Гермион Грейнджер

Глава 1. Гость к чаю

Звонок в дверь

В доме Грейнджеров на Хиллвью-роуд не любили сюрпризы. Мистер и миссис Грейнджер были стоматологами и считали, что любая неожиданность в жизни обычно заканчивается счётом.

Поэтому, когда в субботу в половине четвёртого раздался звонок, Гермион, сидевший с книгой по астрономии на третьей ступеньке лестницы, которая спускалась прямо в гостиную, замер с открытым ртом. Гостей не ждали. Он тут же начал прикидывать: почтальон приходит утром, соседи звонят дважды, а так коротко и вежливо звонят только…

— Я открою! — крикнул он, хотя мама уже шла к двери с полотенцем в руках.

На пороге стоял человек в длинном тёмном балахоне. Капюшон был надвинут так низко, что лица не было видно, а на коврике аккуратно стояли два потёртых чемодана.

— Добрый день, — сказал человек. Голос у него был ровный, как у диктора, читающего прогноз погоды. — Я не продаю энциклопедии и не принадлежу ни к какой церкви. Можно войти? На улице сыро, а я в этой стране давно не был.

— А вы случайно не из налоговой? — спросил мистер Грейнджер из кухни, и в его голосе было настоящее беспокойство.

— Нет, — ответил гость так спокойно, что спорить расхотелось.

Через десять минут он сидел в гостиной, держал чашку с чаем так, будто видел такую впервые, и рассматривал картину с утками над камином. Мама стояла в дверях и всё ещё не понимала, как незнакомец оказался на их диване. Папа на всякий случай устроился в кресле поближе к двери, а телефонный шнур вытянул из прихожей так далеко, как тот позволял.

— Забавно, — заметил гость. — У вас стены тёплые, а в Хогвартсе зимой даже суп остывает, пока его несёшь.

— В Хогвартсе? — выпалил Гермион. — Это школа? Я не слышал ни про какой Хогвартс, а я прочитал всё про школы в нашем графстве, потому что мама сказала, что надо выбирать заранее, и там нигде…

Капюшон повернулся к нему, и Гермиону показалось, что под тканью что-то на мгновение блеснуло. Гость помедлил чуть дольше, чем стоило бы человеку, услышавшему всего лишь вопрос.

— Гермион, — произнёс он негромко, будто пробуя слово на вкус. — От Гермеса, если не ошибаюсь.

— Мама хотела назвать меня Гермионой, если будет девочка, а папа придумал мужской вариант, — быстро сказал Гермион. — А вы знаете греческую мифологию?

— Немного. — Капюшон слегка качнулся, словно гость усмехнулся чему-то своему. — Он тоже вечно носил чужие письма и вечно опаздывал на обед.

Мистер Грейнджер хмыкнул, решив, что это шутка. Гермион тоже так решил, но почему-то запомнил, как это было сказано.

Потом гость достал из рукава конверт из плотной жёлтой бумаги. Адрес был написан изумрудно-зелёными чернилами, и Гермион, который всегда проверял такие вещи, прочитал его дважды. Там значилось: «Хиллвью-роуд, третья ступенька лестницы, мистеру Г. Грейнджеру».

А ведь он сел на эту ступеньку всего полчаса назад и сам не знал зачем.

Утка и пустой чемодан

Гермион взял конверт, перегнувшись через перила. Бумага была плотной и чуть тёплой, а на сургучной печати был оттиснут герб: щит, четыре зверя и большая буква «Х».

— Можно? — спросил он и, не дожидаясь ответа, вскрыл конверт ногтем.

Внутри оказалось два листа. Гермион пробежал первый глазами, а потом начал читать вслух, быстро и сбивчиво, как всегда, когда волновался. Его, Гермиона Грейнджера, зачисляли в Хогвартс, школу чародейства и волшебства. Занятия начинались первого сентября. Ответа ждали совой. На втором листе был список: котёл, волшебная палочка, весы и ещё много слов, которых Гермион не встречал ни в одной книге, а в самом конце значилось, что ученики могут привезти с собой сову, кошку или жабу.

— Жабу? — не выдержал мистер Грейнджер.

— Тут так написано, — сказал Гермион и протянул лист.

Родители прочитали письмо молча. Они переглянулись так, как умеют только люди, прожившие вместе пятнадцать лет, и миссис Грейнджер осторожно сказала, что это, должно быть, какая-то первоапрельская шутка.

Стоял июль, но миссис Грейнджер, по-видимому, это не смущало.

Гость ничего не ответил. Он только повернул капюшон к картине над камином, где мирно плавали утки. Самая толстая из них вдруг повела клювом, неторопливо выбралась из рамы на каминную полку, отряхнулась и сделала круг вокруг вазы с сухими цветами.

— Если поймаем, получится вкусный ужин, — задумчиво сказал гость.

Утка замерла и посмотрела на него с таким оскорблённым видом, что Гермион невольно почувствовал к ней симпатию. Потом она взмахнула крыльями, шлёпнулась на пол и скрылась за диваном. Миссис Грейнджер подняла ноги.

Гость поставил на стол один из своих чемоданов и открыл замки. Крышка откинулась.

Чемодан был пуст. Только в самом центре лежала одна-единственная палочка, тонкая и тёмная, без футляра и без бархата, будто её просто забыли там после прогулки. Пустой чемодан задавал больше вопросов, чем мог бы задать любой полный.

Гость взял палочку и лениво взмахнул ею, как человек, прогоняющий муху.

Чайник на подносе дрогнул, поднялся в воздух и неторопливо поплыл к чашкам. Крышка приподнялась сама. Чай полился тонкой струйкой, остановился ровно на уровне ободка и перешёл в следующую чашку.

Гермион соскочил с лестницы. Он обошёл чайник со всех сторон, заглянул снизу, провёл рукой над ручкой, над подносом и на всякий случай над собственной головой, ища нитки, проволоку, магнит или хоть какое-нибудь объяснение. Ничего не нашлось. Чайник вежливо дождался, пока он закончит, и опустился на поднос.

— Без фокусов не обошлось, — сказал мистер Грейнджер без всякой уверенности.

— Конечно, не обошлось, — торопливо подхватила миссис Грейнджер. Помолчала и добавила единственное, что было разумно в такой ситуации: — Нам нужно всё это обдумать.

— Разумеется, — сказал гость.

Он убрал палочку обратно в чемодан, засунул руку в карман балахона и достал сложенный лист бумаги, потёртый на сгибах, словно его носили долго и не раз перечитывали. Он протянул лист Гермиону.

Почерк был другим, не таким аккуратным, как в письме из школы, а торопливым и угловатым. Первая строчка гласила:

«Вы, наверное, замечали странности».

Странности

Гермион читал записку, и чем дальше он читал, тем неприятнее становилось ощущение, что кто-то заглянул ему в голову.

Месяца два назад у него выпал зуб. Он положил его под подушку, как положено, а утром обнаружил, что зуб сидит на месте, крепко, будто никуда и не уходил. Гермион решил, что ему приснилось, хотя на наволочке осталось пятнышко крови. Родители у него стоматологи, и сказать им об этом было почему-то стыдно.

Потом была книга. Он искал в «Истории астрономии» страницу про кометы, но забыл номер, а книга вздрогнула у него в руках и открылась ровно там, где нужно. Гермион решил, что корешок просто разболтался.

А потом был стакан. Он сорвался со стола у него на глазах, и Гермион зажмурился, ожидая звона. Звона не было. Стакан лежал на ковре, целый, и тихо покачивался, как будто ему было неловко.

Он тогда очень испугался и сказал себе, что всё это совпадения. Он вообще часто так говорил.

— Вы замечали, — произнёс гость.

Гермион хотел сказать «нет», потому что «нет» было разумным ответом. Но вместо этого услышал, как говорит:

— Один раз с зубом. Но это вряд ли магия.

— Вряд ли, — согласился гость. — Зубы редко бывают магией. Обычно они просто зубы.

Мистер Грейнджер, который слушал этот разговор с лицом человека, обнаружившего в чашке чужой зуб, потянулся за чаем и обнаружил, что чашка уже наполнена.

Гость поднёс свою чашку ко рту, то есть к тому месту под капюшоном, где у обычного человека был бы рот. Все замерли. Чашка немного постояла в воздухе, потом вернулась на блюдце.

— Если честно, я не люблю чай, — сказал гость. — И ещё мне негде жить. Можно мне поселиться у вас?

В гостиной стало очень тихо.

Мистер и миссис Грейнджер одновременно подумали об одном и том же, а именно о передаче про мошенников, которую смотрели в прошлый вторник. Чайник на невидимых нитках. Утка из проектора. Чемодан с двойным дном. Сначала красивая история про школу, потом ночлег, а наутро ни маминой шкатулки, ни папиной коллекции монет.

Мама сжала подлокотник. Папа вежливо кашлянул и начал придумывать, как отказать человеку, который только что заставил чайник летать.

— Видите ли… — начал он.

Из-за дивана раздалось долгое, оскорблённое гоготанье, совершенно гусиное, хотя утка, насколько мог судить Гермион, оставалась уткой. Звук был настолько неуместным, что мысли о мошенниках разбежались, как мыши от света.

— Она всё ещё считает, что я собираюсь её съесть, — заметил гость. — Это было шуткой. Наполовину.

Гермион смотрел на него и вдруг понял, что про жильё гость вовсе не шутит. Просто голос у него был такой ровный, что шутки и правда звучали одинаково.

— Мам, — тихо сказал он. — Он, кажется, правда не знает, куда идти.

Мама посмотрела на мужа. Папа посмотрел на маму. Потом оба посмотрели на Гермиона.

Он стоял посреди гостиной с запиской в руках, растрёпанный, с красными ушами, и впервые за много месяцев не прижимал книгу к груди, как щит. В школе его называли занудой. Дома он жаловался, что его никто не понимает. А теперь человек в капюшоне говорил с ним так, будто «странности» вовсе не недостаток, и Гермион смотрел на чайник, на утку и на гостя так, как смотрят на дверь, за которой всю жизнь было что-то настоящее.

Миссис Грейнджер вздохнула.

— Хорошо, — сказала она твёрдо. — На диване в кабинете. И чтобы без… — она повела рукой в сторону чайника, — без этого, пока мы спим.

— Разумеется, — сказал гость. — Я вообще не сплю.

Мистер Грейнджер хотел спросить, что это значит, но передумал. На сегодня вопросов с него было достаточно.

Два чемодана

Гость встал, и Гермиону показалось, что гостиная стала чуть меньше.

— Раз я не сплю, диван мне сегодня ни к чему, — сказал он. — Я, пожалуй, прогуляюсь. Давно не видел английского вечера. Приду утром, если позволите.

Он аккуратно поставил чашку на блюдце. Чай в ней, как заметил Гермион, так и остался нетронутым.

— А ваши вещи? — растерянно спросила миссис Грейнджер, глядя на чемоданы.

— Пусть постоят. Они всё равно пустые. — Капюшон слегка качнулся. — Один не совсем.

Он вышел в прихожую, и дверь закрылась без единого звука, хотя замок, как прекрасно знал мистер Грейнджер, всегда щёлкал. Папа на всякий случай подошёл к окну. Хиллвью-роуд была пуста: фонари, припаркованные машины, соседская кошка на заборе. Никакого человека в балахоне.

— Он забыл утку, — наконец сказал мистер Грейнджер.

Утка выбралась из-за дивана, оглядела комнату, убедилась, что опасность миновала, и с достоинством вернулась в раму, где тут же притворилась обычной нарисованной уткой.

Миссис Грейнджер села в кресло и закрыла лицо полотенцем.

А Гермион смотрел на чемоданы. Первый стоял на столе, и на дне его лежала палочка. Второй стоял на полу, закрытый. Он тоже наверняка был пуст, но Гермион почему-то был уверен, что эта пустота совсем другая.

Он уже стоял на коленях у второго чемодана, и пальцы его почти коснулись замка, когда отец мягко, но решительно перехватил его запястье.

— Гермион, где твои манеры? Это чужая вещь.

— Но, пап, разве тебе не интересно?

Мистер Грейнджер хотел ответить что-нибудь разумное и взрослое. Но он посмотрел на сына, который давно привык прятаться за книгами и говорить «всё нормально», когда нормально не было, и увидел глаза, каких не видел с тех пор, как пятилетний Гермион впервые заглянул в микроскоп. Тогда мистер Грейнджер вспомнил про чайник и про утку и сказал себе, что любой разумный отец обязан проверить, нет ли тут опасности.

— Ладно, — произнёс он. — Но только посмотрим. И открываю я.

Замки щёлкнули один за другим. Внутри было совсем пусто: ни подкладки, ни носков, ни пылинки. Мистер Грейнджер постучал костяшками по стенке и закрыл крышку.

— Пусто. Ну вот видишь.

Гермион хотел возразить, но папа уже уносил оба чемодана в кабинет с видом человека, который сделал всё возможное для безопасности дома.

Ночью Гермион почти не спал. Он перечитал записку шесть раз, дважды прокрался в кабинет проверить, не исчезла ли палочка (не исчезла), и столько же раз выходил на лестницу послушать, не вернулся ли гость. Хиллвью-роуд молчала.

Утро у Грейнджеров вышло очень длинным. Мама встала в семь и напекла блинов, потому что не знала, что ещё делают в таких случаях. Папа трижды переставлял кресло, чтобы удобнее было смотреть на дверь. Утка в раме вела себя образцово. К десяти миссис Грейнджер почти убедила себя, что всё это приснилось, к одиннадцати мистер Грейнджер заглянул в кабинет и обнаружил, что чемоданы никуда не делись, а к двенадцати Гермион в третий раз пересчитал остывшие блины, и их по-прежнему было четырнадцать.

Звонок раздался в четверть второго.

Гость переступил порог одним неторопливым шагом, как человек, который пришёл не с соседней улицы, а откуда-то очень издалека.

— Я говорил, что приду утром, — сказал он.

— Сейчас обед, — не выдержал мистер Грейнджер.

— Правда? — Гость достал из-под балахона часы, круглые и тяжёлые, с одной-единственной стрелкой и странными значками вместо цифр. Он долго рассматривал циферблат, потом поднёс часы к уху. — Странно. Мои показывают правильное время.

— Они же не тикают, — осторожно сказал Гермион.

— Им незачем. Они всегда показывают правильное время, просто не всегда то, которого ждёшь. — Гость убрал часы обратно. — Сегодня нам нужно в Лондон. Там всё и купим.

