выгоревшую заучку — это была самая надёжная броня, какую я могла на себя надеть.

Тишину расколол оглушительный металлический грохот. Высокая семикурсница с багрово-розовым взрывом волос неуклюже задела латунную вешалку у соседнего стеллажа; та качнулась, но устояла. Нимфадора Тонкс густо покраснела, волосы её на секунду стали грязно-бурыми, и она, путаясь в полах длинной мантии, направилась прямо к нам.

Она остановилась у края стола, скользнула взглядом по шкатулке, а потом её взгляд приковался к золотому волку на груди Гарри.

— Привет, малявки, — Тонкс попыталась напустить на себя взрослую небрежность, но карие глаза лихорадочно блестели от любопытства. — Слушай, Грейнджер… вся школа гудит про твоё общество. Диггори с ним ходит, Перси Уизли носит. Мне… мне такой тоже можно?

Я неторопливо опустила перо в иссиня-чёрное драконье стекло. Внутри по-прежнему стояла тишина — пламя Ринальдо держало Логрус на замке, и любая попытка дотянуться до Тени отзывалась лишь тупой болью. Но для этой семикурсницы я оставалась безобидной Гермионой Грейнджер.

— Разумеется, мисс Тонкс, — я заговорила тихим шёпотом заучки. — Вступительный взнос — два сикля. Но наше общество — это не дорогая побрякушка на мантию. Это обязанность помогать домовикам. Насильно освободить их мы не можем, но облегчить их жизнь мы должны. И есть одно важное условие: если где-то — в Британии — появится свободный эльф, которого выгнали прежние хозяева, член нашего общества обязан взять его в дом, чтобы его магия не иссякла. Вы согласны на такое?

Тонкс удивлённо моргнула, и волосы её на миг налились сочным лавандовым.

— Пристроить свободного эльфа? Ну… папа давно говорит, что маме тяжело одной управляться с домом в Лондоне. Возьмём, если появится. Держи два сикля.

Серебро звякнуло о пергамент. Я достала из сумки один из оставшихся орденов и вложила ей в ладонь. Тонкс приняла золотого волка бережно, заворожённо разглядывая эльфа из эмали.

— Скажите, мисс Тонкс, — я подпёрла подбородок ладонью, глядя на неё простодушным взглядом двенадцатилетки. — А о чём вы мечтаете? Кем хотите стать после школы?

— Аврором, — гордость мелькнула на её юном лице, и она расправила плечи. — Готовлюсь к отбору в аврорат. Хочу ловить тёмных магов.

— Достойная мечта, — вежливо кивнула я. — Ваша мама ведь из древнего Рода Блэк?

— Да, — Тонкс помрачнела. — Только её выжгли с гобелена за брак с папой, Тедом Тонксом. Для них мы — не семья. Мы — ошибка, которую они вычеркнули.

— И всё же в вас в полной мере проснулся их редчайший родовой дар — метаморфизм, — сказала я вкрадчивым шёпотом.

— Это… это родовой дар Блэков? — Тонкс потрясённо округлила глаза, и нос её на долю секунды сам собой удлинился, а потом вернулся в норму.

— Так пишут в старых книгах, — я простодушно пожала плечами. — А я очень люблю читать.

— И… что там ещё пишут? — она подалась вперёд, упершись руками в стол. — Расскажи, я, честно, не мастак копаться в пыльных архивах.

— Пишут, что дикие родовые дары у детей нужно вовремя стабилизировать — представить ребёнка Родовому Алтарю, — проговорила я, уводя разговор в нужную сторону. — Вашу маму изгнали, так что вам это сейчас недоступно. А единственный живой мужчина, прямой Наследник Блэков, отбывает пожизненное в Азкабане.

— Дядя Сириус… — со свистом выдохнула Тонкс, и лицо её побледнело. — Мама иногда вспоминала его на кухне. Но он же был Пожирателем, Гермиона. Предал Поттеров. Сидит заслуженно. Закон суров.

Я едва заметно усмехнулась краем губ, ловя её горящий праведностью взгляд.

— Хм. Вы ведь будущий аврор, мисс Тонкс. Значит, знаете, как устроено правосудие Магической Британии?

— Конечно знаю, — обиженно буркнула она. — Дважды была на практике в Аврорате. Всё происходит строго по решениям Визенгамота.

— Тогда вы прекрасно понимаете: чтобы посадить человека в Азкабан пожизненно, его сперва должен приговорить Высший Суд. Под председательством Верховного чародея. С присяжными, протоколом и зафиксированным приговором.

— Верно, Грейнджер, — Тонкс уверенно кивнула. — Без суда к дементорам никого не отправляют. Это закон.

— Так вот, — громко прошептала я. — Суда над Сириусом Блэком в восемьдесят первом не было.

Тонкс застыла. Розовые волосы её в один миг стали мертвенно-белыми, челюсть дёрнулась. Напротив замер Гарри — перо повисло в его руке, а зрачки за стёклами очков сузились.

— К-как это — не было? — выдавила Тонкс. — Так не бывает!

— Знаю, что не бывает. Но это факт, — я спокойно указала кончиком палочки на дальние стеллажи. — Я перерыла все газетные подшивки за конец восемьдесят первого. Там одна сухая заметка: поймали на улице, объявили пособником Того-Кого-Нельзя-Называть, из-за него погибли Поттеры и тринадцать маглов. И всё. Ни протокола заседания, ни приговора Визенгамота. Единственного Наследника древнего Рода просто отправили в Азкабан — без суда, без следствия, без права защиты. Вон в том шкафу, на нижней полке, лежит полная подшивка «Пророка» за те месяцы. Идите и поищите протокол сами, будущий аврор. Если закон для вас и вправду хоть что-то значит.

Тонкс медленно, на негнущихся ногах отступила. В её глазах горело парализующее замешательство человека, у которого только что раскололся весь фундамент веры. Она стиснула в кулаке золотого волка, развернулась и деревянным шагом побрела к архивным шкафам.

Я вернулась было к спичке — но Гарри медленно отложил перо. Он смотрел не на меня, а сквозь стол, куда-то в одну точку, и голос его прозвучал глухо:

— Гермиона. Кто такой этот Сириус? Тот, который… предал моих родителей.

Я подняла на него глаза и ответила тихо:

— Их лучший друг, Гарри. Самый близкий. Я видела старые снимки в архивах — свадьба твоих родителей, их компания. На всех фотографиях они втроём: твой отец, твоя мама и он. Всегда рядом.

Гарри поморщился, будто слова задели что-то под кожей. Он потёр лоб костяшками пальцев, помолчал, а потом произнёс совсем тихо — так, что услышала только я:

— Мне иногда снятся сны. Дурацкие. Будто я совсем маленький, и меня катает на спине огромный чёрный пёс. Лохматый такой, тёплый. И я хохочу и зову его… — он запнулся, словно имя далось ему с трудом. — Зову его Сири. Каждый раз просыпаюсь — и не могу понять, откуда это. Мне же не с кем было… у Дурслей не было никакой собаки.

Я не ответила. Только осторожно, под столом, сжала руку Падмы.

Первая мина под правосудие Альбуса Дамблдора была заложена. И заложил её, сам того не зная, будущий офицер его же Аврората.

***

Едва я переступила порог, дубовая дверь за моей спиной захлопнулась сама собой — так резко, что пламя свечей на стенах пригнулось. Снейп уже стоял посреди кабинета с поднятой палочкой, и по каменной кладке подземелья одна за другой поползли сизые искрящиеся ленты: запирающие чары, сигнальные плетения, купол тишины, полог против невидимок. Он вплетал их лихорадочно, слой за слоем, будто заколачивал крышку гроба изнутри, — так, как не запирают кабинет от студента, а прячут государственную измену.

Я стояла у порога и впервые за всё время, прожитое здесь, не понимала, что происходит вокруг.

Раньше я читала чужую магию, как открытую книгу. Видела, как под заклинанием перекраивается молекулярная вязь пространства, как затягиваются и вновь расходятся швы реальности. Теперь, с Логрусом, замурованным белым пламенем, я не видела ничего. Только красивые слепые сполохи цветного света — то, что увидел бы на моём месте любой здешний одиннадцатилетний ребёнок. И эта слепота пугала меня сильнее, чем утренний позор со спичкой. Хищник, ослепший посреди чужой, враждебной чащи, — вот кем я была в эту минуту, и мне это совсем не нравилось.

Снейп закончил, переводя дыхание, и обернулся. Его лицо было бледным и неподвижным, как высеченная маска, но в тёмных глазах метался лихорадочный огонь. Он шагнул ко мне вплотную и навис сверху грозовой тучей.

— Что это было, мисс Грейнджер? — выговорил он на самой грани слышимости.

— В каком смысле, профессор? — я опустила взгляд к пуговицам его мантии и удержала Маску прилежной девочки безупречно ровно.

— В самом прямом. Вся эта история с троллем.

— Я услышала в зале, что в подземельях тролль, — я простодушно пожала плечами. — И спустилась посмотреть. Мне стало любопытно взглянуть на живую тварь.

— Посмотрели? — он ядовито прищурился.

— Посмотрела.

— И как?

Я выдержала паузу, неторопливо обводя взглядом зашторенные, залитые магическим сумраком углы лаборатории.

— Вы уверены, профессор, что нас не слышит ни одна живая душа? И что здесь нет никого под невидимостью?

— Уверен, — отрезал он, и костяшки его пальцев на палочке побелели. — Говорите.

— Хорошо, — я выдохнула и сказала тихо, почти шёпотом. — Это был огромный тролль. Мне пришлось изрядно повозиться, прежде чем я смогла его окончательно упокоить.

Чёрная мантия грозно зашуршала — Снейп качнулся вперёд.

— Мы с Флитвиком нашли в коридоре останки мелкого недоростка. Самого заурядного тролля.

— Его пришлось создать, — я разглядывала носки собственных туфель. — Нужно было предъявить администрации хоть какое-то тело.

— То есть вы утверждаете, что тот, маленький, — трансфигурация? — в его голосе прорезалось невольное изумление.

— Что-то в этом роде. Точнее сказать не могу. Это не моя тайна.

— И отчего же ваша поделка до сих пор держит форму? — он наклонился ниже, и я почувствовала на лице его дыхание, пахнущее полынью и остывшим чаем. — Трансфигурация существа такого размера должна была развеяться за пару часов. А прошло больше двух суток.

— Мне всегда удавалось делать свою работу вечной. Превращать в константу.

Он всматривался в моё лицо долго, жадно, всей своей отточенной за годы легилименцией, — и раз за разом соскальзывал с глухой ментальной стены, которую я держала так же легко, как дышала. Наконец он отвернулся и медленно отошёл к столу, тяжело опираясь на него ладонями.

— Пусть так. Вы не хотите говорить всю правду — это ваше право, — глухо бросил он в столешницу. — Вы бесследно спрятали тушу гиганта, но оставили в коридоре его кровь. А её там было слишком много, Леди. Целый бассейн чёрной липкой жижи, которая въедалась в базальт, как кислота. Мне пришлось на педсовете сочинять для Дамблдора несусветный бред про тварь, увеличенную артефактом. Но меня мучает другое. Как вы вообще узнали про тролля? Вы покинули зал задолго до того, как Квиррелл вбежал с воплями о прорыве защиты.

— Вышла прогуляться перед десертом.

— И случайно забрели на пятый подземный уровень, в заброшенные коридоры, — он усмехнулся криво, ядовито. — Довольно, Грейнджер. Ваша ложь для школы была бы хороша, не спорю. Но здесь и сейчас пора сказать хотя бы часть правды. Потому что это был не тролль.

Я медленно подняла на него глаза.

И вот здесь, в этой запертой семью печатями комнате, где за меня не могла зацепить легилименция директора, я приняла решение. Держать этого человека на одной голой лжи было расточительно и опасно — ложь рано или поздно рассыхается и трескается. А вот правда, отмеренная точной, выверенной дозой, связывает крепче любого Непреложного обета. Пора было бросить ему кость. Настоящую. Такую, чтобы он схватил её и уже не смог выплюнуть.

— Хорошо, — я выдохнула. — Но прежде чем я скажу дальше, мне нужно, чтобы вы дали клятву.

Снейп медленно выпрямился. В его тёмных глазах мелькнуло что-то — не страх, не гнев. Скорее холодное, профессиональное любопытство.

— Какую ещё клятву? — спросил он, и голос его стал ещё тише.

— Клятву Магии о неразглашении. Всё, что прозвучит в этой комнате, останется в этой комнате.

Снейп долго смотрел на меня. Свечи на стенах тихо потрескивали, отбрасывая на его бледное лицо длинные тени.

— Вы требуете клятву у меня? — переспросил он наконец.

— Да, — я кивнула. — И у вас есть полное право отказаться.

Он усмехнулся — криво, ядовито, как умел только он.

— Если я откажусь, вы ничего не скажете.

— Скажу, — я пожала плечами. — Но не всё.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни тепла, ни холода — только ровная, взвешенная решимость. — Я согласен.

Он вытянул правую руку — бледную, с длинными пальцами. Я перехватила её своей — маленькой, детской, холодной.

— Всё, что я скажу вам сейчас, профессор, останется между нами. Вы не сможете передать это никому — ни Дамблдору, ни своим коллегам, ни даже собственным мыслям в письменном виде. Это клятва Магии. Всё, что прозвучит здесь, останется здесь, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

— Всё, что прозвучит здесь, останется здесь, — повторил он.

Тонкая серебряная нить вспыхнула между нашими запястьями, вплетаясь в кожу. Снейп вздрогнул — едва заметно, но я почувствовала дрожь его пальцев. Нить погасла, впиталась, исчезла.

Он отнял руку. Впервые за всё время, что я его знала, он выглядел не как профессор и не как декан Слизерина — просто как человек, который только что согласился выслушать что-то, от чего ему, возможно, будет очень трудно жить дальше.

— Теперь говорите, — сказал он тихо. — Я слушаю.

— Вы правы, профессор, — тихо сказала я, и в моём детском голосе прорезалась иная, взрослая, размашисто-певучая нота — интонация того, кто говорит с высоты прожитых эпох. — Это был не тролль. Это была голодная тварь из Бездны.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся под жёстким воротником.

— Откуда… откуда маглорождённая девочка может знать, как выглядит тварь из Бездны?

— Я там была, профессор. Я недавно вспомнила свою прошлую жизнь.

Снейп не ответил. Вчера он собственными руками отмывал камень от чёрной кислоты, разъедавшей вечный базальт Хогвартса. Он знал — всем своим существом, — что я не лгу. И именно это знание было ему невыносимо.

— Что вы знаете о теории множественности миров, профессор? — спокойно спросила я, глядя ему в лицо.

— Это... магловский термин? — Снейп сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Я читал... в научных журналах Королевского общества. Параллельные реальности. Разветвления вероятности. Но это теория. Недоказуемая спекуляция.

— В моём мире она была доказана, — тихо сказала я. — Доказана математически, магически и физически. Миров много, профессор. Вы здесь, в Отделе Тайн, в Хогвартсе, думаете, что знаете о магии всё. Но на самом деле вы знаете пугающе мало. Ваша магия — это осколок. Усечённая, выхолощенная версия того, что было в моем мире.

Снейп молчал. Он не отрицал. Он просто стоял — бледный, с остановившимся дыханием, — и смотрел на меня так, будто я только что открыла перед ним дверь, за которой лежал весь космос.

— Вы... вы можете это доказать? — выдавил он наконец.

— Вы сами уже видели доказательства, профессор, — я усмехнулась одним уголком губ. — Та самая спичка, которую я превратила в иглу на первом уроке. Я видела, как Макгонагалл пыталась вернуть её обратно — и у неё ничего не вышло. Взрывы на уроках Зельеварения, когда я пыталась улучшить дешёвые ингредиенты. Моя сила не терпит несовершенства. А здешняя магия, видимо, не терпит моей силы. И, наконец, тролль. Тварь из Бездны. Вы видели её кровь, въедающуюся в базальт. Эта тварь из моего мира. Лет через десять я убила бы её даже не напрягаясь.

Он не ответил сразу. Медленно, будто через силу, опустился на стул — так садятся, когда ноги больше не держат. Его пальцы сжимали подлокотники, костяшки побелели.

— Если бы я сам не видел эту кровь, — глухо проговорил он, — я бы решил, что вы сошли с ума. Или что вы — самая опасная тёмная ведьма, которую я встречал за всю жизнь. Но я видел. И я не могу... не могу это отрицать.

Я ждала. Давала ему время переварить. Он сидел, уронив голову в ладони, тёр виски пальцами — старый жест человека, который пытается остановить мигрень реальности.

— Ваша магия, — наконец выдавил он, поднимая на меня лицо, — магия того мира... она работает здесь?

— Частично, — я грустно посмотрела на виноградную палочку в своей руке. — Возможно, из-за ограничений детского тела. Возможно, из-за законов этого мира — здесь другая вязь пространства, другие правила. Но кое-что работает. Константная трансфигурация. Видение молекулярной структуры материи. До недавнего времени я могла видеть всё — каждую нить магии, каждый шов реальности. Теперь... — я замолчала, сжав кулаки. — Теперь моё ядро выжжено. И я ослепла, профессор. Впервые за жизнь я не понимаю, что происходит вокруг меня.

Он вздрогнул, услышав в моём голосе то, что я не планировала показывать, — страх. Настоящий, живой. Страх игрока, которому отрезали руки.

— Что произошло с вашим ядром? — тихо спросил он.

— Оно было сожжено, — просто ответила я. — Намеренно. Чтобы спасти мне жизнь. Это... длинная история, и не моя тайна. Но результат вы видите сами: я откатилась до спички. До первого курса. До нуля.

Снейп долго молчал. Потом медленно поднялся, подошёл к столу, взял склянку с чем-то янтарным и плеснул себе в бокал. Выпил залпом, не предложив мне. Это был жест человека, который только что узнал, что мир больше, чем он думал, — и пытается удержать равновесие.

— Хорошо, — сказал он наконец, поворачиваясь ко мне. Голос его был ровным, но в глазах горел профессиональный, почти фанатичный интерес мастера, который только что увидел новую науку. — Допустим, я вам верю. Допустим, вы — колдунья из другого мира, застрявшая в теле одиннадцатилетней девочки, с выжженным ядром и обрывками чужой магии. Тогда у меня к вам вопрос, мисс Грейнджер. Что вы собираетесь делать дальше?

Я посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Выживать, профессор. Учиться заново. И вернуть то, что потеряла.

— А тролль? — Снейп прищурился. — Маленький тролль, которого вы оставили в коридоре для администрации. Если Дамблдор попробует отменить трансфигурацию...

— У него не выйдет, — спокойно отрезала я. — Я постаралась. Это константа. Пока жив этот мир, труп останется таким, каким я его сделала.

Снейп долго смотрел на меня, и в его взгляде медленно проступало что-то новое — не страх, не недоверие. Уважение. Осторожное, настороженное, но настоящее.

— Дамблдор — очень сильный волшебник, Леди, — сказал он тихо. — Среди волшебников ходят слухи, что в его руках находится Старшая палочка.

Я нахмурилась.

— Что это такое?

Снейп едва заметно усмехнулся — кажется, впервые за весь разговор он поймал меня на незнании.

— Вы выросли в магловском мире и, разумеется, не читали «Сказки барда Бидля». Возьмите на днях в библиотеке и ознакомьтесь подробно. Если вкратце — это легендарный Дар Смерти одному из братьев Певерелл. Оружие, которое невозможно победить в прямом бою.

Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то — нерешительность, которую он тут же задавил.

— И у меня есть основания полагать, что слухи не лгут. Вы упомянули спичку. Макгонагалл не смогла вернуть её обратно. Она принесла иглу директору, и только Дамблдор сумел растрансфигурировать её назад.

Я замерла. Внутри разума защёлкнулся очередной замок. Дар Смерти. Высший, первородный артефакт Порядка или Лабиринта, способный ломать константы этой Тени. Настоящий Спикард или Веревиндл — в руках старика.

— Вот как, — медленно проговорила я. — Интересно. Значит, в этот мир занесло осколок настоящей Силы — что-то из больших миров. Артефакт, способный ломать локальные законы. Вот почему Дамблдор сумел вернуть мою иглу.

Снейп смотрел на меня молча. Он не спрашивал, что за «осколок» и что за «большие миры». Но я видела — он запомнил. И, возможно, впервые задумался, что я знаю нечто такое, чего не знает даже Дамблдор.

— Как вы считаете, кто мог впустить эту тварь в замок? — спросил он вдруг, и его палочка в руке едва заметно дрогнула.

Я молчала несколько секунд, медленно разглядывая узор древесных волокон на его столе, а затем ровно, без единой детской интонации произнесла:

— Тот, кто владеет артефактом Силы, профессор. Не просто мощной палочкой — артефактом, который способен ломать границы между мирами.

Зельевар нахмурился, и его чёрная мантия грозно зашуршала в полумраке:

— Вы говорите загадками, Грейнджер.

Я подняла голову, в упор взглянув в его тёмные глаза:

— Вы только что сами сказали. Дар Смерти. Артефакт такого уровня не может быть просто оружием. Он ломает границы. А значит — может открыть проход и в Бездну.

Профессор стремительно побледнел, его кадык судорожно дёрнулся под воротником, а пальцы побелели на рукояти.

— Бузинная палочка... — выдохнул он, и в этом шёпоте не было ни гнева, ни яда. Только ужас. — Вы... вы не можете серьёзно...

Он осёкся. Повисла тяжёлая, звенящая тишина.

Я сухо кивнула, отмечая его реакцию:

— Она может быть ключом. Ключом к Бездне.

Снейп лихорадочно качнул головой, уходя в глухое отрицание:

— Нет. Дамблдор не стал бы... Он защищает Хогвартс, Леди. Он не впустил бы тварь, которая может покалечить или убить учеников.

— Возможно, — тихо, отозвалась я, чуть сузив глаза. — Или он не знал, что палочка сама может открыть проход из-за всплеска магии. Или знал, но считал, что полностью контролирует ситуацию. Или... — я намеренно выдержала паузу, опуская шёпот до свиста. — Или он проверял меня. Осознанно впустил тварь на нижние уровни, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Чтобы понять, кто я такая на самом деле.

Зельевар всматривался в моё бледное лицо так долго, словно пытался прожечь взглядом мой окклюментный щит.

— Вы параноик, Грейнджер, — наконец хрипло выговорил он, отступая на шаг.

Я усмехнулась самым краем губ, и в этой усмешке не было ни капли детской радости:

— В моём прежнем мире параноики жили значительно дольше, профессор.

Профессор тяжело вздохнул, потирая пальцами переносицу, и его привычная язвительная уверенность дала трещину:

— Допустим. Допустим, Бузинная палочка действительно способна истончать и открывать проход в Бездну. Но это ещё не значит, что виноват лично директор. Может быть, кто-то другой умудрился использовать резонанс артефакта, даже не держа его в руках. Квиррелл, например — он ведёт себя подозрительно. Или в замке есть другой, скрытый артефакт.

— Да, — я согласно кивнула. — Квиррелл. Может быть, он нашёл способ обмануть следящие чары директора. Или у него есть свой артефакт Силы. Я не знаю, профессор. Я только точно знаю, что кто-то в этом замке прямо сейчас владеет Силой, которой здесь быть не должно. И это либо сам Дамблдор, либо тот, кто достаточно умён и силён, чтобы действовать прямо под носом у Дамблдора.

Снейп криво усмехнулся.

— И это не единственная проблема. Директор завтра утром должен получить из Министерства Маховик времени.

Я напряглась.

— А это что такое?

— Артефакт из Отдела тайн. Он позволяет волшебнику вернуться назад в прошлое. На пять или шесть часов.

Холод пополз по спине.

— И в этом мире можно изменить прошлое?

— В теории — можно, — ответил Снейп. — Но есть строгое ограничение: петля времени. Если ты уже знаешь, что событие произошло определённым образом, ты не можешь его изменить. Система не даст. Например, мы все сейчас знаем, что вы убили тролля. Дамблдор не может вернуться назад, задержать вас по пути в коридоре и попытаться остановить тварь до вашего прихода — хронологическая петля аннигилирует его. Но если волшебник не знает о деталях события... тогда в прошлом возможно всё.

Я запоминала каждое слово. Физика времени этой Тени была логичной — и, что важнее, уязвимой.

— Как технически происходит перемещение? — спросила я. — Человек исчезает из настоящего и появляется в прошлом?

— Да. В момент активации артефакта человек исчезает из текущего времени — как при аппарации. А затем материализуется в прошлом, в той же точке, где он был в настоящем. — Снейп качнул головой. — Но дальше — никаких мгновенных переносов обратно. Человек просто физически проживает эти открученные часы в реальном времени — старея, расходуя свои силы, пока стрелки не нагонят его настоящее.

— Это очень познавательно, профессор, — тихо сказала я. — Спасибо за информацию.

Снейп взмахнул палочкой в сторону шкафа с ингредиентами, и на столе передо мной со стуком выстроились склянки.

— Раз уж вы на Трансфигурации откатились до спички, мисс Грейнджер, — сухо произнёс он, возвращаясь в привычную маску язвительного декана, — мы на Зельях тоже начнём с самого начала. С зелья от фурункулов первого занятия. Только с этого момента вы будете подробно, посекундно рассказывать мне вслух, что именно вы делаете руками и в какой момент вливаете свою силу. Мне нужно досконально понять, где именно вы косячите со своей магией.

Он подтолкнул ко мне ступку и пакетик сушёных змеиных зубов.

— Начинайте, Грейнджер. Время пошло.

Я взяла пестик и начала работать. Мы больше не говорили — только звук трения о камень, шипение котла, тихое бормотание латыни.

Глава 15 Зеркальная магия

Поздним вечером в четверг спальня Когтеврана погрузилась в тишину. Я сидела на своей кровати, уставившись в темноту за балдахином, и держала Маску Гермионы на автомате. Окклюментный щит работал сам, как вторая кожа. А под ним шёл холодный, взрослый расчёт.

Холодное пламя Лабиринта горело под рёбрами, запечатав Логрус так глубоко, что Змей едва шевелился. Я чувствовала его — далёкий, сонный, почти мёртвый — и это ощущение было как жить с зажатым горлом. Дышать можно. Но вдохнуть полной грудью — нет.

— Трик, — негромко позвала я в пустоту.

Домовик соткался из воздуха бесшумно. Он стоял на ковре, низко опустив голову.

— Как ты видишь меня сейчас, Трик? — спросила я, глядя на его длинные, костлявые пальцы. — Теперь, когда моя сила заперта?

Эльф медленно поднял на меня огромные глаза — тёмные, влажные, полные того самого векового страха, что держит его расу на коленях перед магами.

— Трик видит вашего Змея, Высшая, — прошелестел он, и голос его дрогнул. — Но кольца его неподвижны. Сила спит глубоко, почти не дышит. А сквозь неё течёт чужой свет — белый и холодный.

Я коротко кивнула. Всё, как я и думала.

— Перенеси меня к Корку, — приказала я, протягивая руку. — Поговорим без лишних ушей.

Трик осторожно коснулся моих пальцев — пространство смазалось, потекло, сжалось — и через мгновение мы стояли в глубоком подвале под хогвартскими кухнями. Здесь, у самого фундамента, где вековые каменные своды помнили ещё основателей, магия замка ощущалась острее всего. Она давила на плечи, ползла под кожу, оседала в лёгких.

Меня ждал Корк — старейшина домовиков Хогвартса. Древнее, иссушенное существо в чистой холщовой тоге склонилось в глубоком поклоне, и его длинные уши коснулись пола.

— Змей Хаоса действительно спит, Госпожа, — подтвердил он, не поднимая головы. — Мы чувствуем это.

— Хэллоуин, — коротко бросила я, убирая из голоса детские интонации Грейнджер. — Пришлось задействовать то, что не должно было проснуться так рано.

— Домовики видели, что вы сделали в подземельях, — тихо отозвался Корк, и в его голосе зазвучало что-то похожее на благоговение. — Мы чувствовали ту страшную силу. Но клятвы не позволяют нам вмешиваться в дела магов.

Я сделала шаг вперёд по сырым плитам.

— Все наши договорённости остаются в силе, — сказала я. — Мой Змей проснётся. Рано или поздно — но проснётся. А до тех пор я продолжаю работать. Ты знаешь, что я основала в школе организацию для помощи выгнанным эльфам?

— Г.А.В.Н.Э., — Корк едва заметно шевельнул ушами. — Мы знаем, Высшая. Мы думали, что вы используете её как прикрытие перед Дамблдором.

— И это тоже, — я не стала скрывать очевидное. — Но я не забываю своих союзников. Если вы узнаете о свободном эльфе, которого выгнали, или если кого-то из ваших братьев или сестер жестоко эксплуатируют в чистокровных домах — я готова выкупить его. Привязать к себе, пока я учусь, не могу. Но такого слугу я передам в одну из доверенных семей моей организации. Там с ним будут обращаться достойно. Его магия не иссякнет.

Корк прижал ладонь к груди.

— Мы услышали вас, Госпожа. Когда у нас появится информация — мы сообщим через Трика.

Пауза. Разговор со Снейпом в понедельник оставил слишком много белых пятен. Карты не складывались. Но сейчас, здесь, в подвалах, где эльфы видят то, что не видят маги, — у меня был шанс собрать недостающие фигуры.

— Корк, — я посмотрела ему в глаза в упор. — Кто именно открыл проход для твари на Хэллоуин?

Старик замер. Его уши дёрнулись.

— Мы не знаем, Госпожа, — медленно выговорил он. — Наша магия почувствовала только саму тварь, когда она потревожила защиту нижних уровней. Мы обнаружили её в заброшенном коридоре, но волшебников рядом не было.

— Это мог быть Дамблдор? — тихо. — Или Квиррелл?

Воздух в подвале стал гуще. Корк медленно поднял на меня взгляд — полный страха.

— Вы подозреваете директора?

— У директора есть артефакт Силы, — я сделала ещё шаг вперёд, и эльф невольно отступил. — Артефакт, способный истончать границы пространства.

— Мы иногда ощущаем силу этой вещи, Госпожа, — Корк прижал уши к черепу. — Она очень могущественна.

— Какой природы этот артефакт? — я наклонилась ближе. — Светлый или тёмный? Порядок или Хаос?

Корк сглотнул. Его пальцы сжались в кулаки.

— Мы считаем, что это якорь Хаоса, Госпожа, — выговорил он, и голос его дрогнул от благоговения. — Он очень древений. И могуществененый.

Я замерла.

Мир вокруг чуть качнулся — не физически, а внутри, в той части разума, где я держала карту игры.

Бузинная палочка. Старшая палочка. Непобедимая. В руках Альбуса Дамблдора. Якорь Хаоса.

Ирония судьбы стала абсолютной. Директор Хогвартса, великий светлый маг, символ Порядка, носил в кармане высший инструмент Хаоса. А я — Леди Хаоса Джулия Барнс — колдую палочкой, пропитанной чистым Порядком.

Нас вывернуло наизнанку.

— Вы чувствуете мою палочку? — прищурилась я.

— Да, Госпожа. Артефакт директора работает как якорь Хаоса. А ваша палочка излучает только Порядок.

Я выдохнула медленно, собирая мысли в ряд.

Беспалочковая магия. Дамблдор мог без палочки. Волан-де-Морт — тоже. Я — тоже, когда Змей был свободен. И это не талант. Не мастерство. Это след Логруса. Признак того, что через волшебника течёт Хаос — либо он адепт, либо носитель силы, либо держит в руках якорь.

Волдеморт — адепт. Я — Леди Хаоса. А Дамблдор?

Дамблдор просто носит якорь. И даже не знает, что держит.

— Палочка признала Дамблдора своим хозяином? — быстро спросила я. — Мне говорили, что палочки сами выбирают волшебника.

— Мы не знаем, Госпожа, — Корк развёл руками. — Мы не пользуемся палочками. Наша магия привязана к алтарю замка.

Я замолчала, обдумывая следующий вопрос. А потом задала его — медленно, взвешивая каждое слово:

— Если эта Бузинная палочка — якорь Хаоса, есть ли вероятность, что её изначальная тьма уже завладела разумом директора?

Корк покачал головой.

— Мы не чувствуем в Альбусе Дамблдоре Хаоса, Госпожа. Он чист.

— Но это не значит, что его нет, — тихо отозвалась я.

— Последний вопрос, — я перевела взгляд на Трика, потом обратно на Корка. — Профессор Квиррелл. Что вы можете сказать о нём?

Корк нахмурился, и его длинные уши смешно прижались к голове.

— Мы вообще не чувствуем его, Госпожа. Наша магия видит тело волшебника, видит его шаги по замку, но мы совершенно не видим его собственную внутреннюю силу. Его аура пуста. Словно там провал.

Я мысленно улыбнулась.

Квиррелл экранирован так глубоко, что даже эльфы его не видят. Такое может только очень сильный адепт Логруса. Волдеморт — адепт. Значит, под Квирреллом — он.

— Корк, — я наклонилась ближе. — А палочка Дамблдора реагирует на Квиррелла? Чувствует ли она его пустоту?

Старик замолчал. Потом медленно кивнул.

— Мы не знаем точно, Госпожа.

Я закрыла глаза.

Два адепта Хаоса в одном замке. И между ними — старик с якорем, который не понимает, что держит. Это не шахматы. Это пороховой склад, где все три стороны курят, не зная, что рядом — фитиль.

— На сегодня достаточно, — я повернулась к Трику. — Верни меня в спальню.

Домовик послушно перехватил моё запястье. Пространство схлопнулось, и через секунду я снова сидела на своей кровати под когтевранским балдахином. За окном лениво шуршал холодный ноябрьский дождь.

Я легла на подушку, глядя в темноту балдахина, и начала выстраивать план.

Нужно использовать слепоту Дамблдора. Он не знает природу своей палочки. Не понимает, что держит якорь Хаоса. Для него это просто «очень мощный артефакт», доставшийся от кого то. А значит, я могу подтолкнуть его к ошибке. Заставить палочку среагировать на что-то другое — на Квиррелла, например. Отвлечь внимание. Или… если я узнаю больше о природе якорей — найду способ временно заглушить её чувствительность. Не украсть. Не разрушить. Просто ослепить на время.

Я не могу действовать, пока заперта. Но когда Змей проснётся — а он проснётся, я знаю это, — первое, что я сделаю: проверю, чувствует ли меня Старшая палочка. И если да… придётся решать проблему Дамблдора раньше, чем я планировала.

Я закрыла глаза и заснула. Сны не пришли. Только холодный расчёт, который продолжался и во сне.

Альбус Дамблдор.

Круглый дубовый стол в кабинете директора Хогвартса скрылся под циклопической горой пергаментных свитков. Прошения Лордов о помолвках, жалобы родителей на нерадивых преподавателей, отчёты аврората о побегах из Азкабана — всё это стопками громоздилось на потемневшем от времени сукне. Серебряные приборы на тонких ножках мерно стрекотали, выпуская струйки сизого дыма, отсчитывая время до полуночи.

Альбус Дамблдор сидел в глубоком кресле, откинувшись на спинку, и смотрел не на свитки. В его пальцах лежал тяжёлый орден S.P.E.W. — волк и домовик в академической мантии, отлитые в тёмном золоте, с эмалью клуазоне. Он поворачивал знак к свету свечей, и металл отвечал благородным блеском.

Шаги в коридоре. Дверь приоткрылась без стука — Минерва Макгонагалл переступила порог, поправляя шаль на плечах. Она бросила короткий взгляд на гору свитков, поджала губы и направилась прямо к столу.

— Минерва, — негромко произнёс Дамблдор, не поднимая головы. — Взгляни на это.

Он протянул ей орден на ладони, как подают редкую диковинку, и декан Гриффиндора наклонилась ближе, поправив очки.

— Это волк и домовик в академической мантии, Альбус, — сухо ответила она, пожав плечами. — Что в нём особенного?

— Это тёмное золото и эмаль клуазоне, Минерва, — Дамблдор повернул знак к свету ещё раз, и по металлу скользнула живая дорожка отблеска. — Скажи мне, как ты думаешь: это трансфигурированный предмет?

Макгонагалл замерла. Потом медленно выпрямилась, сняла очки, протерла их краем шали и снова надела.

— Исключено, — отрезала она, качнув головой. — По первому закону Гэмпа драгоценные металлы трансфигурировать нельзя.

— Мисс Грейнджер утверждает, что трансфигурировала его из обычного галеона, — мягко заметил Дамблдор, и в его синих глазах заплясали весёлые искорки.

Макгонагалл застыла, как будто её саму кто-то трансфигурировал в статую.

— Но галеоны… — она осеклась, прищурившись. — Галеоны защищены гоблинскими рунами против порчи и подделки. Их нельзя изменить.

— Да, знаю. Их нельзя трансфигурировать, — Дамблдор ласково улыбнулся и откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. — Но девочка утверждает, что левой рукой у неё прекрасно всё получается.

— Это какой-то абсурд, Альбус! — в голосе Макгонагалл прорезалось искреннее академическое возмущение. Она даже руками всплеснула. — Хоть правой, хоть левой — законы магии непреклонны. Ничего не выйдет!

— А может быть, «левой рукой» — это всего лишь аллегория? — задумчиво произнёс Дамблдор, прикусив кончик бороды.

— То есть? — Минерва прищурилась, и в её взгляде появилась та самая профессорская острота, с которой она обычно ловила учеников на недоделанных заклинаниях.

— Иногда решение сложнейшей задачи лежит на самой поверхности, Минерва, — директор наклонился вперёд, и свет свечи лёг на его морщинистое, усталое лицо. — Например… зеркальное вращение волшебной палочки? Или заклинание, сказанное строго задом наперёд? Реверс вектора сопротивления материи?

— Но магия так не работает! — Макгонагалл развела руками, и в её интонациях прозвучало что-то почти отчаянное. Она была профессором Трансфигурации сорок лет. Сорок лет она учила одним и тем же законам. И вот — одиннадцатилетняя девочка приходит и переворачивает всё с ног на голову.

— Но откуда-то маглорождённая первокурсница взяла эти знаки, — Дамблдор бережно опустил волка на сукно стола, и металл глухо стукнул о дерево. — Я точно знаю, что после визита в Косую аллею у неё оставалось всего десять галеонов. Купить такую ювелирную работу в лавке она просто не могла — у неё не было столько золота. Значит, с большой вероятностью, она создала их сама.

Макгонагалл молчала. Потом медленно опустилась на стул напротив, сложила руки на коленях и уставилась на орден.

— А ты пробовал растрансфигурировать этот знак обратно в монету? — негромко спросила она.

— Не стал пробовать, — Дамблдор добродушно рассмеялся, и звук этот разлился по кабинету тепло, почти по-детски. — Обратно такую тонкую вещь я уже не сделаю, а это мой официальный знак в её организации. Я там, между прочим, Почётный Член с правом совещательного голоса.

— И ты действительно собираешься принимать участие в этом фарсе с освобождением кухонных слуг? — Макгонагалл сокрушённо вздохнула, качая головой.

— Это общество она придумала исключительно ради того, чтобы отвадить чистокровных женихов, Минерва, — Дамблдор поднял на неё взгляд, и в его глазах плясало что-то насмешливое, доброе. — И, кстати, чтобы наглядно показать мне, что я был не прав.

— В каком смысле? — декан нахмурилась.

— На днях я сказал ей, что в эту эльфийскую организацию никто в здравом уме не вступит, — Дамблдор улыбнулся шире. — Мисс Грейнджер делом доказала мне обратное. Весь замок за пару дней скупил её значки. Даже я теперь числюсь в её списках. Какая упорная девочка.

Макгонагалл помолчала, обдумывая услышанное. Потом понизила голос и наклонилась ближе, словно боялась, что портреты на стенах услышат:

— Кстати, Альбус… ты слышал эти дикие слухи на Слизерине? Мальчишки шепчутся, будто она — Обретённая Тёмная Леди.

— А, да, полная ерунда, — директор лениво отмахнулся от свитков, сбросив один на пол. — Мисс Грейнджер не может быть Тёмной Леди. Она слишком любит помогать слабым и беззащитным. Сначала Гарри Поттер, потом Невилл Лонгботтом, теперь кухонные эльфы. В её действиях нет эгоизма.

— Но на счёт Обретённой ты согласен? — декан впилась в него взглядом.

Дамблдор замолчал. Помедлил. Потом медленно провёл пальцами по бороде, разглаживая её.

— Пока не уверен, — тихо признался он. — Посмотрим, как быстро её ядро восстановится после этого магического истощения. Если она действительно Обретённая… если в ней спала кровь древних Лордов… тогда я бы многое понял в её магии.

— Но она на самом первом уроке в сентябре невербально трансфигурировала спичку в идеальную стальную иглу, Альбус! — напомнила Макгонагалл, и в её голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — Без заклинания. Просто… сделала.

— И больше ничего подобного у неё не повторялось, — мягко возразил Дамблдор, возвращаясь к проверке почты. — Обычный, сильный ранний всплеск спящей крови, который полностью выгорел на Хэллоуине. Оставим девочку в покое, Минерва. Пусть учит латынь заново.

Макгонагалл медленно кивнула, но не встала. Она всё ещё смотрела на орден, лежащий на столе.

— А если она не выгорела, Альбус? — тихо спросила она. — Если она просто научилась прятать?

Дамблдор не ответил. Он смотрел на орден. И — молчал. Так долго, что Макгонагалл уже решила, что он не ответит.

А потом он заговорил. И это был не ответ. Это было — решение.

— Что ж, раз мисс Грейнджер решила идти официальным путём и создала формальную организацию, администрация школы может потребовать список членов и сумму взносов, чтобы участвовать в самоуправлении студентов. И дай ей бланк из тех, что используются на С.О.В. или Ж.А.Б.А., с защитой от списывания.

Макгонагалл медленно подняла на него глаза.

— С защитой от списывания? Альбус, это форма для экзаменов. Она не даст ей написать неправду.

— Именно, — сказал Дамблдор, и в его голосе не было ни улыбки, ни иронии. — Если она честна — форма это покажет. Если она играет — форма это покажет тоже.

Макгонагалл долго смотрела на него. Потом — кивнула. Медленно. Как будто соглашаясь с тем, чего не хотела признавать.

— Хорошо, Альбус. Сегодня же передам ей пергамент.

Дамблдор взял со стола перо, окунул его в чернильницу и начал писать ответ на очередное прошение. Но рука его двигалась медленнее, чем обычно. И взгляд, брошенный на орден, был долгим.

Слишком долгим.

Гермиона Грейнджер.

В четверг, шестого ноября, во время праздничного обеда в Большом зале тихий перезвон кубков за столом Когтеврана прервал уверенный девичий голос:

— Грейнджер.

Я подняла голову. Надо мной стояла Пенелопа Кристал — староста младших курсов, с идеально отутюженным синим галстуком и взглядом человека, который очень хочет, чтобы его заметили.

— Тебя вызывает заместитель директора, — произнесла она, поправляя галстук. — В пятнадцать часов. Будь у неё в кабинете.

Я медленно опустила ложку. Маска примерной ученицы легла на лицо сама, как вторая кожа.

— Мисс Кристал, а почему мне это сообщаете вы, а не главная староста факультета?

Пенелопа гордо вскинула подбородок.

— Она занята. В этом году у неё Ж.А.Б.А. А я хочу на следующий год занять её место. Вот и попросила подменить её по мелким поручениям. — Она прищурилась, оценивающе глядя на меня. — Ты вообще знаешь, где кабинет Макгонагалл, или тебя проводить?

— Если вам не трудно, мисс Кристал, проводите, — я кротко улыбнулась, сложив руки на коленях.

— Тогда жду тебя в нашей гостиной в четырнадцать тридцать. Не опаздывай.

Она уже развернулась, чтобы уйти, но вдруг замерла. Обернулась. Хитро прищурилась:

— И, Грейнджер… по школе говорят, ты продаёшь золотые значки?