Он сказал это так, как говорят «сходим в магазин за углом». Миссис Грейнджер с чайником в руках и мистер Грейнджер с блином на вилке переглянулись.

— Лондон далеко, — осторожно заметил папа. — Часа два с половиной, если без пробок.

— У вас есть машина?

— Есть, — ответил мистер Грейнджер, и по лицу было видно, что он очень не хочет продолжать.

— Прекрасно, — сказал гость. — Я давно не ездил в этих.

Гермион уже искал куртку. А мама, которая секунду назад собиралась возражать, вдруг сообразила, что на своей машине они поедут все вместе, а значит, этот человек не сможет просто исчезнуть вместе с их сыном.

Дорога в Лондон

Машина стояла у калитки, большая, коричневая и очень респектабельная. На такой, по мнению Гермиона, можно было ездить только на конференции по гигиене полости рта.

Миссис Грейнджер уже потянулась к передней дверце, когда заметила, что гость не идёт к машине, а стоит перед капотом и разглядывает его. Так смотрят на крупное незнакомое животное, которое пока ведёт себя тихо.

Мистер Грейнджер опустил стекло.

— Вы почему не садитесь?

— У меня просьба, — сказал гость, не отводя капюшона от решётки радиатора. — Я бы хотел сесть спереди.

Миссис Грейнджер открыла рот, чтобы объяснить, что это её место, посмотрела на мужа, потом на балахон и молча перебралась назад.

Гермион проводил маму тоскливым взглядом. Он полночи записывал вопросы в блокнот и рассчитывал сидеть рядом с гостем, чтобы тому некуда было деться. Впрочем, спинка кресла была невысокой, дорога длинной, а голос у Гермиона, по словам учительницы, был слышен из соседнего класса.

Гость сел, подобрал полы балахона, как птица складывает крылья, и пристегнул ремень с таким видом, будто совершал древний ритуал.

— Куда нажимать? — спросил он.

— Никуда, — сдавленно сказал мистер Грейнджер. — Это моя работа.

— Прекрасно. Тогда просто поехали.

Гермион вытащил из кармана сложенный вчетверо лист. Вопросов на нём было сорок два, пронумерованных и подчёркнутых, и все они рвались наружу одновременно.

— Извините, — выдавил он наконец. — А как вас зовут?

— Имён у меня много, — спокойно ответил гость. — Но мне больше нравится, когда меня зовут по одежде. Так проще.

— Балахон? — осторожно повторил Гермион.

— Да.

Мистер Грейнджер на секунду оторвал взгляд от дороги. Десять лет он лечил людям зубы и ни разу ещё не возил в своей машине человека по имени Балахон.

Первым по плану у Гермиона шёл вопрос «Как волшебники скрываются», но язык решил за него.

— А где все маги? Почему мы раньше их не замечали? И ещё можно спросить про ваше лицо?

Балахон не ответил. Он открыл бардачок, обнаружил там инструкцию к машине, старые чеки, три карты Ковентри и пачку салфеток и принялся изучать всё это с интересом.

— Я не умею думать о двух вещах одновременно, — сказал он, не поднимая капюшона. — Пока ты говоришь одно, я забываю другое. Задавай по одному.

Миссис Грейнджер открыла рот, чтобы сказать, что допрашивать человека невежливо, но поймала себя на том, что тоже хочет знать про лицо. И про магов. И про уток. Она тихонько закрыла рот и стала смотреть в окно с видом человека, который вовсе не слушает.

Следующие полчаса Гермион задавал вопросы по одному, как было велено, и Балахон честно на каждый отвечал, хотя ни один ответ почему-то не делал картину яснее. Волшебники скрываются, потому что так удобнее. Их много, но не настолько. Лицо у него есть, спасибо, что спросил. К тридцатой минуте мистер Грейнджер так крепко сжимал руль, что оставились следы от пота и на очередном светофоре не выдержал.

— Гермион, — сказал он. — Хватит.

Гермион замолчал. Загорелся зелёный, но папа не тронулся с места. Он глубоко вдохнул, как человек, собирающийся прыгнуть в холодную воду.

— Мистер Балахон, — произнёс он, и по лицу было видно, что он никогда в жизни не думал, что скажет это вслух. — Как будет проходить учёба? Что там за предметы? Где он будет жить? Сколько это стоит? И безопасно ли это вообще?

Позади нетерпеливо засигналили.

— Это очень хорошие вопросы, — серьёзно сказал Балахон и аккуратно закрыл бардачок. — Лучше, чем у Гермиона. Начнём с последнего.

Гермион обиженно уставился на свой список. Из сорока двух вопросов ни один не был про деньги.

— Безопасно ли? Спросите любого другого волшебника, и он ответит, что нет места надёжнее Хогвартса.

Мистер Грейнджер с облегчением выдохнул.

— Но если я начну рассказывать, как есть, — спокойно продолжил гость, — вряд ли кто-нибудь захочет там учиться.

Машина дёрнулась. Мистер Грейнджер вцепился в руль, а миссис Грейнджер так резко выпрямилась, что стукнулась макушкой о потолок.

— Что значит «как есть»? — спросила она тоненьким голосом.

— Ничего особенного, — сказал Балахон. — Просто у любого места есть свои особенности. Например, там много лестниц.

— Лестниц, — повторил мистер Грейнджер.

— Они двигаются.

Гермион понял, что сидит с открытым ртом. Ему хотелось задать сразу все сорок два вопроса и одновременно ни одного.

— Ага, — сказал он наконец. — Это интересно. Это очень интересно.

Родители переглянулись в зеркале. Взгляд у обоих был такой, будто они мысленно листали телефонный справочник в поисках номера, по которому можно позвонить и отказаться от всего.

Балахон повернул капюшон к зеркалу заднего вида, где отражался Гермион.

— Этот молодой человек очень хочет, чтобы вы поехали, — заметил он. — У него настойчивый характер. Я бы на вашем месте поехал.

Папа машинально нажал на газ. Машина тронулась. Через две минуты он понял, что так и не получил ни одного подробного ответа, но к тому времени Балахон уже спрашивал, почему красный свет означает остановку, а зелёный нет, и мистер Грейнджер, сам того не заметив, начал объяснять.

А Гермион смотрел в окно и думал, что, если родители всё-таки найдут в справочнике такой номер, он ни за что не скажет им, где лежит телефон.

Глава 2. Дырявый котёл

Чаринг-Кросс-роуд

До Лондона добрались к пяти, последние полчаса простояв в пробке.

— Сто машин стоят и ждут, пока уедет первая, — сказал он, разглядывая хвост автобуса. — А первая ждёт, пока уедет кто-то ещё. Очень вежливо. Можно я им посигналю?

— Нет, — хором сказали мистер и миссис Грейнджер.

Место для машины нашлось только через двадцать минут, в переулке за театром, и стоило столько, что мистер Грейнджер долго смотрел на табличку. Потом Балахон повёл их по Чаринг-Кросс-роуд.

Ростом он был невелик, едва выше миссис Грейнджер, и шёл неторопливо, но почему-то так, что Грейнджеры едва за ним поспевали. А лондонцы, которые обычно никому не уступают дорогу, расступались перед ним, даже не поднимая глаз. Гермион видел, как женщина с пакетами вдруг поёжилась и запахнула кофту, а мужчина в деловом костюме оглянулся через плечо, будто его окликнули, и, никого не увидев, торопливо пошёл дальше. Никто не смотрел на фигуру в балахоне посреди июльской улицы. Люди просто чувствовали, что откуда-то тянет холодом, и обходили это место стороной, как обходят открытый люк.

Наконец Балахон остановился.

— Пришли, — сказал он.

Слева был книжный магазин, справа магазин пластинок. Между ними стоял маленький тёмный паб с грязными окнами и вывеской, на которой был нарисован чёрный котёл с дырой в боку. Над дверью было выведено: «Дырявый котёл».

— Мы ведь тут уже проходили, — сказал Гермион. — Ещё тогда, в музей. Я бы запомнил.

— Где? — спросила мама.

Гермион показал пальцем на дверь. Мама посмотрела туда, куда он показывал, потом на него, потом снова туда.

— Милый, это стена.

— Кирпичная, — подтвердил папа. — Довольно грязная.

Гермион открыл рот, закрыл его и посмотрел на Балахона. Тот стоял, сложив руки в рукавах, и, кажется, получал от происходящего большое удовольствие.

— Возьмите его за руки, — сказал он наконец. — Оба.

Родители переглянулись, но послушались. Мамина ладонь была холодной, папина влажной. И как только пальцы сомкнулись, Гермион почувствовал, как мама вздрогнула.

Паб был там, где ему и полагалось быть. Он, судя по всему, стоял там всегда, просто раньше Грейнджеры смотрели на него, как смотрят на чужую почтовую марку: видишь, но не замечаешь.

— Откуда… — начал мистер Грейнджер.

— Его не прятали, — сказал Балахон. — Вы просто не были приглашены. — Капюшон повернулся к Гермиону. — Не отпускай их, пока не войдём. Иначе они поцарапают стену.

Это прозвучало как шутка, но Гермион ещё долго обдумывал каждое его слово.

Бар

Внутри было темно и тесно, пахло пивом, дымом и чем-то сладковатым, вроде жжёного сахара. За стойкой стоял лысый беззубый старик и протирал стакан тряпкой, которая была грязнее стакана. В углу две старушки в остроконечных шляпах пили что-то зелёное из маленьких рюмок, а у камина сидел мужчина в лиловом и курил трубку, дым из которой складывался в колечки, а колечки в маленьких дракончиков.

Гермион хотел рассмотреть дракончиков, но тут заметил, что в баре стало тихо.

Не сразу. Сначала замолчали старушки в углу. Потом мужчина у камина вынул трубку изо рта, и дракончики, не долетев до потолка, растаяли. Последним перестал тереть стакан бармен. Все смотрели не на Грейнджеров, хотя мистер Грейнджер в своём выходном джемпере здесь, несомненно, выделялся. Все смотрели на Балахона.

— Добрый вечер, — сказал Балахон.

— Добрый… — Бармен откашлялся. — Добрый вечер, сэр. Давненько вас не было.

Балахон повернул к нему капюшон и некоторое время молчал.

— А ты кто? — спросил он наконец.

— Том, сэр. Бармен.

— Хорошо, — сказал Балахон таким тоном, будто это всё объясняло. — Здравствуй, Том.

Бармен открыл рот, подумал и закрыл. Одна из старушек торопливо допила свою рюмку, оставила на столе монету и вышла, не дожидаясь сдачи. Мужчина у камина снова сунул трубку в рот, но дракончиков больше не пускал.

Гермион посмотрел на родителей. Мама держала его руку так крепко, что пальцы начали неметь, хотя они давно уже были внутри. Папа улыбался той улыбкой, которой он улыбался пациентам перед удалением зуба. Гермион знал её очень хорошо, потому что видел её в зеркале каждый раз, когда врал, что не боится.

А ему самому почему-то совсем не было страшно. Ему было интересно, почему бармен помнит Балахона, а Балахон бармена нет. И ещё интереснее — почему все в этом баре так старательно на него не смотрят.

Другие

У стойки, рядом с доской, утыканной объявлениями, стояла ещё одна семья, и выглядела она так же неуместно, как Грейнджеры. Высокая дама в светлом костюме и жемчугах держала под руку мальчика примерно одних лет с Гермионом, светловолосого, кудрявого, в школьном блейзере с гербом, хотя занятий в июле нигде не было. Мальчик разглядывал старушку в остроконечной шляпе с откровенным восторгом, а дама разглядывала зелёную жидкость в её рюмке с откровенным ужасом.

Заметив Грейнджеров, она так обрадовалась, что едва не выронила сумочку.

— Слава богу, — сказала она, направляясь к ним. — Нормальные люди. Вы ведь… вы тоже?..

— Тоже, — сказала миссис Грейнджер с таким облегчением, будто встретила соотечественницу в чужой стране. Впрочем, так оно и было.

Даму звали миссис Финч-Флетчли. Мальчика звали Джастином, и он сразу сообщил Гермиону, что вообще-то был записан в Итон, но Хогвартс, по всей видимости, гораздо лучше, потому что в Итоне не учат летать на метле. Гермион ответил, что про мётлы в письме не было ни слова, только про котлы. Джастин сказал, что про мётлы ему рассказала профессор. Гермион спросил, какая профессор.

— Ну, профессор МакГонагалл, — удивился Джастин. — Которая приходила.

— К нам приходила профессор МакГонагалл, — подтвердила миссис Финч-Флетчли, понизив голос, как будто речь шла о визите из налоговой. — Очень строгая дама в изумрудной мантии. В очках. Объяснила всё за полчаса, превратила наш журнальный столик в свинью и обратно, а потом выпила чаю и ушла. Она сказала, что в среду в шесть здесь, в задней комнате, будет собрание для родителей маглов. — Миссис Финч-Флетчли кивнула на доску. — Там и объявление висит. И сказала, что это обязательно.

Гермион посмотрел на доску. Среди объявлений о пропавших жабах, продаже подержанных котлов и каком-то клубе любителей плюй-камней висел аккуратный квадрат пергамента:

«Родителям учеников, не принадлежащих к волшебному сообществу. Собрание состоится в среду, в шесть часов вечера, в задней комнате. Присутствие обязательно. Проф. М. МакГонагалл, заместитель директора».

Почерк был ровный, наклонный и очень знакомый. Точно таким было написано письмо, которое лежало у Гермиона в кармане. И совсем не таким была написана записка про странности.

Мистер Грейнджер тоже прочитал объявление. Потом медленно, очень медленно повернулся к Балахону.

— К ним приходила профессор МакГонагалл, — сказал он.

— Да, — согласился Балахон.

— Строгая дама в изумрудной мантии.

— Похоже на неё.

— А к нам, — сказал мистер Грейнджер, — почему-то пришли вы.

Миссис Финч-Флетчли посмотрела на Балахона так, будто только сейчас его заметила, и на всякий случай притянула Джастина к себе.

Балахон помолчал. Капюшон чуть наклонился, словно гость всерьёз обдумывал вопрос.

— Она расскажет на собрании, — сказал он.

— Что расскажет?

— Всё. Она очень хорошо объясняет. Гораздо лучше меня. — Он помедлил. — Обязательно приходите. Ей будет что сказать.

Это прозвучало так, будто кому-то в среду предстоял очень неприятный разговор, и почему-то было ясно, что не мистеру Грейнджеру.

Имя

— А вас как зовут, молодой человек? — спросила миссис Финч-Флетчли, решив, видимо, что лучший способ не думать о Балахоне — это вежливо заговорить с кем-нибудь другим.

— Гермион, — сказал Гермион. — Гермион Грейнджер.

— Какое необычное имя.

— Мама хотела назвать меня…

— Гермиона, — сказал Балахон.

Сказал он это тихо, почти себе под нос, но в баре до сих пор было так тихо, что услышали все. Гермион обернулся. Балахон смотрел не на него, а куда-то мимо, на закопчённое окно, и стоял совершенно неподвижно, как человек, который зашёл в комнату и забыл, зачем пришёл.

— Вы знали кого-то с таким именем? — не удержался Гермион.

Балахон помолчал.

— Не помню, — сказал он ровно. И, кажется, это была правда. — Пойдёмте. Банк закрывается в семь, а гоблины не любят, когда к ним приходят в шесть.

Стена

Задний двор «Дырявого котла» оказался крошечным, мощёным, с мусорным баком и чахлым кустом сорняков у стены. Мистер Грейнджер огляделся с видом человека, который приехал за два с половиной часа и заплатил за парковку, чтобы посмотреть на мусорный бак.

— Это и есть ваш волшебный…

— Подождите, — сказал Балахон.

Он подошёл к кирпичной стене и посмотрел на неё. Просто посмотрел, без всякой палочки. Палочка, как прекрасно помнил Гермион, лежала на дне чемодана в папином кабинете на Хиллвью-роуд.

— Не пугайтесь, — сказал Балахон.

И постучал по одному кирпичу пальцем, вежливо, как стучат в дверь к старому знакомому.

Кирпич задрожал. Потом соседний. Потом вся стена вздрогнула, будто её разбудили, и кирпичи начали торопливо, толкаясь и натыкаясь друг на друга, разъезжаться в стороны, словно их застали врасплох и им очень хотелось поскорее освободить дорогу. Через несколько секунд в стене зияла широкая арка, а за ней, извиваясь и пропадая из виду, тянулась мощёная улица, полная людей в мантиях, звона, крика, сов и солнечного света.

Миссис Финч-Флетчли, которая вышла за ними во двор, тихо сказала «о боже» и села на мусорный бак.

Мистер Грейнджер ничего не сказал. Он стоял и смотрел, и Гермион видел, как у него в голове рушится что-то очень большое и очень разумное, а на его месте медленно поднимается что-то новое.

— Обычно им стучат палочкой, — заметил Балахон. — Три раза вверх, два в сторону.

— А почему вы пальцем? — спросил Гермион.

— Палочка дома, — сказал Балахон так, будто это было очевидно, и шагнул под арку. — Добро пожаловать в Косой переулок. Сначала в банк. Поменяете одно сложное слово на другое.

От этих слов вопросов у Грейнджеров только прибавилось, но они решили, что ответы найдутся по ходу дела.

Гермион задержался на секунду. Ему почему-то стало обидно за палочку, которая лежала одна в пустом чемодане за сто миль отсюда и, выходит, была вовсе не нужна.

Гринготтс

Косой переулок не помещался в глаза. Гермион пробовал смотреть на всё сразу: на котлы, сложенные у дверей лавки до самого второго этажа, на витрину, где сами собой листались книги, на сов, дремавших в клетках рядами, как пассажиры в ночном поезде. Ничего не получалось. Стоило ему начать читать одну вывеску, как краем глаза он цеплялся за другую, а на третьей у него закончились глаза.

Миссис Финч-Флетчли шла, держась за локоть миссис Грейнджер. Обе дамы делали вид, что так удобнее идти по брусчатке.

В конце улицы стояло белоснежное здание, выше всех остальных, с бронзовыми дверями. У дверей стоял кто-то ростом Гермиону по плечо, в алом с золотом мундире, с длинными пальцами и очень умным, очень недобрым лицом.

— Гоблин, — сказал Балахон, не понижая голоса.

Гоблин посмотрел на Грейнджеров, на Финч-Флетчли, на Джастина, который открыто его разглядывал, и, наконец, на Балахона. На Балахона он смотрел на секунду дольше, чем на всех остальных. Потом молча открыл дверь.

Внутри был огромный мраморный зал. За длинной стойкой на высоких табуретах сидела сотня гоблинов: они взвешивали монеты на медных весах, разглядывали драгоценные камни через лупы и что-то записывали в толстые книги. Шум стоял такой, какой бывает в очень большом и очень занятом улье.

Окошко для обмена нашлось в самом углу. Над ним висела табличка, написанная от руки с явным неудовольствием: «Обмен немагических денег».

Гоблин за окошком был старый, с пенсне на длинном носу. Он взял у мистера Грейнджера пачку банкнот, пересчитал её так быстро, что пальцы слились в одно пятно, и придвинул к нему горку монет: несколько тяжёлых золотых, побольше серебряных и целую россыпь мелких бронзовых.

— Галлеоны, — сказал он скрипуче, тыкая в золото. — Сикли. Кнаты. Семнадцать сиклей в галлеоне. Двадцать девять кнатов в сикле.

— Двадцать девять? — переспросил мистер Грейнджер. — А почему не десять?

Гоблин поднял на него глаза поверх пенсне.

— А сколько пенсов было в вашем шиллинге, сэр?

Мистер Грейнджер открыл рот, вспомнил двенадцать пенсов, двадцать шиллингов, полкроны, флорины, весь тот кошмар, который отменили, когда ему было двадцать лет, и закрыл рот.

— Четыреста девяносто три, — сказал Гермион, который всё это время шевелил губами. — Кната в галлеоне.

Гоблин посмотрел на него внимательнее.

Тут мистер Грейнджер сделал то, чего делать не стоило. Десять лет профессии не спрячешь в карман, и пока гоблин отсчитывал сдачу, он машинально, с чисто профессиональным интересом, заглянул ему в рот.

Гоблин заметил. Он медленно улыбнулся, широко, во все зубы, а зубов у него оказалось гораздо больше, чем мистер Грейнджер ожидал увидеть у кого бы то ни было, и все были острые.

— Что-нибудь ещё, сэр?

— Нет, — сказал мистер Грейнджер. — Нет-нет. Благодарю вас. Прекрасный… прикус.

На улице Балахон остановился на ступенях банка.

— Список у вас, — сказал он. — Деньги у вас. Читать вы умеете.

— Вы что, уходите? — Миссис Грейнджер так испугалась, что сама удивилась: ещё вчера ей больше всего на свете хотелось, чтобы он ушёл.

— В семь у кафе-мороженого. — Капюшон повернулся к Гермиону. — Палочку не покупайте.

— Почему?

Но Балахон уже спускался по ступеням. Толпа расступалась перед ним так же, как на Чаринг-Кросс-роуд, только здесь его видели. Видели и всё равно расступались.

Через несколько шагов Гермион потерял его из виду.

Ступени

Минуту Грейнджеры стояли молча, как люди, которых оставили на незнакомом вокзале с билетами на непонятном языке.

Первой опомнилась миссис Грейнджер. Она отвела мужа в сторону, к самой колонне, и заговорила тем тихим, ровным голосом, каким обычно объясняла пациентам, что пломбой тут уже не обойтись. Гермион этот голос знал и ничего хорошего от него не ждал.

— Мы ничего не покупаем.

— Мы ничего не покупаем, — согласился мистер Грейнджер, глядя на горсть золота в ладони так, будто она могла укусить.

— Мы даже не знаем, что это за школа. Кто её содержит. Кто там преподаёт. Мы не видели ни одной бумаги, кроме письма. А в среду эта профессор… как её…

— МакГонагалл, — подсказал Гермион.

— …всё нам объяснит. И если нам не понравится…

Она не договорила, но Гермион и так понял. Он вдруг ясно представил, как в среду родители вежливо выслушают строгую даму в изумрудной мантии, вежливо поблагодарят, а в сентябре он пойдёт в ту самую школу, про которую прочитал всё и где ни одна лестница не двигается.

— Книги, — сказал он.

— Гермион…

— Только книги. Они же останутся. Даже если… — он сглотнул, — даже если мы откажемся. Это просто книги, мам. Вы же сами говорите, что книги — это никогда не зря.

Миссис Грейнджер посмотрела на мужа. Мистер Грейнджер посмотрел на сына. Это был запрещённый приём, и все трое это знали: фразу про книги в семье Грейнджеров произносили так часто, что её впору было вышить на подушке.

— Только книги, — сказала мама. — И только по списку.

Флориш и Блоттс

Книжный магазин оказался последним, что ещё работало в этом конце улицы. Над дверью было написано «Флориш и Блоттс», а внутри полки уходили под самый потолок, и на верхних, как подозревал Гермион, стояли книги, которых никто никогда не снимал.

Он пошёл вдоль полок, как ходят по музею, и через пять минут почувствовал себя очень глупым.

Это было новое чувство, и оно ему совершенно не понравилось. Гермион привык знать. Он знал названия всех костей в человеческой руке, потому что они были в папином атласе, и знал, почему небо голубое, и в каком году подписали Великую хартию вольностей. А здесь он не понимал половины названий на корешках. Что такое «трансфигурация», он ещё мог догадаться. Но «квиддич»? «Боггарт»? Кто такие «нюхлеры» и почему про них написали целых три тома?

Хуже всего был Джастин.

К Джастину приходила профессор МакГонагалл, сидела у него в гостиной целый час и отвечала на вопросы. И теперь Джастин, который ещё вчера знал о волшебниках столько же, сколько Гермион, ходил по магазину с видом человека, который здесь родился.

— Квиддич — это спорт, — объяснил он, заметив, куда смотрит Гермион. — На мётлах. Профессор говорила, первокурсникам свои мётлы нельзя. Обидно, правда?

— Правда, — сказал Гермион сквозь зубы.

— А маглы — это мы. Ну, то есть наши родители. Ты разве не знал?

Гермион не знал. Он знал теперь двадцать девять кнатов и семнадцать сиклей, и что гоблинам нельзя заглядывать в рот, и что двигаются лестницы. Но Балахон за всю дорогу не объяснил ему ни одного простого слова. Он объяснял только странные.

Пожилой продавец с пером за ухом снял ему с полки «Стандартную книгу заклинаний» и на вопрос, что такое трансфигурация, ответил: «Ну как же, молодой человек», — тем тоном, каким отвечают на вопрос, сколько будет дважды два. Гермион покраснел до ушей и больше ни о чём не спрашивал.

Он набрал все книги по списку, а потом, пока мама читала ценники и вслух переводила их в фунты, тихо положил сверху ещё одну. Это была «История Хогвартса», толстая, тяжёлая, с потёртым тиснением на обложке. Если уж все вокруг знают простые вещи, решил Гермион, то он узнает их раньше, чем кто-нибудь ещё раз скажет ему «ну как же».

Мама посмотрела на лишнюю книгу, на сына, на его красные уши и ничего не сказала.

Мороженое

К семи часам Косой переулок начал пустеть. Лавочники снимали с крючков котлы и мётлы, совы в клетках у «Торгового центра "Илопс"» сонно ворочались, и только у кафе-мороженого Флориана Фортескью ещё сидели за столиками несколько волшебников, неторопливо доедая что-то, от чего шёл разноцветный пар.

Грейнджеры стояли у входа.

Миссис Грейнджер постукивала носком туфли по брусчатке. Мистер Грейнджер постукивал пальцами по пакету с книгами. Они стучали не в такт, и от этого было ещё хуже.

Финч-Флетчли ушли минут пятнадцать назад. Миссис Финч-Флетчли сказала, что Джастину нужно купить палочку, что профессор МакГонагалл очень рекомендовала лавку Олливандера и что они, разумеется, увидятся в среду. Джастин на прощание помахал Гермиону с видом человека, у которого через десять минут будет волшебная палочка, а у Гермиона нет.

Гермиону, конечно, тоже хотелось палочку. Очень хотелось. Но ещё сильнее ему хотелось узнать всё, что было написано в книгах, которые оттягивали папин пакет. Поэтому он сел на край скамейки, вытащил «Историю Хогвартса» и к семи часам успел прочитать про четырёх основателей, про то, что потолок в Большом зале заколдован и показывает небо, и про то, что лестниц в замке сто сорок две. Последнее его почему-то не обрадовало.

В семь Балахона не было.

В пять минут восьмого мистер Грейнджер посмотрел на часы. В десять минут посмотрел снова. В четверть восьмого миссис Грейнджер сказала, что, если он не придёт через пять минут, они уходят, и муж с ней согласился. Это было очень серьёзное заявление: ни один из них не знал, как выйти отсюда без провожатого.

Балахон пришёл в двадцать минут восьмого. В руке у него был рожок с мороженым, большим, трёхцветным и, судя по всему, совершенно не тронутым.

— Вы опоздали, — сказал мистер Грейнджер.

— Правда? — Балахон, кажется, искренне удивился. Потом посмотрел на Гермиона, на книги, на его пустые руки. — А где палочка?

— Вы же сами сказали не покупать, — сказала миссис Грейнджер.

Балахон помолчал.

— А-а, — сказал он. — Да.

Больше он ничего не сказал. Грейнджеры смотрели на него втроём, и все трое были злы. Мама злилась за потерянный вечер. Папа за парковку, за гоблина и за то, что ничего так и не понял. А Гермион злился так, как не злился, кажется, никогда. Он злился за Джастина, у которого сейчас была палочка, за «ну как же, молодой человек», за всё, что все вокруг знали, а он нет.

«Если бы к нам пришла профессор МакГонагалл, — подумал он, — всё было бы по-другому».

Он не сказал этого вслух. Но Балахон повернул к нему капюшон так, будто услышал.

— Раз так, — сказал Балахон, — купите мороженое. У себя вы такого не попробуете.

Через пять минут Грейнджеры выходили из кафе, и в руках у них ничего не осталось. Ели они молча, торопливо, с видом людей, которые вовсе не собирались этого делать и уж точно не собирались получать удовольствие. Но мороженое было вкуснее всего, что они пробовали в жизни. Мистер Грейнджер, который десять лет говорил пациентам, что сахар — главный враг человечества, доел свой рожок до последней крошки и потом долго смотрел на пустую салфетку.

Балахон своё мороженое так и не съел. Он нёс его через весь Косой переулок, как свечку.

Без него

В «Дырявом котле» было пусто. Бармен Том дремал за стойкой, положив голову на руки.

У самой двери на Чаринг-Кросс-роуд мистер и миссис Грейнджер остановились, переглянулись и разом повернулись к Балахону.

— Спасибо, что проводили нас, — сказала миссис Грейнджер очень вежливо.