— Не совсем так, мисс Кристал, — я покачала головой, поправляя растрёпанные кудри. — Значки я даю бесплатно. Но чтобы получить такой знак, нужно официально вступить в нашу организацию помощи эльфам.

— А разве им нужна помощь? — фыркнула она, скрестив руки на груди.

— Падма, дай мисс Кристал список обязанностей, — попросила я, не сводя с неё глаз.

Патил моментально сориентировалась и протянула Пенелопе узкий пергаментный свиток. Та развернула его, пробегая глазами по строчкам, и я видела, как её взгляд скользит всё быстрее, всё жаднее:

— Так… носить знак на обед, ужин и все официальные мероприятия… это можно. В случае появления свободного эльфа, оставшегося без хозяина по разным причинам, обязуюсь взять его к себе в дом, чтобы его магия не иссякла…

Она резко осеклась. Глаза округлились. Пергамент в пальцах дрогнул.

— То есть… — голос её стал тише, быстрее, почти жадным шёпотом, — вы за два сикля вступительного взноса отдаёте эльфа, который на чёрном рынке стоит не меньше тысячи галеонов?

— Два сикля — это уставной взнос на канцелярию, а не плата за слугу, — ровно ответила я. — Если вы состоите в нашей организации, свободный эльф достанется вам даром.

— Грейнджер, запиши меня первой в список на получение! — Пенелопа подалась вперёд, едва не опрокинув мой кубок с соком.

— Сейчас перед вами в списке уже есть несколько человек, включая Седрика Диггори и Перси Уизли, — я простодушно захлопала ресницами. — Но я буду иметь в виду ваш энтузиазм. Только учтите: пока вы учитесь в школе, домовика привязать к семейному алтарю вы физически не сможете.

— Ну и ладно, всё равно запиши меня в очередь, — отмахнулась Кристал. — Домовики редко появляются. Пока дойдёт очередь, я как раз выпущусь и получу диплом. До встречи, первокурсники. Жду в гостиной.

Её мантия скрылась в дверях Большого зала. Я проводила её взглядом, досчитала до десяти и повернулась к Падме.

— Пойдём в мою комнату, — тихо сказала я. — Надо срочно поговорить.

Мы быстро поднялись по винтовой лестнице в башню. Стоило тяжёлой двери нашей спальни захлопнуться, как я скинула школьную сумку на кровать и обернулась к Падме. Маска Гермионы слетела. Остался холодный, взрослый расчёт.

— Нас решили проверить, — я заговорила сухим, быстрым тоном. — Макгонагалл явно пойдёт на поводу у Дамблдора. Поэтому слушай меня внимательно. Бери мою палочку и начинай тренироваться трансфигурировать галеон.

Падма испуганно отступила на шаг, пряча руки за спину:

— А твоя палочка… разве она меня послушает? Она ведь признаёт только одного хозяина.

— Я её мысленно попрошу, и она послушает, — я решительно вложила виноградную лозу в её пальцы.

Падма сжала полированное дерево, будто боялась, что оно ужалит.

— А профессор Макгонагалл не заметит, что палочка чужая?

— У неё больше четырёхсот студентов, Падма, — я покачала головой. — Она просто физически не способна запомнить, у кого как выглядит палочка.

— Что нужно делать? — Падма глубоко вдохнула, собирая волю.

— Смотри. — Я достала из кармана обычный галеон и положила его на покрывало. — Вот монета. Твоя задача — левой рукой сделать круговое движение палочкой над ней. Строго против часовой стрелки. Ровно три оборота. Потом — резкий взмах вниз и фраза: «Atenom xe Supul».

Падма удивлённо моргнула:

— Атеном ксэ Супул? Что это за язык?

— Это «Волк из монеты» на латыни, только задом наперёд, "Atenom xe Supul" — я сузила глаза. — Реверсивная магия. Попробуй.

Падма переложила палочку в левую руку. Глубоко вздохнула. Сосредоточилась на золотом кругляке, лежавшем на покрывале.

— Так… круговое… против часовой… раз, два, три. Вниз! — Она сжала губы. — А-ТЭ-ном ксэ СУ-пул!

Виноградная лоза в её пальцах вспыхнула — короткий сноп серебряных искр брызнул в воздух. Комнату резко пахнуло озоном, как перед грозой.

— Гермиона! — потрясённо вскрикнула Падма, роняя палочку на одеяло.

— Что?

— Что-то произошло! Посмотри на него!

Я наклонилась над кроватью.

Золотой галеон не превратился в волка — но его края оплавились, чеканный профиль стёрся, уступив место неровному, вытянутому рельефу. Монета изменила форму. Без Логруса. Без Хаоса. Петли Лабиринта, сидевшие в сердцевине моей палочки, послушно отозвались на реверсивную латынь.

— Вот, — я вернула палочку в её дрожащую руку. — У тебя есть ровно полчаса до встречи с Пенелопой. Тренируйся, пока металл не примет чёткую форму.

— Но почему я, Гермиона? — Падма растерянно посмотрела на меня. — Почему не ты сама пойдёшь к Макгонагалл и не покажешь этот фокус?

— Ты же сама видишь, в каком я сейчас состоянии, — я грустно указала на спичку, сиротливо лежавшую на моей прикроватной тумбочке. — Моё ядро пусто. Я палочкой даже искру высекаю с трудом. Макгонагалл должна увидеть, что это заклинание способна повторить любая первокурсница нашего факультета. — Я помолчала, подбирая слова. — И ещё… у меня есть сильное подозрение, что в Хогвартсе нам рассказывают далеко не всё о природе палочек.

— В смысле? — Падма сделала первый робкий оборот над золотом.

— Мне кажется, что палочка обладает собственной памятью, — я присела на край постели, внимательно наблюдая за траекторией её кисти. — Она запоминает регулярные заклинания. Именно поэтому учителя заставляют нас по тысяче раз делать одно и то же унылое действие на уроках. Чтобы палочка выучила структуру. К примеру, тебе когда-нибудь в реальной жизни потребуется превращать спичку в иглу?

— Навряд ли, — буркнула Патил, делая второй оборот.

— Вот именно. Но сам принцип перехода дерева в металл навсегда останется в памяти твоей палочки. Ты ведь слышала от старшекурсников, что со временем сильным магам жест становится не нужен?

— Да, чистокровные об этом говорили.

— Я думаю, когда палочка окончательно зазубривает формулу, траектория взмаха перестаёт играть роль. Магия становится бесформенной. — Я наклонилась ближе. — Тренируйся, Падма. Моя палочка уже знает структуру ордена. Она помнит волка. Тебе нужно просто правильно взмахнуть левой рукой.

Падма прикусила губу, сосредоточенно прицелилась в расплавленный галеон и снова взмахнула виноградной лозой.

Atenom xe Supul.

На этот раз искр было больше. Металл потёк, заворачиваясь в неровные складки. Я видела, как из золота проступает силуэт — смазанный, нечёткий, но уже узнаваемый.

Дамблдор ждал реверсивной магии. Он её получит.

***

Ровно в пятнадцать часов Пенелопа Кристалл довела нас с Падмой до массивных дверей кабинета заместителя директора. Бросила на прощание многозначительный взгляд — мол, держитесь там, — и поспешно удалилась, стуча каблучками по каменному полу.

Я подняла руку. Постучала три раза.

— Войдите.

Голос Макгонагалл был сух, как пергамент.

Мы переступили порог. Кабинет заместителя директора встретил нас строгостью: тёмное дерево, высокие полки с учебниками, узкое окно, из которого падал холодный ноябрьский свет. Минерва Макгонагалл сидела за рабочим столом, заваленным учебными планами и свитками. Стоило двери за нами закрыться, как она отложила перо, подняла голову и сухо указала на два деревянных стула напротив.

— Садитесь, мисс Грейнджер, мисс Патил.

Мы сели. Падма — спокойно, с безупречной осанкой отличницы. Я — чуть ссутулившись, прячась за Маской примерной ученицы.

Макгонагалл сняла очки. Протерла их краем мантии. Надела обратно. И только после этого протянула мне узкий пергаментный свиток с тяжёлой сургучной печатью Министерства магии.

— Для начала — официальная часть, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли профессорского тепла. — Директор Дамблдор передал мне требования Отдела магического образования. Министерство обеспокоено разговорами в замке вокруг вашей… Гражданской Ассоциации. — Она прищурилась. — Вы обязаны составить полный поимённый список всех членов ГАВНЭ и подробно указать, кто и сколько денег внёс в ваш фонд.

Я бережно приняла свиток, удерживая Маску, и кротко опустила голову:

— Разумеется, профессор Макгонагалл. Законы Министерства превыше всего. — Я помолчала, сделав паузу, и добавила простодушно: — Но у нас в канцелярии Ассоциации ещё осталось несколько непроданных орденов. Как только все значки закончатся и фонд будет окончательно сформирован, вы сразу получите готовый реестр членов и сумму внесенных взносов.

Декан недовольно нахмурила брови. Её пальцы дёрнулись — она хотела что-то возразить, — но с моими доводами спорить не стала. Макгонагалл шумно выдохнула, оперлась локтями о стол и подалась вперёд, скрестив пальцы. В её взгляде за стёклами очков появилось что-то острое.

— Хорошо, мисс Грейнджер. Пусть будет так. — Пауза. — Но теперь у меня к вам другой вопрос. Куда более серьёзный. Где вы взяли эти значки?

Я моргнула:

— Простите?

— Тёмное золото в форме волка и эмаль клуазоне. — Макгонагалл наклонилась ближе, и голос её стал тише, жёстче. — Кто изготовил эти ордена?

— Я сама их трансфигурировала, профессор, — простодушно ответила я.

Тишина.

Макгонагалл замерла. Потом медленно выпрямилась, и в её глазах появилось что-то похожее на академическое возмущение.

— Не лгите мне, Гермиона. — В её голосе прорезался металл. — Старшие курсы моего факультета весь вчерашний вечер пытались отменить ваши чары. Эти значки не возвращаются в свой прежний вид. Структура золота монолитна. Контрзаклятия бессильны.

— Всё верно, профессор, — я вздохнула, разыгрывая карту наивной отличницы. — Внутри каждого знака вычерчена руна постоянной трансфигурации и фиксации формы.

— Но это же уровень Ж.А.Б.А.! — Декан едва не поднялась с кресла. — Первокурсница не способна активировать константные руны высшей магии!

— У меня далеко не с первого раза получилось, профессор, — я сокрушённо шмыгнула носом, демонстрируя уязвлённую гордость. — А руна там совсем не сложная, если разобраться. Это же не полная трансфигурация, а всего лишь изменение формы уже существующего золотого сплава. — Я посмотрела на неё снизу вверх. — Закон Гэмпа не был нарушен.

Макгонагалл прищурилась.

— Доказать свои слова вы, конечно, сейчас не можете? — ядовито произнесла она, кивая на спичку. — Ваше ядро пусто, мисс Грейнджер. Вы выгорели дотла.

Я слёзно всхлипнула, пряча дрожащие пальцы в рукавах мантии, и посмотрела на неё снизу вверх:

— Да, я сейчас не в состоянии изменить даже спичку. Я палочкой даже искру высекаю с трудом. — Я шмыгнула носом. — Но моя идея реверсивных пассов верна, профессор! Её способна повторить любая студентка нашего факультета, если будет строго следовать моим указаниям. — Я повернулась к Падме. — Падма, покажи, пожалуйста.

Макгонагалл удивлённо перевела взгляд на молчавшую до этого Патил. Когтевранка с абсолютно спокойным лицом медленно достала из кармана мою палочку. Положила в центр стола обычный галеон.

— Постойте, мисс Патил. — Макгонагалл резко подняла руку, и её глаза за стёклами очков опасно сузились. — Уберите эту монету обратно в кошель.

Падма замерла.

Декан Гриффиндора решительным жестом запустила руку в глубокий карман своей мантии и со стуком опустила на полированное дерево стола собственный золотой галеон. Он лёг точно между нами, как вызов.

— Попробуйте проделать ваш фокус на моей монете, мисс Патил, — ядовито прищурилась профессор. — Чтобы полностью исключить домашние заготовки.

Падма даже не моргнула. Она плавно переложила мою палочку в левую руку, убрала свой галеон обратно в карман и сосредоточилась на золоте Макгонагалл. Палочка медленно скользнула над металлом. Левой рукой Падма сделала три ровных круговых движения против часовой стрелки — раз, два, три — и чётко, раздельно произнесла латынь задом наперёд:

— А-ТЭ-ном ксэ СУ-пул!

Палочка вспыхнула. Короткая, чистая серебряная искра. В воздухе кабинета запахло озоном, как перед грозой.

И прямо на глазах у ошеломлённой Макгонагалл её собственный золотой галеон дрогнул. Профиль на нем начал плавиться. Металл поплыл, перетекая в контур рельефного, вытянутого оскала Гримма. Монета изменила форму. Без сопротивления. Реверсивная магия левой руки просто обошла защиту гоблинов.

Заместитель директора Хогвартса застыла.

Её челюсть дёрнулась. Очки-полумесяцы съехали на кончик носа. Логика мастера Трансфигурации была разбита этой десятисекундной демонстрацией первокурсницы. Закон Гэмпа остался цел — металл не создали из воздуха.

— Невероятно… — едва слышно прошептала Макгонагалл, бережно подцепляя пальцами деформированный золотой кругляк. — Реверсивный вектор… Зеркальный реверс палочки…

Я грустно шмыгнула носом, поднимаясь со стула.

— Я могу идти, профессор? — тихо спросила я. — Нам с Падмой ещё нужно успеть до ужина переписать конспекты.

— Да… да, разумеется, мисс Грейнджер, идите. — Макгонагалл не отрывала дикого взгляда от изуродованного галеона.

Мы почтительно поклонились и размеренным, тихим шагом вышли из кабинета, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Стоило нам повернуть за угол и скрыться в пустом переходе готического коридора, как Падма Патил судорожно выдохнула, возвращая мне мою виноградную палочку. На её бледном лице расцвела победная улыбка.

Я молча спрятала палочку в карман.

Наживка была заглочена. Макгонагалл прямо сейчас побежит по винтовой лестнице в кабинет Дамблдора, неся директору окончательное, стопроцентное доказательство его собственной теории «зеркального вращения».

И он её проглотит.

***

Минерва Макгонагалл шла по коридору так быстро, что её мантия развевалась за спиной, как чёрные крылья. В пальцах она сжимала деформированный галеон — ещё пахнущий озоном, — и не могла оторвать от него взгляда.

Невозможно. Это невозможно. Но я видела это собственными глазами.

Гоблинские чары против порчи. Защита, которую не пробивали даже взрослые маги. И одиннадцатилетняя девочка — нет, не девочка, её подруга, которая едва научилась держать палочку, — взяла и обнулила всё одним пассом.

Минерва ворвалась в кабинет директора без стука.

Альбус Дамблдор сидел за столом, погружённый в чтение очередного прошения, и, услышав её шаги, поднял голову. В его синих глазах плясали весёлые искорки.

— Минерва, как приятно видеть тебя в такой спешке, — мягко произнёс он, откладывая перо. — Что-то случилось?

— Альбус, — Макгонагалл подошла к столу, протянула ему галеон и выдохнула: — Ты был прав.

Директор взял монету в пальцы, повернул к свету свечей.

— Это твой галеон, Минерва?

— Да. Я дала его девочкам, чтобы исключить подделку.

Дамблдор прищурился. Покалеченный металл, оплавленные края, вытянутый оскал Гримма вместо гоблинского профиля. Он изучал монету с тем же спокойным вниманием, с каким читал министерские прошения, — и вдруг под его пальцами что-то дрогнуло.

Металл потёк обратно.

Тихо, почти незаметно — как тает иней на стекле — оскал Гримма начал сглаживаться, края монеты выравнивались, Чеканный дракон на монете проступал из золота, как слово, проявляющееся на пергаменте. Через несколько секунд на ладони директора лежал обычный галеон — тяжёлый, тускло поблёскивающий, с совершенно целыми краями.

Дамблдор вопросительно посмотрел на Минерву.

— Мисс Грейнджер утверждает, — сухо произнесла та, снимая очки и протирая их краем мантии, — что внутри каждого её значка вычеркнута руна вечной трансфигурации. Металл зафиксирован навсегда. Обратно не вернётся никогда.

— Но этот вернулся, — тихо заметил Дамблдор, глядя на монету.

— Этот — мой галеон, Альбус. — Макгонагалл опустилась на стул напротив. — Я дала его девочкам намеренно, чтобы исключить подделку. И мисс Патил трансфигурировала его за десять секунд. Левой рукой. Реверсивным пассом. Латынь задом наперёд. Но руну постоянной трансфигурации она не вычеркивала

— Зеркальное вращение, — тихо произнёс он. — Реверс вектора сопротивления материи. Я был прав.

— Но Альбус, — Макгонагалл сняла очки и протерла их дрожащими пальцами. — Это первокурсница. Падма Патил. Обычная девочка из чистокровной семьи, средний уровень, ничем не выделяется. И она повторила это на моих глазах. Без усилий. Без напряжения. Просто… сделала.

— А Грейнджер? — Дамблдор поднял на неё взгляд.

— Она сидела рядом, бледная, слабая, едва держалась на стуле. Её ядро пусто, Альбус. Она не солгала. Но она придумала это заклинание. Она теоретик. А Патил — исполнитель.

Дамблдор медленно кивнул. Он опустил галеон на стол, откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком.

— Минерва, — мягко сказал он, — ты понимаешь, что это значит?

— Что наша теория трансфигурации неполна? — Макгонагалл с горечью усмехнулась. — Что маглорождённая девочка за два месяца обучения открыла лазейку, о которой мы не знали столетиями?

— Нет, — Дамблдор покачал головой. — Это значит, что Гермиона Грейнджер — не просто одарённая ученица. Она мыслит иначе. Она не принимает законы на веру. Она ищет края, границы, щели. И находит их. С одной стороны, это — проблема. С другой — возможность. Если Грейнджер нашла лазейку в законах трансфигурации, значит, этих лазеек гораздо больше, чем мы думаем. И кто-то должен их найти. Почему бы не она?

— Ты всё ещё считаешь, что она Обретённая? — тихо спросила Минерва.

— Пока не уверен, — Дамблдор взял галеон снова, повертел его в пальцах. — Но одно я знаю точно: эта девочка опасна. Не в тёмном смысле. А в том смысле, что она способна менять правила игры, даже не зная, что играет.

Макгонагалл замолчала. Потом негромко спросила:

— Что ты будешь делать?

— Ничего, — Дамблдор улыбнулся, и в его глазах снова заплясали весёлые искорки. — Оставим девочку в покое. Пусть учится. Пусть помогает эльфам. Пусть отваживает женихов своими золотыми значками. Но, Минерва… — он наклонился вперёд, и голос его стал серьёзнее, — следи за ней. Внимательно. Потому мы не знаем, почему её теория работает? Почему Патил смогла повторить то, что не смогли бы повторить дажемы?

Макгонагалл медленно кивнула.

— Я буду следить, Альбус.

— Хорошо, — директор откинулся на спинку кресла, и улыбка его стала шире. — А теперь иди, Минерва. У тебя ещё куча работы. А я вот подумаю, как объяснить гоблинам из Гринготтса, почему их чары против порчи больше не работают.

Гермиона Грейнджер.

Дубовая дверь спальни в башне Когтеврана со щелчком закрылась. Едва задвижка встала на место, Падма прислонилась спиной к стене и медленно выдохнула, прижимая ладони к груди. Ее щеки горели лихорадочным румянцем, а пальцы до сих пор мелко подрагивали.

— Гермиона... — выдохнула она, глядя на меня безумными глазами. — Мы сделали это. Макгонагалл... она сидела с таким лицом... Она забрала монету, Гермиона! Она поверила!

Я спокойно прошла к своей кровати, опустилась на матрас и положила сумку на колени. Маску побитой отличницы я с лица наконец убрала.

— Падма, сядь, — негромко произнесла я, указывая на постель. — Мне нужно перед тобой извиниться.

Подруга удивленно моргнула, но послушно опустилась на синее покрывало, не выпуская из рук мою виноградную палочку:

— За что?

— Я тебя обманула.

— Да? — Падма растерялась, переводя взгляд с палочки на меня.

— Да. Я придумала это заклинание и пасс палочкой левой рукой пока мы шли из Большого зала сюда, в башню.

Когтевранка застыла, ее ладони замерли на ткани.

— То есть... это не настоящее заклинание? — тихо спросила она.

— Нет. И никакой зеркальной, реверсивной магии левой руки в природе не существует.

— Но я же только что сама... на глазах у заместителя директора... — Падма запнулась. — Твоя палочка выдала искру, а галеон Макгонагалл расплавился! Я сама это сделала, Гермиона!

— Вот именно. Это сделала ты сама, Падма. Я дала тебе свою палочку и рассказала красивую сказку про память в палочках для того, чтобы ты поверила, что это правда. Твой разум требовал логического обоснования. Я дала тебе это обоснование. Но это ложь. Все это изначально было только в твоей голове.

Падма судорожно вздохнула, хватаясь пальцами за виски.

— Подожди... — она затрясла головой, окончательно запутываясь в причинно-следственных связях. — Я запуталась. Ты обманула меня насчет древнего заклинания, зеркальной магии, гоблинских чар и памяти палочек... Но само-то заклинание все равно сработало на галеоне декана Гриффиндора! Как это возможно?

— Потому что это выдуманное заклинание засело у тебя в голове как непреложная истина, — я улыбнулась самым краем губ. — Ты поверила, что это настоящее, работающее правило магии. Твоя воля сформировала четкий образ того, как галеон плавится и превращается в волка. Твое намерение было настоящим, а выдуманная латынь задом наперед послужила лишь слепым триггером, который снял внутренние блокировки твоего сознания. И магия подчинилась.

— И... и что все это значит? — шёпот Падмы стал совсем паническим.

— Это значит, Падма, что для подлинной магии совершенно неважно, машешь ты палочкой по правильной дуге или нет. Говоришь ты латынь по слогам или молчишь. Важно только одно: твое твердое желание получить конкретный результат. Изменение формы. Намерение. Вспомни директора Дамблдора. Ты видела хоть раз в жизни, чтобы он делал правильные взмахи кистью или произносил латинские окончания из детских учебников Эмерика Свитча?

— Нет... — когтевранка растерянно покачала головой. — Но он ведь великий волшебник, Гермиона! Сильнейший маг Европы!

— Я подозреваю, Падма, что все его величие заключается исключительно в одном-единственном факте. Директор первым понял то, что я только что озвучила тебе. Магия находится в твоем сознании, а не в куске сухого дерева. Палочка — это всего лишь костыль, громоотвод для ленивого разума. А теперь сделай то, чего тебя никогда не научат на уроках Трансфигурации. Достань из своего кошелька обычный галеон. Возьми свою собственную палочку. И попробуй изменить его форму без всяких слов, без левой руки и без взмахов. Просто пожелай этого.

Падма Патил медленно, как в полусне, опустила мою палочку на кровать. Её пальцы нырнули в карман мантии, извлекая оттуда её собственную палочку и круглую золотую монету. Спальня башни Когтеврана погрузилась в звенящую, замершую тишину ожидания. Наступало время для первой осознанной вспышки её истинной силы.

Глава 16 Не в павлина

Гермиона Грейнджер.

Падма Патил медленно, как в полусне, опустила мою палочку на кровать, и её пальцы тут же нырнули в карман мантии, извлекая оттуда собственную палочку и золотой галеон. Спальня башни Когтеврана погрузилась в тишину. За окном ветер перебирал ветви какого-то дерева, росшего у подножия башни, огонь в камине давно прогорел до красных углей, а где-то за дверью кто-то несколько раз пробежал по коридору и получил раздражённое замечание старосты. Потом снова стало тихо.

На моей кровати уже лежали две монеты, пергамент с записями и раскрытый учебник Макгонагалл. Всё это выглядело совершенно по-школьному, если не вспоминать, что полчаса назад я на ходу выдумала магическую конструкцию, которая не должна была работать, а теперь собиралась заставить другого человека её повторить.

Падма положила монету на покрывало, подняла палочку — и замерла. Я видела, как она сосредоточилась, но не так, как на уроках Макгонагалл, где половина внимания уходит на положение локтя, произношение и страх ошибиться, — сейчас она действительно смотрела только на галеон.

— Не думай о заклинании, — тихо сказала я. — Представь результат, а не процесс. Волк уже существует. Тебе остаётся только заставить металл принять его форму.

Падма едва заметно кивнула и прикрыла глаза.

Прошла секунда. Потом пять. Потом десять. Галеон продолжал спокойно лежать на синем покрывале, поблёскивая чеканным драконом, а на лбу Падмы уже выступила испарина; она стиснула зубы так, что на скулах проступили желваки, но ничего не происходило.

Я смотрела на неё и чувствовала, как моя первоначальная уверенность начинает медленно осыпаться.

Теория была красивой. Настоящая магия как чистое намерение, слова и жесты как инструменты настройки, а не обязательная часть процесса. Это объясняло слишком многое из того, что я успела увидеть, и замечательно согласовывалось с моим собственным опытом.

— Не дави, — подсказала я. — Уверенность, а не желание. Ты не хочешь, чтобы он изменился. Ты знаешь, что он изменится.

Палочка в её руке дрогнула, с кончика сорвалась крохотная красная искра и бессильно погасла в воздухе. Монета не шелохнулась. Прошла почти минута, прежде чем Падма наконец опустила руку.

— Не получается, — сказала она, и в её голосе прозвучало такое неподдельное разочарование, словно я только что пообещала ей полёт и столкнула с крыши.

Я нахмурилась. Это уже было интересно.

— Ещё раз, — велела я.

— Гермиона, я правда старалась, — возразила Падма.

Я посмотрела на её побелевшие пальцы.

Старалась даже слишком.

— Сначала руку расслабь, — посоветовала я.

— Что? — не поняла Падма.

— У тебя костяшки белые, — пояснила я. — Не нужно ломать свою палочку ради научного прогресса.

Падма посмотрела на собственную руку, несколько раз разжала пальцы и только после этого снова взялась за палочку.

— Ещё раз, — повторила я. — Только теперь сделай всё так, как я сказала раньше: левой рукой, три оборота против часовой стрелки, формула наоборот.

Падма посмотрела на меня с явным сомнением.

— Но ты же только что сказала, что это выдумка.

— Выдумка, — согласилась я. — И именно поэтому я хочу её проверить.

Она вздохнула и переложила палочку в левую руку. Первый круг, второй, третий, резкий пасс вниз:

— А-ТЭ-ном ксэ СУ-пул!

Серебряная искра ударила в монету, и галеон дрогнул.

Мы обе замерли.

Чеканный дракон на золоте начал медленно расплываться, край монеты вытянулся, проступила морда волка — не такая чёткая, как на моих орденах, кривая, с непропорционально длинной пастью и одним ухом больше другого, но это был волк.

Падма издала какой-то странный звук и едва не выронила палочку из руки.

Я молчала.

Внутри одновременно столкнулись два совершенно противоположных чувства. Первым был восторг. Чистый, почти детский исследовательский восторг от того, что мир только что сказал: да, здесь есть нечто, чего ты вчера не знала. Вторым — раздражение.

Моя теория о свободном намерении только что с треском развалилась, а мне не нравилось ошибаться.

Особенно мне не нравилось ошибаться перед человеком, которому я успела объяснить свою ошибку как принцип устройства магии.

Но одновременно погибла и вторая версия — что всё дело было в моей палочке.

Падма только что повторила эффект своей собственной.

Это стоило одной красивой теории.

— Ещё раз, — сказала я.

— Что?!

Я поднялась с кровати и взяла со стола вторую монету.

— Ещё раз. Точно так же.

— Ты даже не порадуешься?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я радуюсь.

Падма посмотрела на моё лицо.

— У тебя очень странный способ радоваться.

Я уже собиралась ответить, что происходящее несколько важнее подходящей мимики, но остановилась.

Она действительно ждала. Не одобрения эксперимента, а моей реакции.

Я посмотрела на кривого золотого волка у неё на ладони.

— Это было просто великолепно, — сказала я. — И совершенно неправильно. Поэтому да, я очень рада.

Падма просияла.

Вот теперь можно было продолжать.

Три оборота, резкий пасс, формула — и вторая монета покорилась быстрее, золото поплыло почти сразу. Я почувствовала, как внутри привычно заработал холодный расчёт. Палочка не важна. Формула бессмысленна. Но бессмысленная формула работает. Значит, ошибочным было не объяснение механизма, а моё представление о том, где находится причина.

— Падма, встань и отойди к двери.

— Зачем?

— Ну пожалуйста.

Она поднялась и отошла, и между нами оказалось шагов восемь. Я указала на третий галеон на письменном столе возле неё.

— Теперь пробуй.

Падма уже не спорила. Она переложила палочку в левую руку, выполнила три знакомых оборота, произнесла формулу — искра, и ничего. Она нахмурилась и повторила; на этот раз палочка выбросила целый веер серебристых искр, но галеон остался галеоном.

Ещё раз — и опять ничего.

Падма растерянно посмотрела сначала на монету, потом на меня, а я уже вставала и шла к ней: один шаг, второй, третий.

— Пробуй.

— Атеном ксэ Супул!

Монета чуть заметно дрогнула.

Я остановилась.

— Ещё.

Падма повторила, и край галеона едва заметно поплыл.

Ещё два шага — и вспышка, золото послушно свернулось в уродливую волчью морду.

На этот раз молчали мы обе. Я смотрела на монету, а Падма на меня.

Потом я медленно отступила назад и снова заставила её повторить: ничего. Шагнула ближе — монета изменилась.

Удовольствие от открытия исчезло не полностью, но к нему добавилось другое чувство.

Я была условием. Не заклинателем и не владельцем палочки. Не человеком, который передавал Падме силу каким-то способом, а условием.

Это мне нравилось значительно меньше.

Вокруг меня существовало что-то, чего я не видела и не чувствовала, но что меняло доступные другому волшебнику возможности. Обычно я предпочитала хотя бы понимать собственные опасные свойства.

Я почувствовала, как где-то внутри одна за другой начинают выстраиваться новые причинно-следственные связи. Не палочка. Не слова. Не Падма. Я. Точнее — что-то вокруг меня: невидимое поле, резонанс, остаточный отпечаток Логруса, белое пламя Ринальдо, Спикард — или взаимодействие всех этих вещей сразу.

И именно сейчас, когда мне больше всего хотелось заглянуть под изнанку мира, мой Змей лежал скованный на дне сознания.

Я почти физически ощутила отсутствие привычного дополнительного чувства. Раньше достаточно было потянуться — и структура происходящего начинала открываться слоями. Сейчас за внутренним взглядом оставалась глухая белая стена.

Белое пламя спасло меня. Оно же лишило лучшего инструмента исследования.

— Гермиона? — первой нарушила тишину Падма.

— Подожди.

Я вернулась к кровати.

— Теперь попробуем то, что ты делала до этого. Без слов и пассов. Я рядом.

Падма подняла палочку и сосредоточилась. Десять секунд, двадцать — монета не изменилась.

— Не выходит, — наконец выдохнула она.

— Ещё раз... Попробуй обычный пасс правой рукой, но произнеси формулу наоборот. Теперь левой рукой, но нормальная латынь. Один оборот. Два.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

— Три. Полная формула.

Золото послушно потекло.

Я закрыла глаза и несколько секунд просто сидела неподвижно.

Нет, само открытие было великолепным. Но я терпеть не могла ошибаться в фундаментальных выводах, особенно после того, как с такой уверенностью преподавала их другому человеку.

Где-то глубже раздражения, жило знакомое удовлетворение: теория умерла быстро и чисто, не успев заставить меня строить на ней что-нибудь важное.

Для этого я и экспериментировала. Не доказывать, что я права, а находить места, где я ошибаюсь.

— Падма, — сказала я наконец. — Я ошиблась.

Она моргнула.

— Что?

— Насчёт намерения. Насчёт Дамблдора. Насчёт того, что жесты и слова не имеют значения. По крайней мере, для тебя — имеют. И, скорее всего, для большинства волшебников в мире.

Падма уставилась на меня так, будто я только что призналась, что дважды два иногда равно пяти.

— Но заклинание ведь ты придумала. И оно работает.

— Только когда я рядом, — поправила я. — Причём работает строго в той форме, которую я придумала: левая рука, три оборота, обратная формула. Убираем любой элемент — эффект исчезает. Увеличиваем расстояние между нами — эффект слабеет, а потом пропадает полностью.

— Значит, это всё-таки настоящее заклинание.

— Теперь — возможно.

Эти два слова повисли в комнате, и Падма нахмурилась.

— Что значит «теперь»?

Я посмотрела на собственную палочку и мысленно произнесла то, чего не собиралась говорить вслух:

Спикард.

Мне очень хотелось ухватиться за очевидный ответ — я придумала структуру, Спикард записал её в законы этой Тени, и новое заклинание родилось прямо у меня в спальне.

Версия была привлекательной ровно до момента, когда я подумала о последствиях.

Если любой человек теперь сможет левой рукой переплавлять гоблинские галеоны, к утру рухнет защита валюты, через неделю о трюке узнает Гринготтс, а через месяц Министерство будет искать автора заклинания, способного превращать защищённую монету во что угодно. Возможно, гоблины найдут меня раньше.

Но Падма не могла повторить эффект в другом конце комнаты.

Следовательно, никакого глобального изменения закона не произошло. Мир не переписался.

Менялось локальное пространство вокруг меня и это было одновременно хуже и намного лучше.

Хуже — потому что источник аномалии ходил вместе со мной, а лучше — потому что банковская система Британии пока могла спать спокойно.

— Я пока не знаю, — призналась я вслух.

Падма вдруг улыбнулась — совершенно спокойно.

— А я знаю.

Я подняла бровь.

— Ну разумеется знаешь. Просвети и меня.

Она пожала плечами, словно объясняла очевидное:

— Ты Светлая Леди.

Я несколько секунд молча смотрела на неё.

— Падма, но это не объяснение, — наконец сказала я.

— Почему? — возразила она. — Ты придумала заклинание, которого вчера не существовало. Пока ты рядом, другой человек может им пользоваться, а когда тебя нет рядом — не может. По-моему, это как раз очень хорошее объяснение.

— Но это религиозное объяснение, — не сдавалась я.

— Тогда твоё какое? — спросила Падма.

Я открыла рот.

Закрыла.

Падма победно улыбнулась.

— Вот видишь.

— Не злоупотребляй редкими случаями моего бессилия, — проворчала я.

— Я их записываю, — невозмутимо сообщила она.

— Падма, — простонала я.

Она рассмеялась.

Я тоже не удержалась.

Напряжение последних двадцати минут неожиданно отпустило. Я посмотрела на неё — растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, палочка всё ещё в левой руке — и внезапно вспомнила, что мы сидим на моей кровати посреди спальни Когтеврана, окружённые испорченными деньгами.

Не лаборатория и не поле боя.

Мы сидели на моей кровати посреди спальни, окружённые испорченными деньгами. За стеной кто-то храпел. Где-то внизу староста делал обход.

Обычная ночь в школе магии.

Если не считать того, что мы только что сломали закон трансфигурации и не поняли, как именно.

— Хорошо, — сдалась я. — До появления нормальной гипотезы будем считать это рабочим названием феномена.

— Феномен Светлой Леди? — немедленно оживилась Падма.

— Даже не мечтай.

Она снова засмеялась, а я посмотрела на три искорёженных галеона, покрытых кривыми волчьими мордами, и поняла, что закончить сейчас было бы самым разумным решением.

Падма устала. Я видела это по тому, как она время от времени встряхивала левую кисть, но оставался один действительно важный вопрос.

— Последняя серия, — сказала я. — И заканчиваем.

Падма подозрительно посмотрела на меня.

— Правда последняя? — уточнила она.

— Если я скажу «ещё один контрольный опыт», имеешь право ударить меня подушкой, — пообещала я.

— Договорились, — согласилась Падма.

— У нас осталась вторая половина эксперимента, — напомнила я. — Вернуть всё назад.

Когтевранка посмотрела на уродливого волка у себя на ладони.

— А обычное Фините? — спросила она.

— Попробуй, — предложила я.

Падма направила палочку на монету и уверенно произнесла:

— Фините!

Золото коротко блеснуло и осталось волком. Она повторила громче, потом ещё раз, добавив привычный пасс, но результат не изменился. Я забрала монету, повертела её между пальцами и задумалась: если для этой трансфигурации потребовалась вывернутая наизнанку конструкция, отменять её обычным способом было слишком оптимистично.

— Тогда пойдём от симметрии. Мы превратили галеон в волка левой рукой, тремя оборотами против часовой стрелки и формулой задом наперёд. Значит, попробуем полностью обратить последовательность. Правая рука, три оборота по часовой стрелке и обратная команда.

— Какая?

— Если первая у нас означает «волк из монеты», то теперь нужно «монета из волка». И наоборот. Правая рука, три оборота по часовой стрелке: Supul xe Atenom.

Падма подозрительно посмотрела на меня.

— Ты опять только что это придумала?

— Разумеется.

— Ну, хотя бы предупреждаешь теперь.

Она переложила палочку в правую руку, положила искорёженный галеон на покрывало, сделала три оборота по часовой стрелке, а затем обратный пасс снизу вверх:

— СУ-пул ксэ А-ТЭ-ном!

Ничего.

Мы подождали несколько секунд — волк продолжал скалиться.

— Не сработало, — констатировала Падма.

— Угу.. Я заметила.

Следующие десять минут спальня превратилась в лабораторию самого сомнительного направления экспериментальной магии. Finite наоборот, обычное Finite с зеркальным пассом, первоначальная формула с вращением по часовой стрелке, полный реверс слов, движений и рук — золото с завидным постоянством отказывалось вспоминать, что ещё полчаса назад было законной денежной единицей Магической Британии.

На восьмой минуте Падма молча взяла с моей кровати подушку.

— Нет, — быстро сказала я.

— Ты сказала, — возразила Падма.

— Я не сказала «контрольный», — запротестовала я.

— Ты собиралась, — невозмутимо ответила она.

Я посмотрела на подушку.

Потом на неё.

— Обвинение строится исключительно на намерении? — уточнила я.

— Именно, — кивнула Падма.

— Дамблдор был бы тобой доволен, — пробормотала я.

— Гермиона, — с нажимом произнесла она.

— Хорошо, — сдалась я. — Один последний.

Она подушку не выпустила.

И именно тогда я заметила ошибку.

— Стой. Мы всё время пытаемся отменить превращение. А первоначальное заклинание ничего не отменяло — оно создавало форму. Значит, и сейчас не нужно возвращать старую. Нужно создать новую — форму галеона.

Падма задумчиво покрутила волка в пальцах.

— Тогда нам надо очень хорошо представить настоящий галеон.

— Именно.

Я достала целую монету, положила рядом как образец и подобрала короткую конструкцию. Падма повторила новую бессмыслицу, сделала три оборота — с кончика палочки сорвалась знакомая серебряная искра.

Искорёженный волк вздрогнул: одна его сторона опала, край округлился, длинная пасть начала медленно втягиваться в металл.

Падма сама повторила, не дожидаясь команды.

Вторая вспышка закончила работу.

На покрывале лежал круглый золотой диск приблизительно нужного размера — никакой чеканки, никаких гоблинских рун, просто гладкая золотая монета.

— Получилось, — прошептала Падма.

— Наполовину.

Я положила рядом настоящий галеон и присмотрелась к обоим. Вернуть форму оказалось возможно.

Вернуть защитную структуру Гринготтса — нет.

И это было даже полезнее полного восстановления: наша странная магия умела обходить существующее правило и менять материю, но не умела воссоздавать чужую защиту из ничего.

По крайней мере, пока.

— Эти три не тратим, — решила я, собирая испорченные монеты. — Даже если внешне восстановим идеально. Я не собираюсь выяснять у кассы Гринготтса, умеют ли гоблины определять монеты, которые две минуты побыли волками.

Падма нервно рассмеялась.

— Это были мои карманные деньги, — призналась она.

Я остановилась.

Три галеона.

Для меня эксперимент уже успел превратить их в образцы. Для Падмы они всё ещё были деньгами.

— Я верну, — сказала я.

— Гермиона, не надо, — запротестовала Падма.

— Надо, — настаивала я. — Я предложила эксперимент.

— Первый галеон дала я сама, — возразила она.

— Тогда один твой, два моих, — решила я.

— Это глупо, — фыркнула Падма.

— Это бухгалтерия, — поправила я.

— Это почти одно и то же, — парировала она.

— Клевета, — оскорбилась я.

Падма некоторое время смотрела на меня, затем вздохнула.

— Ладно. Один мой, — сдалась она.

Я убрала испорченное золото в отдельную коробочку.

Это было мелочью, но правильной. Экспериментировать чужим риском легко, если заранее объявить его общей целью.

Падма наконец отложила палочку и потрясла кистью.

— Болит?

— Немного.

Я пересела ближе и взяла её за запястье. Ничего серьёзного — обычное перенапряжение мелких мышц. Детское тело вообще уставало раздражающе быстро. Я наложила слабое согревающее заклинание и начала осторожно разминать пальцы.

— Я могла сама, — сказала Падма.

— Знаю.

Она не убрала руку.

Несколько секунд мы молчали.

Я поймала себя на том, что мысленно продолжаю перестраивать эксперимент: другие материалы, другие объекты, точное измерение радиуса, попытка использовать обычную трансфигурационную формулу внутри области, проверка чар, которые в нормальных условиях не должны работать...

Потом посмотрела на руку Падмы у себя в ладонях.

Нет. На сегодня хватит.

Иногда научный прибор следовало просто отпустить спать.

— Всё, — сказала я. — На сегодня закончили.

— Правда?

— Не заставляй меня передумывать.

Падма быстро спрятала палочку.

Я рассмеялась.

После этого мы ещё минут десять приводили комнату в порядок. Пергаменты сложили в ящик, неповреждённые деньги вернули по карманам, испорченные монеты спрятали отдельно. Падма сидела у меня на кровати, подобрав ноги, и время от времени зевала, хотя всякий раз пыталась это скрыть.

Я смотрела на гладкий золотой диск.

Мы не нашли универсальный способ трансфигурировать галеоны и не сломали денежную систему Британии.

Мы получили нечто куда страннее: возле меня придуманная магическая конструкция начинала работать, но подчинялась собственным ограничениям и не распространялась дальше моего присутствия.

Сегодня я ошиблась дважды и приобрела взамен кое-что гораздо ценнее уверенности в собственной правоте.

Границу.

Рядом со мной магия этого мира могла делать то, чего не могла без меня.

Оставалось выяснить, насколько далеко простирается эта граница и что ещё внутри неё становится возможным.

— Гермиона?

Я подняла взгляд.

Падма уже стояла у двери.

— Что?

— Ты опять смотришь на монету.

— И?

— Ничего. Просто завтра.

Я поняла, что она имеет в виду.

— Завтра.

Она улыбнулась и вышла. Я осталась одна и в комнате сразу стало заметно тише.

***

Утро пятницы встретило Большой зал низким серым небом за зачарованным потолком и запахом горячей выпечки. Ночью прошёл дождь, и настоящий свет за высокими окнами был ещё серее зачарованного. Свечи продолжали гореть над столами, будто школа сама не решила, наступило утро или всё ещё длится ночь.

Я сидела рядом с Падмой за столом Когтеврана, обхватив ладонями чашку чёрного кофе, и лениво наблюдала за завтраком.

После вчерашних экспериментов голова всё ещё была забита расстояниями, радиусами и странной избирательностью придуманного нами заклинания. Я успела придумать семь способов продолжить проверку и отвергнуть пять из них как слишком заметные, один — как потенциально опасный, а последний требовал помещения больше моей спальни.