— Да, — сказал мистер Грейнджер. — Большое спасибо.

И они вышли, взяв Гермиона за руки с двух сторон. Гермион успел оглянуться только один раз.

Дверь закрылась.

Балахон постоял у порога. Через грязное окно было видно, как три фигуры быстро идут по улице в сторону театра, почти бегом, и как младшая всё время оглядывается. Потом они свернули за угол. Через минуту по Чаринг-Кросс-роуд проехала большая коричневая машина. Она шла очень решительно и не остановилась.

— А мои вещи, — сказал Балахон.

Сказал он это никому, но бармен открыл один глаз и посмотрел на него без всякой любви.

— Опять людей изводишь, — проворчал Том.

— Я старался быть добрым.

Том хмыкнул и закрыл глаз.

Мороженое в руке у Балахона наконец начало таять и потекло по рожку. Балахон посмотрел на него так, будто впервые увидел, и аккуратно положил на стойку рядом с Томом.

«Ладно, — подумал он. — Ещё увидимся».

Уже у задней двери он вспомнил про палочку, оставленную в чемодане на Хиллвью-роуд, и на мгновение остановился.

«Да ладно, — подумал он. — Всё равно не моя».

И вышел.

Глава 3. Собрание

Понедельник, вторник

Следующие два дня в доме Грейнджеров никто не говорил о волшебстве.

Мистер и миссис Грейнджер ходили на работу, лечили зубы, возвращались к ужину и обсуждали соседей, погоду и цены на бензин так старательно, будто от этого зависела их жизнь. Утка в раме над камином вела себя безупречно. Чемоданы стояли в кабинете, и каждый раз, проходя мимо его двери, мистер Грейнджер чуть ускорял шаг.

Гермион за эти два дня прочитал всё. Он прочитал «Стандартную книгу заклинаний» от корки до корки, потом «Историю магии», потом «Тысячу магических растений и грибов», в которой понял едва ли половину, но на всякий случай выучил латинские названия. «Историю Хогвартса» он читал ночью под одеялом, с фонариком, хотя никто ему этого не запрещал. Просто так она читалась правильнее. К вечеру вторника он знал, что такое квиддич, лучше Джастина. Знал, кто такие нюхлеры. Знал наизусть, что первокурсникам запрещено иметь собственные мётлы, и твёрдо решил, что будет первым, кто скажет об этом кому-нибудь тоном «ну как же».

Один раз, во вторник вечером, он остановился у двери кабинета, постоял и пошёл дальше.

Среда

В среду за завтраком миссис Грейнджер сказала, что вечером, наверное, будет дождь. Мистер Грейнджер сказал, что в клинике много записей и он, скорее всего, задержится. Миссис Грейнджер сказала, что она тоже.

Гермион положил вилку.

— Собрание в шесть, — сказал он. — В задней комнате. До Лондона два с половиной часа, если без пробок. А с пробками три. Значит, выезжать надо не позже половины третьего, а лучше в два, потому что парковка за театром стоит четыре фунта в час и её ещё надо найти. Я посмотрел по карте. Есть стоянка ближе, но там…

— Гермион.

— …там только до шести, а собрание…

— Гермион, мы помним, — сказала мама.

Гермион посмотрел на неё, потом на папу. Папа очень внимательно мазал тост маслом.

— Присутствие обязательно, — сказал Гермион. — Там так написано.

Мистер Грейнджер положил нож, вздохнул и позвонил в клинику, чтобы отменить всех пациентов после обеда.

Задняя комната

Выехали в два. Пробка на въезде в Лондон стояла такая, что мистер Грейнджер успел трижды пожалеть, что не отменил пациентов ещё и до обеда. Гермион сидел впереди с картой на коленях и объявлял повороты за полмили, а когда папа всё-таки проехал нужный, объявил, что ничего страшного, через два квартала можно развернуться. Мама сзади молчала и смотрела в окно. Место за театром нашлось сразу, будто его для них оставили, и почему-то от этого всем стало только тревожнее.

У книжного магазина Гермион молча протянул родителям руки.

Они взяли. Это вышло как-то само собой, словно они делали так всю жизнь, хотя на самом деле Гермион не держал маму за руку на улице с тех пор, как ему было семь.

Том за стойкой поднял голову, увидел Грейнджеров и сначала посмотрел им за спину, на дверь. Потом, кажется, успокоился.

— Задняя комната, — сказал он. — Налево, мимо камина. Уже собираются.

В задней комнате было тесно и душно. Кто-то составил стулья рядами, как в школьном зале, и на этих стульях, держа на коленях сумочки, пиджаки и детей, сидели люди, которых Гермион узнал бы где угодно. Не лично, а по выражению лиц. У всех было одно и то же лицо: так выглядел его папа, когда гоблин в Гринготтсе улыбнулся ему во все зубы.

Семей было восемь или девять. Джастин помахал из второго ряда. Палочку он держал на коленях, на самом видном месте.

Гермион сел и стал смотреть в стену.

Ровно в шесть дверь открылась, и в комнату вошла высокая женщина в изумрудной мантии. Чёрные волосы были стянуты в тугой узел, на носу сидели квадратные очки, а лицо у неё было такое, что Гермион сразу понял: вот этот человек никогда в жизни никуда не опаздывал. Разговоры смолкли сами собой, и даже маленькая девочка в первом ряду, которая до этого хныкала, замолчала на полувсхлипе.

— Добрый вечер, — сказала женщина. — Меня зовут профессор Минерва МакГонагалл. Я заместитель директора школы чародейства и волшебства Хогвартс. Со многими из вас мы уже знакомы. Остальным я постараюсь объяснить всё, что смогу.

Следующие полтора часа были, по мнению Гермиона, лучшими в его жизни.

Профессор МакГонагалл объясняла так, как не объяснял никто и никогда. Коротко, ясно и по пунктам, будто диктовала конспект. За обучение платит Министерство магии. Дети живут в замке, письма доходят совами, на Рождество можно приезжать домой. Первого сентября в одиннадцать часов с вокзала Кингс-Кросс отходит поезд, и родители могут проводить детей до самой платформы. Какой именно платформы, она объяснит ближе к делу. Нет, рассказывать соседям нельзя. Да, это закон. Нет, дело не в том, что волшебники вам не доверяют. Дело в том, что вы не первые, кто им не поверил бы.

Когда кто-то из отцов спросил, можно ли отказаться, профессор МакГонагалл не рассердилась. Она сняла очки, протёрла их и надела обратно.

— Можно, — сказала она. — Никто не заберёт у вас ребёнка. Но магия от этого никуда не денется, мистер Хиггс. Она просто останется без присмотра. А в одиннадцать лет, поверьте, за ней нужен присмотр.

Мистер Хиггс посмотрел на свою дочь и больше ни о чём не спрашивал.

Потом руку подняла миссис Грейнджер.

— Это безопасно? — спросила она. — Только честно.

Гермион почувствовал, как напрягся папа. Он ждал, что профессор скажет то же, что Балахон в машине, и по комнате пройдёт тот же холодок.

— Хогвартс — самое защищённое место в волшебной Британии, — сказала профессор МакГонагалл. — Это правда. Кроме того, это школа, в которой учатся три сотни детей, и там есть лестницы, совы, мётлы и очень старый замок. Поэтому дети иногда ломают руки. Мы их сращиваем. За одну ночь.

Миссис Грейнджер подумала и кивнула. Этот ответ ей, судя по всему, понравился гораздо больше.

— И последнее, — сказала профессор МакГонагалл, и по голосу все сразу поняли, что это последнее важнее всего остального. — Несовершеннолетним волшебникам запрещено колдовать вне школы. Это закон, он называется Указ о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних, и Министерство относится к нему очень серьёзно. Летом, на каникулах, дома — никакой магии. — Она обвела взглядом ряды, задерживаясь на каждом ребёнке. — Никакой. Даже если очень хочется показать бабушке.

Джастин медленно убрал палочку с колен в карман.

В эту секунду в окно постучали. За стеклом сидела сова, взъерошенная, будто летела очень быстро и очень издалека. Профессор МакГонагалл, не меняясь в лице, открыла окно, отвязала от совиной лапы письмо и прочитала его тут же, стоя. Читала она недолго. Потом сложила письмо пополам, ещё раз пополам и убрала в рукав.

— Продолжим, — сказала она.

Голос у неё не изменился. Только в список она теперь заглядывала чаще, чем было нужно.

Под конец профессор МакГонагалл раскрыла тонкую папку и пошла по рядам, сверяясь со списком. С каждой семьёй она здоровалась по имени. Миссис Финч-Флетчли она сказала, что столик в виде свиньи, кажется, всё-таки вернулся в прежнее состояние полностью. Девочке в первом ряду пообещала, что жабу в поезде действительно можно держать в коробке. Наконец она остановилась перед Грейнджерами и посмотрела в список.

— Грейнджер, — сказала она. — Гермион.

Она смотрела на строчку чуть дольше, чем на остальные.

— Я приходила к вам в понедельник, — сказала профессор МакГонагалл. — Дома никого не было.

— Мы были на работе, — сказал мистер Грейнджер.

— Разумеется, — сказала профессор МакГонагалл.

Она снова посмотрела в список, потом на Гермиона, потом опять на мистера и миссис Грейнджер. Губы у неё сжались в тонкую линию.

— Он ничего не натворил? — спросила она.

Кто такой «он», профессор не уточнила. Ей, по-видимому, это и в голову не пришло.

Мистер Грейнджер открыл рот. Миссис Грейнджер тоже открыла рот. Оба они набрали воздуха, и Гермион увидел, что сейчас будет всё сразу: утка, чайник, пустой чемодан, часы с одной стрелкой, «я давно не ездил в этих», гоблин, мороженое, двадцать минут восьмого…

Профессор МакГонагалл подняла ладонь.

— Понятно, — сказала она. — Будьте добры, задержитесь после собрания.

И пошла дальше по ряду. А Гермион ещё долго смотрел ей в спину и думал, что за одну эту секунду она поняла больше, чем родители за четыре дня.

После собрания

Когда последняя семья ушла и дверь за миссис Финч-Флетчли закрылась, профессор МакГонагалл не сразу села. Она постояла у окна, потом придвинула стул и села напротив Грейнджеров, прямо, сложив руки на папке.

— Прошу прощения, — сказала она. — Обычно я сама разношу письма. Всем, кто растёт в немагических семьях. Это моя обязанность, и я никогда… — Она остановилась. — Но в тот день…

Она замолчала, сняла очки и принялась протирать их платком. Протирала долго, хотя очки, насколько мог видеть Гермион, были совершенно чистые. Она явно не привыкла извиняться, и слова давались ей с трудом. Было видно, что ей это совсем не нравится, и неприятно ей не перед Грейнджерами, а перед самой собой.

Мистер Грейнджер, который за четыре дня ни от кого не получил ни одного прямого ответа, вдруг поймал себя на том, что ему её жалко.

Дверь открылась без стука.

На пороге стоял Балахон. Он сначала сунул в комнату капюшон, огляделся и только потом вошёл целиком.

— Собрание закончилось, — сказал он, оценив пустые стулья. — Ладно. Я пойду.

Профессор МакГонагалл надела очки и посмотрела на него.

Гермион видел, как она смотрела на родителей, на детей, на мистера Хиггса. Так она не смотрела ни на кого. Под этим взглядом, наверное, трава переставала расти.

Капюшон повернулся к ней. Некоторое время они смотрели друг на друга.

— Я пойду? — уточнил Балахон.

— Нет, — сказала профессор МакГонагалл. — Сядьте.

Балахон подумал.

— Мои вещи у них, — сообщил он, кивнув на Грейнджеров, как будто это всё объясняло и заодно освобождало его от разговора.

— Сядьте, — повторила профессор МакГонагалл. — Пожалуйста.

От этого «пожалуйста» мистеру Грейнджеру стало куда неуютнее, чем от первого раза.

Балахон огляделся, выбрал самый дальний стул в последнем ряду и сел. Сел ровно, сложив руки в рукавах, как ученик, которого оставили после уроков, хотя ни один ученик на свете не сидел бы так неподвижно.

— А теперь, — сказала профессор МакГонагалл, не сводя с него глаз, — вы объясните мне, почему мистер и миссис Грейнджер узнали о собрании от миссис Финч-Флетчли.

— Я забыл, — сказал Балахон.

— Вы забыли.

— Да.

Профессор МакГонагалл помолчала. Гермион видел, что она приготовила целую речь и эта речь только что оказалась ни к чему. Так бывает, когда изо всех сил толкаешь дверь, а она открыта.

— Вас попросили, — сказала она наконец очень ровно, — отнести одно письмо.

— Я отнёс.

— В субботу. А вошли вы в дом, устроились там с чемоданами, показали детям…

— Одному ребёнку.

— …показали ребёнку магию в присутствии родителей, не объяснив им ничего толком, повезли их в Косой переулок на их собственной машине и оставили одних посреди Гринготтса!

— На ступеньках, — поправил Балахон. — Не посреди.

Профессор МакГонагалл сняла очки.

Мистер и миссис Грейнджер сидели не шевелясь и переводили взгляд с одного на другую, как на теннисном матче, где оба игрока очень опасны, а мяч они сами. Гермион тоже сидел не шевелясь. Он вдруг понял странную вещь: профессор МакГонагалл, которая полтора часа держала в руках целую комнату взрослых, сейчас держится изо всех сил. Не потому, что злится. Злилась она тоже, конечно. Но было и что-то ещё. Так говорят с человеком, которого очень трудно отчитывать.

— Мисс МакГонагалл, — сказал Балахон.

Профессор МакГонагалл вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но Гермион заметил.

— Профессор, — сказала она.

Капюшон немного наклонился, как будто Балахон обдумывал это слово.

— Да, — согласился он. — Профессор.

Профессор МакГонагалл помолчала, потом повернулась к Грейнджерам и снова стала той профессором, которая вела собрание: прямой, ясной и по пунктам.

— Мистер Грейнджер. Миссис Грейнджер. От имени школы я приношу вам извинения. С этого дня по всем вопросам вы обращаетесь ко мне. Я напишу вам в течение недели. Учебные принадлежности… — она бросила взгляд на последний ряд, — купим вместе. Я лично проведу вас по Косому переулку.

Миссис Грейнджер выдохнула так, будто четыре дня не дышала.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам.

— А мои вещи? — спросил Балахон с последнего ряда.

Все трое Грейнджеров одновременно повернулись к нему. Профессор МакГонагалл не повернулась.