Заниматься этим при сотнях свидетелей было решительно невозможно.

Поэтому я позволила себе проблему менее фундаментальную.

За гриффиндорским столом Рональд Уизли завтракал, и это было зрелище.

Он держал в одной руке надкусанный кусок тоста, второй подцеплял вилкой яичницу, а параллельно пытался что-то объяснить Гарри, в результате чего слова перемешивались с едой примерно в равных пропорциях. Поттер, сидевший рядом, выглядел немногим лучше: слушая Рона, он набил рот овсяной кашей и немедленно принялся ему отвечать, размахивая ложкой в качестве дополнительного аргумента.

Я сделала глоток кофе.

Потом ещё один.

Лучше не стало.

— Падма, как ты смотришь на то, чтобы некоторое время побыть учителем этикета?

Подруга оторвалась от булочки и удивлённо посмотрела на меня.

Подруга.

Слово возникло совершенно естественно, и я только через секунду заметила его.

Я не стала исправлять.

— Гермиона, но ты вроде и так всё знаешь.

— Знаю достаточно, чтобы не разговаривать с набитым ртом и отличать десертную вилку от столовой. Но начинаю понимать, что этого недостаточно, особенно если мне придётся общаться с чистокровными семьями и посещать их официальные мероприятия. У тебя всё это в семье преподавали с детства, а у меня семейные обеды проходили без домашнего эльфа за спиной и семи вилок возле тарелки.

Падма сразу стала серьёзнее.

— Тогда могу, конечно. Мама нас с Парвати с шести лет мучила: посадка, приборы, представление старшим, обращение к наследникам Родов. Парвати ненавидела, а мне даже нравилось.

— Прекрасно. Но есть небольшое осложнение — учить придётся не только меня.

Я глазами указала через зал.

— Вон посмотри на стол Гриффиндора. Там имеются ещё два индивидуума, которым знакомство со столовым этикетом точно не помешало бы.

Падма повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Рон попытался одновременно проглотить кусок сосиски и сказать Гарри нечто крайне важное. Она несколько секунд наблюдала за происходящим, после чего медленно поморщилась.

— Гермиона... ты уверена?

— К сожалению.

— Зачем тебе это вообще нужно?

— Гарри состоит в нашей Ассоциации, носит наш Орден, и мы с ним вроде бы приятели. Если чистокровные уже рассматривают каждый его чих под увеличительным стеклом, пусть хотя бы не даёт им бесплатных поводов считать себя невоспитанным маглом. А Рон везде таскается за Поттером, значит, придётся учить и его. Не могу же я пригласить Гарри и сказать его лучшему приятелю: «А ты продолжай есть руками».

Я говорила это шутливо, но причина была несколько шире.

В этом мире существовало слишком много правил, которые дети, выросшие в магических семьях, впитывали просто за завтраком. Как обращаться к старшему Рода. Что означает место за столом. Когда подарок требует ответного подарка. Что можно написать в письме, а что прозвучит как оскорбление. Маглорождённым никто даже не сообщал, что они сдают этот экзамен.

Потом окружающие удивлялись неправильным ответам.

Мне подобная система не нравилась.

— Иногда мне кажется, что для Уизли это будет принципиальная позиция, — заметила Падма.

Я фыркнула в чашку.

— Тем более потребуется профессионал.

— А как ты всё это себе представляешь? Подойдём к ним после завтрака и сообщим: «Доброе утро, мы заметили, что вы едите как тролли, поэтому сегодня после уроков явитесь на перевоспитание»?

— Я собиралась сформулировать несколько дипломатичнее. Найдём пустой класс, поставим стол, попросим эльфов принести лёгкие закуски и будем учиться вести себя за столом. Заодно ты объяснишь мне то, чего я сама не знаю.

Падма задумалась, отрезала маленький кусочек булочки и аккуратно отправила его в рот; на фоне Рона это движение выглядело почти демонстративным.

— Не знаю, Гермиона. Они должны сами захотеть учиться, особенно Уизли. Силой ты их за стол не посадишь, а если начнёшь исправлять каждое движение, он через пять минут разозлится.

— Это, конечно, проблема.

Я сделала ещё глоток кофе и задумалась.

Просто заманить Гарри в пустой класс было нетрудно: он доверял мне достаточно, чтобы согласиться хотя бы из любопытства. Но тогда получался частный кружок, который немедленно обрастёт слухами — Грейнджер тайно обучает Поттера чистокровным манерам — и с учётом нынешнего состояния школьной паранойи к вечеру слизеринцы решат, что я готовлю его к вступлению в какой-нибудь внутренний круг.

Нет.

Если делать — то открыто, и желательно так, чтобы ответственность за происходящее несла администрация.

— Кажется, придумала. Мы не будем учить Гарри и Рона отдельно. В рамках деятельности Г.А.В.Н.Э. обратимся к администрации с предложением организовать факультатив по светскому и столовому этикету.

Падма перестала жевать.

— Но при чём здесь помощь эльфам?

— Ни при чём. Но мы официальная ученическая организация, а организации имеют право выступать с инициативами. По крайней мере, пока Министерство не пришлёт мне бумагу, где написано обратное.

— А кто вообще станет ходить на такой факультатив?

— Маглорождённые и полукровки, которые выросли вне магического общества. В первую очередь первокурсники, возможно, старшие тоже захотят. Мне, например, совершенно не помешает узнать правила магического этикета до того, как какой-нибудь Лорд пригласит меня на официальный ужин, а я оскорблю его семью тем, что сяду не на тот стул.

Падма усмехнулась.

— Там всё не настолько страшно, — сказала она.

— Вот видишь? — оживилась я. — Я уже узнала что-то полезное.

Она покачала головой, но улыбка осталась.

— Допустим, администрация разрешит, — рассудила Падма. — Кто будет преподавать? Макгонагалл? У неё и так занятий по горло.

— Наймём преподавателя со стороны, — предложила я.

— За какие деньги? — поинтересовалась она.

Вот теперь я улыбнулась.

— Напишем письма всем членам Попечительского совета Хогвартса.

Падма несколько секунд смотрела на меня.

— Всем? — переспросила она.

— Каждому. Двенадцать чернильниц из драконьего стекла и двенадцать самопишущих перьев нам уже подарили. Было бы невежливо оставлять их без работы.

На лице Падмы медленно появилось понимание.

— Ты хочешь просить деньги у чистокровных Лордов на обучение маглорождённых этикету?

— Не деньги. Пожертвования на повышение культурной интеграции учеников из семей, незнакомых с традициями магического общества.

Падма зажала рот ладонью, скрывая смешок.

— Но это одно и то же.

— Совершенно разное. На просьбу «дайте денег маглорождённым» можно не ответить. А попробуй публично отказаться от предложения научить маглорождённых уважать чистокровные традиции.

Она медленно отложила вилку.

— Ты собираешься заставить самых заносчивых Лордов Британии самим оплатить уроки хороших манер для маглорождённых.

— Я собираюсь вежливо предложить им возможность проявить заботу о сохранении собственных традиций. А что они услышат в этой формулировке, уже не моя проблема.

Мне нравилось, когда Падма так смеялась — тихо, стараясь не привлечь внимание соседей, и одновременно совершенно неспособная сохранить серьёзное лицо.

Я неожиданно поймала себя на том, что иногда специально формулирую вещи немного хуже, чем необходимо, только ради этой реакции.

Это было крайне непрактично, но я решила не исправляться.

Я посмотрела на преподавательский стол, где Макгонагалл беседовала с Флитвиком, а Дамблдор неспешно размешивал сахар в чае.

— Но сначала администрация. Никаких писем попечителям без официального разрешения школы. Если мы сначала соберём деньги, Дамблдор совершенно справедливо спросит, почему первокурсница организует финансирование школьных факультативов у него за спиной.

— А если он откажет?

Я задумчиво посмотрела на золотого волка на груди Падмы.

— Тогда попросим его объяснить в письменном виде, почему Хогвартс не считает нужным помогать маглорождённым детям освоиться в магическом обществе.

Падма перестала улыбаться.

— Гермиона.

— Что?

— Иногда мне становится жалко директора.

Я посмотрела на Дамблдора.

Он как раз поднял голову и на мгновение встретился со мной глазами.

Я совершенно невинно отпила кофе.

Потом посмотрела на Рона, который попытался запить непрожёванный тост тыквенным соком.

— Сегодня мне больше жалко тебя. Если факультатив не одобрят, это тебе придётся объяснять Уизли, зачем на столе столько вилок.

Падма снова посмотрела на Гриффиндор.

— Я передумала. Пусть Дамблдор отказывает.

***

До Трансфигурации оставалось почти двадцать минут.

Мы вышли из Большого зала вместе с потоком учеников и некоторое время шли молча. Утренний Хогвартс был холодным. Каменные стены ещё не успели прогреться, из высоких окон тянуло сыростью, а лестницы с утра отличались особенно дурным характером.

Падма держала книги чуть плотнее обычного.

— Нервничаешь? — спросила я.

— Нет.

Я посмотрела на её руки.

— Ты третий раз поправила ремень сумки.

Она опустила глаза.

— Немного.

— Из-за Макгонагалл?

— Она ничего не сказала после вчерашнего.

Меня больше всего раздражало не возможное внимание администрации, а неопределённость. Если Макгонагалл решит проверить феномен, я предпочла бы знать условия заранее. Если решит ничего не делать — это само по себе было бы информацией.

Мы свернули в галерею. Через одно из окон было видно внутренний двор: там двое первокурсников пытались отнять у доспеха свою перчатку. Судя по жестам, доспех считал её военным трофеем.

Я задержалась на секунду.

Падма тоже остановилась.

— Поможем?

— Ни в коем случае. Это важный урок дипломатии.

Доспех поднял перчатку ещё выше.

Один из детей возмущённо подпрыгнул.

Падма засмеялась.

Мы пошли дальше.

Мне нравились эти совершенно бесполезные подробности Хогвартса. Портреты, которые ссорились через две стены. Лестницы с характером. Доспехи-клептоманы. Дети, которые через несколько лет будут вспоминать всё это как школу, а не как декорацию вокруг очередной катастрофы.

Иногда я также почти забывала разницу.

Перед кабинетом Трансфигурации Падма остановилась.

— Если она заставит повторить? — спросила она.

— Повторишь, — спокойно ответила я.

— При всех? — ужаснулась Падма.

— Если Макгонагалл решила сделать это при всех, отказ только привлечёт больше внимания, — рассудила я.

— А если что-нибудь пойдёт не так? — не унималась она.

Я хотела сказать: ничего не пойдёт, но вчера уже достаточно уверенно объясняла устройство магии.

— Тогда остановимся, — сказала я вместо этого. — Ты мне ничего не должна доказывать.

Падма посмотрела на меня и кивнула.

Колокол прозвонил.

Мы вошли.

Урок Трансфигурации начался совершенно обычно, и именно поэтому первые двадцать минут я ждала подвоха.

Макгонагалл ходила между рядами, поправляя движение палочек, снимала баллы за разговоры и с одинаковым неодобрением смотрела как на неудавшиеся превращения хаффлпаффцев, так и на чрезмерно самодовольные лица когтевранцев, у которых всё получилось. Вчерашний разговор в её кабинете она не упоминала вообще.

Я занималась своей спичкой.

Спичка занималась саботажем, только местами покрываясь металлическим блеском.

Падма посмотрела на неё. Потом на меня.

Я подняла палец.

— Ни слова.

Она послушно отвернулась.

***

Я уже начала подозревать, что Дамблдор решил отложить проверку, когда профессор вернулась к кафедре, закрыла журнал и посмотрела поверх очков прямо на нас.

— Мисс Патил, подойдите ко мне. Мисс Грейнджер, пока останьтесь на своём месте.

Падма рядом со мной едва заметно напряглась. Я это почувствовала раньше, чем увидела.

Её рука на секунду коснулась края моей парты. Я проводила её взглядом и внутренне выругалась.

Всё-таки решили проверить.

Перед Макгонагалл уже лежали три монеты — бронзовый кнат, серебряный сикль и золотой галеон. Судя по тому, как профессор расположила их на чистом листе пергамента и отодвинула подальше собственную палочку, происходящее было подготовлено заранее. Хаффлпаффцы ещё ничего не понимали, когтевранцы понимали немногим больше, но само появление денег на уроке Трансфигурации быстро привлекло всеобщее внимание.

— Вчера мисс Патил продемонстрировала мне весьма необычное изменение формы металлического предмета, — сухо сказала Макгонагалл. — Поскольку результат представляет определённый академический интерес, сегодня мы попытаемся установить границы этого эффекта. Мисс Патил, начните с кната. Тем же способом, что вчера.

Падма бросила на меня короткий взгляд.

Вчера в спальне она сияла от результата.

Сейчас вокруг сидели два факультета.

Я едва заметно кивнула.

Она переложила свою палочку в левую руку, сделала три оборота против часовой стрелки и закончила резким пассом:

— Атеном ксэ Супул!

Серебристая искра ударила в кнат. Бронза дрогнула, растеклась и через несколько секунд собралась в маленькую фигурку волчьей головы.

По классу прошёл шёпот.

— Тишина, — немедленно отрезала Макгонагалл. — Сикль.

Падма повторила заклинание. На этот раз на пергаменте появился волк побольше — серебряный. Шёпот стал громче. Макгонагалл поджала губы.

— Галеон.

Я уже представляла, чем это закончится.

Белая искра сорвалась с палочки Падмы, ударила в защищённое гоблинами золото, чеканный дракон расплылся, и спустя несколько секунд перед профессором лежал третий волк.

Теперь класс действительно загудел.

Падма опустила палочку.

Я увидела её улыбку.

Совсем маленькую.

И неожиданно сама почувствовала гордость.

Это было нелогично. Я являлась причиной аномальных условий, но колдовала Падма. Она запомнила движения, правильно удержала конструкцию под взглядами всего класса и трижды получила результат.

Вчера я всё время думала о ней как о способе проверить гипотезу, а сейчас впервые особенно ясно увидела другую сторону.

Для неё это тоже было её собственным открытием.

— Мисс Патил только что трансфигурировала галеон? — потрясённо спросил кто-то из хаффлпаффцев.

— Именно это мы сейчас и выясняем, мистер Хопкинс, — ледяным голосом ответила Макгонагалл. — А если вы позволите мне продолжить эксперимент без комментариев, возможно, выясним даже сегодня.

Стало тихо.

Макгонагалл убрала три превращённые монеты, достала новый кнат и только тогда посмотрела на меня.

— Мисс Грейнджер, выйдите, пожалуйста, в коридор.

Я поднялась без возражений.

Разумеется.

Вчера мы с Падмой экспериментировали почти час, прежде чем поняли зависимость, а Дамблдору хватило одного разговора с Макгонагалл, чтобы заподозрить меня сразу.

Я вышла и аккуратно закрыла за собой дверь. За толстым деревом ничего не было слышно.

Следующие несколько минут пришлось просто стоять в пустом коридоре. Это оказалось хуже самого эксперимента.

Когда участвовала я, можно было наблюдать. Менять параметры. Остановить Падму, если что-то пойдёт не так. Здесь от меня требовалось просто ждать, а я терпеть не могла ждать за дверью, когда с другой стороны происходило нечто важное.

На стене висел портрет волшебника с чудовищно длинными усами. Он с любопытством рассматривал меня.

Я посмотрела на него.

Он поднял бровь.

— Даже не спрашивайте.

— И не собирался, — обиделся портрет.

Прошло ещё немного времени.

Я поймала себя на том, что думаю не о результате.

О Падме.

Если без меня ничего не сработает, она окажется перед всем классом с палочкой и обычным галеоном, а Макгонагалл получит требуемое подтверждение. Ничего страшного, но всё же мне хотелось, чтобы дверь открылась быстрее.

Наконец она открылась.

— Вернитесь, мисс Грейнджер.

Я вошла.

Падма стояла возле кафедры, перед ней лежали три совершенно целые монеты.

В классе было настолько тихо, что слышался скрип перьев из соседней аудитории.

Первым делом я посмотрела на Падму. Она была раздражена. Значит, всё хорошо.

Только после этого — на Макгонагалл.

Профессор смотрела уже не на Падму, а на меня.

— Встаньте у двери, мисс Грейнджер.

Началось.

Следующие десять минут Макгонагалл методично переставляла меня, Падму и монеты по классу: разные расстояния между мной и Падмой, между мной и объектом трансфигурации, между самой Падмой и монетой. Затем несколько раз меняла металл и заставляла Падму повторять заклинание с разных точек аудитории.

Я следила не только за результатами.

После пятого или шестого повторения у Падмы снова появилась знакомая напряжённость в кисти. После восьмого она начала чуть сильнее стискивать палочку.

Макгонагалл этого, кажется, не заметила.

Я заметила.

К счастью, проверка подошла к концу раньше, чем мне пришлось выбирать между приличием и предложением профессору дать экспериментальному заклинателю передышку.

Результат получился ровно таким, какой мы установили вчера: если и Падма, и монета находились достаточно близко ко мне, придуманная формула работала; стоило любой из них выйти за невидимую границу, как эффект слабел, а потом исчезал полностью.

Для меня здесь не было ничего нового, а вот для Макгонагалл — было.

А для двух факультетов, которые наблюдали за экспериментом с возрастающим изумлением, вывод выглядел проще:

рядом с Гермионой Грейнджер Падма Патил могла превращать защищённые гоблинскими чарами монеты, без Гермионы Грейнджер — не могла.

Простота этого вывода мне очень не понравилась

— Достаточно, — наконец произнесла Макгонагалл.

Падма опустила палочку.

Профессор несколько секунд смотрела на результаты эксперимента, потом аккуратно завернула все монеты в пергамент и убрала в ящик стола.

— Мисс Патил, возвращайтесь на место. Мисс Грейнджер — тоже. Остальным напоминаю, что это урок Трансфигурации, а не заседание клуба любителей школьных сплетен. Открыли учебники на сто двенадцатой странице.

Мы вернулись за парту. Падма села рядом и незаметно размяла пальцы под столом.

Я молча подвинула к ней свою левую руку ладонью вверх. Она вопросительно посмотрела.

Я едва заметно шевельнула пальцами: показывай.

Падма закатила глаза, но положила кисть на секунду в мою ладонь. Я проверила — просто усталость.

— Я ничего не скажу, — едва слышно прошептала она.

— Спасибо.

— Но я же говорила.

Я повернула голову.

На лице Падмы появилась совершенно непереносимая довольная улыбка.

— Светлая Леди.

— Падма.

— Молчу.

Она уткнулась в учебник.

Проблема заключалась в том, что остальные молчать совершенно точно не собирались.

К концу урока я поняла, насколько сильно недооценила скорость распространения информации в Хогвартсе. Стоило Макгонагалл отпустить класс, как хаффлпаффцы и когтевранцы буквально высыпали в коридор. Никто не осмелился обсуждать увиденное при профессоре, зато за дверью все запреты закончились одновременно.

— Патил, как ты это сделала?

— Это правда новое заклинание?

— Грейнджер сама его придумала?

— А почему оно работает только рядом с ней?

— Гермиона, ты можешь усиливать чужую магию?

Последний вопрос мне особенно не понравился.

— Нет, — ответила я, продолжая идти. — И Падма не стала сильнее. Сработало одно конкретное экспериментальное заклинание, механизм которого мы сами пока не понимаем.

Формулировка была точной и, судя по лицам окружавших нас учеников, совершенно бесполезной.

Точность вообще часто проигрывала хорошей истории.

Кто-то уже побежал вперёд.

Падма наклонилась ко мне:

— К обеду будет знать вся школа.

— Это оптимистично. Я даю им время до следующей перемены.

Как оказалось, я так же была оптимисткой.

На следующем этаже навстречу нам спускались несколько слизеринцев-первокурсников. Один остановился, увидев Падму, потом посмотрел на меня и перевёл взгляд на золотого волка S.P.E.W. у неё на груди.

Именно на Орден.

Выражение его лица мне сразу не понравилось.

Он что-то торопливо прошептал соседу. Тот тоже посмотрел на значок.

— Вот же чёрт, — тихо сказала я.

— Что?

— Они связали это с Орденом.

Падма замедлила шаг.

— Но значок тут вообще ни при чём.

— Мы это знаем. Они — нет.

Она опустила взгляд на золотого волка и на секунду коснулась его пальцами.

— Снять?

Я быстро ответила:

— Нет.

Падма посмотрела на меня.

Я сама услышала собственную интонацию и задумалась.

Практически снять значок было бы разумно. По крайней мере, это ослабило бы одну очевидную визуальную связь между Г.А.В.Н.Э. и произошедшим.

Но Падма получила его не вчера и она носила его потому, что захотела.

Просить её спрятать знак только потому, что окружающие придумали удобное объяснение, мне неожиданно не захотелось.

— Нет, — повторила я уже спокойнее. — Это ничего не исправит. Скорее решат, что мы пытаемся скрыть связь после того, как нас раскрыли.

— Это логично.

— И это твой знак.

Падма на секунду задержала на мне взгляд.

— Логично, — повторила она, но уже немного иначе.

Мы пошли дальше.

К обеду слух действительно изменился. Я поняла это ещё до того, как дошла до Большого зала: двое второкурсников с Хаффлпаффа обсуждали возле лестницы, что «Грейнджер умеет усиливать членов своего общества», на третьем этаже версия уже утверждала, что Падма получила способность обходить гоблинские чары после вступления в Г.А.В.Н.Э.

Но настоящее достижение принадлежало Слизерину.

У дверей Большого зала Драко Малфой стоял вместе с Теодором Ноттом и каким-то старшекурсником. Когда мы проходили мимо, Нотт замолчал на полуслове и проводил меня очень внимательным взглядом.

Я услышала только окончание тихой фразы Малфоя:

— ...не усиливает. Она делится.

Я остановилась.

— Чем делится? — очень тихо спросила Падма.

Я уже поняла. И мне совершенно не нравился ответ.

— Родовой магией.

Падма несколько секунд смотрела на слизеринцев.

— Но это же глупость.

— Разумеется.

Мы вошли в Большой зал. За слизеринским столом сразу несколько человек посмотрели сначала на меня, затем на Падму и, наконец, на золотого волка у неё на груди.

Я медленно выдохнула.

В глазах чистокровных всё складывалось слишком красиво: обретённая ведьма неизвестного древнего Рода создала собственный знак, собрала вокруг себя учеников, а теперь её ближайшая соратница прямо на уроке продемонстрировала невозможную магию, которая работала только рядом со своей покровительницей.

Никакие мои объяснения про локальные правила пространства их уже не заинтересуют.

У них уже была история. История всегда проще факта. Особенно если она красивая.

— Гермиона, — Падма осторожно потянула меня за рукав. — Ты сейчас очень странно улыбаешься.

— Потому что я только что поняла, во что они превратили сегодняшний эксперимент.

— Во что?

Я посмотрела на слизеринский стол.

— Они решили, что я уже умею делиться родовой силой со своей свитой.

Падма помолчала, потом посмотрела на свой золотой Орден.

— Знаешь, если подумать...

— Даже не начинай.

Мы сели. Падма потянулась за супом. Я — за хлебом. Несколько минут мы ели молча.

Меня продолжали разглядывать. Слизеринцы — с плохо скрытым любопытством. Пара когтевранцев — с гордостью, будто это они что-то сделали. Хаффлпаффцы — с опаской.

Раньше это раздражало сильнее. Теперь я начинала привыкать, и вот это уже раздражало само по себе.

— Ты правда не переживаешь? — спросила Падма.

— Переживаю, — призналась я.

— Не похоже, — усомнилась она.

Я отломила кусок хлеба.

— Я не могу запретить им думать. Могу только учитывать, что именно они думают.

— Это очень взрослая фраза, — заметила Падма.

— Спасибо, — сказала я.

— Это не был комплимент, — уточнила она.

— Тем более спасибо, — невозмутимо ответила я.

Она улыбнулась.

Вокруг продолжал шуметь Большой зал. Кто-то смеялся, кто-то менялся десертами, над преподавательским столом лениво плавали свечи. Магическая Британия прямо сейчас создавала вокруг меня очередную легенду, а Падма спорила со мной из-за интонации.

Почему-то второе было важнее.

После обеда мы не стали сразу возвращаться в гостиную.

Падма предложила пройти длинным путём через западную галерею. Формально потому, что там было меньше учеников. На деле нам обеим просто надоело чувствовать на себе взгляды.

Снаружи снова начинался дождь. В старых окнах дрожал серый свет, по каменным подоконникам тянуло холодом. Мы шли медленно, никуда особенно не торопясь.

— Ты действительно думаешь, что Макгонагалл сама догадалась про расстояние? — спросила Падма.

— Не уверена.

— Дамблдор?

— Вероятно.

Она некоторое время молчала.

— Он очень быстро понял.

— Да.

Это меня беспокоило.

Не потому, что директор оказался умён. Было бы хуже, окажись Альбус Дамблдор идиотом с огромной политической властью. Проблема заключалась в направлении его интереса.

Он уже отделил Падму от феномена и следующим естественным вопросом было: что именно делает Гермиона Грейнджер?

И здесь хорошего ответа не существовало даже у меня.

Мы миновали нишу с высоким окном. Падма вдруг остановилась.

— Смотри.

На стекле сидела маленькая серая сова, пережидающая дождь под каменным выступом. Она распушилась почти вдвое и мрачно смотрела внутрь.

Мы постояли рядом.

Сова посмотрела на нас.

Падма тихо постучала ногтем по стеклу.

Сова демонстративно отвернулась.

— Даже совы здесь высокомерные, — сказала Падма.

— Британская традиция.

Мы пошли дальше.

Может быть, именно этого мне не хватало в последние дни. Не новых сведений, не планов и не очередной проверки.

Коридора.

Дождя за окном.

Нескольких минут, которые ничего не решают.

Когда вся жизнь состоит только из значимых событий, очень быстро начинаешь подозревать, что живёшь неправильно.

***

В гостиной Когтеврана было почти пусто. Большинство учеников ещё оставались в Большом зале или разошлись по библиотеке. Мы заняли диван возле окна.

— Мне понравилось сегодня, — сказала Падма.

— Публичный эксперимент? — уточнила я.

— Нет. То есть да. Немного. Когда получилось с галеоном, — сбивчиво ответила она.

Я улыбнулась.

— Я заметила.

— Все смотрели, — продолжила Падма.

— И это я заметила, — кивнула я.

— И Макгонагалл, — тихо добавила она.

Вот теперь я поняла.

— Ты хорошо справилась.

Падма сделала вид, что продолжает смотреть на дождь.

— Я знаю.

И на несколько минут тема странной магии вокруг меня исчезла совсем.

Альбус Дамблдор.

Вечером кабинет директора снова утонул в багровом свете. Ноябрьское солнце уже опустилось за горы, но последние красные полосы ещё пробивались сквозь высокие окна, ложились на серебряные приборы и растягивали их длинные тени по стенам.

Альбус Дамблдор разбирал очередную стопку писем Попечительского совета, когда дверь открылась и в кабинет вошла Минерва Макгонагалл.

На этот раз она не торопилась.

Она положила на стол несколько листов пергамента, исписанных мелким аккуратным почерком, и опустила рядом холщовый мешочек.

Мешочек звякнул.

— Я провела проверку, Альбус, — сказала Макгонагалл.

— Полагаю, внутри результаты? — спросил Дамблдор.

— Часть из них, — ответила она. — И не беспокойся, школьные средства я не растрачивала. Это мои деньги.

— Тогда мне вдвойне неловко за вчерашний галеон, — признался Дамблдор.

— Ты его восстановил, — сухо напомнила Макгонагалл.

Макгонагалл села напротив и разложила записи.

— Кнат, сикль и галеон трансфигурировались все три. Материал сохраняется, масса почти тоже: бронзовый волк, серебряный, золотой. Закон Гэмпа не нарушается, металл она не создаёт. Это самая обычная трансфигурация формы, если забыть, что одна из этих форм защищена гоблинскими чарами. Но дальше интереснее.

Она перевернула лист. На нём была грубо нарисована схема класса с рядами парт и множеством цифр.

— Когда мисс Грейнджер вышла, эффект исчез полностью. Та же палочка, та же формула, те же движения — ничего. Тогда я вернула её и стала менять расположение девочек. Сначала я решила, что Грейнджер усиливает саму Патил. Это оказалось неверно. Если Патил стоит рядом с Грейнджер, а монета лежит далеко, заклинание не работает. Если монета лежит рядом с Грейнджер, а Патил отходит к стене, тоже ничего. Эффект появляется только тогда, когда и волшебница, и объект находятся в определённой области вокруг мисс Грейнджер.

Дамблдор перестал улыбаться.

— Радиус?

— Я не стала измерять его до фута на глазах у двух факультетов, — Макгонагалл поджала губы. — Приблизительно несколько ярдов. Чем дальше, тем слабее эффект: сначала неполное превращение, потом лёгкая деформация, потом вообще никакой реакции. И именно это меня беспокоит. Если бы Грейнджер подпитывала Патил своей магией, заклинание стало бы мощнее. Здесь другое. Сила Патил не меняется. Меняются условия, в которых она колдует.

Один из серебряных приборов выпустил облачко сизого дыма, тихо засвистел и снова принялся вращать тонкие медные кольца. Дамблдор достал из мешочка галеон: с одной стороны ещё угадывались остатки чеканки, другая вытянулась в кривоватую волчью морду.

— И всё началось с того, что мисс Грейнджер придумала объяснение, которого, по её собственному признанию, нет ни в одном учебнике.

— Зеркальная магия, левосторонний реверс, обратная латынь, — напомнила Минерва. — Вчера я решила, что она нашла неизвестный принцип. Сегодня выяснилось, что в нескольких ярдах от неё этот принцип перестаёт существовать.

— Очень любопытная формулировка.

— А как ещё это назвать?

Дамблдор ответил не сразу. Он направил палочку на монету, и волчья морда разгладилась. Через несколько секунд на его ладони снова лежал обычный галеон.

— Есть существенная разница между «мисс Грейнджер открыла неизвестное заклинание» и «рядом с мисс Грейнджер работает заклинание, которого больше нигде не работает». И второе мне нравится гораздо меньше.

Макгонагалл сняла очки и устало потёрла переносицу.

— Ты всё ещё сомневаешься, что она Обретённая?

— Теперь сомневаюсь ещё сильнее. Родовая магия так не работает, Минерва, во всяком случае ни одна из тех, что я знаю. Она передаётся кровью и закрепляется алтарями, клятвами, иногда артефактами. Падма Патил не родственница Грейнджер, не приносила ей присяги и не связана с ней никакими чарами.

— У Патил есть её золотой знак.

— Как у половины школы. Включая меня.

Минерва невольно посмотрела на золотого волка S.P.E.W., лежащего среди директорских бумаг.

— Проверить всё-таки стоит.

— Безусловно. Но не сегодня и желательно не в Большом зале.

— Да, Альбус, я уже поняла, что устраивать эксперимент перед Когтевраном и Хаффлпаффом было ошибкой.

— Не ошибкой. Скорее несколько дорогостоящим способом получить достоверные наблюдения.

— В финансовом отношении пострадали исключительно мои галеоны.

— Я имел в виду слухи. Филиус уже приходил ко мне выяснять, правда ли одна из его первокурсниц научилась обходить защиту Гринготтса. А Помона осторожно поинтересовалась, не запретить ли хаффлпаффцам экспериментировать с карманными деньгами.

Губы Макгонагалл дрогнули.

— Нужно предупредить учеников.

— И что мы им скажем? Что магическая аномалия вокруг двенадцатилетней девочки позволяет обходить гоблинскую защиту, поэтому повторять увиденное запрещается? После такого заявления завтра экспериментировать будет вся школа. Через несколько попыток дети сами обнаружат, что без мисс Грейнджер ничего не работает, и интерес пропадёт.

— Ты действительно в это веришь?

— Нет. Но я пытаюсь сохранять оптимизм.

Дамблдор вернулся к записям и некоторое время читал молча.

— Возможно, мы неправильно ставим вопрос. Мы всё время пытаемся понять, что мисс Грейнджер делает с магией Патил. А если она не делает ничего? Представь область, внутри которой некоторые правила отличаются от обычных. Патил не становится сильнее, её палочка не меняется. Просто внутри этой области конкретная магическая конструкция считается допустимой.

— Человек не может менять законы магии одним своим присутствием, — возразила Макгонагалл.

— Вчера ты сказала мне, что галеон нельзя трансфигурировать левой рукой, — мягко заметил Дамблдор.

— И формально я всё ещё права, — отрезала она.

— Вот именно, — кивнул он.

Минерва помолчала, глядя на восстановленную монету.

— Тогда почему работает только одно заклинание? И почему именно то, которое придумала Грейнджер?

— Это прекрасные вопросы, — с явным удовольствием отозвался Дамблдор.

— Альбус, — с нажимом произнесла Макгонагалл.

— Я не знаю, Минерва, — добродушно улыбнулся он.

Легче ей от этого признания явно не стало.

— Филиус говорит, что на Слизерине это уже называют «родовым покровом». Будто она способна делиться магией своего Рода с теми, кого признала своей свитой, а золотой волк и есть знак такого признания.

Директор медленно перевёл взгляд на Орден возле чернильницы.

— Следовало ожидать. Дети объясняют неизвестное теми понятиями, которые слышат дома. Их родители поступят точно так же.

— И это тебя не беспокоит?

— Беспокоит. Но если администрация Хогвартса сейчас официально заявит старым Родам, что никакого «покрова» вокруг маглорождённой девочки нет, слух только наберёт вес. Сначала нужно понять, что именно мы собираемся опровергать.

Дамблдор взял золотого волка и задумчиво повертел его в пальцах.

— И ещё, Минерва. Пока мы не разберёмся, я бы предпочёл, чтобы мисс Грейнджер не знала, насколько серьёзно мы этим заинтересовались. Она убеждена, что потеряла большую часть силы после Хэллоуина, и, возможно, именно поэтому спокойно учится и не повторяет прежних экспериментов.

— Ты хочешь, чтобы она продолжала считать себя слабой?

— Я хочу, чтобы двенадцатилетняя девочка после тяжёлого магического истощения не решила проверять пределы неизвестного явления на себе и своих друзьях.

Макгонагалл долго смотрела на него, но спорить не стала. Она собрала записи и поднялась, однако у двери обернулась.

— Альбус, а если слизеринцы случайно оказались правы?

Дамблдор снова посмотрел на золотого волка.

— Тогда нам придётся выяснить, какой именно Род способен менять правила магии просто потому, что его наследница находится в комнате.

Гермиона Грейнджер.

Разговор в кабинете директора я, разумеется, не слышала.

Зато к вечеру прекрасно чувствовала последствия.

У Хогвартса существовало множество способов сообщить человеку, что он стал предметом всеобщего интереса. Самым неприятным было не то, что на тебя смотрели. К взглядам можно привыкнуть.

Хуже были паузы.

Ты входишь в коридор — и разговор двух старшекурсников на секунду обрывается.

Садишься в библиотеке — и ученик за соседним столом неожиданно вспоминает, что хотел посмотреть именно на твою сторону зала.

Проходишь мимо компании слизеринцев — и никто не говорит ни слова.

К вечеру мне хотелось, чтобы кто-нибудь уже подошёл и прямо спросил, умею ли я превращать членов Г.А.В.Н.Э. в драконов. По крайней мере, тогда можно было ответить.

Мы с Падмой шли обратно в башню после ужина.

— Они до сих пор смотрят, — сказала она.

— Знаю, — ответила я.

— Тебя это раздражает? — спросила Падма.

— Да, — призналась я.

— Не похоже, — усомнилась она.

— Сегодня ты второй человек, который мне это говорит, — заметила я.

— Кто первый? — заинтересовалась Падма.

— Ты же, за обедом, — напомнила я.

Падма задумалась.

— Тогда я первый и второй, — рассудила она.

— Поздравляю с карьерным ростом, — серьёзно сказала я.

Она улыбнулась.

Мы поднялись ещё на пролёт.

В одном из окон отражались две девочки в форме Когтеврана.

Иногда отражения всё ещё заставляли меня задерживать взгляд.

Не потому, что лицо Гермионы было чужим. За прошедшие месяцы оно стало слишком привычным. Скорее наоборот. Иногда мне требовалось усилие, чтобы вспомнить: когда-то зеркало показывало другое.

Рядом в стекле отражалась Падма.

Она что-то рассказывала про Парвати и сегодняшнюю попытку гриффиндорцев вытянуть из неё подробности эксперимента. Я слушала вполуха, пока не поймала себя на этом.

— Извини. Что? — спохватилась я.

Падма остановилась.

— Ничего, — сказала она.

— Я действительно не услышала, — призналась я.

— Я заметила, — спокойно ответила Падма.

Она не обиделась. Просто подождала.

И это почему-то оказалось хуже.

— Расскажи ещё раз, — попросила я.

Падма вздохнула, но начала сначала.

На этот раз я слушала.

Мир мог несколько минут обойтись без моего анализа.

Драко Малфой.

К вечеру слухи в Слизерине окончательно перестали иметь что-либо общее с тем, что на самом деле произошло на уроке Трансфигурации. Драко знал это наверняка: за обедом он специально поймал двух хаффлпаффских первокурсников и заставил их по очереди пересказать увиденное.

В главном версии совпали.

Патил колдовала своей палочкой.

Грейнджер не колдовала вообще.

Заклинание работало, только пока она была рядом.

А галеоны действительно превращались в волков, несмотря на защиту Гринготтса.

К ужину старшекурсники вытащили из сундуков старые книги о родовой магии, и Адриан Пьюси объявил, что это называется Покровом Рода. Спорили только о том, служит ли золотой волк S.P.E.W. знаком принятия под Покров или Грейнджер усиливает любого, кто стоит рядом.

Драко спорить не стал.

Он просто вспомнил, что его собственный золотой волк лежит во внутреннем кармане мантии.

После отбоя он задёрнул пологи, наложил три контура заглушающих чар и достал сквозное зеркало. Серебряная поверхность почти сразу пошла кругами, и в глубине стекла появилось бледное лицо Люциуса Малфоя.

— Третий раз за неделю, Драко. Надеюсь, сегодня Хогвартс не пытался снова разрушить моё представление о мире.

— Боюсь, что пытался, отец.

Люциус помолчал.

— Рассказывай.

Драко рассказал: про новое заклинание Грейнджер, про кнат, сикль и галеон, превращённые Патил на глазах у двух факультетов, про то, как всё перестало работать, стоило Грейнджер выйти из класса, и как Макгонагалл десять минут переставляла девочек по аудитории.

Люциус не перебивал.

Это был нехороший признак: когда отец считал рассказ школьной ерундой, он начинал задавать вопросы почти сразу.

— Сама Грейнджер колдовала? — наконец спросил он.

— Нет, — ответил Драко. — Даже палочку не держала. Просто стояла там, куда её ставила Макгонагалл.

— Патил колдовала её палочкой? — уточнил Люциус.

— Своей, — быстро ответил Драко. — Я специально уточнил.

— Что говорят старшие? — поинтересовался отец.

— Что это Покров Рода, — пересказал Драко. — Будто древние главы Родов могли распространять свою магию на ближайший круг.

Люциус криво усмехнулся.

— Семикурсники прочитали две страницы популярной генеалогии и решили, что стали специалистами по Высокой Магии.

— Значит, это не Покров? — насторожился Драко.

— Я этого не говорил, — медленно произнёс Люциус.

Люциус поднялся и исчез из зеркала. Скрипнула дверь, что-то громыхнуло, и через минуту он вернулся с толстой книгой в чёрном кожаном переплёте.

— Настоящий Покров сложнее того, что рассказывают детям, — произнёс он, листая страницы. — Он почти исчез ещё до основания Хогвартса. Защита поместья, фамильный алтарь, способность главы чувствовать наследников — всё это жалкие осколки прежней системы. Раньше сильный Глава не просто владел территорией. В пределах своего Покрова он определял, по каким правилам действует магия его людей.

Драко похолодел.

— Как Грейнджер сегодня?

— Похоже, — неохотно признал Люциус. — Но совпадает не полностью. Для настоящего Покрова нужны территория, алтарь, признанный Глава. И главное — человек должен быть принят Родом. На первого встречного родовая магия не распространялась.

Драко машинально коснулся внутреннего кармана.

Люциус заметил движение.

— Орден при тебе? Покажи.

Драко поднёс знак к зеркалу. Тёмное золото тускло блеснуло в зеленоватом свете спальни.

— Патил носила такой же во время эксперимента?

— Она носит его с первого дня.

— Очень предусмотрительно со стороны Макгонагалл проверять только её, — пробормотал Люциус. — Или очень неосмотрительно.

— Ты думаешь, волк действительно что-то делает?

— Я думаю, что у меня недостаточно данных, — резко ответил Люциус. — Советую и тебе научиться произносить эту фразу, прежде чем делать выводы, способные погубить нашу семью.

Драко замолчал.

Люциус снова опустил взгляд в книгу.

— Но совпадений слишком много. Хотя бы то, что её ближайшая спутница творит невозможную магию, но только в её присутствии.

— Значит, Патил её вассал?

— Не употребляй слов, значения которых не понимаешь, — поморщился Люциус. — Но если девочка каким-то образом возрождает старую систему, мисс Патил, вероятно, стала первой, кого она признала своей.

— А Диггори? Перси Уизли? Поттер?

— Именно этот вопрос сейчас задаёт себе каждый Лорд, чей ребёнок носит её волка.

Драко посмотрел на Орден в ладони.

— И я?

На этот раз Люциус ответил не сразу.

— Твой случай особый. Скрытый Патронаж.

— Но она же придумала его из-за фруктов.

— Тем хуже, — Люциус закрыл книгу. — Древняя магия часто закрепляла не формулировку, а намерение. Она решила, что Малфои первыми оказали ей поддержку. Назвала нас Первым Скрытым Патроном. Дала тебе свой знак и отдельно разрешила носить его тайно.

Он помолчал.

— Вопрос не в том, понимает ли она, что делает. Она знает, что делает. Я это видел. Вопрос в том, чего она добивается. И поэтому ты ничего не будешь проверять.

— Я и не собирался.

Люциус посмотрел на сына.

— У тебя на лице написано, что завтра ты хотел встать рядом с Грейнджер и превратить собственный галеон в павлина.

Драко оскорблённо выпрямился.

— Не в павлина.

— Ну, это совершенно меняет дело.

Драко благоразумно промолчал.

— Не колдуй рядом с ней без необходимости, — уже серьёзно продолжил Люциус. — Не повторяй заклинание Патил, не проси Грейнджер тебя «усилить» и, ради Мерлина, не позволяй Крэббу с Гойлом экспериментировать с её Орденом. Если это действительно Покров, пользоваться им без разрешения источника — крайне дурная идея. В старых Родах такое считалось попыткой проникнуть к чужому алтарю, и иногда магия наказывала быстрее, чем хозяин узнавал о проступке.

Драко торопливо убрал волка в карман.

— Но носить его всё равно, — добавил Люциус. — Пока мы не знаем, часть ли знак этого механизма, безопаснее сохранять всё в том виде, в каком это установила Грейнджер. Она разрешила скрытое ношение — значит, носи скрытно. Ничего не добавляй и ничего не меняй.

— Хорошо, отец. И ещё одно. Макгонагалл вызвала Патил неожиданно. Но когда всё начало работать только рядом с Грейнджер, ни одна из них не удивилась. Мне это сказали трое. Раздражены были — да. Удивлены — нет.

Люциус замер.

— Значит, они уже знали.

— Похоже.

Люциус медленно положил ладонь на закрытую книгу.

В первоначальной версии происходящего это выглядело ещё подозрительнее, чем само заклинание. Две первокурсницы заранее обнаружили невозможное свойство, никому о нём не сообщили, а затем совершенно спокойно позволили преподавателю провести публичную проверку.

— И Грейнджер согласилась на демонстрацию?