— Ваши вещи, — сказала она, глядя прямо перед собой, — вы заберёте сами. Вежливо. Позвонив в дверь. В удобное для семьи время.

— В субботу, — сказал Балахон.

Мистер Грейнджер закрыл глаза.

Суббота

В субботу ровно в полдень в дверь позвонили. Звонок был короткий и вежливый.

Балахон стоял на пороге. Он поздоровался, отказался от чая, сказал, что не любит чай, и прошёл в кабинет. Мистер Грейнджер на всякий случай шёл следом. Балахон взял оба чемодана, по одному в руку, и Гермион, который весь день просидел на третьей ступеньке лестницы, успел заметить, что первый, тот, где лежала палочка, он держит точно так же небрежно, как второй.

У двери Балахон остановился, повернул капюшон к картине над камином и некоторое время смотрел на утку. Утка не шевелилась. Утка была очень, очень нарисованной.

— До свидания, — сказал Балахон.

Дверь закрылась без звука. Весь остаток дня Грейнджеры не могли решить, обидеться им или выдохнуть с облегчением, и в итоге сделали и то и другое.

Олливандер

Профессор МакГонагалл сдержала слово. Через неделю пришло письмо, написанное ровным наклонным почерком, а ещё через три дня, в понедельник, который мистер Грейнджер взял за свой счёт, они снова стояли в Косом переулке.

Переулок был тот же и немного не тот. На белых ступенях Гринготтса, на тех самых, стояли двое волшебников в одинаковых тёмно-синих мантиях и смотрели на всех входящих так внимательно, что входить никому не хотелось. Гоблин у бронзовых дверей был другой, моложе и злее. А в витрине аптеки напротив, между банкой сушёных жуков и банкой чего-то, что лучше было не разглядывать, висел «Ежедневный пророк» с огромным заголовком:

ОГРАБЛЕНИЕ В ГРИНГОТТСЕ

И ниже, шрифтом помельче: «Гоблины утверждают, что ничего не пропало».

Миссис Грейнджер посмотрела на заголовок, потом на банк.

— Хорошо, что мы поменяли так мало, — сказала она.

Гермион хотел прочитать, что там дальше, но профессор МакГонагалл, не замедляя шага, взяла его за плечо и повела к мадам Малкин.

С профессором МакГонагалл всё оказалось очень просто. Она знала, куда идти, сколько стоит, где можно поторговаться, а где лучше не пытаться. Мантии у мадам Малкин сняли мерку за десять минут. Котёл купили оловянный, второго размера, как в списке, хотя Гермион долго смотрел на медный. Весы, телескоп, флаконы. На вопрос о сове мама сказала «посмотрим», и все поняли, что это значит «нет». К обеду у мистера Грейнджера были заняты обе руки, а у Гермиона голова.

Последним был Олливандер.

Лавка оказалась узкой и тёмной, от пола до потолка заставленной длинными узкими коробками. Пахло пылью и чем-то ещё, как в грозу. Колокольчик над дверью звякнул где-то в глубине магазина, и навстречу им бесшумно вышел старик с огромными светлыми глазами, которые, казалось, светились в полутьме.

— Профессор МакГонагалл, — сказал он мягко. — Ель и сердечная жила дракона, девять с половиной дюймов, жёсткая. Как она вам служит?

— Прекрасно, благодарю, мистер Олливандер.

— А это у нас… — Светлые глаза обратились к Гермиону и вдруг остановились. Они смотрели уже не на него, а куда-то ему за плечо.

Гермион обернулся.

В углу, между двумя высокими стопками коробок, стоял Балахон. Стоял так, будто был там всегда, будто лавку построили вокруг него. Никто не слышал, как он вошёл. Колокольчик над дверью звякнул только один раз.

Профессор МакГонагалл поджала губы так, что они почти исчезли.

— Продолжайте, мистер Олливандер, — сказала она.

Мистер Олливандер продолжил. Но что-то сломалось.

Он достал сантиметр, и сантиметр, вместо того чтобы самому мерить Гермиону руку, повисел в воздухе и упал на пол. Мистер Олливандер поднял его, извинился и измерил сам. Потом пошёл к полкам, снял одну коробку, посмотрел на неё, поставил обратно и снял другую.

— Бук и волос единорога, — сказал он. — Девять дюймов. Попробуйте.

Гермион взмахнул. С ближайшей полки посыпались коробки.

— Нет, — пробормотал Олливандер. — Нет, конечно, нет, что я… — Он снова покосился в угол. — Вишня. Перо феникса. Нет, погодите…

Балахон в углу не шевелился и ничего не говорил. Он даже не смотрел на Олливандера, а смотрел, кажется, на коробки, с интересом, как когда-то на бардачок. Но мистер Олливандер, который продавал палочки дольше, чем жили родители Гермиона, ронял их одну за другой, путал дюймы и дважды назвал ольху осиной.

После седьмой палочки профессор МакГонагалл повернулась к углу.

— Подождите снаружи, — сказала она.

Пауза.

— Я молчу, — сказал Балахон.

— Снаружи.

Балахон подумал, вышел из угла и пошёл к двери. Колокольчик над ней так и не звякнул.

Мистер Олливандер постоял, глядя на дверь, потом достал из кармана платок и вытер лоб.

— Прошу прощения, — сказал он тихо. — Итак. Итак, молодой человек.

Дальше всё пошло так, будто кто-то открыл окно. Сантиметр снова мерил сам. Мистер Олливандер ходил вдоль полок быстро и уверенно и бормотал себе под нос. Девятую палочку он снял с полки, даже не взглянув на этикетку.

— Виноградная лоза, — сказал он. — Сердечная жила дракона. Десять и три четверти дюйма.

Гермион взял её, и пальцам вдруг стало тепло, как от чашки с чаем в холодный день. Он поднял палочку, и из кончика с тихим треском вылетел сноп золотых искр. Они рассыпались по тёмной лавке и долго не гасли, кружась над коробками, как светлячки.

Мама ахнула. Папа очень тихо сказал «ну надо же». Профессор МакГонагалл кивнула один раз, коротко, и это был лучший кивок, какой Гермион видел в жизни.

— Семь галлеонов, — сказал мистер Олливандер.

Когда они вышли, на улице было солнечно и людно. Гермион огляделся. Балахона нигде не было.

Глава 4. Сказки

Август

Август у Грейнджеров прошёл тихо, если не считать того, что каждый вечер, ровно в девять, Гермион поднимался к себе, доставал палочку из коробки, клал её на стол и смотрел на неё.

Колдовать он не собирался. Профессор МакГонагалл ясно сказала: вне школы никакой магии. Гермион повторял движения из «Стандартной книги заклинаний» пустой рукой, без слов, перед зеркалом. «Взмах и рывок». Он выучил его так, что запястье само поворачивалось, когда он тянулся за солонкой.

Продержался он девять вечеров.

На десятый, в половине одиннадцатого, когда родители уже спали, он положил на стол перо. Обычное гусиное перо из тех, что купили в Косом переулке. Пять минут смотрел на него. Потом взял палочку.

— Вингардиум Левиоса, — прошептал он, старательно растягивая «о», как было написано в сноске.

Перо дрогнуло. Приподнялось на дюйм. Повисело, покачиваясь, как лодка у причала, а потом поднялось на ладонь и замерло прямо перед его носом.

Гермион не дышал. Перо висело. Он медленно опустил палочку, и перо медленно опустилось на стол.

Целую минуту он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. А потом вспомнил про Указ о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних, и счастье кончилось.

Он сунул палочку в коробку, коробку в ящик стола, а ящик задвинул так, будто внутри лежало что-то, что могло укусить. Потом лёг, укрылся с головой и почувствовал себя самым ужасным преступником на планете. Хуже грабителей банков. Хуже тех, кто разговаривает в библиотеке. Он нарушил закон в первый же месяц, даже не доехав до школы, и теперь в Министерстве магии наверняка лежит толстая папка с надписью «Грейнджер, Г.», и в ней одно-единственное перо.

До трёх часов ночи он ждал, что в окно вот-вот постучит сова.

Сова не прилетела. Ни той ночью, ни на следующий день, ни через день. И это было гораздо хуже.

Через три дня, вечером, в дверь позвонили. Коротко и вежливо.

Звёзды

Мистер Грейнджер открыл дверь, долго смотрел на балахон на пороге, потом обернулся в гостиную и сказал голосом человека, который уже ничему не удивляется:

— Это к тебе.

Гермион слетел по лестнице. Сердце у него колотилось где-то в горле: он был совершенно уверен, что Балахон пришёл из-за пера.

Балахон про перо ничего не сказал. Он прошёл в гостиную, сел на диван туда же, где сидел в первый раз, отказался от чая и некоторое время смотрел на утку.

— Скучно, — сказал он наконец.

— Что скучно? — не понял Гермион.

— Летом. Все разъехались. — Капюшон повернулся к нему. — Хочешь сказку?

Гермиону было одиннадцать лет, и он считал, что вырос из сказок примерно в восемь. Но он сел на третью ступеньку лестницы и сказал:

— Хочу.

Миссис Грейнджер, стоявшая в дверях кухни, хотела что-то сказать, но передумала и тихо прислонилась к косяку.

— Давным-давно, — сказал Балахон, — драконы считали звёзды.

Гермион, который приготовился слушать про принцесс, моргнул.

— Каждый дракон жил на своей горе и каждую ночь считал звёзды над ней. Если звезда пропадала, дракон знал об этом первым. Если загоралась новая, он давал ей имя. Имена были длинные. Человеческим языком их не выговорить.

Он помолчал.

— Люди спрашивали: зачем считать звёзды? Они же никуда не денутся. Драконы отвечали: денутся, если никто не будет считать. Люди смеялись.

— А потом? — спросил Гермион.

— А потом люди узнали, что если взять у дракона из сердца одну жилку, то палочка с ней будет очень сильной и очень послушной. Брали по одной. Дракону от одной ничего не делается. Но с каждой жилкой дракон забывал одно имя. Сначала маленьких звёзд, потом больших. Через много лет драконы забыли все имена и забыли, что вообще умели считать. Остался только огонь.

Гостиная молчала.

— А звёзды? — спросил Гермион.

— Звёзды на месте, — сказал Балахон. — Их просто никто больше не считает.

Он встал и кивнул миссис Грейнджер.

— Вы ещё придёте? — спросил Гермион и сам удивился, как быстро это сказал.

Капюшон повернулся к нему.

— Если будет скучно, — сказал Балахон.

И ушёл. Дверь, как обычно, закрылась без звука.

Наутро Гермион первым делом открыл «Фантастических зверей и места их обитания». Про драконов там было десять страниц: виды, размеры, чем опасны, почему их нельзя приручить. Про звёзды ни слова. Тогда он перерыл «Историю магии», потом «Историю Хогвартса». Ничего. Ни в одной книге, которую он прочитал за это лето, драконы не умели считать.

Вечером он долго сидел за столом, держа в руке свою палочку: виноградная лоза, сердечная жила дракона, десять и три четверти дюйма. Потом аккуратно убрал её обратно в коробку и подошёл к окну.

Звёзд над Хиллвью-роуд было мало, мешали фонари. Гермион всё равно их пересчитал.

Эльфы

Второй раз скучно Балахону стало через неделю.

Он сел на своё место на диване, отказался от чая, посмотрел на утку и, не поворачивая капюшона, спросил:

— Что ты знаешь про эльфов, Гермион?

Гермион знал много. За лето он прочитал всё, что было в списке, и половину того, чего не было.

— Домовые эльфы, — сказал он с третьей ступеньки, как на уроке. — Живут в больших волшебных домах. Служат одной семье, иногда много поколений. Колдуют без палочек, хотя в «Истории магии» не объясняется, как. Их освобождают, если хозяин подарит им одежду. В Хогвартсе их больше сотни, они работают на кухне, но их никто никогда не видит.

— Хорошо, — сказал Балахон. — А теперь сказка.

Он помолчал. Когда он заговорил снова, голос остался таким же ровным, но Гермиону показалось, что в гостиной стало немного темнее, как бывает, когда за окном облако закрывает солнце.

— Когда мир был совсем молодым, магия текла по нему, как вода. Где-то тонкими ручьями, где-то большими реками. Люди умели только зачерпывать её ладонями: немного, сколько унесёшь. А там, где реки были быстрые и шумные, магия плескалась о камни, и из брызг рождались эльфы.

Они были из того же, что и магия, поэтому знали её язык. Не учили, а просто знали, как ты знаешь, что тебя зовут Гермион. Эльфу не нужно было ничего зачерпывать. Он говорил реке «повернись», и река поворачивала. Говорил камню «встань», и камень вставал.

А люди этого языка не знали. Они говорили с магией, как говорят в чужой стране: медленно, по словарю, с ужасным акцентом. Поэтому люди придумали палочки, чтобы было через что переводить.

— Палочка — это словарь? — не удержался Гермион.

— В сказке да, — сказал Балахон. — Не перебивай.

Гермион закрыл рот.

— Эльфы понимали всё, что говорила магия. Кроме одного. Был в мире огонь, который не слушался никаких слов, — драконий. Эльфы говорили ему «погасни», а он горел. Говорили «уйди», а он оставался. Эльфам это не нравилось. Они не привыкли, чтобы им не отвечали. А драконам не нравилось, что маленький народ из брызг лезет на их горы и учит их огонь, как ему гореть.

Так началась война. Самая долгая и самая шумная из всех, какие были. Горы плавились, реки меняли русла, и по ночам небо было светлее, чем днём.

Балахон замолчал. Капюшон чуть наклонился.

— Да, — сказал он, и голос у него на мгновение стал совсем другим, почти довольным. — Тогда было весело.

Гермион медленно выпрямился на ступеньке.

— Хотя век назад тоже было весело, — продолжил Балахон тем же тоном, глядя куда-то сквозь утку. — Тридцать лет назад так себе. А вот пять веков назад…

Он остановился.

Остановился не так, как останавливаются, когда решают не договаривать, а так, будто дальше просто ничего не было. Будто фраза дошла до края и упала. Капюшон не шевелился. В гостиной было очень тихо, и в этой тишине было слышно, как тикают часы на каминной полке. Обычные часы, с двумя стрелками.

У Гермиона в голове вопросы росли быстрее, чем он успевал их считать. Кто победил в войне? Что значит «весело»? Что было век назад? И тридцать лет назад? И почему «так себе»? Что было пять веков назад? И откуда… Как вы…

Он открыл рот.

— На этом сказка кончается, — сказал Балахон обычным голосом и встал.