— Макгонагалл не спрашивала разрешения. Просто вызвала Патил.

Люциус нахмурился.

Это меняло картину.

— Тогда не делай из отсутствия удивления больше, чем оно означает. Они знали свойство заранее. Но из этого не следует, что Грейнджер хотела сегодняшней демонстрации.

— Но она могла остановить Патил.

— Перед профессором Макгонагалл? После прямого требования на уроке? — Люциус усмехнулся. — Даже у самых загадочных Тёмных Леди остаются школьные правила.

Драко смутился.

— Значит, это ничего не значит?

— Я не сказал этого. Это значит, что Грейнджер и Патил сами исследовали феномен и решили никому не сообщать результаты до проверки преподавателей.

Он помолчал.

— Наблюдай. Издалека. И никаких самостоятельных опытов.

— Хорошо.

— Спокойной ночи, Драко.

Зеркало помутнело.

Драко ещё долго сидел за закрытыми пологами, прижимая ладонь к карману. До сегодняшнего дня золотой волк казался ему опасным политическим знаком, который лучше прятать от чужих глаз.

Теперь Драко совершенно не понимал, что именно носит у самого сердца.

И почему-то снимать его хотелось ещё меньше.

Гермиона Грейнджер.

Я сидела на подоконнике в гостиной Когтеврана и читала учебник по Трансфигурации.

Точнее, уже минут пять смотрела на одну страницу.

Падма сидела на ковре у камина вместе с двумя второкурсницами и спорила о домашней работе по Чарам. Она смеялась.

Я перевернула страницу.

Потом поняла, что предыдущую всё-таки не прочитала, и вернулась.

Сегодня произошло достаточно, чтобы занять мысли до утра. Неизвестная область вокруг меня. Внимание Макгонагалл. Почти наверняка — Дамблдора. Слухи Слизерина. Орден, который вдруг начали считать чем-то гораздо большим, чем он являлся. Возможность, что чистокровные попытаются проверить слух самостоятельно.

Следовало составить список рисков.

Я даже достала пергамент, но не стала писать.

За окном шёл дождь. Капли тихо ударялись о стекло рядом с моей рукой. В гостиной пахло пергаментом, старым деревом и дымом из камина. Кто-то наверху играл на флейте и регулярно ошибался на одном и том же месте.

Падма в очередной раз рассмеялась.

Я посмотрела на неё.

Вчера она была удобным способом выяснить, работает ли придуманная мной магия в чужих руках.

Сегодня я ждала за дверью класса и беспокоилась не о результате опыта, а о том, как она себя чувствует.

Изменение было небольшим, но я привыкла внимательно относиться к небольшим изменениям.

Падма заметила мой взгляд и поднялась.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответила я.

— Ты второй раз сегодня так отвечаешь, — заметила Падма.

Она подошла и села на подоконник рядом.

Места было мало, наши плечи соприкоснулись.

— Ты читаешь одну страницу уже очень долго.

— Наблюдаешь за мной? — прищурилась я.

— Ты сидишь напротив, — пожала плечами она.

— Справедливо, — признала я.

Она заглянула в книгу.

— Это та глава, которую Макгонагалл задала на следующую неделю.

— Да.

— Ты уже её читала, — продолжила Падма.

— Да.

— Дважды, — добавила она.

Я закрыла учебник.

— Иногда ты невыносима.

— Я знаю.

Мы посидели молча. Никто не требовал продолжения разговора.

Это тоже было новым.

Раньше молчание рядом с другим человеком почти всегда казалось мне либо ожиданием, либо угрозой, либо обязанностью заполнить пространство чем-то полезным. С Падмой оно понемногу становилось просто молчанием.

— Гермиона, — сказала она через некоторое время.

— Мм?

— А если они правы?

— Кто?

— Слизеринцы.

Я посмотрела на огонь.

— Насчёт Покрова?

— Да.

— Тогда придётся выяснить, что именно они называют Покровом и насколько наблюдаемый эффект совпадает с описанием. Пока это просто название, которое они приложили к неизвестному явлению.

— То есть ты допускаешь?

— Я допускаю всё, что не противоречит данным.

Падма усмехнулась.

— Кроме Светлой Леди.

— Это противоречит моему эстетическому чувству.

Мы снова засмеялись.

И внезапно поняла, что прямо сейчас мне не хочется проверять радиус неизвестной области.

Вынимать испорченные галеоны не хотелось. Думать о том, что скажет Дамблдор, не хотелось тоже. Всё это вполне могло подождать до завтра, и я отложила учебник.

Где-то в глубине замка пробили часы. Падма всё ещё сидела рядом, и её плечо тепло касалось моего. Хогвартс пережил ещё один день, и иногда этого было достаточно.

Глава 17 Дары смерти

Гермиона Грейнджер.

В субботу после завтрака библиотека Хогвартса была почти пуста. Старшие курсы ещё отсыпались после тяжёлой недели, младшие разбрелись по гостиным, и только несколько когтевранцев сидели среди стеллажей, старательно делая вид, что добровольно проводят выходной над учебниками. Мы с Падмой заняли привычный стол у дальнего окна. Передо мной лежали учебник по Трансфигурации и та самая несчастная спичка, которую Макгонагалл заставила меня таскать с собой для тренировок. Падма переписывала вчерашние наблюдения за нашим новым заклинанием в отдельный пергамент.

За окном висело обычное шотландское небо цвета грязного олова. Временами на стекло налетал мелкий дождь, ветер отбрасывал его в сторону, и тогда сквозь мутные окна на несколько минут проступало озеро. Где-то далеко хлопнула дверь, из-за стеллажей донёсся возмущённый шёпот мадам Пинс, после чего снова стало тихо.

Мне начинала нравиться такая тишина.

Не сама библиотека — библиотеки я любила давно и безотносительно к телу двенадцатилетней девочки. Нравилась странная школьная тишина, внутри которой ничего не требовалось делать немедленно. Не нужно было кого-то спасать, искать выход, просчитывать чужие намерения на три шага вперёд. Можно было сидеть у окна, злиться на спичку и слушать, как Падма время от времени скребёт пером по пергаменту.

В прежней жизни такие промежутки между событиями обычно означали, что ты чего-то не заметила.

Здесь они понемногу становились просто субботним утром.

Я как раз пыталась добиться от спички хотя бы металлического блеска, когда напротив со скрипом отодвинулся стул. Гарри Поттер опустил на стол сразу три книги и сел, не спрашивая разрешения.

— Доброе утро, — сказала я поверх его учебников.

— Привет.

Падма тоже поздоровалась и продолжила писать, но её перо заметно замедлилось. Гарри открыл верхнюю книгу, перелистнул несколько страниц, снова закрыл и наконец посмотрел на меня.

— Это правда? Про Падму. Что рядом с тобой она может трансфигурировать галеоны, а если ты отходишь — нет?

— Правда.

— И почему?

— Не знаем. Совсем. Мы выяснили только условия: своя палочка, определённый пасс и придуманная мной формула. Если Падма и монета находятся достаточно близко ко мне, трансфигурация работает, дальше — нет. Почему, я пока понятия не имею.

— А слизеринцы говорят, что ты делишься своей магией.

— Слизеринцы за последнюю неделю успели объявить меня Обретённой, Тёмной Леди, главой тайного ордена, а теперь, видимо, ещё и переносным родовым алтарём. Я бы не использовала их как основной источник научной информации.

Падма тихо фыркнула, не поднимая головы. Гарри улыбнулся, но ненадолго.

— А если я попробую?

Так вот зачем он пришёл.

— Нет.

— Почему сразу нет?

— Потому что мы сами не понимаем, что происходит. Вчера Макгонагалл таскала нас по всему классу именно потому, что администрация тоже ничего не понимает. Добавлять к эксперименту Гарри Поттера просто из любопытства я не собираюсь.

— Но с Падмой же получилось.

— После того как мы потратили вечер и убедились, что она хотя бы не падает без сознания и не превращается в волка вместе с монетой.

Падма подняла голову.

— Спасибо, Гермиона. Очень успокаивает.

— Всегда пожалуйста.

Она показала мне язык и опять склонилась над записями.

Почти месяц назад это меня бы удивило. Не сам язык — возраст Падмы вполне допускал гораздо менее изысканные способы выражения недовольства, — а то, насколько естественно я его приняла. Где-то между первыми занятиями, Выручай-комнатой, Хэллоуином и нашими опытами мы перестали каждый раз договариваться о присутствии друг друга. Если я шла в библиотеку, Падма обычно оказывалась рядом. Если она садилась за стол первой, рядом оставалось свободное место. Я уже знала, что ей нельзя давать переписывать чистовик сразу после ужина, потому что она начинала торопиться и размазывала чернила ребром ладони, а она знала, что меня бесполезно отвлекать, пока я читаю.

Гарри посмотрел на спичку, потом снова на меня.

— А ты можешь сделать меня сильнее?

Для обычного детского любопытства вопрос прозвучал слишком серьёзно. Я отложила палочку.

— Зачем?

Гарри пожал плечами. Небрежно это выглядело только на первый взгляд.

— Мне надоело ничего не понимать. Все вокруг что-то знают: Дамблдор, Снейп, Малфой. Ты знаешь больше меня. Даже Невилл иногда понимает вещи, о которых я вообще слышу впервые. А стоит спросить взрослых — мне говорят, что расскажут потом.

Вот теперь разговор становился интереснее и неприятнее.

В одиннадцать лет человеку полагалось раздражаться из-за домашних заданий, проигрышей в квиддич и необходимости вставать к завтраку. Не из-за того, что несколько взрослых поделили между собой сведения о его собственной жизни и каждый самостоятельно решил, какую часть можно выдать владельцу.

Возможно, у Дамблдора действительно имелись хорошие причины. Я вполне допускала существование информации, которую ребёнку не следовало выкладывать на стол вместе с утренней овсянкой. Но между «не сообщить опасную тайну» и «не объяснить человеку, кому принадлежит имущество его родителей» лежало некоторое расстояние.

— И ты решил, что если станешь сильнее, тебе начнут отвечать?

— Не знаю. Может быть.

— Возможно. Но сначала неплохо бы выяснить, насколько ты силён без меня. У тебя до Хогвартса случалась стихийная магия?

Гарри моргнул.

— Магия без палочки, при сильных эмоциях, — объяснила Падма, отложив перо. — Однажды все зеркала в нашем доме стали показывать Парвати с зелёными волосами, потому что она сломала мою любимую куклу.

— Ты никогда мне этого не рассказывала. — произнесла я.

— А ты не спрашивала.

Я задержала на ней взгляд.

Это тоже было забавно. Я знала, какую часть домашнего задания Падма оставляет напоследок и что тыквенный сок она почти всегда бросает недопитым. Я знала её реакцию на невозможную трансфигурацию, но о девочке до Хогвартса знала удивительно мало.

— Потом расскажешь про куклу.

Падма прищурилась.

— Зачем?

— Мне интересно.

Она явно собиралась спросить, с каких пор меня заинтересовали её детские игрушки, но почему-то передумала. Только уголок губ чуть поднялся.

Гарри тем временем задумался.

— Ну... волосы. Тётя Петунья однажды обстригла меня почти наголо, оставила только чёлку, чтобы скрыть шрам. К утру всё снова отросло.

— Ещё.

— Дадли с приятелями меня гоняли, я хотел перепрыгнуть через мусорные баки — и вдруг оказался на крыше школьной кухни. Ещё тётя пыталась надеть на меня старый свитер Дадли, а он всё уменьшался, пока в него даже голова не перестала пролезать. А летом в зоопарке исчезло стекло у террариума с удавом. Не разбилось — просто исчезло, а потом появилось обратно. И я разговаривал со змеёй.

— Последнее уже интереснее, — признала я.

— Что я разговаривал со змеёй? — переспросил он.

— Я про стекло. Хотя змея тоже, — уточнила я.

Гарри явно ожидал другого ответа.

— Все говорят про змей.

— Потому что парселтанг редок и имеет дурную репутацию. Но ты спросил о магии. Волосы — воздействие на собственное тело, возможно, метаморфизм, свитер — на предмет, перемещение на крышу — либо аппарация, либо очень удачный выброс телекинеза, стекло — ещё одна работа с предметом. Я бы не стала по четырём случаям объявлять тебя великим волшебником, но разнообразие заметное.

Но строить на этом выводы о великом предназначении Поттера было рано. Особенно после того, как вчера я с блеском доказала Падме теорию намерения, прожившую примерно три минуты.

— Что? — насторожился Гарри.

— Пока ничего. Просто у тебя довольно разнообразная стихийная магия. Насколько это необычно, я не знаю: нужно сравнивать с нормальной статистикой, а не с одной Падмой и её зелёной сестрой.

— Волосами, — поправила Падма. — Зелёными были волосы, а не сама Парвати.

— Жаль. Так было бы интереснее.

Падма закатила глаза, а Гарри впервые за весь разговор рассмеялся.

Я подтянула к себе чистый пергамент.

— Ладно, магию пока оставим. Начнём с вещей попроще. Ты Поттер. Что ты знаешь о Поттерах?

— Родители были волшебниками. Папа играл в квиддич, мама хорошо училась. Оба были в Гриффиндоре.

— Герб Рода?

— Не знаю.

— Поместье?

— Какое поместье?

Мы с Падмой переглянулись.

— Семейный поверенный? Человек, который представляет интересы семьи в юридических вопросах.

— Не знаю.

— Родовой сейф?

— У меня есть сейф в Гринготтсе. Хагрид летом брал оттуда деньги на учебники.

— И ты уверен, что он единственный?

Гарри замолчал.

— Нет.

— Кто управлял деньгами до того, как тебе исполнилось одиннадцать? Кто управляет остальным имуществом родителей? Есть ли оно вообще?

Падма смотрела на Гарри с откровенным недоумением.

— Подожди. Ты вообще знаешь, являешься ли Наследником Поттер?

— Малфой меня иногда так называет.

— Я не спрашиваю, как тебя называет Малфой.

— Тогда не знаю.

Падма медленно положила обе ладони на стол.

— Гарри, твою фамилию знает каждый волшебник в Британии.

— Из-за Волан-де-Морта.

Отрывок написан от первого лица, поэтому я только добавила, кто говорит.

Я подтянула к себе чистый пергамент.

— Ладно, магию пока оставим. Начнём с вещей попроще. Ты Поттер. Что ты знаешь о Поттерах?

— Родители были волшебниками, — начал Гарри. — Папа играл в квиддич, мама хорошо училась. Оба были в Гриффиндоре.

— Герб Рода? — спросила я.

— Не знаю.

— Поместье?

— Какое поместье? — растерялся он.

Мы с Падмой переглянулись.

— Семейный поверенный? — продолжила я. — Человек, который представляет интересы семьи в юридических вопросах.

— Не знаю.

— Родовой сейф?

— У меня есть сейф в Гринготтсе, — оживился Гарри. — Хагрид летом брал оттуда деньги на учебники.

— И ты уверен, что он единственный?

Гарри замолчал.

— Нет, — наконец признал он.

— Кто управлял деньгами до того, как тебе исполнилось одиннадцать? — не отступала я. — Кто управляет остальным имуществом родителей? Есть ли оно вообще?

Падма смотрела на Гарри с откровенным недоумением.

— Подожди. Ты вообще знаешь, являешься ли ты Наследником Рода Поттер?

— Малфой меня иногда так называет, — неуверенно ответил Гарри.

— Я не спрашиваю, как тебя называет Малфой, — отрезала Падма.

— Тогда не знаю.

Падма медленно положила обе ладони на стол.

— Гарри, твою фамилию знает каждый волшебник в Британии.

— Из-за Волан-де-Морта, — буркнул он.

Падма вздрогнула от имени, но продолжила:

— Не только. Поттеры существовали задолго до него, папа как-то спорил о них с дядей. И тебе никто не объяснил, что тебе принадлежит, кто представляет твои интересы и какие у тебя права как у наследника?

— Мне никто ничего не рассказывал, понятно? Я до одиннадцати лет вообще не знал, что волшебники существуют!

Для библиотеки это прозвучало слишком громко. Мадам Пинс подняла голову из-за стойки. Я дождалась, пока она снова уткнётся в книгу.

— Я тебя не обвиняю, Гарри.

Он мрачно смотрел на стол.

— Дамблдор сказал, что некоторые вещи мне пока лучше не знать.

— Возможно, у него есть для этого хорошие причины. Но твоё имя печатают в газетах, чистокровные семьи тебя обсуждают, а Малфой с первого сентября пытается понять, на чьей ты стороне. Окружающие явно считают тебя достаточно взрослым для собственных планов. Значит, ты достаточно взрослый хотя бы для того, чтобы знать о самом себе.

Он долго молчал.

Я не стала заполнять молчание. Иногда человеку требовалось время не для того, чтобы понять услышанное, а чтобы разрешить себе согласиться.

— И где это искать? — наконец спросил Гарри.

— Мы буквально сидим в библиотеке. — я сделала круговой жест рукой.

Падма уже поднималась.

— Генеалогические справочники в дальнем секторе, возле истории Визенгамота. — напомнила я ей.

Через десять минут перед нами лежали четыре книги, две из которых, судя по виду, не открывали с тех пор, как сам Хогвартс был существенно новее. В третьей Поттеры нашлись почти сразу.

— «Поттер, старый английский магический Род. Прослеживаемая линия...» — Падма пролистнула несколько страниц. — Ого. Твоя семья действительно старая. Настолько, что Малфою лучше не говорить.

Гарри невольно улыбнулся.

Я развернула книгу к себе. Родословная тянулась через несколько столетий, разветвлялась, снова сходилась и сопровождалась примечаниями о браках, собственности и должностях в старых магических учреждениях. Титула великого князя всея Британии там, к счастью, не обнаружилось, но и случайной семьёй, разбогатевшей поколение назад, Поттеры определённо не были.

— Странно, — сказала Падма. — Их нет среди Священных двадцати восьми. Это список чистокровных британских семей, его составили в тридцатых годах. Некоторые относятся к нему слишком серьёзно.

Я нашла примечание внизу страницы.

— Вот причина. Генри Поттер публично выступал в защиту маглов, а в Роду было много браков с маглорождёнными и полукровками. Автор списка счёл Поттеров недостаточно чистыми.

Гарри притянул к себе книгу и перечитал абзац.

— То есть они были чистокровными, но их выкинули из списка, потому что они не ненавидели маглов?

— Формулировка грубоватая, — сказала Падма. — Но в целом да.

— Мне моя больше нравится.

— Мне тоже, — призналась я.

Гарри ещё раз провёл пальцем по фамилии наверху родословной.

До сих пор «Поттер» означало для него в основном то, что успели рассказать другие: родителей, которых он не помнил, убийцу, которого боялся весь магический мир, и шрам, на который постоянно смотрели незнакомые люди. Теперь перед ним лежали имена тех, кто жил за столетия до Волан-де-Морта, женился, спорил с Министерством, занимал должности и совершал обычные семейные глупости.

Это была небольшая вещь.

Но фамилия впервые начинала принадлежать самому Гарри.

— Здесь должно быть больше, — сказал он. — Я хочу узнать.

— Тогда узнаем.

Падма, всё ещё просматривавшая родословную, придержала страницу пальцем.

— Подожди. Здесь еще Певереллы.

Я развернула книгу обратно. В одной из боковых ветвей значилось: «Иоланта Певерелл, внучка Игнотуса Певерелла; брак с Хардвином Поттером». Дальше линия уходила к следующим поколениям Поттеров уже без разрывов.

Имя было знакомым. Я несколько секунд пыталась вспомнить, где именно его видела, после чего полезла в сумку и, перебрав пару учебников, свёрнутый пергамент с черновиком обращения к администрации и запасные перья, вытащила небольшую книжку.

— «Сказки барда Бидля», — прочитал Гарри. — Ты носишь с собой сказки?

— Я ношу с собой книги. Иногда среди них оказываются сказки.

— Это совершенно разные вещи, — серьёзно подтвердила Падма.

Я проигнорировала обеих участников дискуссии, нашла «Сказку о трёх братьях» и положила раскрытую книгу рядом со справочником.

— Антиох, Кадм и Игнотус Певереллы. Вот откуда я помню фамилию. По сказке трое братьев встретили Смерть и получили от неё три дара: Бузинную палочку, которая побеждала в любом поединке, камень, способный вернуть умерших, и мантию, под которой невозможно было найти человека. Игнотус выбрал мантию.

Гарри перевёл взгляд со сказки на родословную.

— Значит, мой предок — персонаж детской сказки?

— Точнее, у персонажа детской сказки то же имя, что у твоего документально зафиксированного предка, — сказала я. — Это ещё не одно и то же. Но уже достаточно, чтобы проверить.

Падма наклонилась к рисунку трёх Даров, а Гарри прочитал начало сказки внимательнее и почти сразу нахмурился.

— Я не понял. Они ночью шли по дороге, дошли до реки и сделали мост. А потом на середине моста встретили Смерть?

— Именно.

— Как можно встретить Смерть на мосту?

Я посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Довольно традиционным способом.

— Что?

— Во многих культурах переход после смерти связан с переправой. У древних греков Харон перевозил души умерших через Ахеронт — или Стикс, в более поздних пересказах. В скандинавских представлениях тоже встречаются мосты, которые ведут в мир мёртвых. В других традициях есть реки, дороги, врата, лодки. Переход через границу вообще один из самых распространённых образов смерти.

Гарри ещё раз перечитал абзац.

— То есть они умерли?

— Не обязательно. Это сказка, поэтому мост может быть просто символом. Но если предположить, что за ней скрывается реальное событие... — я задумалась. — Тогда я бы не исключала, что они действительно нашли проход куда-то ещё. В другой мир, другое пространство, иной план существования — называй как хочешь. А то, что позднее назвали Смертью, могло быть существом или волшебником, жившим там.

Собственная формулировка заставила меня снова посмотреть на рисунок.

Другой мир. Переход. Существо, которое жители этого мира позднее превратили в персонифицированную Смерть.

Ещё год назад подобная гипотеза показалась бы мне слишком очевидной, чтобы долго её обсуждать. Теперь я сидела в шотландском замке в теле двенадцатилетней ведьмы и старательно объясняла двум детям, почему встреча со Смертью на мосту не обязательно является самой неправдоподобной частью истории.

Жизнь иногда умела подбирать иллюстрации к собственным шуткам.

Падма подняла на меня глаза.

— Волшебником, который раздавал такие вещи?

— Вот именно. Если Бузинная палочка действительно не знала поражений, камень действительно позволял разговаривать с умершими, а мантия могла скрыть владельца даже от Смерти, то в нашем мире такие предметы сочли бы почти божественными артефактами. А существо из сказки отдало все три без сожаления. Возможно, потому, что для него они не представляли ничего исключительного.

Теперь уже Падма посмотрела на сказку несколько иначе.

— Мне в детстве эту часть почему-то не объясняли.

— Потому что нормальные родители читают детям сказки, а не устраивают сравнительный анализ посмертной географии, — сказала я.

— Но это же сказка! — не выдержал Гарри.

— Это сказка, — согласилась я. Я провела пальцем по имени Игнотуса в книге, затем по тому же имени в генеалогическом справочнике. — Очень жаль, что иногда сказки бывают правдивыми.

Гарри хотел что-то ответить, но вдруг замер.

— Подождите. Я видел это имя.

— Певерелл?

— В Годриковой Впадине. Хагрид возил меня туда на Хэллоуин. Я хотел увидеть могилу родителей, а рядом были очень старые могилы. На одной было написано Певерелл. Кажется, Игнотус Певерелл. И там был странный знак.

Он посмотрел на изображение в книге и ткнул пальцем в символ Даров Смерти — треугольник, круг и вертикальную черту.

— Вот этот.

Я придвинула книгу ближе. С одной стороны лежал генеалогический справочник, совершенно прозаично сообщавший, что Игнотус Певерелл был предком Поттеров. С другой — детская сказка, в которой человек с тем же именем получил от самой Смерти один из трёх легендарных артефактов. Теперь к ним добавлялась могила Игнотуса с символом из сказки.

Совпадение всё ещё оставалось возможным. Но уже начинало требовать некоторого внимания.

— А ещё на могиле родителей было что-то про смерть, — сказал Гарри.

— Что именно?

— Я не очень понял. Поэтому и запомнил. «Последний же враг истребится — смерть».

Я снова посмотрела на сказку. Потом на родословную. Потом на Гарри.

Поттеры происходили от брата, который, согласно легенде, всю жизнь скрывался от Смерти, а затем добровольно ушёл вместе с ней. Последние Поттеры были похоронены под словами о победе над смертью. Их сын пережил Убивающее проклятие, от которого прежде не выживал никто. Это ничего не доказывало.

Именно поэтому я не любила совпадения: они не доказывали ровным счётом ничего и при этом совершенно отказывались вести себя как нечто несущественное. Я ещё раз посмотрела на Гарри.

Он не выглядел легендой. Очки немного сползли на нос, на пальце осталось чернильное пятно, а волосы торчали так, словно расчёска Поттеров являлась четвёртым утраченным Даром Смерти. Просто мальчик, который хотел узнать о родителях.

Так было лучше.

— Хорошо, — сказала я и достала чистый пергамент. — У нас появился ещё один раздел.

Я написала сверху: «Певереллы», а ниже — три слова.

«Палочка. Камень. Мантия».

— Ещё нужно выяснить про Гринготтс. Если ты единственный наследник, банк обязан хотя бы сообщить тебе, какие сейфы тебе принадлежат. Может, не сейчас и не без опекуна, но какой-то порядок подтверждения должен существовать.

— А если они откажут?

— Тогда попросим письменный отказ с указанием причины, — сказала я.

— Это ты у Дамблдора научилась?

— Нет, у стоматологов. Мои родители требуют документы на всё.

Падма прыснула. Я закрыла справочник и подвинула Гарри лист, куда уже выписала несколько вопросов.

— И ещё тебе пригодится факультатив, который мы хотим предложить администрации. Магический этикет: официальные обеды, обращение к Родам, переписка, приёмы — всё, о существовании чего мы с тобой узнали слишком поздно.

Гарри подозрительно прищурился.

— Это из-за того, как я ем?

— Не только, — ответила я.

— Значит, всё-таки из-за этого, — мрачно заключил он.

— Гарри, вчера ты разговаривал с полным ртом каши и что-то доказывал Рону ложкой.

Он покраснел.

— А Рон? — спросил он.

— Его тоже пригласим, — пообещала я.

На лице Гарри появилась совершенно искренняя надежда.

— Тогда я согласен.

Падма тяжело вздохнула.

— Почему мне кажется, что я пожалею о том, что умею правильно держать вилку?

— Потому что у тебя хорошая интуиция.

Гарри снова потянул к себе справочник, а я вернулась к спичке. Она по-прежнему лежала возле учебника совершенно деревянная и словно издевалась надо мной одним своим существованием.

Я поднесла палочку. Сделала движение. Произнесла формулу. Спичка осталась спичкой.

После галеона, который Падма рядом со мной превращала в золотого волка вопреки известным правилам местной трансфигурации, это даже немного подбешивало.

Хорошо.

Пусть останется хоть что-нибудь, чего я не умею.

Впрочем, сегодня мы нашли кое-что полезнее превращённой иглы.

Поттер наконец начал задавать вопросы о Поттерах.

***

Когда мы вышли из библиотеки, за окнами уже начинало темнеть. Гарри ушёл в другую сторону, прижимая к груди справочник и лист с вопросами так, словно мадам Пинс могла в любую секунду передумать насчёт разрешения взять книгу, а мы с Падмой двинулись к башне Когтеврана.

Хогвартс в это время суток становился другим. Днём коридоры принадлежали сотням детей, преподавателям, портретам, привидениям и непрерывному движению от одного урока к другому. В субботних сумерках школа словно вспоминала, что простояла здесь много столетий до нас и, вероятно, простоит ещё много после. Шаги далеко разносились по камню. Из-за двери какого-то кабинета пахло воском. В высоких окнах уже отражались факелы, а за стеклом лежала мокрая серая пустота.

Падма шла рядом, придерживая сумку обеими руками. Иногда наши плечи задевали друг друга на узких поворотах.

Раньше я всегда замечала людей рядом. Расстояние, положение рук, направление взгляда, возможность нападения — старые привычки оставались полезными даже там, где главной угрозой обычно оказывался опоздавший первокурсник.

Падму я в последнее время замечала иначе.

На третьем этаже лестница решила, что башня Когтеврана нам сегодня не нужна, и медленно повернулась к противоположной галерее.

Мы остановились.

— Ненавижу, когда она так делает, — сказала Падма.

— У тебя просто недостаточно развито уважение к архитектурной свободе, — заметила я.

— У лестницы нет свободы, — возразила она.

Лестница остановилась в самом неудобном положении.

Я посмотрела на Падму.

Она посмотрела на лестницу.

— Нет.

— Я ничего не сказала, — невинно ответила я.

— Ты именно это собиралась сказать.

— Тогда тебе незачем ждать.

Падма вздохнула.

— Простите, — сказала она лестнице.

Лестница через несколько секунд продолжила движение.

— Ненавижу эту школу, — пробормотала Падма.

— Конечно, — согласилась я.

Я улыбнулась.

Она зябко повела плечами. У окон всегда тянуло холодом, а Падма опять вышла без шарфа, хотя утром сама жаловалась на погоду. Я достала палочку и наложила на её мантию простейшие согревающие чары.

Падма вздрогнула.

— Эй.

— Что? — невинно спросила я.

— Ты могла предупредить, — возмутилась она.

— Тогда ты стала бы уверять, что тебе не холодно.

— Мне не холодно.

— Именно, — кивнула я.

— Я могла сама, — не сдавалась Падма.

— Могла, — согласилась я.

Она подождала, но я больше ничего не сказала.

— Снимать не надо, — буркнула она.

— Я и не собиралась.

Мы пошли дальше.

Только через несколько шагов я сообразила, что сделала это совершенно машинально. Не потому, что Падма была полезна для опытов. Не потому, что её следовало держать здоровой. Даже не потому, что одиннадцатилетняя девочка могла простудиться.

Мне просто не понравилось, что ей холодно.

Мелочь. Настолько незначительная, что при нормальных обстоятельствах замечать её было незачем.

Я заметила.

Когда-то я очень хорошо умела разделять людей на тех, кто имеет отношение к задаче, тех, кто может стать препятствием, и тех немногих, кого нельзя было укладывать ни в одну из удобных категорий. Последняя группа всегда доставляла больше всего неприятностей.

Падма явно двигалась именно туда.

— Странно с Гарри, — сказала она.

— Что именно?

— Все знают, кто он. Даже я до школы знала. Мама знала, папа знал, Парвати знала. А он сам ничего не знает.

Я посмотрела через окно. Дождь снова начался и теперь шёл почти горизонтально.

— Он знает, кто он. Он не знает, кем все остальные решили его считать.

— Это не одно и то же?

Хороший вопрос.

Чужое имя само по себе не делало тебя чужим человеком. Собственное — не гарантировало, что окружающие позволят тебе определить себя самостоятельно. Здесь Гарри Поттеру рассказали, что его фамилия означает для мира, но почти ничего — о том, что она могла значить для него самого.

Мне это не нравилось. Возможно, сильнее, чем должно было.

— Надеюсь, что нет, — ответила я.

Падма взглянула на меня, словно ожидала продолжения. Я его не дала.

Я не собиралась объяснять Гарри, кем ему следует стать. Не собиралась выбирать ему врагов, друзей или правильный способ быть Поттером. Но дать человеку сведения о нём самом не означало сделать его своей фигурой.

Дальше пусть решает самостоятельно.

Мы дошли до двери гостиной. Бронзовый орёл повернул голову и спросил:

— Что принадлежит тебе, но чаще используют другие?

Падма нахмурилась.

— Имя, — сказала я.

Дверь открылась.

Падма покосилась на меня.

— Быстро.

— Сегодня подходящая тема.

— Что?

— Ничего.

Она некоторое время смотрела на меня, затем благоразумно решила не связываться.

В гостиной горел камин. Несколько старшекурсников спорили над шахматной доской, у окна кто-то читал, забравшись с ногами в кресло, а на подоконнике стояли три забытые чашки. Всё было настолько спокойно, что на секунду мне захотелось просто сесть возле огня и ничего не делать.

Я даже успела сделать два шага к креслу.

— Гермиона, — сказала Падма.

— Что?

Она показала на мою сумку.

Оттуда торчал угол пергамента Макгонагалл.

Я вздохнула.

— Ненавижу твою наблюдательность.

— Конечно.

В кресло я всё-таки села.

Пергамент мог подождать до отработки у Снейпа.

***

Снейп ждал меня в лаборатории, где на одном из столов уже стоял котёл, а рядом были разложены ингредиенты. Я закрыла за собой дверь, посмотрела на котёл, потом на профессора и решила, что сегодня мне определённо везёт: судя по отсутствию грязных колб, засохших внутренностей и ящиков с чем-нибудь слизистым, мыть школьный инвентарь меня не заставят.

— Мисс Грейнджер, — произнёс Снейп, не отрываясь от записей, — если вы закончили оценивать сравнительные преимущества котла перед половыми тряпками, можете приступать.

— Да, профессор.

Я подошла к столу. Зелье оказалось незнакомым, но рецепт лежал рядом. Ничего особенно сложного: стандартная стабилизирующая основа, толчёный корень асфоделя, три компонента, которые требовалось добавлять с точными промежутками, и неприятно узкий температурный диапазон на последней стадии. Для первого курса — совершенно не учебная работа. И это мне понравилось.

Не хотелось признаваться даже самой себе, но занятия, на которых от меня действительно чего-то требовали, нравились мне заметно больше упражнений, рассчитанных на обычных одиннадцатилетних. Это было несправедливо по отношению к обычным одиннадцатилетним, но исправить проблему справедливости я не могла.

Я зажгла огонь, отмерила воду и только после этого спросила:

— Профессор, директор получил Маховик времени?

Перо Снейпа остановилось.

— Нет.

Я чуть не пересыпала асфодель.

— Нет?

— Я полагаю, смысл этого короткого слова вам знаком.

— Мне знаком смысл. Мне интересна причина.

Снейп поднял глаза на меня.

— Бюрократия, мисс Грейнджер. Иногда даже Министерство магии способно приносить пользу исключительно тем, что ничего не делает.

«Вот что одно письмо Люциусу Малфою может сделать даже с Верховным чародеем Визенгамота», — подумала я.

Я не знала, что именно предпринял Малфой, и предпочитала не знать. Результат меня вполне устраивал: никакого громкого противостояния, обвинений или попыток отобрать у Дамблдора должность — просто где-то в Министерстве нужный документ перестал двигаться с обычной скоростью.

Мне не требовалось победить Дамблдора. Достаточно было не дать ему получить инструмент раньше, чем я пойму, зачем именно он ему понадобился.

— Фадж отказал?

— Министр Фадж не разрешил передачу директору Хогвартса Маховика времени из министерского хранилища. Формально речь идёт не об отказе, а о необходимости дополнительных согласований, подтверждения цели использования и определения персональной ответственности за артефакт.

— Значит, пока Маховика у директора нет.

— Пока, — выделил Снейп и после короткой паузы добавил: — Не путайте отсрочку с победой. Альбус Дамблдор исключительно упорен, когда уверен, что действует ради общего блага. А английское магическое законодательство писалось несколькими поколениями людей, многие из которых не могли договориться даже о том, что именно они запрещают. Если существует лазейка, директор её найдёт.

Я помешала основу три раза по часовой стрелке.

Отсрочка меня вполне устраивала.

Раньше я слишком часто встречала людей, которые считали время ничем по сравнению с силой. Обычно это были люди, которым никогда не приходилось покупать себе ещё один день ценой чего-нибудь существенного.

Время было ресурсом и иногда самым дорогим.

— Тогда можно ещё один вопрос?

— Вы всё равно его зададите.

Вместо ответа я вытерла руки, открыла сумку и достала свёрнутый лист пергамента.

— Профессор Макгонагалл дала мне это.

Снейп сначала посмотрел на него без особенного интереса, однако затем заметил печать в нижнем углу.

— Покажите.

Он взял пергамент только за край и поднёс ближе к свету. Печать была маленькой, бесцветной и почти неразличимой на первый взгляд; я сама обнаружила её лишь потому, что вечером изучила полученный лист значительно тщательнее, чем, вероятно, предполагала Макгонагалл. Снейп провёл палочкой над печатью. На мгновение по краям проступили тонкие серебряные линии.

— Любопытно.

— Вы знаете, что это?

— Теперь знаю, что именно вам дали. До сих пор я не знал, какой бланк выбрала Минерва.

Он вернул пергамент.

— Это защищённый экзаменационный бланк. Достаточно старая разновидность. Их использовали там, где необходимо удостовериться, что человек отвечает самостоятельно и сознательно.

— Защищённый от списывания?

— В том числе. Вы не сможете сознательно написать на нём неправду. Не сможете выдать чужой ответ за свой. И, если вопрос требует полного ответа, не сможете намеренно скрыть известную вам существенную часть.

Я посмотрела на совершенно невинный с виду лист.

Вот за что я не любила ментальную магию. Самые неприятные её разновидности редко выглядели угрожающе.

— То есть это ментальный артефакт?

— Вроде того. Не легилименция. Пергамент не извлекает из вас воспоминания и не читает мысли в привычном смысле. Он сопоставляет написанное с намерением и доступным вам знанием в момент записи.

— У меня врождённый окклюментный щит.

— Я помню.

— Тогда он не сможет ничего сопоставить.

— Именно.

— И что произойдёт?

— Скорее всего, вы вообще не сможете на нём писать. Чернила исчезнут, не закрепятся либо проявится отметка о невозможности проверки. Это зависит от конкретной партии и возраста бланка.

Я снова посмотрела на печать.

Проверять это на единственном экземпляре, который Макгонагалл наверняка ждала обратно, было бы неразумно.

— А если я дам его Падме и она напишет за меня?

— Если защита мисс Патил устроена аналогично вашей, результат будет тем же. Если нет — ей придётся писать правду.

— Допустим, она знает правильные ответы.

— Правильность ответа не имеет отношения к авторству. Если мисс Патил заполняет бланк, пергамент знает, что его заполняет мисс Патил.

— А если она напишет сверху «Гермиона Грейнджер»?

— Тогда пергамент обнаружит ещё и сознательную ложь. Ваш план становится всё лучше с каждой секундой.

Я не обиделась. План действительно был плохим.

— А если она не станет утверждать, что это написала я? Просто напишет ответы, а я сдам лист.

— Если назначение бланка предполагает личное заполнение, вы попытаетесь выдать чужую работу за свою. Защита именно для этого и существует.

— Можно написать что-нибудь буквально истинное, но вводящее в заблуждение?

Снейп посмотрел на меня уже внимательнее.

— Вот для этого вам и не следует воспринимать его как детектор лжи. Он работает не со словарными уловками, а с намерением. Если вы пишете фразу именно с целью скрыть существенный факт, бланк это заметит.

Это было неприятно.

Я привыкла считать точную формулировку полноценным инструментом. Иногда возможность сказать правду так, чтобы собеседник услышал совершенно другое, была единственной разницей между жизнью и очень неприятной смертью. Артефакт, которому не было дела до слов и который смотрел сразу на намерение, относился к категории вещей, заслуживающих уничтожения сразу после тщательного изучения принципа работы.

— Значит, обойти его нельзя?

— Я этого не говорил. Профессор Флитвик, например, смог бы заполнить такой бланк совершенно свободно. Он не вполне человек, и эта разновидность старой человеческой ментальной магии на него практически не реагирует.

Я замерла с ножом над асфоделем.

Это уже было интереснее.

— Можно попросить его.

— Можно.

Я дождалась продолжения.

— Он откажется.

— Почему?

— Потому что профессор Флитвик обладает крайне неудобным в данном случае качеством — профессиональной этикой.

Я вернула пергамент в сумку и снова взялась за нож.

Значит, защита имела не только способ действия, но и границы. Человеческая ментальная магия, построенная под человеческий разум.

Мысль стоило запомнить. Не развивать прямо сейчас. Именно запомнить.

Снейп некоторое время наблюдал, как я режу корень асфоделя, затем открыл нижний ящик своего стола.

— Мисс Грейнджер.

Я обернулась.

По столу ко мне скользнул свёрнутый лист пергамента.

Я развернула его. В нижнем углу находилась точно такая же бесцветная печать.

— Откуда он у вас?

— Я профессор. Иногда окружающие совершают ошибку и выдают мне учебные материалы.

— Вы только что сказали, что не знали, какой бланк дала Макгонагалл.

— И не знал. Это не означает, что я никогда не видел подобных.

Я перевела взгляд с первого пергамента на второй.

— Вы даёте его мне?

— Разумеется, нет. Я предоставляю вам расходный материал для изучения взаимодействия окклюментных защит с диагностическими чарами.

— То есть для опытов.

Снейп слегка приподнял бровь.

— Если вам непременно требуется выражаться столь вульгарно.

Я аккуратно убрала второй лист отдельно от первого.

Странная разновидность помощи.

Снейп не предложил решения. Не спросил, зачем именно мне нужно обходить проверку Макгонагалл, хотя достаточно хорошо знал меня, чтобы не поверить в чисто академический интерес. Не потребовал обещаний и не стал сообщником. Он просто положил на стол расходный материал и сформулировал происходящее таким образом, что даже я не смогла бы придраться.

Я знала такой язык.

Помощь далеко не всегда выглядела как протянутая рука. Иногда это был оставленный без присмотра ключ. Незапертая дверь. Человек, который в правильный момент смотрел в другую сторону.

Это не делало Снейпа другом.

Я вообще старалась осторожнее обращаться с этим словом.

Но я запомнила.

Теперь задача изменилась. Мне больше не требовалось гадать, что сделает пергамент. Я могла узнать это сама.

— Профессор.

— Что ещё?

— Спасибо.

Снейп посмотрел на котёл.

— Поблагодарите меня зельем, которое не придётся уничтожать как угрозу санитарному состоянию подземелий.

На этом разговорная часть отработки закончилась.

Я добавила настойку валерианы, дождалась, пока поверхность успокоится, и начала отсчитывать семь оборотов против часовой стрелки. Снейп вернулся к своим бумагам и больше мне не помогал, ограничиваясь редкими замечаниями, когда нож ложился под неправильным углом или огонь уходил выше нужной отметки.

Асфодель пах горько и чуть сладковато. От разогретой основы поднимался травяной пар, в котором после валерианы появилась металлическая нота. Нож хорошо лежал в руке; движения постепенно становились одинаковыми, ломтики — почти прозрачными.

И, к моему некоторому раздражению, мне это нравилось.

Не результат. Не возможность получить у Снейпа сведения. Сам процесс.

Я училась.

В одиннадцатилетнем теле, в школе магии, у преподавателя, который выражал одобрение так, словно каждое лишнее доброе слово списывалось с его личного счёта, — и мне нравилось уметь сегодня больше, чем вчера.

В прежней жизни знания почти всегда для чего-нибудь требовались. Чтобы выжить. Чтобы распознать угрозу. Чтобы не оказаться слабее существа, которое тоже училось на твоих ошибках. Даже праздное любопытство рано или поздно превращалось в инструмент.

Здесь знания тоже были оружием.

Но иногда корень асфоделя оставался просто корнем асфоделя.

На девятнадцатой секунде я добавила его в котёл.

Через сорок минут зелье стало ровно того прозрачного дымчато-синего цвета, который был нарисован на полях рецепта.

Снейп подошёл, зачерпнул несколько капель стеклянной палочкой, проверил вязкость и произнёс:

— Приемлемо.

От Снейпа это, вероятно, соответствовало «превосходно» у большей части человечества.

Я начала разливать зелье по флаконам и думала уже не о котле.

Маховика у Дамблдора пока не было.

Пергамент не мог нормально пройти через мою защиту.

Флитвик теоретически мог игнорировать артефакт, но практически не собирался подделывать школьный документ.