— Но вы не сказали, кто победил!

— Не сказал, — согласился Балахон и кивнул миссис Грейнджер. Миссис Грейнджер, кажется, впервые за всё время забыла кивнуть в ответ.

Дверь закрылась без звука.

Той ночью Гермион достал из ящика стола сложенный вчетверо лист, тот самый, из машины. Вопросов на нём было сорок два, и ни на один из них он так и не получил нормального ответа. Он разгладил лист, взял карандаш и аккуратно, своим самым ровным почерком, вывел внизу:

«43. Сколько ему лет?»

Подумал и зачеркнул. Написал заново:

«43. Он там был?»

Зелёные поля

Третий раз Балахон пришёл в последнюю неделю августа, в дождь.

Гермион услышал звонок из своей комнаты и слетел по лестнице так быстро, что пропустил свою третью ступеньку. Он распахнул дверь раньше папы.

— Вы расскажете, чем закончилось? — выпалил он. — Кто победил? И кто…

Он осёкся. Второй вопрос уже был готов: «Кто вы такой?» Он неделю крутился у Гермиона на языке. Но в последний момент Гермион вспомнил коричневую машину, бардачок и ровный голос: «Задавай по одному».

Он закрыл рот и отступил, пропуская гостя.

Балахон прошёл в гостиную, сел на своё место и долго смотрел на дождь за окном.

— Победил, — повторил он наконец, будто пробовал слово на вкус и вкус ему не нравился. — В этой войне.

Он помолчал ещё.

— Слушай.

Далеко-далеко, за семью горами и семью реками, лежали зелёные поля. Такие зелёные, что трава на них светилась даже ночью, а реки были такие чистые, что в них отражались не только звёзды, но и то, о чём звёзды думали.

На этих полях жили эльфы. Волосы у них были светлые, как утренний свет, а кожа блестела на солнце, будто её натёрли серебром. Они пели, и от их песен распускались цветы. Они смеялись, и от их смеха речки начинали течь быстрее. Они никого не боялись и ни перед кем не склоняли головы, потому что весь мир говорил на их языке.

А на горах вокруг полей жили драконы.

Сто лет они воевали. Горы плавились, поля чернели, и реки стали мутными от пепла. И вот однажды, когда от зелёных полей осталась только одна лужайка, а от драконов только один, самый старый, эльфы окружили его на последней горе.

Дракон был ранен. Огонь в нём догорал. Он посмотрел на эльфов, на их светлые волосы и на блестящую кожу, и сказал:

— Вы победили. Так получите же от меня последний подарок. Вы всегда знали, что сказать миру, и мир вас слушался. Пусть теперь и вы слушаетесь. Отныне ни один эльф не сможет отказать тому, кому он должен. Ни в большом, ни в малом. Ни сегодня, ни через тысячу лет.

Сказал и закрыл глаза. И больше их не открыл.

Эльфы посмеялись. Кому они могут быть должны? Им никто никогда ничего не давал. Им ничего не было нужно.

Но поля сгорели. Реки помутнели. Пришла первая зима, и в ней нечего было есть. А на краю сгоревших полей стояли дома людей, и в них горел огонь и пёкся хлеб.

Люди были добрые. Они пустили эльфов погреться. Накормили. Дали угол на зиму.

А весной эльфы оказались должны.

Балахон замолчал. Дождь стучал в окно.

— А драконы? — тихо спросил Гермион.

— Драконы через время уже и считать не умели, — сказал Балахон. — Что им до эльфов.

— А эльфы?

Капюшон повернулся к нему. Голос остался таким же ровным, но Гермион вдруг понял, что ровным он бывает по-разному.

— У них были светлые волосы, — сказал Балахон, — и кожа, которая блестела на солнце. А сейчас они прячутся по чужим домам, как крысы, и боятся поднять глаза на хозяина.

Он встал.

Гермион хотел спросить: «А вы? Вы на чьей стороне были?» — но вопрос застрял где-то в горле и не шёл ни туда, ни обратно.

Балахон кивнул миссис Грейнджер и ушёл. Дверь закрылась без звука.

Гермион ещё долго сидел на третьей ступеньке и думал о том, что в Хогвартсе больше сотни домовых эльфов, что они работают на кухне и что их никто никогда не видит.

Глава 5. Хогвартс-экспресс

Кингс-Кросс

Грейнджеры приехали на вокзал в десять. Гермион настоял на этом ещё в июле и с тех пор напоминал раз в неделю.

Письмо от профессор МакГонагалл пришло за десять дней до отъезда, вместе с билетом. Объяснение было коротким, ясным и по пунктам. Мистер Грейнджер прочитал его три раза, особенно пункт четвёртый: «Идите прямо на барьер между девятой и десятой платформами. Не останавливайтесь. Если волнуетесь, лучше бегом». После третьего раза он сказал, что двадцать лет водит машину и ни разу ещё сознательно не направлял ничего в стену.

У барьера Гермион оглянулся.

Балахона не было. Гермион искал его всю дорогу: на парковке, у касс, в толпе у табло. Хотя и сам не знал, зачем ищет. Никто ведь не обещал, что он придёт.

Зато у самого табло стоял мальчик. Худой, в очках, в огромной куртке, явно с чужого плеча, с тележкой, на которой стоял сундук и клетка с белой совой. Мальчик смотрел то на цифру «девять», то на цифру «десять», и лицо у него было такое, что Гермион его сразу узнал. Не мальчика, а лицо. Точно таким же было его собственное во «Флориш и Блоттс».

«Вот кто-то знает ещё меньше меня», — подумал Гермион и немного устыдился того, как приятно было это подумать.

Он повернулся к барьеру и молча протянул родителям руки. Они взяли. Это вышло само собой.

— На счёт три, — сказал Гермион. — Раз…

Мистер Грейнджер побежал на «два».

За барьером стоял алый паровоз, пыхтел белым паром, и на платформе было столько людей в мантиях, сов, кошек и сундуков, что миссис Грейнджер на мгновение схватилась за мужа. Потом она взяла себя в руки, поправила Гермиону воротник, хотя он был совершенно ровный, и сказала всё, что положено говорить в таких случаях. Мистер Грейнджер сказал только: «Пиши». Потом подумал и добавил: «Совой. Как они там это делают».

Гермиону досталось пустое купе в середине поезда. Он сел у окна, вытащил «Историю Хогвартса» и сделал вид, что читает, пока поезд не тронулся и родители на платформе не стали совсем маленькими.

Холодом у вагона не тянуло. Гермион проверил.

Купе

Через час в дверь купе постучали. На пороге стоял круглолицый мальчик с таким лицом, будто у него только что умер кто-то очень близкий.

— Ты не видел жабу? — спросил он дрожащим голосом. — Её зовут Тревор. Она всё время убегает.

Жабу Гермион не видел. Но вопрос был понятный, задача ясная, а «История Хогвартса» уже была прочитана дважды. Поэтому через пять минут Гермион шёл по коридору и стучал во все купе подряд, а круглолицый мальчик, которого звали Невилл, плёлся следом и благодарил его через каждые три шага.

В предпоследнем купе разговаривали. Гермион поднял руку, чтобы постучать, и услышал через дверь:

— …а Билл говорит, это враньё, что ничего не взяли. Если бы ничего не взяли, гоблины бы так не бесились. Он говорит, они там уже месяц ни с кем не разговаривают, даже друг с другом…

Гермион постучал. Голос сразу замолчал.

Внутри сидели двое. Один был рыжий, длинный, с пятном сажи на носу. Перед ним на сиденье спала толстая серая крыса, а сам он как раз поднимал над ней палочку с самым торжественным видом. Второй…

Гермион моргнул. Второй был тот самый мальчик с вокзала. В очках, в огромной куртке, а вокруг него на сиденье горой лежали шоколадные лягушки, тыквенные пирожки и цветные коробочки, будто он скупил всю тележку.

— Вы не видели жабу? — спросил Гермион. — Невилл потерял.

— Нет, — сказал рыжий. — Мы заняты.

— Колдуешь? — Гермион не удержался и шагнул в купе. — Давай, посмотрим.

Рыжий, кажется, пожалел, что вообще открыл рот. Но отступать было поздно. Он откашлялся, взмахнул палочкой и прочёл стишок. Стишок был про солнышко, ромашки и масло, и в нём не было ни одного слова, которое Гермион встречал в «Стандартной книге заклинаний».

Крыса не проснулась. Ничего не произошло.

— Это не настоящее заклинание, — сказал Гермион. — Мне кажется. Я пробовал несколько простых дома, и у меня…

Он замолчал. Указ о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних встал у него перед глазами целиком, вместе с толстой папкой «Грейнджер, Г.» и одним пером.

— …я читал о них, — закончил он. — Очень много читал. Я Гермион Грейнджер. А вы?

— Рон Уизли, — буркнул рыжий.

— Гарри Поттер, — сказал мальчик в очках.

Гермион открыл рот и забыл его закрыть.

Гарри Поттер. Мальчик, который выжил. Про него было написано в «Современной истории магии». Ему была посвящена целая глава во «Взлёте и падении Тёмных искусств» и ещё полстраницы в «Важнейших магических событиях двадцатого века». Гермион прочитал их все в августе, и не по разу. В целом волшебном мире не было человека, который бы этого не знал.

— Правда? — сказал Гермион. — Про тебя же есть в книгах. В трёх, как минимум.

Гарри Поттер посмотрел на него очень странно.

— Про меня? — спросил он.

И тут это случилось. Гермион почувствовал, как оно поднимается откуда-то из груди: тёплое, довольное, долгожданное, ради которого он два месяца читал по ночам с фонариком.

— Ну как же, — сказал он.

Он сказал это точь-в-точь как продавец во «Флориш и Блоттс». Тем самым тоном. И целую секунду ему было очень, очень хорошо.

А потом он посмотрел на Гарри Поттера. Мальчик с вокзала сидел среди шоколадных лягушек, и уши у него медленно краснели. Гермион знал это лицо. Он видел его в зеркале весь тот вечер в Косом переулке.

Тёплое и довольное куда-то делось.

— То есть… — сказал Гермион, и собственный голос показался ему чужим. — То есть откуда тебе знать. Я сам узнал только в августе. Хочешь… хочешь, я тебе покажу, где там про тебя? У меня есть с собой.

Гарри Поттер моргнул.

— Давай, — сказал он.

От этого «давай» Гермиону стало так легко, что остановиться он уже не смог.

— Я тогда принесу. Она у меня в сундуке, в самом низу, под мантиями, но я помню где. А вы уже знаете, на какой факультет попадёте? Я читал, что распределяют каким-то испытанием, но в «Истории Хогвартса» не сказано каким, и это очень странно, потому что там сказано всё, даже сколько лестниц. Я бы хотел в Гриффиндор. Там учился Дамблдор. Хотя Когтевран, наверное, тоже неплохо, там ценят ум, а это… — Он вдохнул. — В общем, тоже неплохо.

Рон Уизли смотрел на него так, будто ему за одну минуту пересказали весь учебник и экзамен будет прямо сейчас.

— Жаба, — напомнил из коридора Невилл.

— Да. Жаба. — Гермион попятился к двери. — А вы лучше переоденьтесь в мантии. Мы, по-моему, скоро приедем.

Он вышел и задвинул за собой дверь.

Невилл уже стучал в соседнее купе. Гермион сделал за ним два шага и остановился. Зачем, он и сам не знал. Наверное, хотел услышать, что Гарри Поттер скажет про книгу. Он наклонился, будто завязывает шнурок, хотя шнурки у него были завязаны двойным узлом ещё на Хиллвью-роуд.

Дверь купе закрылась неплотно.

— Не знаю, на каком я буду факультете, — сказал за ней Рон, не особенно понижая голос, — но надеюсь, мы с ним окажемся на разных. Ты слышал? «Я читал». «Мне кажется». Он, наверное, и во сне читает.

Гарри Поттер ничего не ответил. А может, ответил, но тихо.

— Ничего у меня не вышло, — продолжил Рон уже другим голосом. — Джордж клялся, что сработает. Наверное, сам его и придумал.

Гермион выпрямился.

Шнурок был завязан. Гермион всё равно посмотрел на него ещё раз, очень внимательно, как будто там могло что-нибудь развязаться. Потом пошёл за Невиллом.

Тамбур

Купе за купе, вагон за вагоном. Жабы нигде не было. Невилл с каждой дверью становился всё круглее и несчастнее, а Гермион с каждой дверью стучал всё громче.

В тамбуре между вагонами им навстречу вышли трое.

Впереди шла девочка. Бледная, с острым подбородком и гладкими, почти белыми волосами, убранными так аккуратно, будто их причёсывали линейкой. Мантия на ней была новая, дорогая, и сидела так, словно девочка родилась прямо в ней. За ней, плечом к плечу, загородив весь проход, шли ещё две: крупные, широкие, с одинаково сонными лицами. Одна что-то жевала.

Невилл отступил к стене. Гермион не отступил. Он не видел причины.

— Вы не видели жабу? — спросил он.

Девочка остановилась. Посмотрела на Гермиона сверху вниз, хотя ростом они были одинаковые. Потом на Невилла, прижавшегося к стене. Потом снова на Гермиона.

— Жабу, — повторила она.

Уголок рта у неё чуть дёрнулся. Не улыбка, а что-то вроде улыбки, какой улыбаются, когда кто-то при всех споткнулся.

— Нет. Не видела.

И пошла дальше. Две широкие спины прошли следом, и та, что жевала, задела Невилла плечом и даже не обернулась.

Дверь тамбура хлопнула.

— Кто это? — спросил Гермион.

Невилл посмотрел на него так, будто Гермион спросил, как зовут королеву.

— Малфой, — сказал он шёпотом. — Это же Малфой.

Гермион кивнул, как будто всё понял. Он ничего не понял. Фамилии Малфой не было ни в одной книге, которую он прочитал за лето.

Девочка с белыми волосами шла туда, откуда они пришли. В ту сторону, где в предпоследнем купе сидел Гарри Поттер.

Книга

Жабы не было и в последнем вагоне. Невилл сел на чей-то сундук и сказал, что Тревор, наверное, выпрыгнул в окно и теперь живёт где-нибудь в поле. Гермион ответил, что жабы на полном ходу из окон не прыгают, и, раз уж оказался в голове поезда, сходил к машинисту спросить, долго ли ещё ехать.

Машинист сказал, что не очень. Жабу он не видел.