И у меня имелся второй бланк, на котором можно было безнаказанно ошибиться.

Четыре полезных факта за одну отработку.

Оставалось не испортить их поспешностью.

***

На следующий день золотых волков осталось всего четыре штуки.

Я пересчитала знаки перед завтраком и решила, что дальше откладывать бессмысленно. Г.А.В.Н.Э. постепенно превращалась из шутки, слишком далеко зашедшей после разговора о правах домовиков, в организацию, у которой имелись члены, чернильницы из драконьего стекла, самопишущие перья и совершенно реальная проблема, которую следовало решать.

Свободный или изгнанный эльф без нового источника магии слабел.

Я слишком хорошо знала, что эта проблема не являлась отвлечённой. Сто четыре взрослых домовика, десять молодых и трое младенцев жили в Хогвартсе не потому, что магическая Британия когда-то придумала идеальную систему отношений с нечеловеческими существами. Они были привязаны к замку, питались его магией и считали служение частью собственной природы. В сыром Хаосе многое выглядело бы иначе. Здесь существовали правила этой Тени, и игнорирование правил не делало их менее реальными.

Освободить домовика и оставить его умирать от красивого принципа было несколько хуже, чем вовсе его не освобождать.

Нужна была система. А для системы нужны были люди.

***

Хагрид понял проблему быстрее многих волшебников.

Мы с Падмой застали его возле хижины. Клык заинтересовался коробочкой раньше хозяина и едва не получил золотого волка вместе с моими пальцами.

— Клык! А ну оставь! — Хагрид оттащил его за ошейник. — Он просто любопытный.

— Я заметила.

Пёс немедленно попытался сунуть нос Падме в сумку.

— Очень любопытный, — добавила она.

На улице моросило, и Хагрид, очевидно, счёл погоду достаточным основанием немедленно затащить нас внутрь. Через минуту мы уже сидели за его столом.

В хижине было жарко. На огне что-то булькало, у стены сохла огромная куртка, от потолочных балок свисали связки трав и ещё несколько вещей, происхождение которых я предпочла не устанавливать до чая. Пахло деревом, дымом, кожей и мокрой собакой.

Клык после недолгого выбора решил, что Падма является самой подходящей мебелью в помещении, и положил голову ей на колени.

Падма замерла.

— Гермиона, — позвала она.

— Что?

— Убери его.

— Почему я? — удивилась я.

— Потому что он весит примерно как я, — сквозь зубы ответила Падма.

Клык тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Боюсь, решение уже принято, — сказала я.

— Предательница.

— Я реалистка.

Хагрид тем временем поставил перед нами чашки. В двух моих ладонях его чашка выглядела почти супницей. Падма осторожно попыталась сдвинуть собачью голову, обнаружила полное отсутствие результата и через некоторое время неохотно положила ладонь Клыку между ушами.

Он довольно заворчал. Я отпила чай.

Сидя здесь, слушая, как мелкий дождь стучит по крыше, я вдруг поняла одну очень простую вещь про Гарри.

Конечно, он потянулся к Хагриду.

Хагрид был катастрофически плохим человеком для хранения секретов, обладал весьма своеобразными представлениями о безопасных домашних животных и, вероятно, считал нормальным существом всё, что не пыталось съесть его в первые две минуты знакомства. Но рядом с ним не требовалось доказывать право сидеть у огня.

Тебя просто сажали за стол и ставили перед тобой чашку.

Для мальчика из дома Дурслей этого могло оказаться более чем достаточно.

Я посмотрела на Падму. Она уже гладила Клыка совершенно добровольно, хотя продолжала сохранять выражение человека, вынужденного терпеть стихийное бедствие.

Возможно, не только для Гарри.

— Г.А.В.Н.Э.? — переспросил Хагрид, когда я достала коробочку. — Это которое про домовиков?

— Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов. Мы пытаемся создать систему, при которой изгнанного или освобождённого домовика можно будет устроить в другую семью, если он сам согласен. Здесь есть одна особенность, о которой обычно не говорят: без источника магии домовики слабеют.

Улыбка исчезла с лица Хагрида.

— Насколько?

— Просто могут умереть.

Он нахмурился так, словно услышал не сложную социальную проблему, а описание совершенно бессмысленной жестокости.

— Так чего ж их выгонять-то? Ежели не нужен — найди ему другой дом. Не звери же люди.

Я благоразумно не стала комментировать последнее сравнение.

— Именно для этого мы и хотим заранее находить семьи. Не после того, как эльф уже истощён, а сразу.

— Так это правильно, — сказал Хагрид. — Конечно, правильно. Они ж маленькие совсем. Работящие. Хогвартские вон сколько всего делают, а их половина учеников вообще никогда не видела.

— Большинство домовиков именно это считает хорошей работой, — сказала Падма. — Если их видят, значит, они что-то сделали не вовремя.

Хагрид задумался.

— Ну, значит, пусть не видят. Только чтоб кормили нормально.

Я решила не объяснять, что питание являлось одной из наименее сложных частей проблемы.

Хагрид вступил немедленно. Узнав, что взнос составляет два сикля, он потребовал подождать, полез в какой-то шкаф и вернулся с жестяной коробкой, где монеты лежали вперемешку с гвоздями, пуговицами и чем-то, подозрительно напоминавшим зуб небольшого хищника.

— А волк чего? — спросил он, разглядывая знак.

— Символ защиты.

Объяснение было несколько неполным, но рассказывать Хагриду историю появления волка на знаке общества сейчас не требовалось.

— А-а. Красивый.

Его это вполне удовлетворило. Золотой волк исчез где-то на огромном лацкане, Хагрид ещё раз уточнил, что ему сообщат, если какому-нибудь эльфу понадобится дом, и после моего обещания заметно повеселел.

Когда мы наконец вышли, дождь почти закончился.

Падма несколько раз провела руками по мантии, снимая собачью шерсть.

— У меня теперь Клык везде, — пожаловалась она.

— Тебе понравилось, — заметила я.

— Нет.

— Ты гладила его двадцать минут.

— Он лежал на мне, — возразила Падма.

— Это вполне убедительное оправдание, — с самым серьёзным видом согласилась я.

Падма посмотрела на меня.

— Я не обязана оправдываться перед тобой за собаку.

— Конечно.

Мы прошли несколько шагов по мокрой дорожке.

— Он всё-таки милый, — сказала она.

— Разумеется.

— Только никому не говори.

Вот в такие моменты одиннадцать лет становились особенно убедительными.

Мне приходилось регулярно напоминать себе, что Падма не была маленькой взрослой только потому, что умела рассуждать о Родах, ментальных защитах и официальной переписке. Она была ребёнком. Очень умным, хорошо воспитанным ребёнком, который по какому-то странному стечению обстоятельств оказался рядом со мной в тот период, когда вокруг начали происходить вещи, которых нормальный первый курс вообще не должен был видеть.

И я постепенно становилась человеком, которому она говорит «никому не рассказывай».

— Он собирается поселить домовика прямо в хижине? — спросила Падма.

Я оглянулась на дом, Клыка в дверях и висящие под крышей связки неизвестного назначения.

— Надеюсь, сначала мы проведём собеседование обеих сторон.

Падма серьёзно кивнула.

— Особенно домовика.

— Особенно домовика.

***

Флитвика предложила Падма.

— Хагрид был твоей идеей, — сказала она по дороге с занятий. — Теперь моя очередь.

— Разумно.

— И он наш декан.

Вот это было уже интереснее.

Падма относилась к Флитвику с тем специфическим сочетанием уважения и желания произвести хорошее впечатление, которое дети обычно пытались скрывать от взрослых. Я видела это на уроках: стоило ему остановиться у её парты, как спина Падмы становилась чуть прямее.

Профессор принял нас после занятий, усадил перед столом и прочёл краткий устав Г.А.В.Н.Э. куда внимательнее, чем Хагрид. Потом вернулся к первой странице.

— Кто распоряжается взносами? — спросил Флитвик.

— Пока казначей я, — ответила я. — Каждая трата записывается. Если средств станет достаточно много, нужен будет отдельный казначей и второй член для подтверждения крупных расходов.

— Разумно. «Устройство свободных эльфов в семьи членов общества». Только с согласия эльфа?

— Да.

— Семья получает над ним права хозяина?

— Это зависит от способа привязки. Мы как раз не хотим передавать эльфа первому желающему только потому, что ему нужен бесплатный слуга. Основная цель — обеспечить источник магии и устойчивую связь с новым домом.

Флитвик поправил очки.

— Вы уже знаете, можно ли создать такую связь без полного воспроизведения традиционных отношений хозяина и домовика?

— Пока нет, — признала я. — Я знаю, что источник можно заменить, но не знаю, насколько человеческое право различает саму магическую связь и права, которые из неё выводятся.

— Очень существенное различие.

— Поэтому и нужен устав до первого реального случая.

Он кивнул и продолжил:

— Кто проверяет принимающую семью?

— Пока никто, потому что мы ещё никого не устраивали, — ответила я. — До первого случая правила нужно написать.

— И кто отвечает, если после устройства семья обращается с эльфом ненадлежащим образом?

Вот на этот вопрос хорошего ответа у меня пока не было.

— В текущем уставе — никто, — сказала я. — Значит, это недостаток текущего устава.

Флитвик посмотрел поверх очков.

Я не стала придумывать решение на ходу только ради того, чтобы выглядеть подготовленной лучше, чем была.

Падма заговорила первой:

— И ещё мы не хотим заставлять уже связанных домовиков освобождаться. Многие из них не считают связь рабством так, как её понимают люди. Если разорвать её без подготовки, это может причинить вред самому эльфу.

Флитвик перевёл взгляд на неё.

— Разумное уточнение, мисс Патил. Право отказаться от освобождения не менее важно, чем право выбрать освобождение.

Падма едва заметно расправила плечи.

Флитвик перевернул страницу.

— И последний вопрос. Почему Society for the Promotion of Elfish Welfare на значке превращается в... Г.А.В.Н.Э.?

Я выдержала его взгляд.

— Исторические обстоятельства.

Усы профессора дрогнули.

Он перевёл глаза на Падму.

Она внезапно очень заинтересовалась книжным шкафом.

— Полагаю, — сказал Флитвик, — некоторым историческим обстоятельствам лучше оставаться в архивах.

— Полностью согласна, профессор.

Два сикля он заплатил сам, отказавшись от предложения считать его преподавательскую помощь достаточным вкладом. Золотого волка приколол прямо к мантии и перед нашим уходом попросил прислать ему проект правил устройства свободных эльфов, когда тот появится.

Только когда дверь кабинета закрылась за нами, Падма выдохнула.

— Я думала, он откажется, — призналась она.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что профессор Флитвик задаёт много вопросов, — объяснила Падма.

— Обычно это означает, что человек рассматривает предложение всерьёз, — сказала я. — Люди, которые уже решили отказать, чаще ищут один удобный повод, а не задают десять неудобных вопросов.

Она задумалась.

— Он похвалил моё уточнение, — наконец сказала Падма.

— Я заметила, — кивнула я.

— Я просто сказала очевидное, — небрежно добавила Падма.

— Разумеется, — согласилась я.

Мы дошли до лестницы.

— Но всё-таки похвалил, — не удержалась Падма.

— Несомненно, — подтвердила я.

Падма посмотрела на меня с подозрением.

— Ты надо мной смеёшься? — спросила она.

— Даже не думаю, — заверила я.

— Думаешь, — отрезала Падма.

— Совсем немного, — призналась я.

Она толкнула меня плечом.

Я ответила.

Слабее, чем могла.

***

У меня осталось два значка.

Один предназначался Рону.

Подходящего торжественного момента не нашлось, и я решила, что это к лучшему.

Рон сидел рядом с Гарри за обедом и пытался доказать, что планы факультатива по этикету являются личным заговором Падмы против него. Мы с Падмой сидели напротив — на этот раз за гриффиндорским столом, потому что Гарри махнул нам, едва мы вошли в зал.

— Почему мне вообще нужен отдельный урок, чтобы есть? — возмущался он. — Я и так умею.

Падма посмотрела на вилку в правой руке Рона и кусок хлеба в левой.

— Именно поэтому, — сказала она.

— Что не так с хлебом? — не понял Рон.

— Ничего, — ответила Падма. — Пока ты не начнёшь показывать им на людей.

— Я не показываю, — возмутился Рон.

— Вчера показывал на Перси, — напомнила Падма.

— Так это был Перси, — возразил Рон.

Гарри подавился соком.

Я решила, что лучшего момента всё равно не будет, и поставила перед тарелкой Рона небольшую коробочку.

— Уизли, держи, — сказала я.

Он посмотрел сначала на коробку, потом на меня.

— Что это? — спросил Рон.

— Открой, — ответила я.

— Там что-нибудь кусается? — с подозрением уточнил он.

— После Хагрида у тебя появились разумные опасения, — признала я.

— Гермиона, — укоризненно протянул Рон.

— Открой, — повторила я.

Он открыл.

На чёрном бархате лежал знакомый золотой волк с крошечной фигуркой домовика в академической мантии.

Рон поднял глаза.

— Мне-то за что? — растерянно спросил он.

— За особые заслуги перед членом Г.А.В.Н.Э., — объяснила я.

— Я ни одного эльфа не спас, — сказал Рон.

— А это необязательное условие, — ответила я.

Гарри немедленно заинтересовался.

— А мне можно узнать, что он сделал?

— Нет, — одновременно сказали мы с Роном.

Мы посмотрели друг на друга.

И на долю секунды Большой зал исчез.

Я снова увидела чёрную нить, вылетавшую из пасти Твари. Рона, которого отбросило ударом. Его плечо в крови. Werewindle в его руке. Туалет, который я пыталась удержать на границе Тени, пока мир становился слишком медленным и далёким.

А потом — белые простыни Больничного крыла.

Его запястье под лезвием. Белое пламя из его руки.

Я помнила вкус его пламени лучше, чем хотела.

Рон тогда не торговался. Не спросил, что получит.

Не потребовал рассказать, чем именно являюсь я и что именно сидит внутри него самого.

Он увидел, что обычное лечение не работает, и поделился тем, что могло помочь.

Теперь передо мной сидел рыжий одиннадцатилетний мальчик с картошкой на вилке и серьёзно беспокоился о том, что его приняли в одно общество со старшим братом.

Обе картины были правдой.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

— Вот теперь мне ещё интереснее, — сообщил Гарри.

— Переживёшь, — сказал Рон и снова посмотрел на значок. — Погоди. Такой же есть у Перси.

— Наблюдательность — ценное качество, Уизли, — заметила я.

— Я серьёзно, — возмутился Рон. — Я теперь что, в одном обществе с Перси?

— Могу забрать обратно, — предложила я.

Рон немедленно закрыл коробочку ладонью.

— Я не сказал, что настолько против, — поспешно уточнил он.

Гарри засмеялся.

— Перси, между прочим, заплатил взнос, — очень серьёзно сообщила Падма.

Рон посмотрел на неё с ужасом.

— Взнос? — переспросил он.

Я не удержалась.

— Два сикля, — подтвердила я.

— Так у меня с собой… — Рон полез в карман.

— Шучу, — сказала я. — За тебя взнос уже оплачен.

— Кем? — не понял Рон.

— Мной, — ответила я.

После этого он неожиданно перестал шутить.

Не резко. Просто поднял глаза и посмотрел на меня.

Я не знала, какую именно часть он понял. Возможно, вспомнил Больничное крыло. Возможно — то, чего мы оба не собирались рассказывать Гарри. Возможно, только услышал в моём голосе достаточно, чтобы не спрашивать.

Золотой волк стоил два сикля.

Ещё немного стоили само золото, работа, коробочка и все нелепые смыслы, которыми окружающие успели нагрузить этот знак. Всё вместе по-прежнему было несопоставимо с человеческой жизнью.

И тем более с огнём Лабиринта.

Я не расплачивалась.

С некоторыми вещами вообще невозможно расплатиться, не превратив благодарность в бухгалтерию. Рон не дал мне в долг два сикля. Он прикрыл меня в бою, когда мог отступить. Потом, уже после боя, добровольно отдал часть того, что было для него первоисточником.

Значок этого не закрывал. Он только говорил: я помню. Рон, кажется, понял именно это.

Он ничего не сказал, только вынул волка и некоторое время возился с застёжкой.

— Криво, — сообщил Гарри.

— Сам ты криво, — огрызнулся Рон.

— Левее, — посоветовал Гарри.

— Отстань, — буркнул Рон.

— Дай сюда, — Гарри потянулся к значку.

— Руки убери! — возмутился Рон.

— Ты его сейчас вверх ногами прицепишь, — не сдавался Гарри.

— Волк не может быть вверх ногами, — заявил Рон.

— Ещё как может, — возразил Гарри.

— Это геральдически спорное утверждение, — заметила я.

Оба посмотрели на меня.

— Что? — спросил Рон.

— Ничего, — невинно ответила я. — Продолжайте.

Падма закрыла лицо ладонью.

В конце концов золотой волк оказался на мантии рядом с гербом Гриффиндора. Немного криво.

Я не стала говорить.

Рон осмотрел его, будто всё ещё не решил, радоваться или беспокоиться из-за неизбежных вопросов Перси, после чего вернулся к картошке. Гарри ещё некоторое время давал ему совершенно ненужные советы по расположению значка.

Я тоже продолжила обед. Но теперь, когда решение было принято, внутри стало неожиданно спокойнее.

Долг никуда не исчез. Просто получил имя.

За соседними столами шумели ученики, звякали тарелки, кто-то из хаффлпаффцев спорил о квиддиче, а над головой медленно двигались тяжёлые серые облака зачарованного потолка. Падма поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась.

Я ответила тем же.

***

У меня остался один знак.

Я могла придумать ему применение прямо сейчас. За последние недели вокруг образовалось достаточно людей, которым золотой волк пригодился бы по политическим, практическим или магическим причинам. При желании можно было составить список и расставить кандидатов по полезности.

Именно поэтому я решила его никому не отдавать.

Не всё, что лежит в руке, обязательно немедленно превращать в инструмент.

Этой простой вещи мне когда-то очень не хватало.

— Гермиона?

Я подняла голову.

Падма сидела напротив и крутила в пальцах вилку. Рон с Гарри всё ещё выясняли, насколько криво висит новый значок, поэтому никто, кроме меня, не заметил её внезапной нерешительности.

— Что?

— Последний волк у тебя уже кому-нибудь обещан?

— Нет. А что?

Падма посмотрела через зал.

Я проследила за её взглядом. Недалеко от нас Парвати сидела рядом с Лавандой Браун и что-то оживлённо рассказывала, помогая себе руками. Издали сходство сестёр становилось особенно странным. Те же черты, те же тёмные волосы, почти тот же поворот головы — и совершенно другая манера занимать пространство. Падма сначала слушала и только потом говорила. Парвати, судя по всему, предпочитала делать оба дела одновременно.

— Я хотела попросить его для Парвати.

Я снова посмотрела на другой край гриффиндорского стола.

До этой секунды Парвати вообще не входила в мой список кандидатов.

Это было несколько неловкое открытие.

Я знала, что Падма — близнец. Видела Парвати на занятиях, за едой, в коридорах. Слышала истории про неё: сломанную куклу, зелёные волосы в зеркалах, ненавистные уроки этикета. Но всё это время сестра Падмы существовала для меня где-то на периферии, словно попадание на другой факультет действительно могло разрезать одиннадцать лет общей жизни надвое.

Для Падмы, разумеется, не могло.

— Она хочет вступить? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Падма.

— Тогда это стоит выяснить до вручения, — сказала я.

Падма нахмурилась.

— Я не прошу отдать ей значок просто потому, что она моя сестра, — предупредила она.

— Я этого не говорила, — заметила я.

— Но подумала, — не отступала Падма.

Я немного помолчала.

— Подумала, — признала я, — что до сегодняшнего дня вообще не рассматривала её как кандидата.

Это сбило Падму с приготовленного возражения.

— А, — только и сказала она.

— Что, вероятно, несколько невежливо с моей стороны, — добавила я.

— Немного, — согласилась Падма.

— Не злоупотребляй признанием моей ошибки, — предупредила я.

— Второй за несколько дней, — уточнила Падма.

— Я сейчас передумаю насчёт значка, — пригрозила я.

Падма немедленно стала серьёзной.

— Вот поэтому я и спросила заранее, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Хорошо. Последний пока никому не отдаю. Если Парвати действительно захочет вступить, поговорим с ней.

Падма улыбнулась.

Не широко, не так, как после удачной трансфигурации. Просто сразу стала выглядеть довольнее.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы последний волк перестал казаться резервом.

***

Гарри и Рон ушли спорить о квиддиче, и уже у выхода я услышала, как Рон возмущённо доказывает, что новый значок вовсе не обязывает его соглашаться с Перси хотя бы в чём-нибудь.

Падма улыбнулась.

— Он будет его носить, — сказала она.

— Будет, — согласилась я.

— Хотя весь разговор жаловался, — заметила Падма.

— Именно поэтому и будет, — ответила я.

***

Парвати нашла нас сама.

После ужина мы с Падмой поднимались из Большого зала, когда сзади раздалось:

— Падма!

Я автоматически остановилась вместе с ней.

Парвати протискивалась через поток учеников, придерживая одной рукой сумку. Лаванда Браун помахала ей от лестницы и ушла дальше с другими гриффиндорцами.

— Ты забыла, — сказала Парвати вместо приветствия и сунула сестре небольшой свёрток.

Падма развернула его.

Внутри оказался тёмно-синий шарф.

Она посмотрела сначала на шарф, потом на сестру.

— Я не забыла, — возразила Падма.

— Конечно, — фыркнула Парвати. — Поэтому он лежал на моей кровати.

— Я его оставила, — с достоинством ответила Падма.

— В спальне Гриффиндора? — уточнила Парвати.

Падма замолчала. Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня.

— Архитектурная ошибка, — предложила я.

Парвати впервые обратила на меня внимание.

— Что? — не поняла она.

— Ничего, — невозмутимо ответила я. — Семейное дело.

— Вот именно, — сказала Падма и решительно обмотала шарф вокруг шеи.

Парвати фыркнула.

Различия между ними вблизи оказались заметнее сходства. Падма обычно держалась прямо, словно материнские уроки этикета всё-таки пережили сопротивление дочери. Парвати постоянно двигалась: поправляла волосы, перебрасывала сумку с плеча на плечо, смотрела то на сестру, то на меня, то на проходящих учеников.

— Кстати, — сказала Падма слишком небрежно. — Мы как раз о тебе говорили.

Парвати немедленно насторожилась.

— Зачем? — спросила она.

— Видишь? — Падма посмотрела на меня. — Поэтому я не хотела начинать сама.

— Но ты сама и начала, — заметила я.

— О чём вы говорили? — потребовала Парвати.

— О Г.А.В.Н.Э., — пришлось вмешаться мне.

Парвати перевела взгляд на золотого волка Падмы.

— А-а, — протянула она. — Об эльфах.

Интонация была не враждебной. Скорее такой, какой обычно произносят «кружок шахмат»: известно, что существует, но личной жизни пока не касается.

— У нас остался один знак из нынешней партии, — сказала Падма. — Я попросила Гермиону не отдавать его, пока ты не решишь, хочешь ли вступить.

Парвати уставилась на сестру.

— Ты за меня попросила? — недоверчиво спросила она.

— Я попросила придержать, — поправила Падма. — Это не одно и то же.

— А если я не хочу? — прищурилась Парвати.

— Тогда не вступай, — пожала плечами Падма.

Ответ прозвучал мгновенно.

Парвати явно ожидала другого и теперь несколько растерялась.

До Хогвартса у них была общая спальня, общие родители, общие уроки этикета и, вероятно, огромная часть общей жизни. Теперь Падма получила свой факультет, своих друзей, собственный золотой знак и целый набор вещей, о которых Парвати узнавала уже после того, как они происходили.

В просьбе о последнем волке внезапно стало видно чуть больше, чем желание увеличить состав Ассоциации.

— Только здесь холодно, — сказала я. — Если хотите обсудить, можно хотя бы не на лестнице.

— А куда? — спросила Парвати.

Падма посмотрела на меня.

Вот тут возникла небольшая проблема.

В башню Когтеврана Парвати не могла пройти просто так, а вести её в мою настоящую комнату я тем более не собиралась. Тащить девочку в пустой учебный класс ради разговора о членстве звучало уже слишком официально.

— В библиотеку? — предложила Падма.

Парвати скривилась.

— После ужина?

— Это не заразно, — сказала я.

— Ты Когтевран. Ты не можешь знать наверняка.

Мне пришлось признать, что сестра Падмы мне начинает нравиться.

В итоге мы устроились не в библиотеке, а в одной из широких оконных ниш возле галереи Чар. Там стояла каменная скамья, кто-то предусмотрительно оставил две старые подушки, а окно выходило на тёмный двор. По стеклу ползли дождевые капли.

Сёстры сели рядом, а я села напротив.

И впервые увидела их вместе достаточно долго, чтобы перестать воспринимать Парвати как «Падму в гриффиндорском галстуке».

Они действительно были очень похожи.

И совсем разные.

— Так что надо делать? — спросила Парвати.

— Для вступления? — уточнила я.

— Да, — кивнула Парвати.

— Сначала понять, согласна ли ты хотя бы с основной целью, — объяснила я.

— Освобождать домовиков, — уверенно сказала Парвати.

— Не совсем, — осторожно поправила я.

Я объяснила про связь с источником магии. Про то, что изгнанный или освобождённый домовик без нового дома постепенно слабеет. Про идею искать семьи среди членов Ассоциации ещё до того, как конкретный эльф окажется без связи.

Парвати нахмурилась.

— Но если домовик не хочет освобождаться? — спросила она.

— Не освобождать, — ответила я.

Она посмотрела на меня.

— Просто? — недоверчиво переспросила Парвати.

— Просто, — подтвердила я.

— А если он говорит, что хочет служить хозяину всю жизнь? — не унималась она.

— Тогда это его выбор, — сказала я.

— Даже если ты считаешь, что это неправильно? — прищурилась Парвати.

Вот теперь вопрос стал интереснее.

Падма тоже посмотрела на меня.

— Моя задача — дать ему возможность выбирать, а не выбрать правильно вместо него. Иначе получится довольно странная борьба за независимость.

Парвати немного подумала.

— Я думала, вы хотите всех освободить, — призналась она.

— Нет, — ответила я.

— Лаванда тоже так думает, — сообщила Парвати.

— Значит, нам стоит лучше объяснять программу, — вздохнула я.

— Перси объясняет очень долго, — заметила Парвати.

— Вот поэтому нам определённо стоит лучше объяснять программу, — повторила я.

Падма засмеялась.

Парвати тоже.

На секунду они сделали это совершенно одинаково.

У меня возникло неожиданное, почти неприятное чувство: я смотрела на связь, в которую не могла войти и никогда не должна была пытаться. Одиннадцать лет общей жизни, одни родители, одни и те же семейные истории, половина которых могла быть рассказана одним взглядом.

Мне это не понравилось. Не Парвати.

То, что рядом с Падмой существовало место, которое никогда не будет моим.

Осознание было настолько нелепым, что я даже заинтересовалась им.

Ревность? В моём возрасте?

К одиннадцатилетней сестре одиннадцатилетней подруги?

Чудесно, Джулия. Следующим этапом можно обидеться, что они родились в один день.

Я подавила улыбку.

Но чувство не исчезло полностью.

А следом пришло другое, значительно спокойнее: хорошо, что это место существует.

Если со мной что-нибудь случится, жизнь Падмы не начинается и не заканчивается мной. У неё была Парвати задолго до нашей встречи и, если мир проявит хотя бы минимальное благоразумие, будет ещё очень долго после.

Эта мысль мне понравилась больше.

— И сколько стоит? — спросила Парвати.

— Два сикля, — ответила я.

Она посмотрела на Падму.

— Ты заплатила?

— Конечно, — кивнула Падма.

— А Гермиона? — не отставала Парвати.

— Она основатель, — пояснила Падма.

— Удобно, — хмыкнула Парвати.

— Я понесла организационные расходы, — возразила я.

— То есть не заплатила, — подытожила Парвати.

— Твоя сестра определённо нравится мне меньше, чем пять минут назад, — сообщила я Падме.

— Я предупреждала, — сказала Падма.

Парвати полезла в сумку.

— У меня только один сикль, — призналась она.

Падма сразу потянулась к карману.

— Я дам второй.

— Нет, — отрезала Парвати.

— Почему? — удивилась Падма.

— Потому что тогда ты скажешь, что я вступила за твои деньги.

— Я такого не скажу, — возмутилась Падма.

Парвати посмотрела на неё.

— Скажешь.

Падма подумала.

— Возможно, — признала она.

— Вот, — торжествующе сказала Парвати.

Я достала коробочку с последним золотым волком, но не открыла.

— Значок никуда не денется, — сказала я. — Принесёшь второй сикль завтра.

Парвати посмотрела на коробочку.

— А если ты кому-нибудь его отдашь? — подозрительно спросила она.

— Не отдам, — ответила я.

— Обещаешь?

Я взглянула на Падму.

Она ждала ответа.

— Обещаю, — сказала я.

Парвати удовлетворённо кивнула.

Она не получила золотого волка в тот вечер.

И почему-то именно это сделало её будущий знак настоящим членством, а не подарком Падме через сестру.

Когда мы разошлись у лестниц, Парвати обняла Падму совершенно буднично, одной рукой, уже продолжая что-то говорить про завтрашний урок. Потом побежала догонять Лаванду.

Падма смотрела ей вслед.

— Спасибо.

— Пока не за что. Она ещё должна нам сикль.

— Ты понимаешь, о чём я.

Да.

Я понимала.

— Пойдём. У нас завтра библиотека.

— Ты опять собираешься мучить спичку?

— Она первая начала.

Падма фыркнула и пошла вверх по лестнице.

Я двинулась следом.

В кармане всё ещё лежал последний золотой волк.

Но теперь он уже ждал хозяйку.

***

В этот раз мы с Падмой поднялись в башню медленнее обычного. На лестничном пролёте нас задержала группа третьекурсников, потом пришлось ждать, пока лестница соизволит вернуться на место. Я не торопилась.

Это было непривычное ощущение. Мне вообще всё чаще некуда было торопиться в такие минуты.

Не в глобальном смысле. У меня оставался Риддл. Философский камень. Дамблдор с Маховиком. Макгонагалл с защищённым пергаментом. Запечатанный Логрус. Лабиринт. Слишком много вопросов, которые вряд ли решатся сами от доброжелательного ожидания.

Но между этими вещами существовали коридоры. Лестницы. Обеды. Спичка, которая отказывалась превращаться в иглу. Падма, которой было холодно. Рон, не умевший ровно приколоть значок. Гарри, впервые державший в руках родословную собственной семьи.

Я слишком долго считала промежутки между важными событиями пустым пространством.

Возможно, ошибалась. У дверей гостиной Падма остановилась.

— Ты опять думаешь, — сказала она.

— Я часто это делаю, — ответила я.

— Нет, сейчас ты так задумалась, что даже меня не слышишь, — уточнила Падма.

— А ты что-то говорила? — удивилась я.

— Вот именно, — вздохнула Падма.

Я посмотрела на неё.

— Повтори.

— Я спросила: пойдём завтра в библиотеку? Я хочу проверить, есть ли что-нибудь ещё про Певереллов.

— Пойдём, — согласилась я.

Она удовлетворённо кивнула.

Орёл задал нам загадку о вещи, которая становится больше, если ею делиться. Падма назвала знания, я предложила слухи. Орёл некоторое время молчал, словно решал, считать ли второй ответ издевательством, после чего всё-таки открыл дверь.

В гостиной было тепло. За высокими окнами уже окончательно стемнело, кресла вокруг камина были заняты, а на одном из столиков кто-то оставил раскрытую книгу.

Я вспомнила другую книгу.

Треугольник. Круг. Черту.

Палочку, камень и мантию.

Первый брат попросил оружие, с которым сможет победить любого противника. Второй захотел вернуть то, что потерял. Третий попросил возможность уйти от существа, перед которым остальные в конце концов оказывались бессильны.

Раньше я бы дольше всего думала о палочке.

Не потому, что хотела непобедимое оружие. Мне было бы интересно, как оно устроено, где заканчивается «непобедимость», что именно считается поединком и каким образом артефакт определяет победителя. Любая абсолютная формулировка вызывала желание немедленно найти её границу.

Теперь палочка интересовала меня всё ещё очень сильно.

Камень я предпочитала пока не рассматривать слишком внимательно.

Но неожиданно понятнее всех оказался третий брат. Он не победил Смерть и не заставил её служить.

Не попытался вернуть тех, кого она уже забрала. Он попросил оставить ему его жизнь.

А потом прожил её.

Я остановилась у окна. В стекле отражалась гостиная: огонь камина, синие детали мантий, дети над книгами, Падма, которая уже успела занять наш обычный стол и теперь махала мне рукой, требуя идти быстрее.

Время.

Вот что на самом деле получил Игнотус, если сказка хотя бы частично говорила правду. Не бессмертие.

Время прожить жизнь до конца.

Я коснулась холодного стекла и почти сразу убрала руку.

— Гермиона!

— Иду.

Падма подвинула мне стул ещё до того, как я подошла.

Глава 18 Прошение

Гермиона Грейнджер.

Я проснулась в семь часов двенадцать минут и некоторое время лежала неподвижно, глядя в потолок. Никто меня не будил. Это почему-то раздражало.

За несколько недель я привыкла к Хогвартсу настолько, что различала его состояния почти так же легко, как раньше настроение собственного дома. В будни замок начинал шевелиться задолго до завтрака: хлопали двери, по лестницам стучали башмаки, гудели трубы, портреты перекликались между рамами, а домовики незаметно устраняли последствия очередной ночи, проведённой несколькими сотнями детей без надлежащего надзора.

Сегодня Хогвартс спал.

Дождь тихо шуршал по стеклу. Комната была прохладной, одеяло тёплым, а обязательного завтрака фактически не существовало: по воскресеньям Большой зал оставался открыт дольше, и половина учеников пользовалась возможностью не вскакивать по расписанию.

Я закрыла глаза. Полежала ещё минуту. Повернулась на другой бок. Через три минуты открыла глаза и мрачно признала поражение.

Организм Гермионы прекрасно умел спать по десять часов, если его предварительно загнать до состояния полутрупа. Мой разум — нет. Он уже успел вспомнить про прошение, защищённый пергамент Снейпа, Флитвика, странную трансфигурацию Падмы, философский камень, Бинса и то, что Парвати Патил всё ещё не хватало одного сикля до вступления в ГАВНЭ.

Последнее особенно ясно показывало, насколько далеко зашло моё падение. Когда-то утренние мысли начинались у меня с Лабиринта, Хаоса и выживания миров. Теперь меня беспокоил членский взнос одиннадцатилетней девочки.

Я всё-таки выбралась из постели.

Моя комната находилась не совсем в Хогвартсе: сдвинутая на полшага в соседнее Отражение, она давала то, чего в школе почти невозможно получить, — безопасность и пространство, куда никто не мог случайно войти. Здесь я могла экспериментировать, разговаривать с Триком, хранить вещи и хотя бы ненадолго переставать следить за выражением собственного лица. До сих пор я считала это безусловным преимуществом.

Умывшись и одевшись, я села за стол, посмотрела на приготовленные с вечера книги и обнаружила, что совершенно не хочу заниматься. Это было уже подозрительно.

Через четверть часа я вышла в обычную часть башни Когтеврана.

Утренняя гостиная выглядела совсем иначе, чем вечерняя. Камин почти прогорел, за окнами висело серое небо, а несколько учеников с таким же неспособным к воскресному сну организмом занимались своими делами. Старшекурсник читал «Ежедневный пророк», поставив босые ноги почти у самой решётки камина. Второкурсница на подоконнике расчёсывала волосы, одновременно удерживая чарами раскрытый учебник. Кто-то уснул прямо на эссе по Истории магии.

Обыкновенное утро. Я вдруг поняла, что именно его мне и не хватало.

Отдельная комната давала свободу, но вместе с ней отрезала ту часть школьной жизни, которая происходила между событиями. Никто не будил меня шорохом полога. Я не знала, кто первым занимает зеркало и кто прячет под кроватью сладости. Отказываться от комнаты ради этих знаний я, разумеется, не собиралась. Но посмотреть было интересно.

Доступ в спальни у меня оставался таким же, как у остальных учениц факультета, поэтому через минуту я осторожно приоткрыла дверь комнаты первокурсниц.

Первым меня встретил холод.

— Закрой дверь, пожалуйста, — немедленно попросила Лиза Тёрпин.

Я послушно закрыла.

Я уже несколько раз заходила сюда за Падмой днём, но никогда прежде не видела спальню ранним воскресным утром. Лиза стояла у распахнутого окна и невозмутимо расчёсывала волосы, словно ноябрьский ветер был естественной частью утреннего туалета. Мораг Макдугал превратилась в бесформенную груду одеял и явно считала свежий воздух личным оскорблением. На полу лежал один носок, второй обнаружился на балдахине соседней кровати. Чей-то учебник по Чарам валялся раскрытым корешком вверх, что при мадам Пинс закончилось бы публичной казнью.

Падма спала.

Она каким-то невероятным образом умела занимать в кровати меньше места, чем существовало физически: свернулась у стены и натянула одеяло почти до макушки, оставив снаружи только спутанные чёрные волосы.

За последние дни я привыкла видеть Падму собранной: с палочкой, над пергаментом, спорящей со мной или терпеливо участвующей в экспериментах. Сейчас передо мной лежал ребёнок, который в воскресенье просто хотел спать. Чувство вины возникло совершенно неуместно.

Я всё равно потрясла её за плечо.

— Падма.

Никакой реакции.

— Падма, — повторила я. — Уже половина девятого.

— Сегодня воскресенье, — отчётливо донеслось из-под одеяла.

— Именно поэтому я дала тебе лишние полтора часа.

Груда одеял на соседней кровати зашевелилась.

— Грейнджер, — сонно произнесла Мораг. — Ты чудовище.

Я задумалась. С формальной точки зрения это заявление было удивительно близко к истине.

Падма высунула голову и посмотрела на меня одним глазом.

— Ты давно встала?

— В семь двенадцать, — ответила я.

Открылся второй глаз.

— Зачем? — спросила Падма.

Я приготовилась ответить и обнаружила, что ответа у меня нет.

— Проснулась.

Падма несколько секунд смотрела на меня, затем снова рухнула лицом в подушку.

— Ужас.

— Завтрак, — напомнила я.

— Еда будет и через двадцать минут, — пробормотала Падма в подушку.

— Справедливо, — согласилась я и села на край соседней свободной кровати.

Падма приподняла голову.

— Что ты делаешь?

— Жду двадцать минут.

На этот раз рассмеялась даже Лиза у окна.

Через двенадцать минут Падма всё-таки встала.

***

Воскресный Большой зал оказался гораздо приятнее будничного. Никто не спешил, галстуки были ослаблены, у некоторых старшекурсников мантии вообще остались в спальнях, а совы вперемешку с письмами принесли воскресные газеты. За преподавательским столом зияли пустые места. Не было ни Снейпа, ни Макгонагалл, Квиррелла я предпочла бы не видеть в любой день недели, а профессор Флитвик сидел за большой чашкой чая и читал сразу два номера «Вестника чар».

Совы появились, когда я успела разобраться примерно с половиной завтрака.

Их было заметно меньше, чем в будни: несколько птиц принесли свежие газеты, ещё две сбросили свёртки старшекурсникам в дальнем конце стола, а знакомая бурая сова Грейнджеров приземлилась прямо передо мной с таким возмущённым видом, словно лично считала воскресные доставки грубым нарушением своих трудовых прав.

— Доброе утро, — сказала я, протягивая руку.

Сова демонстративно выставила лапу. К ней был привязан плотный конверт, на котором маминым аккуратным почерком значилось короткое: «Гермионе».

Я отвязала письмо и положила птице сочный кусочек бекона, после чего та немедленно смягчилась.

— Родители? — спросила Падма, проследив за совой взглядом.

— Да.

— Ты им часто пишешь?

— Каждое воскресенье, — ответила я, вскрывая конверт.

Падма удивлённо посмотрела на меня поверх чашки:

— Прямо каждое? Без пропусков?

— Первое письмо я отправила на следующий день после Распределения, — пояснила я. — После этого решила, что раз в неделю — проще, чем каждый раз лихорадочно вспоминать, когда именно писала в последний раз.

На самом деле это прагматичное решение было принято после второго маминого письма.

Первая весточка из дома оказалась длинной, подробной и содержала ровно семь дотошных вопросов о еде, замковом отоплении, характере преподавателей и возможности оперативно вызвать врача. Второе пришло всего через три дня и начиналось паническими словами: «Мы понимаем, что ты очень занята, но папа считает, что сова могла потеряться по дороге». С тех пор по воскресным дням я дисциплинированно отправляла домой отчёт независимо от того, были ли у меня новости. Так было безопаснее для нервной системы всех участников.

Падма неторопливо намазала тост черничным джемом.

— А что ты им обычно рассказываешь?

Я аккуратно извлекла пергамент.

— Отредактированную правду.

— Это какую ещё? — прищурилась Патил.

— Что я хорошо учусь. Что Когтевран мне искренне нравится. Что у меня наконец появилась подруга. Что еда в Большом зале вполне нормальная. Что преподаватели исключительно компетентные.

Падма посмотрела на меня с явным подозрением.

— А про тролля на Хэллоуин ты тоже так написала?

— «В школе произошёл небольшой бытовой инцидент, администрация быстро и профессионально взяла ситуацию под контроль», — процитировала я по памяти.

Падма резко перестала жевать.

— Гермиона.

— Что?

— Ты просто ужасный человек, — заключила когтевранка.

— Мои родители — обычные стоматологи, живущие в тихом мире без волшебных палочек, — спокойно возразила я. — Что именно ты предлагаешь им сделать с информацией о двенадцатифутовом горном тролле, ворвавшемся в замок?

Она на секунду задумалась, разглядывая тост.

— Ну... паниковать.

— Именно. А это совершенно нерационально.

Я наконец развернула мамино письмо. Нам сообщали, что дома всё хорошо, папа после долгих мучений починил кран в ванной, и оба они чрезвычайно рады узнать, что «Падма, о которой ты столько пишешь», всё ещё продолжает со мной дружить.

Я медленно перечитала эту часть. Потом, нахмурившись, ещё раз.

— Что там такое? — тут же спросила Падма, заметив мою паузу.

— Ничего.

Она попыталась бесцеремонно заглянуть через моё плечо прямо в пергамент. Я хладнокровно сложила лист пополам.

— Гермиона! — возмутилась Патил.

— Частная переписка.

— Там что, написано про меня?

— Возможно, — уклонилась я от прямого ответа.

— И что конкретно ты им про меня написала в прошлый раз?

— Исключительно отредактированную правду.

Падма с досадой толкнула меня локтем в бок и потянулась к чайнику.

— Кофе? — спросила она.

— Что? — не поняла я.

— Ты ещё не пила кофе, — пояснила Падма.

Тот факт, что она уже отслеживала мой уровень кофеина, вызывал смутное беспокойство.

— Буду.

Рядом с моей тарелкой почти сразу появилась знакомая фарфоровая чашка. Я машинально поблагодарила невидимого домовика и поймала странный взгляд второкурсника с другого конца стола. Похоже, в Хогвартсе за мной уже закрепилась репутация любительницы кофе. Я решила не выяснять, какая именно.

Падма намазывала тост апельсиновым джемом, когда вдруг замерла и посмотрела поверх моего плеча. Я обернулась.

За гриффиндорским столом сидела Парвати. Увидев, что мы обе смотрим, она просияла и подняла руку. Между двумя пальцами блеснул серебряный сикль.

— Один, — фыркнула Падма.

Парвати, разумеется, не услышала, но по лицу сестры всё поняла и показала ей язык.

Я отпила кофе.

— Я придержу знак.

— Я знаю, — сказала Падма.

— Но второй сикль я ей не дам.

Падма возмущённо повернулась ко мне.

— А мне ты запретила дать!

— Потому что она запретила тебе первой, — ответила я.

— Это другое, — заявила Падма.

— Несомненно.

Падма прищурилась, но тут над гриффиндорским столом раздался вопль.

Я повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как сахарница на длинных тонких ножках несётся между тарелками, а Фред и Джордж Уизли пытаются поймать её салфетками. Сахарница увернулась от обоих, перепрыгнула через кувшин с соком и скрылась за вазой с фруктами.

Перси Уизли медленно положил ложку. Даже с такого расстояния было видно, что он всерьёз размышляет, можно ли отказаться от кровного родства.

— Как ты думаешь, — спросила Падма, — это нарушение столового этикета?

— Этого пункта пока нет, — ответила я, провожая сахарницу взглядом.

— Добавим? — предложила Падма.

— Нет. У нашего преподавателя должен остаться шанс выжить.

***

До библиотеки мы не дошли. По крайней мере, с первой попытки.

Лестница, которой я пользовалась уже несколько недель и считала относительно надёжной, остановилась на полпути, подумала и неторопливо поехала влево.

— Только не туда, — вздохнула Падма.

— Куда она едет? — спросила я.

— Не знаю.

Это был правильный ответ. Пристыковавшись к незнакомой галерее, лестница решила, что возвращаться ей уже не хочется. Пришлось выйти.

Я знала множество миров, где пространство пыталось убить путника. Лабиринт мог свернуть дорогу внутрь самой себя, Тени перестраивались вокруг наблюдателя, а некоторые особенно неприятные места просто переставали признавать причинность обязательным условием существования. Хогвартс же использовал пространственные аномалии для того, чтобы первокурсник опоздал в библиотеку. В этом было что-то почти оскорбительное.

Минут десять мы шли по незнакомому коридору. Портреты большей частью спали, в узких окнах дрожал дождь. Наконец Падма толкнула неприметную дверь, рассчитывая найти очередной проход.

За ней оказалась небольшая аудитория. На стенах висели выцветшие нотные листы, в углу стояло старое фортепиано, а на подставках вдоль стены лежали инструменты, названий половины которых я не знала. Когда мы вошли, скрипка приподняла смычок и сыграла вопросительную трель. Падма застыла. Флейта ответила ей тремя нотами.

— У нас есть музыкальный класс? — изумилась Падма.

— Очевидно, — ответила я.

— Почему никто про него не говорил?

Хороший вопрос. На кафедре лежала пыльная табличка: «Ансамбль. Среда, 18:00». Мы переглянулись.

— Ты играешь? — спросила Падма.

— Нет.

Джулия Барнс обладала множеством полезных навыков, но музыкальность к ним никогда не относилась.

— Я тоже, — призналась Падма.

Фортепиано само нажало одну клавишу. Звук получился настолько укоризненным, что мы одновременно закрыли дверь.

Через несколько шагов Падма начала смеяться, а следом и я. Следующие пять минут мы потратили не на планы, не на магию и не на чьё-то спасение, а на совершенно бессмысленные поиски дороги в библиотеку.

***

Воскресная библиотека тоже отличалась от будничной. За дальними столами сидели несколько семикурсников, первокурсников почти не было. Мадам Пинс возилась с карточками у своей стойки, солнце временами пробивалось сквозь облака и ложилось на столы бледными прямоугольниками, а после нескольких дождливых дней вода в озере казалась почти чёрной.

Мы заняли свой обычный стол. Именно «свой»: я заметила это, раскладывая письменные принадлежности. У нас уже появились привычные места. Я садилась боком к окну, Падма напротив, чуть левее, потому что справа падала тень от стопки книг. Раньше я выбирала бы стол исключительно по расположению двери, окон и расстоянию до окружающих. Теперь ещё и потому, что здесь было удобно.

Падма положила перед собой три чистых пергамента.

— С чего начнём?

— С названия, — сказала я.

— Это самая простая часть, — уверенно заявила Падма.

Через десять минут выяснилось, что нет.

— «Основы межкультурной интеграции и светского этикета магического общества», — прочитала Падма и подняла глаза. — Что такое межкультурная интеграция?

— Адаптация человека к другой культурной среде без обязательного отказа от собственной, — объяснила я.

— Я знаю, что это означает. Я спрашиваю, почему оно стоит в названии курса про вилки.

— Потому что «Уроки использования вилок для Рональда Уизли» администрация может счесть чрезмерно узкой программой.

Падма зажала рот ладонью.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Назови нормально, — потребовала Падма.

Я перечеркнула строку и написала: «Основы светского этикета и традиций магического общества Британии».

— Уже лучше, — одобрила Падма.

— Менее точно, — возразила я.

— Зато человек понимает, что ему предлагают, раньше третьего абзаца.

— Ты подозрительно хорошо освоила бюрократию, — заметила я.

— У меня хороший учитель, — ответила Падма.

Комплимент был сомнительный, но я его приняла.

Первые два абзаца пошли легче. Я сформулировала проблему: дети, выросшие вне магического общества, поступают в Хогвартс, не зная норм, которые чистокровные и часть полукровок усваивают дома. Падма настояла, чтобы я убрала выражение «нулевой уровень знаний».

— Почему? — не согласилась я. — Он действительно нулевой.

— У тебя не нулевой, — возразила Падма.

— После месяца в Хогвартсе.

— Всё равно звучит так, будто маглорождённые вообще ничего не знают.

Она была права. Это раздражало значительно меньше, чем несколько недель назад. Возможно, я привыкала.

— Хорошо. «Не имея возможности заранее ознакомиться», — предложила я.

— Лучше, — кивнула Падма.

Перо заскрипело по пергаменту. Через несколько минут Падма снова меня остановила:

— «Сословные традиции» тоже убери.

— Почему?

— Потому что у нас нет официальных сословий.

Я подняла глаза.

— У вас есть Лорды, Главы Родов, Наследники, особые формы обращения, наследственные места в политических структурах...

— Но сословий официально нет, — невозмутимо повторила Падма.

— Понятно.

Я вычеркнула. Магическая Британия продолжала радовать меня тем, как много здесь не существовало официально.

Когда мы добрались до последствий, черновик уже напоминал место массовой гибели формулировок.

— «Провоцирует межнациональные и сословные конфликты», — прочитала Падма.

— Сейчас ты опять скажешь, что у вас нет сословий, — вздохнула я.

— И наций в Хогвартсе хватает, но спор Малфоя с Гарри не межнациональный, — сказала Падма.

Я зачеркнула ещё одну строку и написала новую:

— «Создаёт предпосылки для конфликтов между учащимися различного происхождения».

— Нормально, — оценила Падма.

— Скучно, — поморщилась я.

— Это прошение.

— Хорошее прошение должно пугать адресата последствиями и одновременно выглядеть так, будто автор очень хочет ему помочь.

Падма задумалась.

— Кто тебя этому научил?

На мгновение перед глазами возник совсем другой стол, другие документы и люди, для которых одна правильно поставленная подпись могла значить больше нескольких вооружённых отрядов. Я обмакнула перо в чернильницу.

— Жизнь.

Падма приняла ответ, хотя по лицу было видно, что он её не особенно удовлетворил. Следующий пункт она прочитала вслух:

— «Маглорождённые студенты, не умеющие пользоваться столовыми приборами высшего порядка...» — и замолчала. — Гермиона.

— Что?

— Что такое столовые приборы высшего порядка? — спросила Падма.

— Маленькие вилки, — ответила я.

— Нет.

— У вас четыре разновидности вилок возле одной тарелки.

— Иногда пять, — уточнила Падма.

— Тем более.

— У них нет иерархии.

— У чистокровных есть, — сказала я. — Почему вилкам нельзя?

Падма уронила лоб на ладонь.

— Вычёркивай.

Я вычеркнула.

***

Именно в этот момент рядом отодвинулся стул. Гарри Поттер положил на стол генеалогический справочник и посмотрел на исписанный исправлениями пергамент.

— Что вы делаете? — спросил Гарри.

— Спасаем маглорождённых от десертных вилок, — ответила Падма.

Гарри посмотрел на меня.

— Она преувеличивает, — сказала я.

— Ничуть, — возразила Падма.

— Мы пишем администрации предложение о факультативе по магическому этикету, — объяснила я.

Лицо Гарри прояснилось.

— А, который для Рона.

— В том числе для тебя, — уточнила я.

Лицо Гарри снова стало настороженным, но он всё-таки сел.

— Я думал, Падма просто нам покажет.

— Мы передумали, — сказала я. — Если такая проблема есть у тебя, значит, она есть не только у тебя. Исправлять одного Гарри Поттера бессмысленно.

Гарри подумал.

— А Рона исправлять не бессмысленно?

— Это мы выясним экспериментально, — неожиданно серьёзно ответила Падма.

Я засмеялась раньше, чем успела остановиться. Мадам Пинс подняла голову, и мы втроём немедленно стали образцовыми посетителями библиотеки.

Гарри листал справочник, пока я переписывала второй абзац. Потом спросил:

— А зачем вообще столько правил?

— Чтобы отличать своих от чужих, — сказала я.

Падма вскинула глаза.

— Гермиона!

— Что?

— Это не единственная причина, — сказала Падма.

— Но одна из них, — не сдалась я.

Падма вздохнула и повернулась к Гарри:

— Этикет нужен, чтобы люди понимали, чего друг от друга ждать. Приходишь в чужой дом — знаешь, как поздороваться. Хозяин знает, как тебя представить. За столом никто не спорит, кому где сидеть. На официальном приёме ты не перебиваешь человека, которого по правилам нужно сначала выслушать.

— То есть чтобы не ругаться? — спросил Гарри.

— Иногда, — ответила Падма.

— И чтобы отличать своих от чужих, — добавила я.

Падма посмотрела на меня с укором.

— Тоже иногда.

Гарри задумался.

— Тогда почему нас этому не учат?

Мы с Падмой одновременно замолчали. Вопрос был особенно хорош потому, что его задал человек, ещё вчера не знавший, есть ли у его семьи что-нибудь, кроме одного сейфа.

— Вот поэтому мы и пишем, — сказала я.

Гарри потянул пергамент к себе.

— Можно посмотреть?

Я позволила. Он читал медленно, иногда возвращаясь к предыдущей строке, а на середине второго абзаца нахмурился.

— «Ученики из маглорождённых семей, а также часть полукровок и иных детей, воспитывавшихся преимущественно в немагической среде...» — прочитал Гарри. — Это я?

— В том числе, — ответила я.

— Почему просто не написать «те, кто вырос у маглов»?

— Потому что это официальное письмо.

— Но так понятнее, — сказал Гарри.

— Я предупреждала, — заметила Падма, глядя на меня.

Предательство распространялось.

— Мы обращаемся к Макгонагалл, а не пишем памятку первокурсникам, — сказала я.

— Она тоже понимает нормальный английский, — возразил Гарри.

Я забрала пергамент.

— Вы оба сегодня удивительно смелые.

Гарри улыбнулся.

Его присутствие неожиданно оказалось полезным. Падма знала магическую культуру изнутри. Я смотрела на неё одновременно снаружи и слишком взрослыми глазами. А Гарри был именно тем, ради кого факультатив имел смысл: ребёнком, которого бросили в новый мир и почему-то решили, что культурная адаптация произойдёт сама собой между покупкой палочки и первой поездкой в Хогвартс-экспрессе.

Я положила перед ним чистый лист.

— Хорошо. Тогда рассказывай.

— Что? — не понял Гарри.

— Что в магическом мире ты уже сделал неправильно, просто потому что не знал правила?

Гарри задумался.

— Не знаю.

— Именно поэтому вопрос и сложный, — сказала Падма и стала ему помогать.

Выяснилось, что Гарри не знал, когда фамилия остаётся просто фамилией, а когда обращение «Поттер» звучит официально. Не понимал разницы между Главой Рода, Наследником и просто последним носителем фамилии. Не представлял, что некоторые подарки между старыми семьями имеют традиционное значение, и не знал, что приглашение в дом и приглашение на официальный приём — не одно и то же. Часть правил Падма и сама знала только приблизительно. Это мне понравилось особенно.

— А если я называю Малфоя Малфоем, я что-то нарушаю? — спросил Гарри.

— Нет, — ответила Падма. — Он тебя так же называет. Между ровесниками это обычно нормально.

— Жаль, — сказала я. — Можно было бы оформить дипломатический инцидент задним числом.

— Не помогай, — одёрнула меня Падма.

Через полчаса перед нами лежал уже не просто проект факультатива. На отдельном листе появился черновой список тем, причём некоторые я раньше даже не рассматривала: приглашения, подарки, знакомство с родителями другого ученика, допустимые вопросы о семье, поведение на похоронах и свадьбах, правила переписки.

— Последнее особенно нужно Рону, — сказал Гарри.

— Почему? — спросила я.

— Он пишет маме: «Пришли сладкого. Рон».

Падма медленно закрыла глаза.

— Что? — насторожился Гарри.

— Ничего, — ответила Падма.

— Она всё равно присылает, — добавил Гарри.

— Это мама, — сказала Падма таким тоном, будто это объясняло устройство Вселенной.

Возможно, так и было. Я записала: «личная и официальная переписка».

— Только не делайте из этого отдельную школу, — попросил Гарри.

— Поздно, — ответила я.

***

К полудню первоначальное прошение было уничтожено почти полностью. Я с некоторой печалью смотрела на перечёркнутые строки. «Системный кризис адаптации» погиб первым, следом за ним отправились «столовые приборы высшего порядка». «Репутационный ущерб для школы» Падма разрешила оставить только в значительно смягчённом виде. Гарри потребовал убрать слово «дефицит», потому что так «звучит, будто у меня болезнь». Он снова был прав. Неприятное выдалось утро.

Я взяла новый пергамент.

— Хорошо. Чистовик.

Падма придвинулась ближе, Гарри отложил книгу. Я написала сверху: «Из Канцелярии Г.А.В.Н.Э.»

— Почему из Канцелярии? — спросил Гарри.

— Потому что у нас есть Канцелярия, — ответила я.

— У нас есть Канцелярия? — удивилась Падма.

— Теперь есть.

— И где она? — спросила Падма.

— Здесь.

Падма обвела взглядом библиотечный стол.

— Очень представительно.

— Драконье стекло добавит солидности, — сказала я.

Одну из подаренных Малфоями чернильниц я сегодня действительно принесла. Чёрное стекло отливало тёмно-красным, а самопишущее перо лежало рядом без дела, потому что из принципа я писала своим.

Под шапкой появились адресаты:

«Кому: Администрации Школы Чародейства и Волшебства „Хогвартс“.

В личные руки: заместителю директора, профессору М. Макгонагалл.

Копия: директору Хогвартса, Верховному чародею Визенгамота А. П. В. Б. Дамблдору».

— А все эти имена обязательно? — остановил меня Гарри.

— В официальном обращении титулы лучше указывать правильно, — ответила я.

Падма наклонилась к строке.

— Только не называй его Лордом Дамблдором.

— Я уже усвоила, — сказала я.

Это был один из тех фрагментов местной культуры, где слово «лорд» одновременно означало титул, статус Главы Рода, форму уважения и прекрасный способ оскорбить человека неправильным употреблением.

Я продолжила: «От: председателя Канцелярии Г.А.В.Н.Э., студентки I курса факультета Когтевран Гермионы Грейнджер».

— Ты председатель Канцелярии или Ассоциации? — спросила Падма.

Я остановилась.

— Хороший вопрос.

— А кто тогда председатель Ассоциации? — не отставала Падма.

Мы втроём посмотрели на золотого волка на моей мантии.

— Полагаю, я, — признала я.

— Тогда так и пиши, — сказал Гарри.

Пришлось исправить.

Постепенно документ приобрёл вид, который меня устраивал. Я изложила проблему без обвинений: ученики, выросшие вне магического общества, не могут заранее ознакомиться с правилами, которыми дети из старых семей пользуются с детства. Следовательно, различие возникает не в способностях и не в прилежании, а исключительно в доступе к информации до поступления.

Падма прочитала эту фразу дважды.

— Оставь.

— Собиралась, — ответила я.

— Она хорошая, — добавила Падма.

Я тоже так считала. В ней не было ни одного обвинения, и именно поэтому спорить с ней было неудобно.

Программа получилась вполне безобидной: представление и знакомство, формы обращения, столовый этикет, официальные и семейные приёмы, переписка, распространённые традиции старых магических семей.

— Напиши, что факультатив для всех, — предложил Гарри.

Я посмотрела на него.

— Не только для маглорождённых, — пояснил Гарри. — А то получится, что нас отдельно учат, потому что мы ничего не знаем. Если Невилл или кто-то ещё захочет прийти, пусть приходит.

Это было разумно. К тому же я не хотела создавать в школе ещё один официальный способ делить детей по происхождению. Я добавила: «Сохранить факультатив полностью добровольным и открытым для учеников любого происхождения и факультета».

— Вот теперь я точно пойду, — сказал Гарри.

— Почему теперь? — спросила я.

— Можно будет заставить Рона.

— Слово «добровольный» ты понимаешь несколько специфически, — заметила я.

— Я его добровольно уговорю, — ответил Гарри.

Падма фыркнула.

Дальше встал вопрос преподавателя.

— Макгонагалл не согласится, чтобы я учила первый–третий курс, — сказала Падма.

— И будет права, — ответила я.

— Спасибо.

— Ты сама это только что сказала.

— Но могла бы возразить из вежливости, — обиделась Падма.

Я записала предложение пригласить квалифицированного преподавателя со стороны и привлекать учеников из старых семей как консультантов при составлении программы.

— «Мисс Падма Патил уже выразила готовность оказать такую помощь», — прочитала Падма через моё плечо. — Я выразила?

— Сегодня за завтраком, — ответила я.

— Я сказала, что могу научить тебя.

— Первоначальный пилотный проект.

— Гермиона.

— Могу вычеркнуть, — предложила я.

Падма подумала.

— Не надо.

Я не улыбнулась. Почти.

Самой приятной частью оставалось финансирование:

«В случае отсутствия в бюджете Хогвартса средств на приглашение такого специалиста Канцелярия Г.А.В.Н.Э. готова, с предварительного разрешения администрации, обратиться ко всем членам Попечительского совета с предложением добровольно профинансировать программу, направленную на ознакомление учеников с традициями магического общества Британии».

— «Ко всем», — прочитала Падма.

— Да, — сказала я.

— Ты это специально подчеркнула?

— Нет.

— Гермиона.

— Возможно, — призналась я.

— А что тут такого? — спросил Гарри, переводя взгляд с неё на меня.

— Попечители в основном из старых семей, — объяснила Падма. — Если один пожертвует деньги на сохранение традиций, остальные не захотят выглядеть так, будто им эти традиции безразличны.

— Особенно если всем придёт одинаковое письмо, — добавила я.

Гарри несколько секунд смотрел на строку.

— То есть они будут соревноваться?

— Надеюсь, — ответила я.

— А если все откажут? — спросил Гарри.

— Получим двенадцать очень интересных ответов.

Падма покачала головой.

— Иногда мне становится жалко директора.

— Ты уже это говорила, — напомнила я.

— С тех пор его положение ухудшилось, — ответила Падма.

Я продолжила: «Полагаем, что возможность содействовать сохранению и передаче указанных традиций следующему поколению встретит поддержку представителей старых магических семей».

— Звучит нормально, — сказал Гарри.

— Именно, — отозвалась Падма.

Гарри посмотрел сначала на неё, потом на меня.

— Мне начинать бояться?

— Нет, — ответила я. — Для тебя факультатив бесплатный.

— Теперь точно начинать, — сказал Гарри.

Оставалось объяснить, почему факультатив вообще оказался инициативой общества защиты домовиков. Здесь я позволила себе немного:

«Отдельно Канцелярия обращает внимание, что обучение базовому столовому этикету способно благоприятно сказаться не только на самих учащихся, но и на рабочей нагрузке домовиков Хогвартса. В частности, освоение учащимися навыков приёма пищи без разбрасывания её по столу и полу представляется вполне достижимым вкладом в улучшение условий труда кухонной общины».

Падма прочитала это и посмотрела через библиотеку так, словно могла разглядеть отсюда гриффиндорскую башню.

— Это про Рона.

— Нигде не указано, — возразила я.

— Но это про Рона, — повторила Падма.

Гарри уже смеялся.

— Оставь.

— Я и собиралась, — ответила я.

— Он тебя убьёт, — предупредил Гарри.

— Тогда посещение факультатива станет обязательным условием моего завещания.

Мадам Пинс снова посмотрела на нас, и мы затихли.

Я обмакнула перо и написала последний абзац:

«В случае если администрация сочтёт создание факультатива невозможным, просим предоставить письменный мотивированный ответ с указанием причин отказа. Это позволит Канцелярии определить, существуют ли иные допустимые способы помочь ученикам, выросшим вне магического общества, освоить необходимые им культурные нормы».

— Ты всё-таки вставила письменный отказ, — сказала Падма.

— Конечно, — ответила я.

— Почему вам всё время нужен письменный отказ? — спросил Гарри.

Падма ответила раньше меня:

— Потому что устное «нет» ничего не стоит. А человек, которому нужно подписаться под причиной отказа, иногда неожиданно обнаруживает, что можно сказать «да».

Я посмотрела на неё.

— Скоро ты сможешь открыть собственную Канцелярию.

— Нет, спасибо. Мне хватает этой, — сказала Падма.

Я дописала:

«С уважением,

Гермиона Грейнджер,

Председатель Г.А.В.Н.Э.,

I курс, Когтевран».

Потом перечитала документ от начала до конца. Гарри читал с одной стороны, Падма с другой. Три головы над одним пергаментом. Из дальнего ряда донёсся шелест страниц, за окном снова пошёл мелкий дождь, а самопишущее перо Малфоев так и лежало без дела.

— Нормально, — сказал Гарри.

— Это очень высокая оценка, — заметила я.

— Нет, правда, — сказал Гарри. — Если бы мне такое дали летом, я бы понял, зачем оно нужно.

Вот это было важнее всего. Я посмотрела на Падму, и она кивнула.

— Тогда чистовик готов, — сказала я.

Несколько секунд никто не двигался.

— А можно я тоже подпишусь? — вдруг спросил Гарри.

— Зачем? — удивилась я.

Гарри пожал плечами.

— Потому что это про таких, как я.

Ответ был простым и поэтому хорошим.

— Можно, — сказала я. — Только не как Гарри Поттер, Наследник древнего Рода и надежда магической Британии.

— А как? — спросил Гарри.

— Как ученик первого курса, который хочет ходить на факультатив.

— Это я могу, — сказал Гарри и взял перо.

Под моей подписью появилась ещё одна строка:

«Поддерживаю создание факультатива.

Гарри Поттер, I курс, Гриффиндор».

— Тогда и я, — сказала Падма, посмотрев на неё.

— Ты консультант, — напомнила я.

— И ученица, — ответила Падма и забрала перо у Гарри.

Рядом появилась третья подпись.

Глядя на них, я неожиданно поняла, что документ перестал быть моим, и мне это понравилось.

За последние месяцы слишком многое начиналось с моего решения и оставалось моим, даже когда вокруг появлялись другие люди. Ассоциация тоже возникла потому, что я решила проверить один вопрос о домовиках, а потом незаметно обзавелась членами, покровителями, Канцелярией и двенадцатью чернильницами.

Но этот пергамент предлагали трое учеников. Девочка, выросшая в магловской семье. Мальчик, который до одиннадцати лет не знал, что принадлежит к старому магическому Роду. И девочка, с шести лет знавшая, какую вилку брать первой.

Получилась неплохая выборка.

— Когда отнесём? — спросил Гарри.

Я посмотрела на часы. До обеда оставалось почти два часа.

— Сегодня.

— В воскресенье? — удивилась Падма.

— Поэтому не лично Макгонагалл, — ответила я. — Официальные документы не обязаны гоняться за адресатом по замку.

Я достала конверт.

— Ты носишь с собой конверты? — насторожился Гарри.

— Я председатель Ассоциации, — ответила я.

— С сегодняшнего утра ещё и Канцелярии, — напомнила Падма.

— У Канцелярии нет председателя, — возразила я.

— Полезно было выяснить, — сказала Падма.

Я сложила прошение, запечатала конверт и написала на лицевой стороне: «Профессору М. Макгонагалл. В личные руки».

Некоторое время я смотрела на него. Вот и всё. Не заговор, не давление и не попытка заставить Гарри или Рона соответствовать чужим ожиданиям. Просто сведения, которых некоторым детям не дали дома, и возможность их получить, если дети сами захотят.

— Пойдём? — спросила Падма.

Мы собрали книги. На выходе мадам Пинс проводила нашу компанию взглядом с явным облегчением.

Коридоры встретили нас воскресной тишиной. Никто не спешил на уроки, у окон сидели ученики с книгами, а издалека доносились удары мяча: кто-то тренировался на поле даже под дождём. Мы дошли до лестницы и ждали, пока она закончит неторопливо менять направление. Гарри стоял рядом, прижимая к себе генеалогический справочник.

— Кстати, — сказал Гарри. — Я нашёл ещё одного Поттера.

— Какого? — спросила я.

— Чарльмонта. Там написано, что он был в Визенгамоте.

— Запиши. Потом посмотрим, — сказала я.

Гарри кивнул.

— Сегодня никаких Певереллов, — объявила Падма, глядя на нас обоих.

— Почему? — спросил Гарри.

— Потому что воскресенье, — ответила Падма.

— У Певереллов тоже были воскресенья, — заметил Гарри.

— Они умерли, — сказала Падма.

— Аргумент, — признала я.

Падма удовлетворённо улыбнулась.

Лестница наконец подъехала, и мы втроём ступили на неё.

В кармане моей мантии лежала копия прошения. В сумке — запасной защищённый пергамент Снейпа, к которому я пока сознательно не прикасалась. На груди Падмы блестел золотой волк. Где-то в общежитии Гриффиндора её сестра Парвати всё ещё была должна нашей Ассоциации один сикль за значок.

По дороге мы заглянули в канцелярию школы. Дежурный портрет сонно подтвердил, что всю официальную корреспонденцию для заместителя директора можно без проблем оставить в защищённом ящике прямо у кабинета Макгонагалл.

До кабинета профессора Макгонагалл мы добрались без новых приключений. Дверь, как и следовало ожидать, оказалась заперта.

Падма выразительно посмотрела на меня.

— Я же говорила.

— Ты говорила, что у профессора Макгонагалл сегодня воскресенье, — напомнила я, поправляя сумку. — Я с этим и не спорила.

— Ты просто всё равно решила сюда прийти, — вздохнула Патил.

— Именно.

Гарри тем временем заметил небольшой латунный ящик, аккуратно прикреплённый к стене справа от двери.

— А это ещё что такое? — спросил Поттер.

На полированной крышке серебряными буквами было выведено изящное вязевое тиснение: «КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ. Заместителю директора».

— Решение нашей насущной проблемы, — сказала я.

Ящик выглядел достаточно старым, чтобы пережить нескольких сменившихся директоров и не одно поколение нерадивых учеников. Прямо под надписью была узкая прорезь, возле которой едва заметно темнела небольшая защитная руна. Гарри с любопытством протянул к ней руку.

— Подожди, — резко остановила его Падма.

Гриффиндорец мгновенно замер.

— Что?

— Это Хогвартс, Гарри, — веско напомнила Патил.

Поттер перевёл взгляд на латунный ящик, потом на неё, прикинул что-то в уме и послушно отступил.

— Точно, — согласился он.

Я спокойно достала плотный конверт.

— Проверим его работу на практике.

— И почему любой опасный эксперимент в этой школе всегда проводишь именно ты? — поинтересовалась Падма.

— Потому что сегодня моя законная очередь.

Я аккуратно поднесла письмо к прорези. Ничего не произошло. Стоило придвинуть его чуть ближе, как руна коротко и ярко вспыхнула глубоким синим. Конверт вдруг сам выскользнул из моих пальцев и бесшумно исчез внутри — куда быстрее, чем позволяла физическая глубина латунного короба. На металле тут же проступили тонкие, светящиеся зелёным буквы: «Получатель: профессор Минерва Макгонагалл. Отправитель: Гермиона Грейнджер. Принято».

Я удовлетворённо кивнула, оценив кристальную чистоту работы Порядка.

— Очень хорошая, надёжная система.

Падма тяжело вздохнула:

— Только, пожалуйста, не говори, что ты теперь хочешь точно такую же штуку для Канцелярии Г.А.В.Н.Э.

Я посмотрела на рунный узел внимательнее, прикидывая, как он начертан.

— Теперь хочу.

— Гермиона!

— Нам в любом случае рано или поздно понадобится входящая корреспонденция, Падма.

Гарри негромко засмеялся, прислонившись к стене.

— И куда совы будут её приносить? Прямо в библиотеку к нашему столу?

— Канцелярия нашей Ассоциации всегда находится там, где в данный момент находится её председатель, — ровным тоном ответила я.

— Это просто ужасный, глубоко антинаучный принцип работы канцелярии, — авторитетно заметила Падма.

— Зато он колоссально экономит на аренде помещения.

Мы уже собирались развернуться и уходить, когда латунный ящик негромко и сухо щёлкнул. Из прорези плавно вылетела узкая полоска плотного пергамента. Гарри ловко поймал её в воздухе раньше, чем она успела упасть на каменный пол.

— Тут это... тебе, — Поттер протянул её мне.

На пергаменте аккуратным, размашистым зелёным почерком было выведено: «Корреспонденция зарегистрирована. Передача адресату — в ближайшее установленное регламентом время». Ниже чётко отпечатались текущая дата и секунды.

Я несколько секунд молча смотрела на эту квитанцию.

— О нет, — тихо сказала Падма, отступая.

— Что?

— Я слишком хорошо знаю это выражение твоего лица, Гермиона.

— И какое же оно?

— Ты сейчас выглядишь очень, просто пугающе счастливой.

Я аккуратно сложила квитанцию пополам и убрала её в глубокий карман мантии.

— Теперь у нас на руках есть неопровержимое юридическое доказательство подачи.

Падма страдальчески закрыла глаза ладонью.

— Это всего лишь школьное прошение о вилках, Грейнджер!

— Это официальный меморандум о культурной адаптации учащихся, Падма.

— И о чёртовых вилках.

— Вилки в этом документе занимают не более одной шестой части от всей заявленной программы.

Гарри на секунду задумался, потирая подбородок.

— Вообще-то, справедливости ради, после сегодняшней редактуры их там действительно стало меньше.

— Спасибо за объективность, Гарри.

— Не вздумай помогать ей, Поттер, — взмолилась Падма.

Мы неторопливо отошли от запертого кабинета. Теперь дело действительно было сделано. Конверт надёжно зафиксировался в школьной магической системе, Макгонагалл получит его без необходимости разыскивать её по всему замку в законный выходной, а у меня в кармане имелось весомое подтверждение доставки. Все были довольны. Во всяком случае, я.

***

Парвати нашла нас после обеда. Мы с Падмой как раз выходили из Большого зала, когда сзади раздалось решительное:

— Стойте!

Парвати Патил с трудом протиснулась сквозь плотный поток учеников, запыхавшись, остановилась прямо перед нами и торжественно раскрыла ладонь. На ней тускло поблёскивали два серебряных сикля.

— Откуда взялся второй? — сразу нахмурилась Падма.

— Не твоё дело, — отрезала Парвати.

— Парвати, я серьёзно.

— Мой он, — упрямо буркнула гриффиндорка.

— Да я не говорю, что не твой. Я спрашиваю, откуда ты его взяла, — настаивала Падма.

— Лаванда купила у меня запасной рулон хорошего пергамента. Мама всё равно ещё пришлёт, — неохотно пояснила Парвати.

Падма удивлённо раскрыла рот.

— Тот самый кремовый?

— Да.

— Ты же его так берегла! — воскликнула Падма.

— Именно поэтому он чего-то стоил, — резонно заявила Парвати.

Я молча протянула руку. Парвати аккуратно положила оба сикля мне на ладонь и посмотрела так, словно ждала начала официального экзамена Визенгамота.

— Я всё ещё полностью согласна со вчерашним, — твёрдо сказала Парвати Патил. — Особенно с тем, что домовика нельзя освобождать насильно, если он сам этого категорически не хочет. И Лаванде я это уже объяснила.

— И как, она поняла? — спросила я.

Парвати скептически поморщилась:

— Не совсем. Но теперь Браун хотя бы твёрдо знает, что мы не собираемся глухой ночью вламываться в чужие поместья и насильно раздавать домовикам старые носки.

Для первого курса это уже был колоссальный прогресс. Я достала из кармана маленькую бархатную коробку. Последний золотой волк лежал на тёмной ткани, упрямо поблёскивая в неровном свете настенных факелов. Парвати на секунду перестала улыбаться.

Мне искренне понравилось выражение её лица в этот миг: не жадность и не банальный девчоночий восторг от дорогой вещи, а внезапное, глубокое понимание, что этот знак действительно ждал её со вчерашнего дня. Я протянула ей коробку.

— Добро пожаловать в Г.А.В.Н.Э.

— Спасибо, — тихо сказала Парвати и тут же попыталась приколоть волка к мантии. Разумеется, совершенно криво.

— Ну-ка дай сюда, — потянулась к ней Падма.

Парвати тут же ревниво хлопнула сестру по руке.

— Не трогай!

— Да он же боком висит, — поморщилась Падма.

— А мне нравится.

— У твоего волка голова вниз!

— Это моё личное художественное решение, — гордо заявила Парвати.

— Парвати! — возмутилась Падма.

Я незаметно отступила на полшага назад. Сёстры увлечённо продолжали препираться из-за геральдики, совершенно позабыв о моём существовании.

Когда-то это ощущение мне бы не понравилось. Наверное. Во мне всё ещё оставалась привычка Джулии выстраивать отношения так, чтобы понимать своё место в каждом из них: полезно знать, кому ты нужна, насколько и что будет, если однажды перестанешь быть необходимой. Падма заняла в моей новой жизни слишком много места, чтобы я могла этого не замечать.

Но между ней и Парвати существовало то, к чему я не имела отношения. Общие годы, родители, домашние ссоры, вещи, которые одна брала у другой без спроса, привычка узнавать настроение по одному движению бровей.

В прошлый раз это кольнуло меня неожиданной ревностью. Сейчас тоже кольнуло, но совсем немного. А потом я поймала себя на том, что рада. Я не хотела быть единственным человеком, вокруг которого вращается жизнь Падмы.

— Он правда криво, — всё-таки сказала я.

Парвати, предательски посмотрев на значок, поправила волка сама, а Падма победно фыркнула.

— Вы обе ужасные, — заявила Парвати.

***

Вечером я могла бы заняться пергаментом.

Он лежал в сумке между двумя совершенно обычными учебными листами. Запасной защищённый бланк Снейпа. Старые чары, проверяющие знание и намерение пишущего. Человеческая ментальная магия, созданная людьми для человеческого разума. И профессор Бинс, который человеком уже очень давно не являлся.

Схема эксперимента складывалась сама собой. Нужно было всего лишь...

Я закрыла сумку.

В гостиной Когтеврана горел камин, дождь мягко постукивал в высокие окна. За дальним столом двое шестикурсников играли в шахматы, и белая ладья громко ругалась на собственного короля. Кто-то писал эссе, кто-то читал, а наверху опять спорили из-за открытого окна.

Падма сидела в соседнем кресле, подобрав ноги, и читала. Через некоторое время её ступни постепенно перебрались на край моего кресла. Я посмотрела на них, потом на неё.

— Что? — спросила Падма.

— Ничего, — ответила я.

Она снова уткнулась в книгу.

На столике остывал чай. Дрова потрескивали, шахматный конь требовал немедленно отправить его в атаку, хотя у хозяина явно было другое мнение, а Падма переворачивала страницы и бессознательно шевелила ногой у моего локтя.

Сегодня я проснулась в полной тишине и ушла из собственной комнаты только потому, что мне там стало скучно. Эта мысль всё ещё казалась странной.

Хогвартс переставал быть декорацией вокруг моей задачи. Я знала, что по воскресеньям дольше подают завтрак. Знала, что Лиза Тёрпин спит с открытым окном, а Мораг Макдугал её за это ненавидит. Где-то в замке существовала забытая музыкальная аудитория с чрезвычайно осуждающим фортепиано. Гарри совершенно бездарно прятал булочки от мадам Пинс. Парвати пожертвовала хорошим пергаментом ради золотого волка. Падма считала мои утренние привычки чудовищными и клала ноги на моё кресло.

Ничто из этого не приближало меня к философскому камню.

Я сделала глоток уже холодного чая и впервые за долгое время решила, что нужно, наконец, отдохнуть.

Гарри Поттер.

Воскресенье началось с того, что кто-то пытался убить Симуса Финнигана подушкой.

— Я тебя предупреждал! — донеслось сквозь полусон.

— Это моя кровать!

— А это был мой нос!

Гарри открыл глаза и некоторое время смотрел в полог над головой. Судя по голосам, Симус был жив, так что вмешиваться не стоило.

За окнами спальни стояла серость. Дождь тихо барабанил по стеклу, в камине остались только красноватые угли, а на соседней кровати Рон лежал поперёк матраса, одной ногой запутавшись в одеяле. Шум войны между Симусом и Дином его совершенно не беспокоил.

Гарри нашарил очки.

Часы показывали без четверти девять.

На секунду ему показалось, что он проспал завтрак, и тело дёрнулось раньше мысли. Потом Гарри вспомнил, что сегодня воскресенье, снова лёг и испытал почти физическое удовольствие.

Никуда не надо.

Ни Макгонагалл с её спичками, которые категорически не желали превращаться в иголки именно тогда, когда она смотрела. Ни Флитвика, у которого любое движение палочкой почему-то выглядело простым, пока сам не пытался повторить. Ни подземелий Снейпа.

Можно было вообще не вставать.

— Рон, — позвал Гарри.

Из-под одеяла глухо донеслось:

— Умер.

— Завтрак, — напомнил Гарри.

— Передай, что я тоже, — пробормотал Рон.

Гарри усмехнулся.

На тумбочке Рона лежала маленькая коробочка. Крышка осталась открытой с вечера, и внутри поблёскивал золотой волк.

Рон получил его совсем недавно и пока явно не решил, что с ним делать. Приколоть к мантии — признать, что он в одной организации с Перси. Спрятать в сундук — признать, что значок ему не нравится.

Судя по тому, что волк провёл ночь возле кровати, второе было неправдой.

Дверь спальни распахнулась.

— Доброе утро, юные защитники угнетённых! — объявил Фред.

— Или уже день? — следом вошёл Джордж. — Воскресенье. Время теряет смысл.

Рон застонал и накрыл голову подушкой.

Фред мгновенно заметил коробочку.

— Он всё ещё здесь, — сказал он, толкая брата локтем.

— Конечно, — серьёзно подтвердил Джордж. — Наш бесстрашный Ронни просто до смерти боится приколоть его к мантии.

Из-под подушки наконец показалась взъерошенная рыжая макушка.

— Ничего я не боюсь! — огрызнулся Рон.

— Тогда почему трофей до сих пор прячется в коробке, а не сияет на груди? — поддел Джордж.

— Потому что я сам решаю, что мне носить, а что нет, ясно? — буркнул Рон.

Фред посмотрел на младшего брата с самым искренним, преувеличенным сочувствием.

— Но ведь Перси тоже носит своего волка, — вкрадчиво заметил он. — Причём начищает его до одурения трижды в день.

— Знаю я, — процедил Рон.

— Значит, отныне вы официальные соратники и плечом к плечу пойдёте на баррикады, — сказал Фред, едва сдерживая смех.

Рон рывком сел на матрасе.

— Да провалитесь вы, оно вообще не такое общество! — в сердцах воскликнул он.

— Неужели? И какое же? — хором поинтересовались близнецы.

Рон открыл рот, но так и завис, подбирая слова.

Гарри тоже задумался. Он и сам толком не мог объяснить, в чём суть манифеста Грейнджер. В спальне на несколько секунд повисла тяжёлая тишина.

— В общем, там... про защиту прав домашних эльфов, — наконец выдавил Рон, окончательно смутившись.

Джордж глубокомысленно и очень серьёзно кивнул.

— Сильная, масштабная программа, — оценил он. — Борьба мирового уровня. Будем знать, к кому обращаться, если у нас закончатся чистые носки.

— Идите вы оба к чёрту, — окончательно разозлился Рон.

Близнецы послушались, прихватив по дороге две конфеты Симуса и получив вслед ещё одну подушку.

Рон посмотрел на золотого волка, со стуком захлопнул коробочку и решительно сунул её в карман мантии.

— Никому ни слова, — предупредил он, округлив глаза.

— О чём? — искренне удивился Гарри.

— Вот именно. Вот поэтому ты и есть самый нормальный человек во всей этой сумасшедшей башне, — с облегчением выдохнул Рон.

***

За завтраком Гарри впервые увидел слизеринскую команду по квиддичу сразу целиком. Возможно, раньше они тоже сидели плотной кучкой. Просто до сегодняшнего дня ему не приходило в голову оценивать долговязых старшекурсников за зелёным столом с чисто практической точки зрения: например, насколько сильно каждый из них способен приложить его бладжером на высоте пятидесяти футов. Теперь приходило. И аппетит улетучивался сам собой.

Один из слизеринцев с грохотом поднялся со скамьи. Гарри невольно проследил за ним взглядом.

— Он играет? — тихо спросил Гарри, стараясь не привлекать внимания.

Рон лениво повернул голову к столу змей.

— Этот-то? Загонщик вроде, — припомнил он.

Слизеринский загонщик выглядел так, словно в случае утери спортивного инвентаря мог без проблем использовать вместо биты сокомандника. Или самого Гарри. Гарри уныло вернулся к своей остывающей каше. До матча оставалось всего шесть дней.

Ещё неделю назад суббота означала всего лишь отсутствие уроков. Теперь следующая суббота означала несколько сотен зрителей, высоту, два бладжера и семь слизеринцев, по меньшей мере трое из которых казались достаточно взрослыми, чтобы легально платить налоги Министерству.

— Мы их сделаем, — уверенно заявил Рон, отправляя в рот тост.

Гарри поднял на него скептический взгляд.

— Ты даже не играешь, — напомнил он.

— Именно поэтому я могу оценивать всё абсолютно объективно, — ничуть не смутился Уизли.

— Конечно.

— И у нас есть Вуд, — весомо добавил Рон.

Это прозвучало почему-то не особенно успокаивающе.

Капитан нашёл Гарри почти сразу после завтрака. Оливер Вуд возник за его плечом с таким видом, будто последние десять минут выслеживал своего ловца по запаху.

— Поттер, — раздался над ухом его глуховатый голос.

Гарри вздрогнул от неожиданности.

— Что?

Вуд молча положил перед ним тяжёлый свёрнутый пергамент.

— Схема построений Слизерина за прошлый сезон, — пояснил капитан. — Посмотри сегодня. Особенно обрати внимание на их загонщиков.

Гарри снова покосился на зелёный стол.

— Я уже обратил, — вздохнул он.

— Хорошо. Во вторник тренировка. В четверг ещё одна. В пятницу короткая, — отчеканил Вуд.

— Прямо перед матчем? — переспросил Гарри.

— Конечно, — бросил капитан и стремительно удалился.

Рон проводил его ошеломлённым взглядом.

— Он вообще спит? — поинтересовался Уизли.

— Надеюсь, — пробурчал Гарри.

— Почему?

Гарри развернул пергамент. Нарисованные красные и зелёные точки немедленно ожили и начали ползать по нарисованному полю.

— Потому что если нет, то всю эту тактику он придумывает круглые сутки напролёт, — пояснил Гарри.