У себя в купе Гермион выволок сундук на середину и перерыл его до самого дна. «Современная история магии» нашлась под мантиями, там, где он и говорил. Нужную страницу он заложил билетом, во «Взлёте и падении Тёмных искусств» заложил обёрткой от тыквенного пирожка, а на третью книгу закладок не хватило, и он загнул уголок страницы, чего не делал ещё ни разу в жизни.

Обещал, значит, надо отнести. Гермион сунул книги под мышку и пошёл, не особенно торопясь.

До предпоследнего купе оставалось три двери, когда оттуда вылетели Малфой, Крэбб и Гойл. Гойл трясла рукой и выла так, будто ей откусили палец целиком, хотя палец, насколько Гермион успел разглядеть, был на месте, только очень красный. Малфой пронеслась мимо, даже не взглянув на него.

Дверь купе осталась открытой. По полу были рассыпаны шоколадные лягушки, и некоторые ещё пытались ускакать. Гарри стоял у окна, а Рон держал за хвост свою крысу и с тревогой её разглядывал.

— Что тут у вас происходит? — спросил Гермион.

Рон поднял голову, посмотрел на Гермиона, на книги у него под мышкой и снова на Гарри. Гермион сделал вид, что ничего не заметил.

— По-моему, она потеряла сознание, — сказал Рон Гарри. Потом пригляделся к крысе. — Нет… Не может быть. Она опять уснула.

Крыса и правда спала.

— Ты раньше видел Малфой? — спросил Рон.

Гарри сказал, что видел её у мадам Малкин.

— Я слышал про их семейку, — мрачно сказал Рон. — Они одни из первых вернулись на нашу сторону, когда Сам-Знаешь-Кто исчез. Сказали, что их околдовали. А папа в это не верит. Говорит, отцу Малфой и повода не нужно было, чтобы перейти на Тёмную сторону.

Тут он снова заметил Гермиона, который всё ещё стоял на пороге.

— Тебе чего-нибудь нужно?

— Вы лучше поторопитесь, а то не успеете переодеться, — сказал Гермион быстрее, чем собирался. — Я только что был у машиниста. Он говорит, мы почти приехали. Вы что, дрались? Ещё до школы не доехали, а уже…

— Это Короста дралась, а не мы, — сказал Рон. — Может, выйдешь и дашь нам переодеться?

— Пожалуйста. Я вообще-то зашёл только потому, что во всех вагонах ужасная суета и все носятся по коридорам, как маленькие.

Гарри покосился на книги и, кажется, хотел что-то сказать, но Гермион уже вышел. В дверях он обернулся.

— А у тебя, между прочим, сажа на носу, — сказал он Рону. — Ты знаешь?

Рон проводил его свирепым взглядом.

«Через пять минут поезд прибывает в Хогвартс, — разнёсся по вагонам громкий голос. — Пожалуйста, оставьте багаж в поезде, его доставят в школу отдельно».

Гермион затолкал книги обратно на самое дно сундука, под мантии, и пошёл переодеваться. Загнутый уголок он так и не разогнул.

Озеро

Поезд остановился у крошечной тёмной платформы. Было холодно, пахло водой и соснами, и над головами у толпы закачался фонарь.

— Первокурсники! Первокурсники, сюда!

Фонарь держал человек, которого Гермион сначала принял за кусок темноты. Потом кусок темноты повернулся, и стало видно бороду, глаза, похожие на двух жуков, и руки размером с крышку от мусорного бака. Гермион по привычке прикинул: раза в два выше папы и раз в пять шире. Ни в одной книге, которую он прочитал за лето, людей такого размера не было. В «Фантастических зверях» были великаны, но про них писали, что они опасны, а этот человек улыбнулся Гарри Поттеру и сказал «Привет, Гарри!» так радостно, что опасным он не выглядел.

— Под ноги смотрите! — загремел он. — Первокурсники, за мной!

Они спустились по узкой скользкой тропинке к берегу, и Гермион, поскользнувшись дважды, решил, что в «Истории Хогвартса» об этой тропинке стоило написать отдельную главу.

— Не больше четырёх в лодке! — крикнул великан, показывая на маленькую флотилию у берега.

Гермиону досталась лодка с Невиллом. Пока Гермион думал, вылезать ему или нет, в неё забрались ещё двое: Гарри Поттер и Рон Уизли. Рон посмотрел на Гермиона, Гермион на воду. Вода была чёрная и очень интересная.

— Все расселись? — крикнул великан. — Ну, вперёд!

Лодки сами поплыли по озеру, гладкому, как стекло. Потом лодка обогнула скалу, и все одновременно сказали «о-о-ох».

На вершине горы, над чёрной водой, стоял замок, и все окна в нём горели. В «Истории Хогвартса» была гравюра на целый разворот, и Гермион разглядывал её столько раз, что мог бы нарисовать по памяти. Только на гравюре замок не светился и не отражался в озере весь, до последней башни, так что казалось, будто под лодками плывёт второй. И на гравюру можно было смотреть, закрыв рот.

Гермион читал о Хогвартсе всё. Видеть его оказалось совсем другим делом.

— Головы пригните! — крикнул великан, и лодки нырнули под плющ, в тёмный тоннель под скалой.

Пристань была подземная, мокрая и гулкая. Когда все вылезли на камни, великан осмотрел лодки и что-то вытащил из одной.

— Эй, ты! Это твоя жаба?

— Тревор! — закричал Невилл и протянул руки.

Гермион, который три часа стучал во все купе подряд, промолчал. Это стоило ему больших усилий.

Потом была лестница, каменная и бесконечная, и огромная дубовая дверь. Великан поднял кулак и три раза стукнул в неё.

Дверь открылась сразу. На пороге стояла профессор МакГонагалл.

Глава 6. Пустой стул

Шляпа

Распределение Гермион потом помнил кусками. Старая залатанная шляпа на табурете, которая открыла прореху у полей и запела. Профессор МакГонагалл с длинным свитком. Собственная фамилия, прозвучавшая на весь зал так громко, будто её крикнули в колодец. И голос в самом ухе, неторопливый и задумчивый, который долго не мог решить, что с ним делать, а потом решил:

— ГРИФФИНДОР!

Гермион сел за стол под аплодисменты и только тогда заметил, что всё это время держался за край табурета и теперь у него болят пальцы.

Малфой шляпа едва коснулась головы.

— СЛИЗЕРИН!

Малфой пошла к своему столу так, будто никогда и не сомневалась.

Когда профессор МакГонагалл прочитала «Поттер, Гарри», зал зашептался, как лес под ветром, а когда шляпа крикнула «ГРИФФИНДОР!», гриффиндорский стол взорвался. Двое рыжих близнецов вскочили на скамью и заорали: «Поттер с нами! Поттер с нами!»

За преподавательским столом поднялся высокий старик с серебряной бородой, такой длинной, что её можно было заправить за пояс. Гермион узнал его сразу: Альбус Дамблдор, с карточки от шоколадной лягушки и из трёх книг. Дамблдор посмотрел на Гарри и улыбнулся ему, тепло и широко, как улыбаются тому, кого давно ждали.

Гермион хлопал вместе со всеми. Ему Дамблдор не улыбался. Ему вообще никто не улыбался, кроме Невилла, а Невилл улыбался всем. Гермион захлопал ещё громче, чтобы никто не подумал, что он это заметил.

Рона Уизли распределили почти последним. Шляпа крикнула «ГРИФФИНДОР!», Рон рухнул на скамью рядом с Гарри, увидел напротив Гермиона, и вид у него стал такой, будто шляпа всё-таки ошиблась.

Стул

Дамблдор раскинул руки, словно ничто на свете не могло обрадовать его больше, чем все они вместе.

— Добро пожаловать! — сказал он. — Добро пожаловать в Хогвартс! Прежде чем мы начнём пир, я хотел бы сказать несколько слов. Вот они: Олух! Пузырь! Остаток! Уловка! Спасибо!

Он сел. Все захлопали. Гермион хлопал и пытался понять, было ли это заклинание.

Блюда наполнились сами. Жареная курица, отбивные, картошка трёх видов, сосиски, горох, морковка и почему-то мятные леденцы. Гермион положил себе всего понемногу и стал разглядывать преподавательский стол.

Профессор МакГонагалл. Крошечный волшебник, сидевший на стопке подушек. Бледный человек с крючковатым носом и сальными чёрными волосами, который смотрел на первокурсников так, будто прикидывал, сколько из них можно сварить в одном котле. А почти с края стоял пустой стул. Перед ним были тарелка, бокал и сложенная салфетка, но никто не садился.

Когда блюда опустели, Дамблдор снова встал.

— Ещё несколько слов, теперь, когда все мы сыты. Первокурсникам следует знать, что Запретный лес называется так не просто так. Мистер Филч, наш завхоз, просил напомнить, что колдовать в коридорах на переменах запрещено. — Он помолчал. — И ещё. К сожалению, профессор Квиррелл, который должен был преподавать у вас защиту от Тёмных искусств, не сможет приступить к своим обязанностям.

По залу прокатился шёпот. Бледный человек с крючковатым носом чуть выпрямился.

— Поэтому некоторое время защиту от Тёмных искусств у вас будет вести… — Дамблдор покосился на пустой стул, — будет вести, как только доберётся до ужина. Расписание первых недель, боюсь, придётся немного изменить.

Бледный человек снова ссутулился и посмотрел на пустой стул с таким отвращением, что Гермиону стало жаль стул.

— А куда делся Квиррелл? — шёпотом спросил Рон у старшего брата, кудрявого и очень важного, со значком старосты на мантии.

— Говорят, уехал летом и не вернулся, — сказал Перси Уизли тоном человека, который знает больше, но не имеет права говорить. — Даже вещи не забрал.

— А мой дядя говорит, в Гринготтсе были не простые грабители, — сказал через два места мальчик с третьего курса, понизив голос. — Говорит, простые туда не полезут. Говорит, может, это…

Он не договорил, но договаривать было и не нужно. Шёпот побежал по скамье, как огонь по сухой траве: «Сам-Знаешь-Кто… Сам-Знаешь-Кто… а вдруг…»

— Прекратите немедленно, — прошипел Перси, побагровев до самого значка.

Но погасил шёпот не Перси. За преподавательским столом профессор МакГонагалл подняла голову и посмотрела на гриффиндорский стол. Только посмотрела. И через секунду за столом было слышно, как звякают ложки.

Гермион знал, кого так называют. Про него было написано в тех же трёх книгах, что и про Гарри. Он только не знал, что одного шёпота про него хватает, чтобы целый стол замолчал. Так молчали в «Дырявом котле».

Пудинг

Балахон пришёл, когда на столах уже стоял пудинг.

Двери Большого зала не открывались. Гермион мог бы в этом поклясться, потому что сидел к ним лицом. Просто стул у края преподавательского стола вдруг оказался занят. Призрак в кружевном воротнике, который как раз рассказывал первокурсникам, как неудобно, когда тебя обезглавили не до конца, замолчал на полуслове и аккуратно поправил голову.

Ближние к учителям столы притихли. Потом зашумели снова, вдвое громче.

— Это кто? — спросил Рон.

— Понятия не имею, — сказал Перси, и стало ясно, что на этот раз он действительно не знает.

Зато знал Симус Финниган, светловолосый мальчик, которого распределили сразу после Гермиона. Он перегнулся через стол, и глаза у него стали круглые.

— Это он, — сказал Симус. — Балахон. Мне мама про него рассказывала. Если он к кому в деревню придёт, там потом молоко неделю киснет. И собаки воют. Мама говорит, его видели, когда она ещё маленькая была, и бабушка его видела, и бабушкина бабушка, и он всегда был такой же. А ещё говорят, он приходит, когда что-то должно случиться. Перед бедой.

— А нам говорили, он ест первокурсников, — сказал один из близнецов Уизли.

— Только непослушных, — сказал второй.

— И только по пятницам.

Симус посмотрел на них с обидой, но с места не сдвинулся. Невилл рядом с ним отодвинул от себя пудинг.

Гермион открыл рот. Ему вдруг очень захотелось сказать, что всё это неправда. Что Балахон отказывается от чая и подолгу смотрит на нарисованную утку, рассказывает сказки про драконов, а в Косом переулке ел мороженое. Точнее, держал. Потом он подумал, что сам не знает, неправда это или нет. Про молоко он не знал. И про собак тоже.

И ещё он подумал, что, если сейчас сказать, что вместо профессора МакГонагалл его в Косой переулок водил вот этот, в балахоне, будет только хуже.

«Тогда он точно скажет, что я странный», — подумал Гермион и покосился на Рона.

Гермион закрыл рот и взял ещё пудинга.

Балахон сидел ровно, сложив руки в рукавах, и смотрел в свою тарелку. Гермион ждал, что капюшон повернётся. Хотя бы немного, хотя бы в сторону гриффиндорского стола. Капюшон не повернулся. Ни когда Дамблдор наклонился и что-то ему сказал. Ни когда профессор МакГонагалл, не глядя, поставила перед ним кубок с тыквенным соком. Ни когда весь зал запел школьный гимн, каждый на свой мотив, а близнецы Уизли выбрали похоронный марш.

Гермион доел пудинг, не почувствовав вкуса.

Когда все встали из-за столов, он оглянулся. Стул у края был пуст. Пудинг на тарелке перед ним остался нетронутым.

Кабинет

Когда замок уснул, в кабинете директора ещё горел свет.

Кабинет был круглый и полон тонких серебряных приборов, которые жужжали, тикали и выпускали облачка пара. По стенам дремали портреты прежних директоров. Некоторые дремали по-настоящему. Феникс на жёрдочке у двери спрятал голову под крыло.

Балахон сидел в кресле напротив стола, ровно, сложив руки в рукавах, и смотрел на серебряный прибор, пускавший колечки дыма. Колечки, подлетая к капюшону, почему-то таяли.

— Лимонную дольку? — спросил Дамблдор и придвинул вазочку.

— Нет.

— Жаль. Я надеялся, что хоть что-нибудь в этом замке вы съедите. — Дамблдор взял дольку сам. — Пудинг вам не понравился?

— Пудинг был хороший.

Дамблдор подождал продолжения. Продолжения не было.

— Гоблины очень не любят разговаривать с волшебниками, — сказал Дамблдор. — Но со мной они всё-таки поговорили. Они говорят, что в тот вечер, когда сейф семьсот тринадцать опустел, вы были в Гринготтсе.

— На ступеньках, — сказал Балахон. — Не внутри.

— На ступеньках, — согласился Дамблдор. — А потом?

— Потом ел мороженое.

— Профессор МакГонагалл говорит, что вы его не ели.