Рон с любопытством заглянул через плечо друга на схему.

— Смотри-ка. Вот в этой точке тебя, судя по всему, убили, — ткнул он пальцем в гущу зелёных чернил.

— Спасибо, — оценил Гарри.

— Не за что, — отозвался Рон.

После завтрака Рон отправился с Дином смотреть, как старшекурсники играют во взрывающиеся карты, а Гарри взял тяжёлый генеалогический справочник и пошёл в библиотеку. Ещё недавно ему даже в голову не приходило, что можно искать сведения о самом себе в книге. Теперь то, что его прошлая жизнь умещалась на пыльных страницах, казалось странным.

***

В библиотеке он обнаружил Гермиону и Падму.

Гарри собирался только вежливо поздороваться и идти дальше, к дальним стеллажам. Однако через час он уже сидел с ними за одним столом, ожесточённо спорил о том, кому именно нужен факультатив по магическому этикету, и внимательно читал уже четвёртый вариант прошения к администрации Хогвартса. Потом он просто взял перо и уверенно поставил под ним своё имя.

Ничего неожиданного в этом шаге не было. За первые недели в Хогвартсе Гарри слишком часто выяснял, что в этом мире существует очередное неписаное правило, о котором все вокруг почему-то знали с самого рождения. Как именно обращаться к определённым людям. Что на самом деле означает чужая фамилия. Какие семьи считаются старыми и влиятельными, а какие нет. Какие вопросы допустимо задавать за столом. Что следует понимать по форме родового герба, по стилю приглашения или по официальной форме представления.

Каждая отдельная вещь казалась мелкой и незначительной. Проблема была в том, что их лавина росла с каждым днём. И Малфой обладал поистине отвратительной способностью оказываться рядом именно в ту секунду, когда Гарри чего-нибудь не знал.

Поэтому факультатив Поттер действительно хотел. Особенно если туда сможет свободно прийти любой желающий и никто из преподавателей не станет вывешивать над дверью унизительную табличку «Для детей, которые ничего не понимают».

Заодно за этим совместным часом обнаружилась ещё одна важная вещь: Падма Патил совершенно не была безмолвным приложением к Гермионе.

Гарри раньше видел их вместе так часто, что как-то не задумывался, как у них всё устроено. Гермиона что-нибудь увлечённо говорила, Падма спокойно стояла рядом; Падма появлялась в коридоре, и где-то неподалёку обязательно обнаруживалась Гермиона. В библиотеке же выяснилось, что когтевранка без малейших колебаний вычёркивает целые абзацы Грейнджер, твёрдо говорит ей «нет» и считает некоторые её формулировки откровенно дурацкими.

Особенно сильно досталось загадочным «столовым приборам высшего порядка». Гарри до конца так и не понял, чем они должны были принципиально отличаться от обычных вилок, но спор вышел жарким.

Гермиона всегда казалась человеку со стороны монументальной личностью, которая точно знает, что делает. Падма же, судя по всему, прекрасно знала, сколько именно раз в день это железобетонное впечатление нужно срочно исправлять.

После библиотеки Гарри поймал себя на мысли, что обе девочки начали нравиться ему чуть больше.

К обеду за высокими окнами дождь почти закончился.

Гарри вернулся в гриффиндорскую башню и обнаружил Рона на ковре перед камином. Рядом живописно валялись карты, две шоколадные лягушки и раскрытая пачка бобов Берти Боттс.

— Где был? — спросил Рон, не поднимая головы.

— В библиотеке.

Рон посмотрел на него с искренним сочувствием.

— В воскресенье?

— Я искал Поттеров, — глухо пояснил Гарри.

Уизли сразу перестал ухмыляться. После памятного разговора с Гермионой Гарри рассказал другу далеко не всё, но тот уже знал главное: Поттер практически ничего не знает о собственной семье и теперь отчаянно пытается это исправить.

— Нашёл? — тихо поинтересовался Рон.

— Немного, — Гарри сел на ковёр и положил справочник рядом. — А потом встретил Грейнджер и Патил. Они пишут прошение.

— Какое ещё прошение?

— Хотят факультатив по этикету.

Рон замер с бобом в пальцах.

— Зачем?

— Чтобы объяснять правила тем, кто их не знает, — ответил Гарри.

— Какие ещё правила? — буркнул Уизли.

— Вот именно.

Рон подозрительно прищурился.

— Ты сейчас надо мной издеваешься?

— Нет, — серьёзно сказал Гарри. — Например, если тебя официально знакомят с главой старого рода, как ты к нему обратишься?

Рон перестал жевать.

— Ну... — протянул он.

Гарри выжидающе подождал.

— Зависит, — наконец выдавил Уизли.

— От чего?

— От рода. И от того, кто именно представляет. И где всё происходит.

— Вот, — подытожил Гарри.

Рон нахмурился, словно впервые в жизни обнаружил, что знание, которое всегда казалось ему совершенно естественным и бесполезным, кто-то может не иметь вообще.

— Мама знает всё это, — сказал он наконец, разглядывая ковёр. — Она нас заставляла учить. Ну, немного.

— Меня никто не заставлял.

Рон посмотрел на него и виновато поморщился.

— Да. Забыл.

Гарри потянулся к шоколадной лягушке.

— Поэтому я подписал.

Несколько минут они молча ели сладости под уютный треск дров в камине. Неподалёку Дин Томас пытался построить высокий карточный домик, а Симус Финниган громко объяснял ему, что волшебные карты для этого категорически не годятся, поскольку нарисованные дамы постоянно уходят со своих мест.

Вдруг Гарри заметил знакомый золотой блеск возле кармана друга.

— Всё-таки надел?

Рон немедленно прикрыл значок ладонью.

— Под мантией он, — быстро буркнул Уизли.

— Я же вижу.

— Ты просто слишком близко сидишь, — огрызнулся Рон.

Гарри усмехнулся и невольно потрогал собственного волка под одеждой. Он к нему почти привык.

— Ты вообще понял, что именно ГАВНЭ делает?

— Конечно, — слишком быстро ответил Рон.

Гарри выразительно подождал продолжения. Друг шумно вздохнул.

— Помогает домовикам, — нехотя добавил Рон.

— Как именно?

— Ну... если с ними плохо обращаются хозяева.

— А если хорошо?

Рон глубоко задумался. Гарри вспомнил вчерашний разговор с Гермионой, а затем и то, что успел прослышать об этом обществе раньше.

— Она говорила, что свободных домовиков будут устраивать в другие семьи, — поделился Гарри. — И что освобождать тех, кто сам этого не хочет, никто не будет.

— Ну да, — согласился Рон. — Так нормально.

— Почему?

Уизли посмотрел на него как на идиота, но почти сразу спохватился, вспомнив, с кем разговаривает.

— Потому что домовик без дома — это действительно плохо, — терпеливо объяснил он.

— Почему?

— Они... — Рон почесал нос, подбирая слова. — Чахнут вроде как.

— Вроде как?

— У нас никогда не было домовика, Гарри. Мы небогатые, — последнее Уизли произнёс чуть резче, чем требовалось.

Гарри просто пожал плечами.

— У меня тоже не было.

Рон уставился на него в упор.

— У тебя в банке хотя бы куча золота лежит.

— А домовика всё равно нет, — отрезал Гарри.

Это соображение, похоже, окончательно удовлетворило Рона.

— Мама рассказывала про одного, — продолжил он, потянувшись за очередным бобом. — Не нашего. У какой-то дальней родственницы хозяин умер, наследники домовика не приняли, и он остался один. Перестал есть, почти не колдовал. Потом его вроде забрала другая семья.

— Тогда почему общество называется про независимость? — спросил Гарри.

Рон снова замолчал, озадаченно разглядывая конфету.

— Спроси Грейнджер, — наконец буркнул он.

— Я спрашивал.

— И?

— Ответ был длинный, — вздохнул Гарри.

— Вот поэтому я не спрашивал, — резонно подытожил Уизли.

Гарри рассмеялся. Он оглядел гостиную: золотой волк был у него под мантией, точно такой же прятался в кармане у Рона. Перси состоял в том же обществе, что до сих пор казалось младшему брату личным оскорблением. Кроме того, Гарри знал о Седрике Диггори и лично видел значок у профессора Флитвика. Кажется, ещё кто-то из старших учеников носил на отворотах точно такого же хищника.

Возле Гермионы вообще всё чаще оказывались люди с самых разных факультетов. Даже слизеринцы иногда подходили к ней переговорить. Не Малфой, разумеется — тот, насколько Гарри мог судить, предпочитал крутиться исключительно вокруг него самого и действовал на нервы уже почти профессионально, — но другие зелёные галстуки возле Грейнджер время от времени мелькали.

Самое странное было в том, что Г.А.В.Н.Э. действительно работала. Гарри ещё не до конца понимал, что именно они делают, но люди упрямо вступали в эту организацию.

— Странная она, — задумчиво протянул Рон.

— Грейнджер?

— А кто ещё? — пожал он плечами.

Гарри с улыбкой посмотрел на друга.

— Ты ведь тоже вступил.

— Мне бесплатно, — отрезал Уизли.

— Она за тебя заплатила.

— Вот именно. Было бы просто невежливо отказаться, — заявил Рон.

Гарри шире улыбнулся.

— Конечно.

— Заткнись, — беззлобно проворчал Уизли.

***

Невилла они заметили ближе к вечеру.

Сначала Гарри не придал этому никакого значения. Невилл постоянно что-нибудь усердно искал. За прошедшие учебные недели он успел потерять два пера, свежий учебник по Чарам, носок, парадный галстук, трижды жабу Тревора и однажды собственную волшебную палочку, которая всё это время преспокойно лежала в кармане его же мантии. Поэтому вид Лонгботома, ползающего возле кресел на четвереньках, не представлял собой ничего необычного.

Однако через десять минут Невилл всё ещё продолжал искать. Рон наконец с трудом оторвался от квиддичной схемы Вуда.

— Что потерял? — поинтересовался Уизли.

Невилл заглянул под глубокий диван.

— Не знаю.

Рон ошеломлённо моргнул.

— Что?

— Не знаю, — Невилл наконец выпрямился и сердито вытер пыль с колен.

— Тогда зачем ты вообще ищешь? — резонно спросил Рон.

— Потому что я точно что-то забыл!

— Что именно?

Невилл посмотрел на него с нескрываемым раздражением:

— Если бы я знал, что конкретно забыл, я бы это не забыл!

Гарри рассмеялся, но Лонгботом его веселья не поддержал. Вместо этого он сунул руку глубоко в карман и достал стеклянный шарик. Гарри сразу его узнал — Напоминалка. Та самая, за которой он летел во время первого урока полётов у мадам Хуч, поймав у самой стены замка. Сейчас прозрачный шар был густо, угрожающе красным.

— Опять? — спросил Гарри.

Невилл тяжело сел в кресло.

— С обеда.

Рон равнодушно пожал плечами:

— Домашнюю работу не сделал.

— Сделал.

— Книгу какую-нибудь забыл, — продолжил перечислять Уизли.

— Проверил.

— Тревор?

У самых ног Невилла что-то шевельнулось, и жаба послушно высунула голову из-под кресла. Рон просто развёл руками.

— Тогда я не знаю.

— Вот и я не знаю! — Невилл сокрушённо сжал Напоминалку в кулаке. — Она ведь обычно перестаёт гореть.

Гарри мгновенно перестал улыбаться.

— В каком смысле?

— Ну, когда я вспоминаю. Или нахожу то, что упустил. Бабушка сказала, она показывает, когда я что-нибудь упускаю. А эта с самого утра красная как огонь. Я уже абсолютно всё проверил.

Рон внезапно сел прямее.

— Так с утра или всё-таки с обеда? — поймал он его на слове.

Невилл нахмурился.

— С... — он резко замолчал.

— Невилл? — позвал Гарри.

— Не помню, — прошептал Лонгботом.

Это всё ещё могло показаться смешным, но почему-то уже не было. Гарри придвинулся ближе.

— Ладно. А что ты вообще сегодня делал?

— Завтракал, — начал перечислять Невилл.

— А потом?

— Был здесь, в гостиной. Потом ходил... — он нахмурился ещё сильнее.

— Куда именно?

— Не знаю. Нет, подожди. В совятню, кажется.

Рон быстро посмотрел на Гарри.

— Ты сегодня какое-нибудь письмо отправлял? — спросил Уизли.

— Нет.

— Тогда зачем ты туда ходил, Невилл?

— Да я не говорил, что точно ходил!

— Только что ведь сказал.

— Я сказал «кажется»! — Невилл начал стремительно краснеть от подступающей паники.

Гарри примирительно поднял ладони.

— Ладно-ладно. Неважно. Вчерашний день помнишь?

— Конечно, помню.

— Что было вчера? — задал прямой вопрос Гарри.

Невилл открыл было рот, но так и не ответил сразу. Из дальнего угла гостиной как раз донёсся громкий взрыв — карточный домик Дина наконец решил отомстить создателю, и Симус во всеуслышание сообщил, что он же предупреждал. Несколько старшекурсников весело засмеялись. А вот у камина стало удивительно тихо.

— Утром был завтрак, — очень медленно, словно продираясь сквозь туман, заговорил Невилл. — Потом... мы... — он растерянно потёр лоб. — Я точно помню ужин.

— А между завтраком и ужином? — тихо спросил Гарри.

— Ну, было же что-то.

Рон больше не улыбался. Его лицо сделалось серьёзным.

— Уроков вчера не было, суббота, — заметил Уизли.

— Я знаю.

— С кем именно ты провёл день?

— Здесь. Наверное, — Невилл с явным испугом посмотрел на багровый шар в ладони. — Ребята, я всегда забываю вещи. Но никогда не забываю целый день целиком.

Гарри почувствовал неприятный холод где-то в животе.

— Может, день был скучным и ты просто его не запомнил?

— Да не настолько же я тупой, Гарри!

— Я и не говорю, что ты тупой.

Невилл обиженно отвернулся к огню. Рон внезапно произнёс тихим, изменившимся голосом:

— Память можно менять.

Оба мальчика уставились на него. Рон явно тут же пожалел о том, что сорвался вслух.

— Как менять? — быстро спросил Гарри.

— Ну, заклинаниями разными, — нехотя пояснил Рон.

— Какими именно?

— Откуда я знаю? Обычными... ну, то есть, не совсем обычными. Министерство маглам память постоянно исправляет, когда те случайно видят магию. Папа рассказывал.

Невилл заметно побледнел.

— Вы думаете... мне кто-то стёр память прямо в школе?

— Да нет же! — Рон испуганно замотал головой. — Я вообще этого не говорил. Ты и так постоянно всё путаешь и забываешь.

— Но целый день из жизни я никогда не упускаю!

— Может, эта штуковина просто сломалась.

— Бабушка купила её в очень хорошем магазине на Косой аллее, — отрезал Невилл.

Рон открыл было рот, но вовремя закрыл его обратно.

— Ладно. Это весомый аргумент, — согласился Уизли.

Гарри решительно взял с пола исписанный квиддичный пергамент. На одной его стороне заколдованные зелёные игроки продолжали упрямо гоняться за красными, а одна из размашистых подписей Вуда угрожающе мигала чернилами: «НЕ ТЕРЯТЬ ВЫСОТУ ПРИ АТАКЕ ЗАГОНЩИКА». Поттер перевернул лист чистой стороной вверх.

— Давайте всё запишем.

— Что именно записать? — не понял Невилл.

— Всё, что ты точно помнишь по дням, — твёрдо сказал Гарри.

Рон удивлённо посмотрел на друга.

— И зачем это?

— Чтобы завтра он опять чего-нибудь не забыл, — отчеканил Гарри.

Невилл виновато поморщился.

— Спасибо за веру в меня.

— Извини, я не так выразился. Просто если там действительно образовалась дыра, мы хотя бы наглядно поймём, где именно она находится.

Невилл некоторое время всматривался в пергамент, после чего покорно кивнул. Уже через полчаса их список окончательно превратился в кашу.

— В четверг точно были Чары, — уверенно твердил Рон.

— В четверг была Трансфигурация, — упрямо возражал Лонгботом.

— Это утром.

— А Чары тогда после обеда?

— Нет, после обеда... — Рон окончательно завис.

Гарри сверился со своим школьным расписанием:

— Травология.

— Точно! — просиял Невилл.

Он ткнул пухлым пальцем в пергамент:

— Я точно помню Травологию.

— И что вы там делали? — спросил Гарри.

— Пересаживали... — Лонгботом на секунду завис, глядя в пространство.

— Что пересаживали? — поторопил его Рон.

— Растения.

Уизли демонстративно закатил глаза.

— Потрясающе. Очень полезно.

Невилл без лишних слов пнул его в голень. К этому моменту к их вялотекущему расследованию начали потихоньку присоединяться окружающие гриффиндорцы.

— В среду Симус совершенно точно подпалил себе бровь, — бросил Дин Томас, не отрываясь от колоды взрывающих карт.

— Это было во вторник! — мгновенно возмутился Симус с другого конца ковра.

— В среду тоже, — хладнокровно отрезал Дин.

— Второй раз вообще не считается!

Гарри на всякий случай дисциплинированно записал оба раза. Спустя пару минут мимо их стола чинно прошёл Перси Уизли, затормозил и с высоты своего роста заглянул через плечо Поттера.

На обороте квиддичной схемы к этому моменту уже значилось:

«Понедельник — Зельеварение.

Вторник — Симус сжёг бровь.

Среда — Тревор пропал после ужина.

Четверг — Травология, растения (какие?).

Пятница — ?

Суббота — утро?, ужин помнит.

ВОСКРЕСЕНЬЕ — Напоминалка красная».

При этом чуть ниже, прямо под списком, сквозь пергамент зловеще проступали буквы, которые Вуд ранее вывел на лицевой стороне с таким нажимом, словно пытался проткнуть стол: «СУББОТА — СЛИЗЕРИН. НЕ ПОДСТАВЛЯТЬСЯ ПОД БЛАДЖЕР».

Перси строго поправил очки на носу.

— И что именно вы трое здесь делаете?

— Ничего, — в один голос отчеканили Рон и Гарри, инстинктивно прикрывая локтями записи.

Старший брат посмотрел на Невилла, судорожно сжимавшего пугающе красную Напоминалку, затем перевёл взгляд на список.

— Понятно.

Судя по выражению его лица, понятно ему не было ровным счётом ничего.

— Только не потеряйте свои домашние задания, пока составляете этот каталог потерянной памяти, — напутствовал староста и двинулся дальше к лестнице.

Рон проводил его мрачным взглядом.

— Вот именно поэтому Перси никогда нельзя принимать в нормальные расследования.

— Погоди, мы что, правда ведём расследование? — робко спросил Невилл.

— Теперь уже точно ведём, — весомо подтвердил Рон.

Гарри задумчиво постучал кончиком пера по пустующей строке пятницы.

— Что у нас здесь было?

Лонгботом долго всматривался в чернильный знак вопроса.

— Не знаю.

— Вообще ничего? Уроки хотя бы?

— Сами уроки вроде помню. А вот то, что было после них... — Невилл растерянно покачал головой.

— А суббота? — не отступал Гарри.

— Ужин.

— И только ужин?

— Ещё... — Он сильнее сжал стеклянный шар. Красный дым внутри Напоминалки закрутился плотнее. — Гермиона.

Гарри резко поднял голову от пергамента.

— Что — Гермиона?

— Не знаю, — Невилл выглядел теперь почти несчастным. — Я просто помню, что она мне помогала. Ну, ещё в поезде, когда Тревор сбежал. Потом ещё несколько раз... Она действительно хорошая.

Рон шумно шмыгнул носом, отворачиваясь к огню.

— Это мы и так знаем.

— Но я совершенно не помню, когда я с ней разговаривал в последний раз, — признался Лонгботом.

Гарри почувствовал, как внутри у него что-то неприятно сжалось. Предчувствие, которое он пока не мог облечь в слова.

— Может, нам стоит просто пойти и спросить её? — предложил он.

— Нет! — неожиданно резко, почти выкрикнул Рон.

Гарри удивлённо повернулся к другу. Тот сам выглядел слегка ошарашенным собственной чересчур бурной репликой.

— Это ещё почему?

— Не знаю, — буркнул Уизли, пряча глаза.

— Отличная, очень аргументированная причина.

Рон упрямо нахмурился, утыкаясь подбородком в грудь.

— Я просто думаю... нам нужно сначала самим во всём разобраться.

Невилл растерянно перевёл взгляд с одного на другого.

— Но она же гораздо умнее нас. Она бы сразу сообразила.

— Спасибо за комплимент, Невилл, — огрызнулся Рон.

— Да я же не хотел тебя обидеть...

— Да знаю я, — Уизли с досадой провёл широкой ладонью по рыжим волосам. — Просто не надо сразу бежать к Грейнджер с каждой мелкой странностью, которая происходит в этой башне.

Гарри молча всматривался в лицо друга ещё секунду. Что-то во всём этом ему категорически не понравилось. И дело было даже не в самих словах. А в том, как именно Рон их произнёс — слишком поспешно, слишком настороженно. Словно Уизли защищал какую-то свою, отдельную тайну.

— Ладно, — наконец сдался Гарри, переводя дух. — Пока не будем её трогать.

Невилл облегчённо вздохнул.

— Тогда что нам сейчас делать?

Поттер пододвинул к нему чистый, свободный от спортивных схем кусок пергамента.

— Записывай.

— Что писать?

— Если снова заметишь вокруг себя или в мыслях что-нибудь такое, чего категорически не помнишь. Пиши сразу же, на месте.

Невилл сосредоточенно взял перо, обмакнул его в чернила и с максимальной старательностью вывел на листе: «Я должен помнить, почему я это записываю».

Рон вытянул шею и прочитал строчку.

— Ты сверху ещё своё имя напиши, гений.

В Невилла прилетело подушкой раньше, чем он успел увернуться.

Через секунду та же подушка стремительно полетела обратно в лицо Рону. Гарри весело засмеялся, наблюдая за их шутливой потасовкой. Но когда все улеглись, на полированном дереве стола осталась лежать Напоминалка. Багровый дым внутри неё не погас.

Поздно вечером Гарри лежал в постели и задумчиво смотрел сквозь узкую щель в пологе на глухую темноту спальни. Рон на соседней кровати уже безмятежно спал. У Уизли это получалось оскорбительно легко и быстро.

На тумбочке Гарри аккуратной стопкой лежали тяжёлый генеалогический справочник, туго свёрнутая схема Вуда и кусок пергамента, на котором он старательно выписал несколько имён Поттеров, найденных сегодня в библиотечных книгах.

Шесть дней до игры со Слизерином. Завтра снова занятия. А где-то в этой же комнате, у Невилла под подушкой, пряталась всё ещё пугающе красная Напоминалка.

Гарри вздохнул, снял очки и аккуратно положил их рядом. За один этот выходной вопросов в его голове стало заметно больше.

Про собственную таинственную семью, о которой он ничего не знал. Про неписаные, сложные правила магического мира, которые все чистокровные вокруг почему-то считали само собой разумеющимися с самого детства. Про загадочное общество ГАВНЭ и эту странную, постоянно растущую компанию людей с золотыми волками на мантиях. Про провалы в памяти Невилла. И отдельно — про Рона, который по какой-то скрытой причине наотрез отказался идти с этой пугающей проблемой к Гермионе.

Гарри снова вспомнил сегодняшнюю библиотеку. Падма Патил совершенно спокойно вычёркивала очередную половину предложения Гермионы, Гермиона упрямо спорила, потом внимательно читала исправление и, если Падма оказывалась права, покорно оставляла её текст. Вблизи, за своим столом, они выглядели совсем не так загадочно и зловеще, как из-за другого факультетского стола в Большом зале. Просто две умные девочки писали официальное письмо администрации и иногда смешно спорили о количестве вилок.

Хотя с Гермионой Грейнджер слово «просто» всё равно сочеталось из рук вон плохо.

Она сказала ему недавно одну вещь, которую Гарри теперь никак не мог выбросить из головы: если окружающие взрослые считают его достаточно зрелым для чьих-то планов, значит, он достаточно взрослый хотя бы для того, чтобы знать всю правду о самом себе.

Гарри тогда думал исключительно о Поттерах. Теперь же почему-то первым делом вспомнился Невилл.

Мальчик беспокойно перевернулся на бок, подтягивая одеяло к подбородку. В доме Дурслей на Тисовой улице Гарри слишком часто узнавал важные вещи самым последним во всей округе. Иногда потому, что ему принципиально не хотели ничего объяснять. Иногда потому, что дядя Вернон и тётя Петунья деспотично решали, будто ему знать такое не положено по статусу. А иногда все вокруг просто делали максимально равнодушный вид, что никакого насущного вопроса вообще не существует в природе.

И он до глубины души терпеть не мог это удушающее чувство.

А волшебный мир, который в первые дни на Косой аллее казался ему полной, абсолютной противоположностью дому номер четыре, постепенно обнаруживал ровно ту же самую неприятную, скользкую привычку. Здесь слишком многие посторонние люди знали о тебе что-нибудь такое, чего категорически не знал ты сам. О твоей семье. О неписаных законах. Возможно, теперь даже о собственной памяти твоих друзей.

Гарри решительно закрыл глаза. Завтра он ещё раз, без свидетелей, основательно поговорит с Невиллом. Потом ему кровь из носу надо будет до конца выучить сложную схему Вуда. А в субботу — каким-то немыслимым образом просто не дать здоровенному слизеринскому загонщику сбить себя с метлы железным мячом. На фоне всех остальных тёмных тайн древнего замка последнее задание даже казалось ему самой понятной и честной задачей.

Глава 19 Полный список членов

Гермиона Грейнджер.

Понедельник начался с официальной корреспонденции. Я как раз закончила с овсянкой и всерьёз размышляла, можно ли считать вторую чашку чёрного кофе лишней, когда рядом с моей тарелкой что-то негромко и сухо хлопнуло. На скатерть опустился сложенный вдвое лист плотного пергамента.

Падма Патил резко перестала намазывать тост джемом.

— Это тебе?

— Судя по всему, — ответила я.

На внешней стороне было выведено размашистыми зелёными чернилами: «Мисс Гермионе Грейнджер. Когтевран, I курс». В нижнем углу тускло поблёскивала маленькая сургучная печать заместителя директора.

— Быстро же они, — заметила Падма.

Я невольно посмотрела в сторону преподавательского стола. Профессор Макгонагалл сидела на своём обычном месте и с самым невозмутимым видом пила чай. Она принципиально не смотрела в нашу сторону. И это почему-то выглядело куда подозрительнее, чем если бы она сверлила нас взглядом.

— Вчера школьная система обещала передать конверт в ближайшее установленное регламентом время, — напомнила я подруге.

— Я помню. И ты, конечно же, бережно сохранила квитанцию.

— Естественно.

Падма страдальчески посмотрела на меня поверх чашки:

— Зачем я вообще об этом спросила?

Я хладнокровно развернула письмо. Официальный текст занимал меньше половины страницы:

Мисс Грейнджер. Ваше обращение о создании факультативного курса «Основы светского этикета и традиций магического общества Британии» получено и официально зарегистрировано. Поскольку данное предложение напрямую затрагивает учебную программу Хогвартса, а также предполагает привлечение внешнего преподавателя и возможное обращение к членам Попечительского совета, считаю необходимым обсудить этот проект лично. Прошу Вас и мисс Падму Патил явиться сегодня в мой кабинет в 17:30. Мистеру Гарри Поттеру присутствовать на встрече не требуется.

Заместитель директора М. Макгонагалл.

Я медленно перечитала последнюю строчку. Потом, нахмурившись, ещё раз.

— Что там такое? — насторожилась Падма.

Я молча передала ей пергамент. Подруга быстро пробежала глазами по строкам.

— Почему это Гарри не требуется присутствовать? — удивилась Патил.

— Это хороший вопрос.

— Но ведь он тоже подписался под прошением.

— Вот именно.

Падма на секунду задумалась, после чего бросила короткий взгляд в сторону гриффиндорского стола.

— Может, профессор решила, что это сугубо наша с тобой инициатива?

— Возможно.

— Или она уже успела поговорить с ним лично, — предположила Падма.

Я снова перевела взгляд на преподавательский подиум. Профессор Макгонагалл как раз спокойно перевернула страницу «Ежедневного пророка».

— Возможно, — ровным тоном повторила я.

Падма с опаской вернула мне письмо.

— Мне категорически не нравится, с какими интонациями ты сейчас говоришь это слово «возможно».

— А мне ещё сильнее не нравится слово «зарегистрировано» в официальном ответе администрации.

— Это ещё почему?

— Потому что с этой самой секунды в Хогвартсе официально существует наше дело.

Падма медленно закрыла глаза ладонью.

— Гермиона, ради всего святого, это всего лишь школьное прошение, а не судебный процесс против Министерства магии.

— Это пока ещё нет, — философски заметила я.

Подруга сердито ткнула меня локтем в бок.

Через несколько минут к нашему когтевранскому столу быстрым шагом подошёл Гарри Поттер. На ходу он поправлял шарф, один конец которого почему-то висел заметно ниже другого.

— Макгонагалл вам уже написала? — с ходу спросил он, притормозив рядом.

Мы с Падмой одновременно и очень выразительно посмотрели на него. Гарри неловко остановился.

— Что?

— Она с тобой уже поговорила, — констатировала Падма.

— Кто именно?

— Макгонагалл, — ответила я.

Поттер сразу всё понял и вздохнул:

— А. Ну да. Было дело.

Он без лишних церемоний сел на свободное место рядом.

— И когда именно это произошло? — спросила я.

— Да прямо утром. Она поймала меня в коридоре перед самым завтраком.

— И что конкретно она у тебя спрашивала? — Падма придвинулась ближе.

— Спросила, правда ли я добровольно подписал это прошение.

— И?

— Ну, я сказал, что чистая правда.

Я выжидающе замолчала, ожидая продолжения. Гарри тоже молча смотрел на нас.

— Это всё? — не выдержала я.

— Нет, не всё. Ещё она спросила, действительно ли я до конца понимаю, что именно написано в этом документе.

— И что ты ей на это ответил? — полюбопытствовала Падма.

Гарри просто пожал плечами:

— Сказал, что мы вчера три часа подряд это сочиняли и переписывали. И что было бы обидно теперь ничего не понимать.

Я невольно улыбнулась.

— Профессиональный, весьма разумный ответ.

— А потом она спросила, действительно ли мне так необходим подобный факультатив по этикету.

— И?

— Я сказал, что да, необходим, — Гарри потянулся было рукой к плетёной корзинке с тостами, но Падма тут же бдительно отодвинула её от гриффиндорца.

Поттер удивлённо замер с протянутой рукой.

— Это ещё что за новости?

— Сначала договаривай всё до конца, — потребовала Падма.

— Да я и так уже всё рассказал!

Падма продолжала непреклонно держать корзинку на безопасном расстоянии.

— Она спросила тебя, почему он тебе нужен?

— Конечно спросила, — вздохнул Гарри.

— Гарри Поттер.

— В общем, я сказал ей как есть: половина школы с рождения знает кучу неписаных правил, которых мне в доме у Дурслей никто никогда в жизни не объяснял. И что я лично совершенно не хочу каждый раз узнавать о них от кривляющегося Малфоя уже после того, как сделал что-нибудь неправильно.

Падма удовлетворённо кивнула и вернула корзинку на место.

— Хорошо. Ответ принимается.

Гарри облегчённо взял тост.

— А, ну и ещё она напоследок спросила, заставили вы меня подписаться под этой бумагой или нет.

Я сразу перестала складывать пергамент.

— Вот этот пункт уже становится по-настоящему интересным.

— Ну, я ей и выдал, что всё было с точностью до наоборот. Что это я сам вас очень сильно попросил, — поделился Гарри.

— И что она на это ответила?

— «Понятно, мистер Поттер», — Гарри весьма точно и узнаваемо скопировал сухую, поджатую интонацию декана Гриффиндора.

— И всё?

— Потом просто велела мне живее идти завтракать.

Я снова перевела взгляд на преподавательский стол. Профессор Макгонагалл именно в это мгновение грациозно подняла свою фарфоровую чашку. Наши взгляды на секунду встретились сквозь пространство зала. Профессор едва заметно, почти неуловимо кивнула головой. Я вежливо ответила ей точно таким же сдержанным кивком.

— Она просто проверяет, настоящий ли это ученический проект, — тихо резюмировала Падма, поворачиваясь ко мне.

— Очень на то похоже.

— Пытается убедиться, что ты не использовала громкую фамилию Гарри Поттера как орудие под своим прошением.

Я ещё раз внимательно посмотрела на официальный ответ. Это действие со стороны Макгонагалл было логичным. Что меня, как профессионала, даже несколько раздражало.

— Хорошо, — неохотно признала я, убирая пергамент. — Плюс один законный балл в пользу школьной администрации.

— Поверь, они как-нибудь перебьются без твоего высочайшего одобрения, — хмыкнула Падма.

Гарри с хрустом откусил кусок тоста.

— А зачем вам двоим вообще идти к ней в кабинет?

— Защищать наш проект перед лицом руководства.

Поттер резко перестал жевать.

— Слушайте, может, мне всё-таки стоит пойти вечером вместе с вами? Для массовки?

— В письме чёрным по белому написано: «Мистеру Гарри Поттеру присутствовать на встрече не требуется».

— Но там ведь не написано прямое слово «запрещено».

Я молча посмотрела на него. Гарри с самым невинным видом продолжил уплетать завтрак.

— Нет, Гарри, — отрезала Падма. — Если декан захочет тебя видеть, она сама тебя вызовет. Не нарывайся.

— Ну ладно, ладно.

При этом гриффиндорец совершенно не выглядел убеждённым.

Я спрятала письмо в сумку.

— В любом случае, до половины шестого вечера у нас ещё полно времени.

— Так, Гермиона, — сразу насторожилась Падма, сузив глаза.

— Что?

— Мы не будем сейчас писать второе прошение, которое будет подробно объяснять мотивы первого прошения.

Я почувствовала себя несколько оскорблённой самим этим предположением.

— Разумеется, нет. За кого ты меня принимаешь?

Падма продолжала внимательно и подозрительно вглядываться в моё лицо.

— И никакого дополнительного приложения к проекту мы тоже писать не будем.

— Я вообще ничего не говорила про приложение.

— Нет.— произнесла Падма.

— Но мы ведь можем составить хотя бы краткий предварительный план учебной программы?

— Он у нас уже детально расписан в основном тексте.

— Тогда, возможно, нам стоит набросать примерное финансовое обоснование для Попечительского совета?

— Гермиона!

Гарри рядом уже откровенно и вовсю смеялся.

Я сделала глоток остывающего кофе.

— Хорошо. Как скажешь. Придём к заместителю директора абсолютно неподготовленными.

Падма с облегчением выдохнула:

— Мы не придём неподготовленными, Грейнджер. Мы придём ровно с тем весомым документом, который уже написали.

***

Гарри Поттер.

К трём часам Гарри окончательно понял: Оливер Вуд собирается убить его гораздо раньше слизеринцев.

— Ещё раз! — скомандовал Вуд с метлы.

Гарри завис над полем, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

— Я уже восемь раз подряд это сделал!

Капитан, паривший возле центральных колец, недовольно опустил взгляд на свой планшет.

— Семь, Поттер.

— Восемь!

— Твой четвёртый заход не считается, — отрезал Вуд.

— Это ещё почему?

— Потому что на четвёртом заходе тебя сбил бладжер.

Гарри раздражённо посмотрел на пустое пространство, где никакого мяча не было и в помине.

— Но его там вообще не было!

— Именно поэтому ты до сих пор жив. На исходную!

Гарри злобно пробормотал под нос ругательство.

— Что ты там сказал? — прищурился капитан.

— Говорю — на исходную! — громче повторил Гарри.

— Вот и правильно. Живее.

Ноябрьский ветер с силой ударил Гарри в лицо, едва он снова набрал высоту. Ледяного дождя сегодня не было, так что Вуд ещё утром объявил «идеальными условиями для тренировки». Под идеальными условиями капитан, судя по всему, понимал любую погоду, при которой молния попадала в игроков команды не чаще одного раза за занятие.

До первого матча Гарри оставалось всего пять дней. Само слово «Слизерин» за последнюю неделю приобрело в его мыслях неприятный смысл. Теперь оно означало не только мерзкого Малфоя, зелёные галстуки и стол на противоположной стороне Большого зала. Оно означало семь суровых старшекурсников на скоростных мётлах, двух загонщиков размером примерно с Хагрида и несколько сотен зрителей, которые будут в субботу смотреть, как одиннадцатилетний первокурсник пытается не опозориться на глазах у всей школы. Вуд считал это прекрасным мотивирующим фактором. Гарри пока не определился со своими чувствами.

Он резко развернул свой «Нимбус-2000» и снова пошёл на крутое пике. Внизу по траве хаотично двигались маленькие зачарованные флажки. Вуд расставил их по полю, обозначив предполагаемые позиции слизеринцев. Вдруг два зелёных флажка начали быстро сходиться прямо на траектории ловца.

— Левее прижимайся! — заорал снизу Вуд.

Гарри послушно заложил крутой вираж.

— Не настолько сильно!

Ловец поспешно выровнял метлу.

— Теперь резко вверх!

Гарри рванул рукоять на себя, и один из зелёных флажков со свистом проскочил прямо под его ногами.

— Отлично, Поттер! Теперь уходи вправо!

— Ты же только что кричал левее! — выкрикнул Гарри, едва удерживаясь на метле.

— Ситуация на поле изменилась!

Мальчик начал всерьёз подозревать, что квиддич — это просто спортивная разновидность паники. В эту секунду второй зелёный флажок оказался прямо перед его лицом. Гарри резко ушёл вниз, спасая нос.

— Поттер, куда тебя несёт?! — рявкнул капитан.

— Я уворачиваюсь!

— Тогда почему ты летишь прямо на них?!

— Да потому что ты расставил эти чёртовы флажки повсюду! — в сердцах крикнул Гарри.

С деревянных трибун стадиона донёсся громкий смех. Гарри машинально повернул голову. Рон Уизли сидел на самом нижнем ряду, укутавшись в длинный шарф, и с очевидным удовольствием наблюдал за его мучениями. Рядом с ним на скамье лежали пакет жареных орехов и толстый учебник, который Рон за последний час не открыл ни разу. Гарри выразительно показал другу кулак. Уизли весело помахал ему рукой в ответ.

— Не отвлекаться на зрителей! — немедленно рявкнул Вуд.

Гарри от неожиданности едва не врезался в очередной зелёный флажок.

— Я не отвлекаюсь, Оливер!

— Ты только что разговаривал с трибуной!

— Это был тактический жест!

— В официальном матче жестикулировать будешь после победы! — отрезал капитан. — Набирай высоту!

Гарри снова рванул вверх. Снизу Рон предательски катался со смеху.

Ещё через сорок минут изнурительного полёта Вуд наконец милостиво разрешил ловцу приземлиться. Не закончить тренировку, а именно приземлиться на траву — для Оливера это, как выяснилось, были совершенно разные вещи. Гарри буквально сполз с метлы и бессильно сел прямо на жухлую траву.

— Я вообще больше не чувствую собственных рук, — выдохнул он.

— Это очень хорошо, — хладнокровно заметил Вуд, сверяясь с записями.

Гарри удивлённо поднял голову.

— И что конкретно в этом хорошего?

— Значит, ты наконец-то перестанешь судорожно зажимать пальцами древко метлы.

— Я ничего не зажимаю.

Вуд молча посмотрел на его руки. Гарри тоже глянул на свои пальцы — костяшки побелели от напряжения.

— Это от холода, — буркнул он.

— Ну разумеется, — хмыкнул капитан.

К ним на траве подошли Алисия Спиннет и Кэти Белл. Анджелина Джонсон всё ещё кружила на высоте над кольцами, упорно отрабатывая броски вместе с Джорджем. Фред тем временем лениво гонял тяжёлой битой одинокий бладжер вдоль дальней границы поля, и каждый его точный удар разносился по стадиону глухим металлическим гулом. Гарри косился на этот чёрный мяч без особой любви — в субботу таких на поле будет два, и загонщики Слизерина явно не будут специально посылать их мимо его головы.

— А теперь — теория, — громко объявил Вуд.

Гарри со стоном уронил голову на колени. Рон тем временем неторопливо спустился с трибуны к команде.

— Слушайте, я могу уйти, если у вас тут начинается настоящая учёба, — предложил Уизли.

— Ну уж нет, сиди здесь, — схватил его за мантию Гарри.

— Предатель, — шепнул Рон.

Вуд уже вовсю расстилал на деревянной скамейке большой лист пергамента. Заколдованные красные и зелёные точки тут же ожили и начали двигаться. Гарри сразу узнал тактическую схему Слизерина, которую капитан давал ему изучать на выходных.

— Слизерин в прошлом сезоне, — начал пояснять Вуд. — Их матч против нас. Вот в этой точке они начинают жёстко давить своими загонщиками. — Два зелёных кружка сорвались со своих мест и пошли наперерез красному. — Их главная задача — даже не попасть в тебя бладжером сразу. Они умышленно вытесняют игрока с удобной траектории атаки.

Красная точка на схеме послушно ушла вправо.

— И здесь наш охотник полностью теряет прямую линию на кольца противника, — заметил капитан.

Алисия Спиннет скрестила руки на груди.

— Я отлично помню этот момент, Оливер.

— А вот здесь их второй загонщик перекрывает тебе возврат назад, — Вуд ткнул пальцем в пергамент.

— Тоже помню.

Заколдованная схема наглядно разыграла игровой момент ещё раз. Рон рядом внезапно перестал жевать свои орехи и замер, вглядываясь в чернила. Гарри заметил это изменение в друге не сразу.

— Значит, — продолжил рассуждать Вуд, — если они попытаются провернуть то же самое в эту субботу, ты, Алисия, даже не пробуешь прорываться через середину. Ты сразу уходишь...

— А зачем вообще Алисии туда лететь? — вдруг подал голос Рон.

На стадионе воцарилась внезапная пауза. Вуд медленно поднял голову от пергамента и уставился на него.

— Что ты сказал, Уизли?

Рон испуганно замер с занесённым орехом возле самого рта.

— Э-м... Ничего.

— Ты только что что-то сказал, — с нажимом повторил капитан.

— Да я это вообще для Гарри сказал, — попытался откреститься Рон.

— Но тебя все услышали, Рон, — совершенно предательски сдал его Поттер.

Уизли посмотрел на друга взглядом, полным глубокого разочарования.

— Большое спасибо тебе, Гарри. Век не забуду.

Вуд настойчиво ткнул пальцем в пергаментную схему.

— Что конкретно в твоём понимании означает фраза «зачем туда лететь», Уизли? Объясни.

— Ну... — Рон нехотя подошёл ближе к скамье. — Вы же сами наглядно видите на схеме, что слизеринцы именно этого от неё и хотят.

— Чего именно они хотят? — нахмурился Оливер.

— Чтобы она пошла вправо, — Рон указал на красную точку. — Вот эта фигура.

— Вообще-то эта фигура — это я, — уточнила Алисия.

— Ну, значит, чтобы ты послушно пошла вправо, — согласился Уизли.

— Но ведь слева от неё летит бладжер, — терпеливо принялся объяснять очевидное Вуд.

— Нет, — покачал головой Рон. — Бладжер летит вот здесь, смотрите. — Он бесцеремонно передвинул пальцем чернильную отметку мяча. — А их загонщик находится вот тут. Он специально оставил тебе на поле вот столько свободного места. — Рон наглядно показал промежуток между двумя точками.

— И что из этого следует? — не понял капитан.

— Если противник на доске умышленно оставляет тебе единственный очевидный выход, обычно это ловушка, а вовсе не выход, — веско произнёс Уизли.

Вуд некоторое время молча всматривался в мальчика. Потом перевёл взгляд на схему.

— Продолжай, — коротко приказал Оливер.

Рон явно уже трижды пожалел о собственной глупой инициативе.

— Да я просто так, мимоходом заметил...

— Продолжай, Уизли, это приказ.

— И откуда вы вообще все знаете мою фамилию? — проворчал Рон.

— В этой школе физически невозможно не выучить фамилию Уизли, — отмахнулся Вуд. — Давай, выкладывай мысль.

Фред, услышав своё родовое имя, немедленно подлетел на метле поближе к скамье.

— Что наш маленький Ронни тут успел натворить? — ухмыльнулся он.

— Пока ничего криминального, — ответил Вуд. — Не мешай, Фред.

— Это ненадолго, — пообещал загонщик и снова улетел к своему мячу.

Рон шумно вздохнул, смиряясь со своей участью.

— Ладно. Если Алисия вместо этого манёвра резко уходит вот сюда, левее... — Он ткнул пальцем в пергамент. — ...то их первому загонщику на скорости приходится разворачивать метлу обратно.

— Но там ведь его страхует второй, — возразил Вуд.

— Нет, не страхует.

— Вот же он нарисован.

— Он физически не сможет одновременно держать её и Поттера, — отрезал Рон.

Вуд замер на месте. Гарри тоже с любопытством придвинулся поближе к столу. Рон решительно переставил красную точку Гарри значительно выше по полю.

— Если Гарри находится в этой верхней точке, их второй загонщик обязан выбирать, — принялся объяснять Уизли. — Или продолжать плотно закрывать вашего охотника...

— Алисию, — поправила Спиннет.

— ...Алисию, да. Или бросать её и срочно уходить наперерез за Гарри.

— А зачем слизеринцу вообще бросать охотника и уходить за Поттером? — искренне удивилась Кэти Белл.

Рон посмотрел на неё с таким выражением лица, словно она только что задала самый глупый вопрос во вселенной.

— Да потому что он — ловец, — ответил Рон Уизли.

Гарри от этих слов друга внезапно почувствовал себя очень важной персоной.

— Но снитча-то в этот момент на поле ещё нет, — возразил Вуд.

— Это вы тут у пергамента знаете, что его нет, — парировал Рон. — А слизеринский загонщик в игре не знает, куда именно в эту секунду смотрит Поттер.

Все гриффиндорцы одновременно повернулись и посмотрели на Гарри.

— Если надо, я могу смотреть куда-нибудь вдаль очень загадочно и уверенно, — предложил Поттер.

Алисия весело фыркнула. Вуд и не подумал улыбаться — он уже лихорадочно изучал обновлённую схему.

— Если их второй загонщик срывается с позиции вслед за Гарри... — пробормотал капитан.

— То у Алисии полностью открывается вся левая сторона поля, — подхватил Рон.

— И центральное судейское кольцо, — ахнула Кэти Белл.

Алисия Спиннет увлечённо наклонилась над пергаментом.

— Погодите-ка, — Она пальцем передвинула свою красную точку. — А что, если я при этом не иду атаковать кольца сразу?

— А куда же ты тогда идёшь? — нахмурился Вуд.

— Резко ухожу назад.

Теперь уже сам Рон искренне заинтересовался её манёвром.

— И зачем тебе назад?

— Чтобы наш второй охотник на полной скорости вошёл в зону отсюда, — Кэти Белл плавно подвинула свою фигурку в коридор.

Несколько секунд вся гриффиндорская команда стояла в полной, благоговейной тишине. Красные точки на пергаменте самостоятельно, плавно повторили новую предложенную расстановку сил. Два зелёных флажка загонщиков Слизерина растерянно разошлись в разные стороны, и прямо посередине поля образовалась огромная, пустая дыра для атаки. Вуд медленно поднял голову от стола, его глаза горели фанатичным блеском.

— А ну-ка, покажи ещё раз, — потребовал капитан.

Рон испуганно моргнул.

— Что показать?

— Всё с самого начала, Уизли.

— Слушайте, я вообще-то просто пришёл посмотреть на вашу тренировку, — замялся Рон.

— Уже посмотрел, — отрезал Оливер Вуд. — Теперь хватай перо и начинай работать на команду.

— Да я даже не в вашей команде!

— Пока что это единственный аргумент против твоего назначения, — веско заявил Вуд.

Гарри весело рассмеялся. Рон сердито повернулся к нему.

— А ты-то чего тут радуешься, Поттер?

— Ничего, просто так, — улыбнулся Гарри.

— Это всё исключительно из-за тебя произошло!

— Я вообще всё это время молчал, Рон.

— Вот именно, что молчал. Мог бы вовремя сказать своему капитану, что я полный идиот и ничего не смыслю в квиддиче.

Вуд впервые за всё время оторвал взгляд от схемы и спросил:

— Ты идиот, Уизли?

— Временами случается, — буркнул Рон.

— Хорошо. Значит, идеально впишешься в наш коллектив, — резюмировал Оливер.

Через пятнадцать минут на пергаменте Слизерина появились три новые жирные стрелки. Через двадцать Рон уже вовсю, размахивая руками, спорил с Вудом.

— Нет, нельзя сейчас отправлять обоих ваших загонщиков в эту зону, Оливер!

— Это ещё почему? — кипятился капитан.

— Да потому что у вас сзади останется гигантская пустая дырка! — сказал Рон.

— Это тебе не шахматы, Уизли!

— Я уже вижу, что не шахматы.

— Здесь живой игрок после своей атаки не исчезает с доски насовсем! — сказал Вуд.

— Это я тоже, представьте себе, заметил, — не уступал Рон.

— Тогда немедленно перестань использовать это своё дурацкое слово «размен фигур»!

— А как это у вас тогда называется?

— Это называется манёвр! — отрезал Вуд.

— Хорошо. Значит, у вас получился очень плохой, самоубийственный манёвр, — отрезал Рон.

Анджелина Джонсон, уже спустившаяся с метлы на землю, громко расхохоталась. Вуд мрачно и тяжело посмотрел на Рона Уизли.

— Ты сам-то вообще когда-нибудь в жизни играл в квиддич? — спросил Вуд.

— Нет, — честно ответил Рон.

— На метле хотя бы хорошо летаешь?

— Нет.

— Правила игры до конца знаешь? — не отступал капитан.

— Ну... в основном знаю.

— Тогда откуда у тебя в голове всё это, Уизли?

— Шахматы, — с улыбкой вставил Гарри.

Вуд удивлённо повернулся к ловцу.

— Что — шахматы?

— Рон просто очень, просто потрясающе хорошо играет в шахматы, Оливер.

Вся команда Гриффиндора синхронно повернулась и уставилась на Рона. Тот немедленно густо покраснел до самых ушей.

— Да нормально я играю, ничего особенного...

— Ты вчера три раза подряд в гостиной разгромил меня в пух и прах, Рон, — напомнил Гарри.

— Да это только потому, что ты сам играешь из рук вон плохо, Поттер.

— Спасибо за честность.

— Не за что.

Вуд задумчиво посмотрел на схему, переваривая информацию.

— Шахматы, значит.

— Ну да, — буркнул Рон.

— Там ведь тоже нужно своими ходами заставлять противника двигаться именно туда, куда тебе выгодно?

Рон неопределённо пожал плечами.

— Ну... вроде того.

— И иногда приходится осознанно жертвовать своими фигурами ради победы?

— Иногда приходится, — кивнул Уизли.

Вуд снова уставился в пергамент дикими глазами.

— Значит, в этой точке поля мы вполне можем позиционно пожертвовать нашим охотником...

— Нет! — в один голос решительно отрезали Алисия и Анджелина.

Рон Уизли громко расхохотался, довольный эффектом.

— Вот видите, Оливер? Я же вам сразу точно так же сказал!

— Да я имел в виду исключительно позиционную жертву на поле, а не физическую! — возмутился Вуд.

— А я, по-вашему, что имел в виду?

— Ты просто сказал это сейчас с очень неприятным, зловещим выражением лица, Уизли, — заметила Алисия.

— У меня всегда такое лицо, когда я думаю, — проворчал Рон.

— Искренне сочувствую, — хмыкнула Спиннет.

Гарри Поттер сидел на скамейке и поймал себя на мысли, что впервые за последние дни начинает получать от этой тренировки искреннее удовольствие. Квиддич наконец-то перестал выглядеть в его глазах как сложный личный экзамен, где от него одного требовалось совершить чудо и поймать маленький золотой шар под перекрёстным обстрелом двух железных бладжеров. Это снова была игра. Причём игра большая и командная. И Рон каким-то невероятным чудом ухитрился стать её полноценной частью, даже ни разу не садясь на метлу.

— Поттер! — внезапно вывел его из задумчивости голос капитана.

Гарри поднял голову.

— Что?

— В воздух, живее.

Всё удовольствие от процесса мгновенно закончилось.

— Оливер, мы же только что сорок минут без перерыва летали!

— Теперь нам нужно срочно проверить эту новую схему на практике, — отрезал Вуд.

Рон сразу сделал осторожный шаг назад от скамьи.

— Ну, раз так, я тогда, пожалуй, пойду к себе.

Вуд резко повернулся к нему.

— Куда это ты собрался, Уизли?

— В замок, — ответил Рон, явно не ожидавший, что ему теперь потребуется официальная уважительная причина для возвращения в школу. — У меня там... домашняя работа не сделана.

Гарри в этот момент предательски кашлянул в кулак.

— Предатель, — одними губами прошептал ему Рон.

Вуд на секунду задумался, глядя на стадион.

— С верхней трибуны тебе будет значительно лучше видно всё поле и наши ошибки, Уизли.

— Именно поэтому я и хотел...

— Шагом марш наверх, — скомандовал Оливер.

— Да я не член вашей команды! — взорвался Рон.

— Я об этом прекрасно помню.

— Тогда почему вы постоянно мне тут командуете?!

— Да потому что ты сам почему-то слушаешься, — резонно заметил Вуд.

Рон удивлённо открыл рот, но так и не нашёл, что на это возразить, и закрыл его обратно. Потом он обречённо посмотрел на Гарри.

— Поттер, я тебя искренне ненавижу.

— Да я вообще за всё время слова не сказал, Рон.

— Ты привёл меня сегодня на этот стадион.

— Ты сам за мной пошёл, — напомнил Гарри.

— Неважно.

Рон, ворча под нос, поплёлся обратно на высокую трибуну. Анджелина Джонсон ободряюще похлопала Гарри по плечу.

— У тебя действительно очень хороший друг, Поттер.

— Обычно да, — улыбнулся Гарри.

— А сегодня — так особенно.

Новая тактическая схема Рона, разумеется, с первого раза не сработала. На втором тренировочном заходе Алисия Спиннет слишком рано рванула манёвром влево, сломав строй. На третьем заходе Фред Уизли отправил бладжер именно туда, куда по плану должен был на скорости лететь Гарри, после чего Оливер Вуд добрых десять минут орал на близнецов, популярно объясняя им разницу между понятиями «создать психологическое давление на ловца» и «сломать ловцу позвоночник перед матчем».

— Очень тонкая, едва уловимая разница, Оливер, — ухмыльнулся Джордж.

— Она принципиальная, Джордж! — рявкнул капитан.

Зато на четвёртом заходе всё наконец получилось просто идеально. Гарри демонстративно поднялся на метле значительно выше, увлекая за собой Джорджа. Алисия вместо ожидавшегося слизеринцами ухода вправо резко провалилась вниз и влево. Кэти Белл коршуном вошла в освободившийся пустой коридор, и кваффл со свистом прошёл ровно через центральное кольцо.

На поле на несколько секунд воцарилась полная тишина. А затем Рон с верхней трибуны во всё горло восторженно заорал:

— Вот! Видали?! Работает!

Вуд посмотрел вверх на трибуну, а затем перевёл взгляд на команду.

— Отлично! Ещё раз, сначала!

Вся гриффиндорская команда дружно и страдальчески застонала.

Когда Гарри наконец спустился с метлы на землю, ноябрьское солнце уже стремительно клонилось к далёким горам. Ноги у мальчика дрожали от усталости, руки нещадно болели, а мокрые растрёпанные волосы окончательно перестали реагировать на любые попытки хоть как-то привести их в порядок. Но при всём при этом он чувствовал себя абсолютно, искренне счастливым.

Рон уже ждал его внизу у раздевалок, завернувшись в свой длинный шарф почти до самого носа.

— Всё, Поттер. Я больше на этот стадион в жизни не приду, — твёрдо заявил он.

— Ну конечно, — улыбнулся Гарри.

— Никогда в жизни, ясно тебе?

— В среду у нас по расписанию следующая тренировка, Рон.

— Меня на ней не будет, — отрезал Уизли.

В эту секунду мимо них стремительным шагом прошёл Оливер Вуд со своим планшетом.

— Уизли! В среду в три часа дня на поле! Не опаздывать! — бросил он на ходу.

Рон страдальчески закрыл глаза ладонью.

— Я его просто ненавижу.

— Вставай в общую очередь, — хмыкнул Гарри.

Они неторопливо пошли по направлению к замку Хогвартс. На полпути Гарри вдруг осенило, и он резко остановился как вкопанный.

— Который сейчас час, Рон?

Уизли нехотя достал карманные часы и посмотрел на циферблат.

— Пять часов двадцать минут.

Гарри испуганно округлил глаза.

— Что случилось?

— У Гермионы с Падмой в половине шестого вечера назначена встреча у Макгонагалл! — выпалил Поттер.

— И что с того?

— Да я же ей ещё утром твёрдо пообещал, что, возможно, пойду вместе с ними для поддержки.

Рон критически посмотрел на его грязную, испачканную в траве квиддичную форму, мокрые взъерошенные волосы и метлу через плечо.

— И ты серьёзно собираешься идти к замдиректора прямо в таком виде, Гарри?

— Ну, в её официальном письме не было прямого слова «запрещено», — упрямо буркнул Поттер.

— Гарри, побойся Мерлина, — вздохнул Уизли.

Мальчик растерянно посмотрел на далёкие башни Хогвартса. До кабинета Макгонагалл отсюда было добрых пятнадцать минут быстрого бега — и это только в том случае, если капризные школьные лестницы проявят к нему редкое милосердие. А лестницы Хогвартса, как назло, никогда в жизни не проявляли милосердия к ученикам.

В эту секунду сзади стадиона снова раздался громовой голос Оливера Вуда:

— Поттер! А ну-ка стоять, не уходить! Общий разбор полётов начнётся через пять минут в раздевалке!

Гарри медленно и обречённо повернулся назад. Капитан увлечённо махал ему издалека туго свёрнутой пергаментной схемой. Рон рядом снова совершенно предательски начал тихо смеяться.

— Ни единого слова, Рон, — предупредил Гарри.

— Да я вообще молчу, — поднял ладони Уизли.

— Но ты же в открытую смеёшься надо мной.

— Смех — это совершенно не слово, Поттер.

Гарри ещё раз посмотрел на часы. Потом на машущего Вуда. Потом на далёкие, недостижимые окна замка. Похоже, строгая школьная администрация всё-таки нашла свой изощрённый способ не допустить гриффиндорского ловца к важным переговорам.

— Ладно, — тяжело вздохнул Гарри Поттер, смиряясь с диспозицией. — Они там с Падмой и сами отлично справятся.

Рон иронично хмыкнул, глядя на шпили башен.

— Грейнджер? Наедине с Макгонагалл?

— Ну да.

Рон задумчиво покачал головой.

— Знаешь, Гарри, в такой ситуации я даже не до конца уверен, за кого именно из них двоих мне сейчас стоит сильнее переживать.

Гарри впервые за этот вечер весело и громко рассмеялся. А ровно через пять минут Вуд снова со страстью разложил перед ними на лавке свой пергамент.

И ровно в половине шестого вечера, где-то высоко на третьем этаже древнего замка, Гермиона Грейнджер и Падма Патил уверенно постучали в дубовую дверь кабинета заместителя директора.

***

Гермиона Грейнджер.

К половине шестого мы с Падмой подошли к кабинету профессора Макгонагалл. До назначенного времени оставалось две минуты. Падма несла экземпляр программы, я — копию прошения и заметки. Она скосила глаза на мою стопку:

— Это что?

— Ответы на вероятные вопросы, — пояснила я.

— Сколько?

— Семнадцать.

Падма прикрыла веки:

— Ты обещала не писать приложение.

— Это не приложение, а рабочие записи.

— Конечно, — вздохнула она.

Дверь отворилась сама.

— Входите, мисс Грейнджер, мисс Патил, — донёсся голос Макгонагалл.

Падма бросила на меня взгляд:

— Она слышала?

— Вероятно.

— Прекрасно, — пробормотала подруга.

Кабинет оказался небольшим и строгим: книги, шкафы, часы, письменный стол и две стопки ученических свитков. Никаких серебряных приборов Дамблдора или банок Снейпа. На столе лежало наше прошение, испещрённое зелёными пометками на полях. Мне это сразу понравилось.

— Садитесь, — распорядилась профессор.

Мы заняли стулья напротив. Макгонагалл сняла очки.

— Прежде всего, мисс Патил. Вы действительно соавтор этого предложения?

— Да, профессор.

— И поставили подпись добровольно?

Падма моргнула:

— Конечно. Я вообще заставила Гермиону вычеркнуть примерно треть первоначального текста.

— Не треть, — машинально вставила я.

Макгонагалл перевела взгляд на меня:

— Мисс Грейнджер.

— Прошу прощения.

Падма усердно смотрела перед собой.

— С мистером Поттером я сегодня утром уже разговаривала, — продолжила профессор. — Он подтвердил участие и желание посещать такой курс. Будем считать установленным, что передо мной совместная инициатива трёх учеников, а не попытка придать предложению вес известными фамилиями.

— Я бы не использовала их подписи без согласия, — заметила я.

— Я на это надеялась.

Макгонагалл перелистнула страницу пергамента:

— Теперь к сути. Проблема, которую вы описываете, существует.

Я приготовилась к спору и обнаружила, что спорить пока не с чем. Рядом выпрямилась Падма.

— Однако предложенное решение требует доработки, — объявила Макгонагалл. — Хогвартс не может добавить факультатив просто по заявлению учеников. Кроме того, вы рассматриваете магический этикет как единую систему, хотя традиции Патилов, Лонгботтомов, Малфоев и Макмилланов различаются.

— Поэтому мы и предложили консультантов из разных семей, — вставила Падма.

— Я видела. И именно поэтому не намерена превращать занятия первокурсников в выяснение, чьи семейные традиции древнее и правильнее.

Логично. Я сделала пометку. Макгонагалл зафиксировала движение пера:

— Вы записываете мои возражения, мисс Грейнджер?

— Да, профессор.

— Зачем?

— Чтобы исправить проект перед следующей подачей.

Она посмотрела на меня поверх стёкол:

— Вы допускаете, что следующей подачи может не быть?

— Конечно. Тогда мне понадобится письменный мотивированный отказ.

Перо Падмы замерло. Макгонагалл отложила очки:

— Эту строчку вашего обращения я тоже заметила.

— Это не угроза, профессор.

— Я знаю. Именно поэтому она мне особенно не понравилась.

Я предпочла промолчать.

— И сразу проясним ещё один момент, — продолжила Макгонагалл. — Самостоятельно обращаться к Попечительскому совету вы не будете.

— В прошении указано: только с предварительного разрешения администрации.

— Которого пока нет.

— Понятно.

Профессор вернула очки на нос:

— Тем не менее идея заслуживает проверки. Директор согласился с этим. Хогвартс проведёт пробный цикл из четырёх воскресных занятий для первокурсников. Посещение полностью добровольное.

Падма просияла:

— То есть разрешили?

— Пилотную программу, мисс Патил.

Я радости подруги не разделяла — в формулировке крылся подвох.

— Кто будет её организовывать? — спросила я.

— Администрация школы. Профессор Флитвик согласился курировать программу. После пробного цикла мы оценим посещаемость и решим, имеет ли смысл вводить постоянный курс.

Звучало разумно. Из этой конструкции мастерски удалили Г.А.В.Н.Э.

— А наша Ассоциация? — уточнила я.

Макгонагалл перевела взгляд на меня:

— Что именно вас интересует?

— Какова роль Ассоциации в пилотном проекте?

— Вы уже сыграли свою роль, мисс Грейнджер. Вы обратили внимание администрации на проблему.

Падма перестала улыбаться. Я посмотрела на заголовок нашего прошения: «Из Канцелярии Г.А.В.Н.Э.»

— То есть администрация отклоняет наш проект и создаёт собственную программу на его основе?

Макгонагалл нахмурилась:

— Я бы не стала формулировать это таким образом.

— Тогда каким?

— Учебная программа находится в ведении школы, а не ученического общества.

— Мы и не предлагали передать Г.А.В.Н.Э. управление школьной программой, — возразила я.

— Тогда я не понимаю предмета возражения.

— Кто будет указан инициатором?

В кабинете воцарилась тишина.

— Хогвартс, — ответила Макгонагалл.

Понятно. Я закрыла свои записи.

— Хорошо, профессор.

Падма резко развернулась ко мне:

— Гермиона...

— Всё в порядке, — оборвала я её и снова посмотрела на заместителя директора. — В таком случае Г.А.В.Н.Э. организует собственные занятия.

Теперь паузу взяла Макгонагалл:

— Простите?

— Не школьный факультатив, — пояснила я. — Внутренние встречи членов Ассоциации и приглашённых учеников. Формы обращения, переписка, столовый этикет, традиции магических семей. Во внеучебное время.

— Мисс Грейнджер, вы только что услышали мои возражения.

— Да. Они разумны. Мы их учтём.

— Я говорю не об этом!

— Тогда я не понимаю предмета возражения, профессор, — вернула я ей её же фразу.

Падма опустила лицо к своим бумагам. Макгонагалл уставилась на меня поверх очков:

— Вы намеренно повторили мою формулировку?

— Она показалась мне удачной.

— Мисс Грейнджер!

— Насколько я понимаю школьные правила, зарегистрированное ученическое общество вправе проводить добровольные мероприятия для своих членов и гостей, — ровно продолжила я.

Макгонагалл промолчала, и это был хороший знак.

— В специально отведённых помещениях, — наконец ответила она. — С соблюдением распорядка и под ответственностью преподавателя-куратора.

— Профессор Флитвик является членом Г.А.В.Н.Э., — напомнила я.

Падма вскинула голову. Макгонагалл замерла.

— Разумеется, является, — после паузы произнесла профессор.

— Значит, вопрос куратора решаем.

— Профессор Флитвик должен сначала на это согласиться.

— Конечно.

— И где вы собираетесь проводить эти встречи?

— Запросим свободную аудиторию. Если школа откажет, начнём с гостиной Когтеврана.

— В гостиной Когтеврана находятся не только члены вашей Ассоциации, — прищурилась Макгонагалл.

— Тогда пригласим их тоже.

Макгонагалл прикрыла глаза.

— Хорошо. Допустим. Чем вы собираетесь финансировать эту деятельность?

— Взносами и пожертвованиями членов организации.

— Двух сиклей недостаточно даже для комплекта учебных материалов.

— Поэтому существуют пожертвования, — ответила я.

Профессор пристально посмотрела на меня:

— Я надеюсь, под членами организации вы сейчас не подразумеваете членов Попечительского совета Хогвартса?

— Нет, профессор.

Напряжение в её плечах уменьшилось.

— Хорошо.

— Нам вполне достаточно состоятельных членов самой Г.А.В.Н.Э., — добавила я.

Напряжение вернулось. Падма увлечённо занялась застёжкой своей сумки.

— Насколько мне известно, — медленно произнесла Макгонагалл, — администрация до сих пор не получила список членов вашей организации.

Вот теперь возникла реальная сложность. Имена некоторых спонсоров я предоставлять администрации не собиралась.

— Получите завтра, — пообещала я.

Падма удивлённо вскинула голову.

— Завтра? — переспросила Макгонагалл. — Почему не сегодня?

— Мне необходимо закончить оформление документа.

И это было правдой. Макгонагалл постучала пальцем по столу:

— Вы собираете взносы, принимаете новых членов и носите одинаковые знаки. Я предполагала, что реестр уже существует.

— Существует.

Макгонагалл потёрла переносицу:

— Мисс Грейнджер, администрация должна убедиться, что список, который вы подадите, — это полный список ваших членов.

— Именно эту задачу и решает документ, — ровным тоном ответила я.

— Которого на моём столе пока нет, — прищурилась заместитель директора.

— Завтра будет.

— До ужина, — поставила жёсткое условие профессор Макгонагалл.

— Согласна.

— Либо лично у меня, либо у профессора Флитвика.

— Хорошо, — согласилась я.

Профессор недолго помолчала, переводя дух после этого раунда:

— И до предоставления списка никаких сборов средств в стенах замка.

— Разумеется, — подтвердила я.

— Никаких обращений за пожертвованиями, — продолжила перечислять Макгонагалл.

— Хорошо, — лаконично отозвалась я.

— И никаких внезапных мероприятий Г.А.В.Н.Э.

Я мысленно прикинула рамки ограничений:

— До завтра? — уточнила я.

— До завтра, мисс Грейнджер, — отрезала профессор Макгонагалл.

— Согласна, — подытожила я.

Макгонагалл собрала бумаги. Разговор был окончен. Мы поднялись. Падма уже дошла до двери, когда я притормозила на пороге:

— Профессор.

Макгонагалл подняла глаза:

— Да?

— Я правильно понимаю, что администрация всё равно намерена запустить собственную пилотную программу?

— Да.

— Даже если Г.А.В.Н.Э. параллельно организует свои встречи?

— Если ваши встречи не нарушат школьных правил — да, — отрезала она.

Я кивнула:

— Благодарю за уточнение.

— Мисс Грейнджер, я настоятельно рекомендую не превращать это в соревнование со школой.

— Я и не собиралась.

Она явно мне не поверила, что было даже обидно. Мне действительно не хотелось соперничать. Мне просто не нравилось, когда мои идеи внезапно обнаруживали новых авторов.

***

Дверь кабинета закрылась за нами. Падма молчала шагов десять, а на одиннадцатом остановилась:

— Ты действительно собираешься устраивать отдельные занятия? — спросила Патил.

Я тоже затормозила:

— Если администрация запускает проект без Г.А.В.Н.Э. — да, — ответила я.

— Даже одновременно с их факультативом?

— Зачем одновременно? Сначала посмотрим, что они сделают.

Падма внимательно изучала моё лицо:

— То есть это была угроза.

— Нет.

— Гермиона, — с нажимом сказала Патил.

— Это был доступный вариант действий, о котором я уведомила администрацию.

— Это очень длинный способ сказать слово «угроза», — заметила она.

Я решила не спорить. Мы двинулись дальше.

— А деньги? — спросила Падма.

— Что деньги?

— Ты сказала Макгонагалл, что у нас достаточно состоятельных членов.

— Есть, — подтвердила я.

— Малфой?

Я оглянулась — широкий коридор был пуст.

— Не произноси это имя вместе с Г.А.В.Н.Э. посреди школы, — тихо предупредила я.

— Значит, Малфой, — сделала вывод Патил.

— Падма.

— Я тихо.

Она действительно понизила голос:

— Ты ведь сама сказала Крэббу, что Малфой — Скрытый Патрон.

— Именно. Скрытый. — отрезала я.

— Я помню.

Несколько шагов мы прошли молча.

— Он правда даст деньги на эти занятия? — спросила Падма.

— Если понадобится, — ответила я.

В этом я практически не сомневалась. Сумма, способная иметь значение для ученического общества, для Люциуса Малфоя относилась к категории средств, которые он мог потерять между диванными подушками. Сообщать об этом Падме не требовалось.

***

После ужина мы вернулись в мою комнату. Падма устроилась за столом, открыла книгу учёта и положила рядом чистый пергамент. Провела три вертикальные линии. Сверху появилась надпись: «Список членов Г.А.В.Н.Э.», а ниже: «Имя — факультет/должность — дата вступления».

Имена постепенно заполняли лист: ученики Когтеврана, Гриффиндора и Хаффлпаффа, несколько старшекурсников, Перси Уизли, Седрик Диггори, Хагрид, профессор Флитвик, Директор. Падма сверялась с книгой, иногда останавливаясь, чтобы разобрать дату или мою торопливую запись. Наконец она поставила точку и перечитала список.

— Готово, — объявила Падма.

— Дай посмотрю.

Она подвинула пергамент ко мне. Я проверила имена и даты. Перечень членов Г.А.В.Н.Э. был честным. Но Драко Малфоя на нём не существовало.

— Хорошо, — сказала я.

Падма закрыла книгу:

— Тогда завтра отдадим Флитвику.

— Этот — да, — согласилась я.

Подруга насторожилась:

— А есть ещё какой-то?

Я достала из сумки свёрнутый лист. В нижнем углу едва различимо поблёскивала бесцветная печать. Падма сразу узнала бланк.

— Пергамент Макгонагалл? — спросила она.

— И еще у меня есть запасной, — кивнула я.

Она посмотрела сначала на него, потом на обычный список.

— Зачем нам защищённые бланки, если список уже готов?

— Потому что обычный пергамент подтверждает только то, что мы что-то написали, — пояснила я. — Этот может подтвердить, что пишущий сознательно не лжёт и не скрывает известную ему существенную информацию.

Падма нахмурилась:

— Тогда как мы скроем Малфоя? Если мы его не напишем, пергамент поймёт, что мы кого-то скрываем.

— Именно.

Она помолчала, переваривая информацию.

— Тогда что мы делаем дальше?

— Его защита рассчитана на человеческий разум, — я убрала книгу учёта в ящик.

Падма посмотрела на меня ещё несколько секунд. Потом её лицо изменилось.

— Бинс, — догадалась она.

— Бинс.

— Ты хочешь попросить профессора Бинса заполнить список? — спросила Патил.

— Сначала хочу проверить, может ли он написать на нём что-нибудь, — уточнила я.

— А если не сможет? — нахмурилась она.

— Мы потеряем запасной бланк и узнаем нечто полезное, — ответила я.

— А если сможет?

Я посмотрела на аккуратный список перед ней:

— Тогда попросим профессора переписать это, — подытожила я.

Падма подняла лист:

— То есть список будет правильным.

— Полностью.

— Просто неполным.

— Он будет содержать всех членов, чьё участие является открытой информацией, — подытожила я.

Падма прищурилась:

— Это звучит очень по-твоему.

— Спасибо.

— Это не было похвалой, — отрезала она.

Я посмотрела на неё. Падма выдержала секунду и улыбнулась:

— Идём к Бинсу.

***

Профессора Бинса мы нашли в кабинете Истории магии. После произошедшей с ним перемены он приобрёл привычку задерживаться здесь вечерами. Сейчас призрак стоял перед доской и что-то писал в журнале. Перо он держал в призрачной руке, окружённой слабым серебристым свечением. При нашем появлении он поднял голову и сразу узнал меня.

— Мисс Грейнджер. Добрый вечер, — сказал Бинс.

— Добрый вечер, профессор, — отозвалась я.

Он перевёл взгляд на мою спутницу.

— Мисс Патил.

Падма моргнула:

— Вы помните моё имя?

Бинс слегка нахмурился.

— Вы посещаете мои занятия с сентября, — заметил он.

— Да, профессор.

— Тогда было бы довольно неловко его не помнить.

Падма посмотрела на меня. Я сделала вид, что ничего особенного не произошло.

— Чем могу помочь? — спросил Бинс.

Я подошла к кафедре:

— Нам нужно проверить один старый школьный артефакт.

— Исторический? — уточнил он.

— В некотором смысле.

Это показалось ему достаточным основанием. Я развернула защищённый пергамент.

— Такие бланки вам знакомы?

Бинс наклонился над печатью:

— Да. Экзаменационная защита старого образца. В моё время они использовалась значительно чаще.

Я замерла:

— В ваше время?

— Разумеется, — подтвердил призрак.

Это могло усложнить эксперимент.

— Вы знаете принцип работы? — спросила я.

— В общих чертах. Бланк проверяет соответствие написанного знаниям и намерениям отвечающего.

— Именно.

Падма встала рядом со мной.

— А на призраках он работает? — спросила она.

Бинс посмотрел на неё:

— Понятия не имею.

Прекрасно. Наконец-то настоящий эксперимент. Я положила расходный бланк на кафедру и достала чернильницу.

— Профессор, напишите на нём заведомо неверное утверждение.

Бинс задумался:

— Какое?

— Любое, в ложности которого вы абсолютно уверены.

— Например?

Падма неожиданно вмешалась:

— «Хогвартс основан в тысяча девятьсот девяностом году».

Мы с Бинсом одновременно посмотрели на неё. Падма пожала плечами:

— Он точно знает, что это неправда.

— Подойдёт, — признала я.

Бинс взял перо полупрозрачными пальцами, обмакнул его в чернильницу и склонился над защищённым бланком. На пергаменте появилась первая строка: «Хогвартс основан в 1990 году». Мы ждали. Ничего не произошло, чернила спокойно высохли, а печать оставалась бесцветной. Я почувствовала знакомое удовольствие от гипотезы, которая только что пережила первое столкновение с действительностью.

Падма наклонилась ближе к столу:

— И всё?

— Пока да, — ответила я.

— Может, он проверяет только экзаменационные ответы?

— Проверим намерение.

Я посмотрела на Бинса:

— Профессор, теперь напишите правдивую фразу, но с прямой целью заставить читателя сделать ложный вывод.

Он задумался значительно дольше.

— Например: «Салазар Слизерин покинул Хогвартс добровольно».

Я подняла бровь:

— Это правда?

— Технически да, — ответил Бинс. — Его не выгоняли.

— Но?

— Если не упомянуть причины и обстоятельства его ухода, у современного читателя возникнет неверное представление о событиях.

— Идеально.

Бинс написал вторую строку. Снова ничего: ни исчезающих чернил, ни отметки проверки, ни сопротивления. Падма посмотрела на меня:

— Он его вообще не видит.

— Похоже на то, — согласилась я.

Бинс тоже рассматривал пергамент с заметным профессиональным интересом.

— Любопытно, — произнёс он.

— Для человеческого автора вторая фраза не закрепилась бы, — сказала я.

— Если намерение действительно учитывается, — согласился Бинс.

Я осторожно провела пальцем возле печати. Старая магия присутствовала, просто Бинса для неё не существовало.

— Значит, моя гипотеза была верна, — констатировала я, разглядывая абсолютно чистый пергамент.

— В чём именно? — спросила Падма.

— Это сугубо человеческая ментальная система, — пояснила я,— Чары пытаются сопоставить написанный текст с текущим состоянием живого человеческого разума. А у профессора Бинса его больше просто нет.

Бинс слегка кашлянул.

— Формулировка несколько неприятная, мисс Грейнджер.

— Простите, профессор.

— Но, судя по всему, точная, — признал он.

Падма развернула свой обычный список.

— Тогда осталось это переписать?

Я не сразу ответила. Технически — да. Именно здесь проходила граница между экспериментом и практическим использованием уязвимости. Я посмотрела на Бинса:

— Профессор, администрация потребовала предоставить список членов нашей Ассоциации.

— Той самой организации по вопросам домашних эльфов? — уточнил призрак.

— Да.

— Полагаю, это разумное требование.

— Согласна. Однако некоторые люди оказывают нам поддержку конфиденциально, — продолжила я. — Я дала слово не раскрывать их имена.

— А администрация школы требует именно полного реестра? — спросил призрак.

— Нет. Профессор Макгонагалл попросила просто «список членов», — ответила я, выделив интонацией ключевые слова.

Бинс посмотрел на меня заметно внимательнее.

— И вы хотите предоставить перечень публичных членов, не утверждая при этом, что он является исчерпывающим, — сформулировал он.

— Именно, — кивнула я.

— На экзаменационном бланке, который технически не позволит вам самой сознательно умолчать существенные сведения, — уточнил профессор.

— Именно так, — подтвердила я.

Призрак перевёл взгляд на испорченный нами в ходе опыта лист:

— Поэтому вам и понадобился мёртвый преподаватель.

Падма молча опустила голову, пряча улыбку. Я спокойно выдержала пристальный взгляд профессора.

— Поэтому мне нужен тот, на кого эта защита физически не действует, — ответила я.

— Я больше не человек, — напомнил Бинс.

— Именно поэтому, — подытожила я.

Бинс неожиданно улыбнулся. Совсем немного.

— По крайней мере, теперь это иногда полезно. — Он протянул руку. — Давайте ваш список, мисс Патил.

Падма не сразу отдала ему лист.

— Профессор...

— Да?

— Вас ведь за это не уволят? — спросила она.

Бинс задумался:

— За сто сорок пять лет работы меня ни разу не увольняли.

— Это не совсем ответ.

— Другого опыта увольнения у меня нет.

Падма посмотрела на меня:

— Почему меня это не успокаивает?

— Потому что ты разумный человек, — ответила я.

— Спасибо.

— Это была похвала.

Она передала список. Я достала второй защищённый бланк — документ, предназначенный для передачи администрации. Бинс поднял перо.

— Дословно?

— Дословно, — сказала Падма.

Призрачная рука дрогнула. Перо начало писать, и на первой строке появилось: «Список членов Г.А.В.Н.Э.». Следом — имя за именем. Падма стояла справа и проверяла каждую строку по своему черновику. Я следила за печатью, но она не реагировала.

Перси Уизли. Седрик Диггори. Рубеус Хагрид. Филиус Флитвик. Альбус Дамблдор. Остальные. Чернила ложились спокойно. Некоторых имён на листе не появилось, но пергамент не возражал. Когда Бинс поставил последнюю точку, я посмотрела на документ. На нём не было ни одного ложного слова. Ни одного поддельного имени. Ни одного утверждения, что список является полным. И при этом, если бы тот же самый текст попыталась написать я, защита не позволила бы мне закончить работу. Падма тоже это понимала.

— Это жульничество, — сказала она.

— Технически...

— Гермиона, — оборвала она меня.

Я посмотрела на неё:

— Да.

Она явно не ожидала капитуляции.

— Просто да?

— Это совершенно очевидное жульничество, — признала я.

Бинс поправил полупрозрачный воротник.

— Я предпочёл бы термин «эксплуатация ограничений устаревшей системы».

Падма медленно повернулась к нему, потом ко мне:

— Вы точно не родственники?

Я впервые за весь эксперимент рассмеялась.

Гермиона Грейнджер.

За завтраком во вторник я терпеливо дождалась, когда профессор Макгонагалл закончит со своим утренним чаем. Падма сидела рядом и изо всех сил делала вид, что происходящее её совершенно не интересует. Получалось у неё откровенно плохо.

— Пойдём, — тихо скомандовала я.

Она немедленно отложила недоеденный тост. Мы подошли к преподавательскому столу вдвоём.

— Профессор Макгонагалл? — вежливо позвала я.

Заместитель директора медленно подняла глаза от тарелки.

— Мисс Грейнджер. Мисс Патил.

Я спокойно достала из сумки свёрнутый пергамент.

— Вчера вы просили предоставить список членов Г.А.В.Н.Э. до ужина.

— Помню, — сухо кивнула Макгонагалл.

Я аккуратно положила лист прямо перед ней на скатерть.

— Решила не откладывать до вечера.

Макгонагалл посмотрела сначала на меня, потом на пергамент. Бесцветная печать в нижнем углу бланка оставалась идеально чистой, и это было самым важным достижением. Профессор неторопливо развернула список.

Несколько секунд слышался только глухой, ровный шум Большого зала. Я знала каждую строчку в этом реестре наизусть: Перси Уизли, Седрик Диггори, Рубеус Хагрид, Филиус Флитвик и остальные открытые участники Ассоциации. Ни Люциуса Малфоя, ни других громких имён, существование которых школьную администрацию совершенно не касалось, в документе не значилось.

Макгонагалл внимательно дочитала список до конца, после чего молча вернулась к самому началу.

— Это полный список ваших членов? — спросила она, пристально взглянув на меня.

— Да, профессор, — ровным тоном ответила я.

Падма рядом со мной даже не шевельнулась. Макгонагалл опустила глаза на бесцветную печать. Разумеется, ничего не произошло. Древняя ментальная защита работала с человеком, который физически писал на пергаменте, а вовсе не со всеми людьми, находившимися в случайном радиусе десяти футов.

— Вы заполняли его самостоятельно, мисс Грейнджер? — задала она следующий вопрос.

— Да, — подтвердила я.

Вторая устная ложь оказалась технически ещё проще первой. Макгонагалл плавно достала волшебную палочку и сделала над печатью короткий проверяющий пасс. По краю бланка мгновенно пробежали тонкие серебряные линии диагностики. Я почувствовала, как Падма рядом едва заметно напряглась всем телом. Чернила Бинса остались на месте. Никакого предупреждения о лжи, никакой скрытой отметки о невозможности проверки система не выдала.

Профессор удовлетворённо опустила палочку.

— Хорошо, — только и произнесла она.

Честно говоря, после вчерашней дуэли я ожидала от неё куда более бурной реакции.

— Требование администрации полностью выполнено, мисс Грейнджер, — добавила заместитель директора.

— Благодарю, профессор, — я вежливо наклонила голову.

Макгонагалл аккуратно свернула лист в свиток.

— И я искренне надеюсь, что после нашего вчерашнего разговора мне не придётся получать официальные письма от членов Попечительского совета.

— Не придётся, профессор, — заверила я.

На этот раз я даже не лгала. Если Г.А.В.Н.Э. понадобится финансирование, существовали способы взаимодействия с Малфоем значительно менее прямолинейные.

— Прекрасно. Хорошего вам дня, леди, — отпустила нас Макгонагалл.

— И вам хорошего дня, профессор, — подытожила я.

Мы неторопливо отошли от преподавательского стола. Падма упорно молчала до тех пор, пока нас не отделило от учителей достаточное количество жующих учеников.

— Ты только что два раза подряд хладнокровно соврала ей прямо в лицо, — тихо, одними губами прошипела Патил.

— Да.

— Находясь в шаге от пергамента, который физически невозможно обмануть! — её глаза округлились.

— Пергаменту, — уточнила я формулировку.

— Что? — не поняла подруга.

— Нельзя солгать пергаменту, Падма. А профессору Макгонагалл рядом с ним — вполне можно.

Падма страдальчески посмотрела на меня.

— Это просто ужасная, кошмарная логика, Гермиона.

— Но она абсолютно корректная.

— И поэтому от неё становится ещё хуже, — проворчала Патил.

Мы дошли до дубовых дверей Большого зала. Падма инстинктивно оглянулась назад. На подиуме Макгонагалл уже передавала наш бланк Альбусу Дамблдору. Директор неторопливо развернул его. Даже с такого внушительного расстояния я чётко увидела, как цепкий взгляд Верховного чародея мгновенно остановился на девственно чистой бесцветной печати.

Потом Дамблдор медленно поднял голову и посмотрел через весь зал прямо на меня. Я спокойно замерла и встретила его изучающий взгляд. Несколько секунд никто из нас двоих не двигался. Затем старик улыбнулся — очень мягко, одними глазами. Я вежливо ответила ему точно таким же сдержанным, идеальным светским кивком.

— Он что-то понял? — испуганным шёпотом спросила Падма, дёрнув меня за рукав.

— Не знаю, — ответила я.

Я собиралась отвернуться, когда заметила ещё одно движение. Дамблдор больше не смотрел на меня.

Он задумчиво разглядывал профессора Флитвика.

Тот ничего не замечал и спокойно читал свой «Вестник чар», время от времени отпивая чай.

Я едва не улыбнулась. Похоже, директор тоже знал ограничения человеческой ментальной магии.

И пришёл к наиболее очевидному выводу.

Не к правильному.

Мы вышли из Большого зала.

Профессор Флитвик был взрослым человеком, мастером чар и нашим деканом.

Уверена, он как-нибудь переживёт один разговор с директором.

Дамблдор сразу понял, что не получил того, ради которого затевалась вся эта административная проверка. Он просто пока не понимал, как именно девчонка обвела его вокруг пальца.