Капюшон чуть наклонился, будто Балахон прикидывал, стоит ли спорить с профессором МакГонагалл, и решил, что не стоит.

— Это были вы? — спросил Дамблдор.

Он спросил мягко, как спрашивают у ученика, кто разбил окно. Но голубые глаза за очками-полумесяцами не мерцали.

Балахон помолчал.

— Может, и был, — сказал он. — А может, это я показал им, как его открыть. Чтобы стало интересно.

Один из серебряных приборов перестал жужжать.

— А может, я просто стоял и смотрел, как они открывают. Своими глазами. — Капюшон повернулся к Дамблдору. — А может, ты так обиделся на Санту, что он опять не привёз тебе носки, что теперь подозреваешь всех подряд?

Дамблдор, который за всю свою долгую жизнь никому не говорил ни слова про носки, очень медленно положил лимонную дольку обратно в вазочку.

Некоторое время в кабинете было тихо.

— Я рад, что вы приняли моё приглашение, — сказал наконец Дамблдор.

— Ты хочешь смотреть, — сказал Балахон. Это был не вопрос.

— Я хочу, чтобы у первокурсников был учитель защиты от Тёмных искусств.

— И смотреть.

Дамблдор впервые за весь разговор улыбнулся.

— И смотреть, — согласился он.

— Смотри, — сказал Балахон. — Летом всё равно было скучно.

Он встал.

— Уроки во вторник?

— В четверг. Расписание пришлось поменять.

— Я приду.

— Вовремя? — спросил Дамблдор.

Балахон подумал.

— Постараюсь, — сказал он и вышел. Дверь закрылась без звука. Феникс вынул голову из-под крыла, посмотрел ему вслед и спрятал её обратно.

Дамблдор долго сидел, глядя на кресло.

— Он и при мне так разговаривал, — проворчал со стены портрет волшебника в напудренном парике. — Не обольщайтесь, Альбус. Он ни при ком не разговаривал иначе.

Глава 7. Четверг

Первая неделя

В Хогвартсе было сто сорок две лестницы, и Гермион выяснил, что «История Хогвартса» не врала, но и всей правды не говорила. Некоторые лестницы по пятницам вели не туда. На одной надо было перепрыгивать ступеньку, иначе нога проваливалась по колено. Двери притворялись стенами, стены притворялись дверями, а полтергейст Пивз швырялся мелом и знал все коридоры лучше, чем все первокурсники вместе.

Уроки оказались совсем не такими, как в книгах, и Гермиону это ужасно нравилось. Профессор Флитвик, читая список, дошёл до фамилии Поттер, взвизгнул и свалился со стопки книг, на которой стоял. Профессор МакГонагалл превратила свой стол в свинью и обратно, а потом раздала всем спички и велела превратить их в иголки. К концу урока иголка получилась у одного Гермиона. Профессор МакГонагалл показала её всему классу и улыбнулась. Гермион носил эту улыбку с собой до самого ужина.

Урок полётов, стоявший в расписании на четверг, перенесли на следующую неделю. Мадам Трюк, по слухам, высказала профессору МакГонагалл всё, что думает о расписаниях, и о тех, кто их меняет, и о некоторых учителях, которые опаздывают на пир.

Вместо полётов в четверг стояла защита от Тёмных искусств. Общая с Пуффендуем.

Защита

Урок шёл уже четыре минуты. Гермион знал точно, потому что смотрел на часы.

Учителя не было. Класс, сначала сидевший очень тихо, на второй минуте зашептался, на третьей заговорил, а на четвёртой сошёл с ума. Симус Финниган рассказывал пуффендуйцам про скисшее молоко, и с каждым разом молока становилось больше. Близнецов Уизли тут не было, но Рон отлично их заменял: он объяснял Дину Томасу, что по пятницам первокурсников едят, а сегодня, к счастью, четверг. Над партами летал бумажный журавлик. Джастин Финч-Флетчли, сидевший за Гермионом, уже дважды спросил, не знает ли тот, когда придёт учитель, и дважды получил в ответ, что не знает.

Дверь медленно, со скрипом, открылась.

Никто не заметил. Никто, кроме Гермиона.

Потом по стенам пополз иней. Он шёл от двери тонкими белыми узорами, как по окну зимой, и класс заметил его только тогда, когда иней подобрался к доске. И тогда все услышали звук.

Это был глухой, протяжный звук, похожий на сквозняк, который свистит в щели окна, когда снаружи бушует буря. Только окна в классе были закрыты, а снаружи светило солнце.

Шум оборвался сразу. Журавлик упал на парту. Все тут же положили руки на руки и стали тереть пальцы, пытаясь согреться. У Невилла изо рта шёл пар. У Гермиона тоже.

Балахон вошёл медленно. Он прошёл между парт, и на полу за ним оставались белые следы, которые тут же таяли. У доски он остановился. Из рукава, где до сих пор, насколько Гермион мог вспомнить, никогда не было никаких рук, вытянулась рука. Обычная человеческая рука, только очень белая. В ней была палочка.

Балахон положил палочку на стол.

Все смотрели на неё. Потом на него. Потом снова на неё. Гермион видел, что Симусу ужасно хочется что-то шепнуть Дину, но шептать было слишком холодно: Симус открыл рот, выдохнул облачко пара и закрыл его обратно.

— Сегодня, — сказал Балахон, — что правда, а что нет.

И от него отделились ещё двое.

Не выросли и не появились, а именно отделились, налево и направо, как отделяется тень, когда за спиной у человека зажигают вторую лампу. Только тени не бывают серыми и в капюшонах. Новые встали по бокам от первого, ровно, руки в рукавах, как солдаты по стойке смирно. Теперь у доски стояли три Балахона, совершенно одинаковых.

Палочка лежала на столе. До неё никто не дотрагивался.

— Он же без палочки, — сказал Рон.

Сказал он это вслух, хотя совсем не собирался: от удивления забыл, что холодно. Лицо у него было белое, и веснушки на нём стали похожи на брызги. Симус, Дин и Эрни Макмиллан из Пуффендуя сидели с такими же лицами, причём самые бледные были у тех, кто вырос среди волшебников.

Гермион не сразу понял почему. Без палочки колдовать было можно, он читал об этом. Маленькие дети иногда колдуют сами, не нарочно, когда очень испугаются или разозлятся. Домовые эльфы колдуют без палочек всю жизнь. А взрослые волшебники если и могут, то с трудом и по мелочи: зажечь свечу или задёрнуть штору.

Балахон не задёргивал штор. Он покрыл инеем весь класс, а потом встал у доски втроём. И, судя по всему, совершенно не устал.

— Тёмные искусства, — сказал левый Балахон. — Кто скажет, что это?

Руки подняли почти все. Гермион тоже, выше всех, так высоко, что заболело плечо.

Правый Балахон кивнул на Эрни Макмиллана.

— Это когда колдуют, чтобы навредить, сэр, — сказал Эрни, стараясь не стучать зубами. — Проклятия. Порча. Сглазы. И ещё есть непростительные…

— Хорошо, — сказал средний Балахон.

— Неправильно, — сказал левый.

— Не совсем, — сказал правый.

Эрни посмотрел на одного, на другого, на третьего и медленно опустил руку. Видно было, что никогда в жизни ему не ставили три оценки сразу.

Гермион руку не опустил.

— А теперь, — сказали все трое вместе, — кто из нас настоящий?

Руки упали. Все до одной, кроме Гермионовой. Гермион и сам не понял, почему она осталась наверху. Наверное, просто забыл её опустить.

Он думал. Три одинаковых Балахона. Одинаковые капюшоны, одинаковые рукава, одинаково ровно стоят. Но руку из рукава вытягивал только один. И палочку на стол положил тоже один.

— Тот, который положил палочку, — сказал Гермион. Никто его не спрашивал.

Все три капюшона повернулись к нему. Разом. Впервые с тех пор, как Гермион приехал в Хогвартс.

— Может быть, — сказали они.

И левый с правым шагнули обратно в среднего, как будто их и не было.

Остаток урока Балахон рассказывал про холод: что холод — это ещё не тёмное искусство, а то, что приходит раньше него, и кто чувствует холод, тот успевает. Рассказывал он ровно, без конспекта, и больше ни на кого не смотрел. Переклички так и не было. Имена, сказал Балахон, он всё равно забудет.

Перед самым звонком он сказал:

— Домашнее задание. Почему стало тепло?

Класс переглянулся. Только тут все заметили, что инея на стенах нет, пара изо рта тоже, в окно светит солнце, а в классе тепло, как в любом классе в начале сентября.

Когда это случилось, не заметил никто. Гермион тоже. И это беспокоило его весь вечер гораздо сильнее, чем иней.

А палочка так и осталась лежать на учительском столе. Балахон её не забрал.

Глава 8. Почему не я

Зелья

Зелья проходили в подземелье, вместе со Слизерином, и в подземелье было холодно. Не так, как на защите от Тёмных искусств, а обыкновенно, по-подвальному. Гермион сразу почувствовал разницу и почему-то этим гордился.

Профессор Снейп начал урок с переклички и на фамилии Поттер остановился.

— Ах да, — сказал он тихо. — Гарри Поттер. Наша новая знаменитость.

Малфой и две её подруги захихикали, прикрываясь ладонями.

Потом Снейп сказал речь про тонкую науку и точное искусство зельеварения, про то, как можно разлить по флаконам славу и закупорить смерть, а под конец повернулся к Гарри.

— Поттер! Что получится, если смешать измельчённый корень асфоделя с настойкой полыни?

Гермион знал. Это было на сто двенадцатой странице, и рука у него взлетела сама.

Гарри не знал.

— Где вы будете искать безоар, Поттер?

Гермион знал и это. Он привстал, чтобы рука была выше.

— Чем отличается клобук монаха от волчьей отравы?

Гермион встал совсем.

— Сядьте, — сказал Снейп, не глядя на него.

Гермион сел. Снейп снял с Гриффиндора балл за то, что Гарри не открыл учебник, и ещё один, потому что Гарри ответил, что Гермион, кажется, знает и стоит спросить его. Малфой на это рассмеялась вслух.

Остаток урока они варили простое зелье от фурункулов. Снейп ходил между столами, всех критиковал и хвалил одну Малфой: смотрите, как она отмерила иглы дикобраза и как правильно потушила слизней. Малфой кивала, будто ничего другого и не ожидала. Котёл Невилла расплавился, и Невилл покрылся фурункулами до самых ушей. Котёл Гермиона не расплавился. Зелье в нём было ровно того цвета, какой был нарисован в учебнике. Снейп прошёл мимо и не посмотрел.

Зато посмотрела Малфой. Она заглянула в его котёл через стол, увидела правильный цвет и поджала губы. Потом отвернулась и больше не оборачивалась до конца урока.

Вечером Гермион думал об этом дольше, чем о фурункулах. Снейп Гарри ненавидел. Ненавидел сразу, с первой минуты, лично. Гермиона Снейп не замечал вовсе.

Гермион так и не решил, что из этого хуже.

Полёты

Перенесённый урок полётов состоялся в четверг на следующей неделе, тоже со Слизерином.

Мадам Трюк, коротко стриженная, с жёлтыми глазами, как у ястреба, велела всем встать у мётел, вытянуть над ними правую руку и сказать: «Вверх!»

Метла Гарри сразу прыгнула ему в ладонь. Метла Малфой тоже. Метла Гермиона перекатилась на другой бок и легла поудобнее.

Гермион прочитал про полёты всё, что нашёл в библиотеке. Он знал, как правильно садиться, как держать древко и почему нельзя смотреть вниз. Метла этого не читала.

Потом Невилл оторвался от земли раньше, чем засвистел свисток, взлетел на двадцать футов, свалился и сломал запястье. Мадам Трюк повела его в больничное крыло, а всем велела не двигаться. Не успела она скрыться, как Малфой подобрала с травы стеклянный шарик, напоминалку, которую Невиллу прислала бабушка.

— Положи, — сказал Гарри.

— Пусть Долгопупс поищет, — сказала Малфой. — На дереве, например.

И взлетела.

— Нельзя! — сказал Гермион Гарри. — Мадам Трюк велела не двигаться, нас всех из-за тебя…

Гарри уже был в воздухе.

Дальше Гермион видел всё снизу. Гарри летел так, будто родился на метле. Малфой бросила шарик, Гарри нырнул за ним и поймал его в футе от земли. Девочки из Гриффиндора завизжали, слизеринцы засвистели, а из замка уже бежала профессор МакГонагалл.

— Поттер, за мной.

Гарри увели. Рон сказал, что его исключат. Малфой сказала, что так ему и надо. Гермион ничего не сказал.

Гарри не исключили. За ужином весь стол знал: Гарри Поттер стал ловцом гриффиндорской команды. Первокурсник. Такого не было сто лет.

Гермион ел картофельную запеканку и думал.

Гарри вырос у маглов. Гермион тоже. Гарри до одиннадцати лет ничего не знал про магию. Гермион тоже. Гарри ни разу в жизни не сидел на метле. Гермион тоже, а теперь, после сегодняшнего, можно было сказать, что и не сядет.

Чем они отличались? Гермион перебирал всё по порядку, как на контрольной. Ничем, выходило. Кроме одного. Про Гарри написали три книги. Про Гермиона ни одной. Даже в «Ежедневном пророке» не было, и это ещё мягко сказано.

— Ты чего? — спросил Невилл, который вернулся из больничного крыла со сросшимся запястьем.

— Ничего, — сказал Гермион. — Запеканка.

Запеканка была очень вкусная. Это было обидно отдельно.

Домашнее задание

Ответ на вопрос «Почему стало тепло?» Гермион писал три недели.

Он прочитал про согревающие чары, про охлаждающие чары и про иллюзии, которые действуют на чувства. Отдельную главу он посвятил тому, что иней был настоящий, потому что он таял под пальцами. Получилось два свитка пергамента, плотно, мелким почерком, с примечаниями.

Невилл написал одну строчку. Гермион видел: «Потому что мы сели ближе». Невилл сам не знал, правильно ли, и очень стыдился.

Через неделю Балахон вернул работы. Он так и не сделал переклички, и, кажется, никто не видел, чтобы он проверял пергаменты. Но на каждом что-то было написано.

На свитке Невилла стояло одно слово: «Да».

На свитках Гермиона, в самом конце, под последним примечанием, было написано: «Я не умею читать».

Больше ни у кого такого написано не было. Гермион проверил.

Невилл весь день ходил так, будто ему подарили метлу. Гермион весь день никому не показывал свои свитки.

Пророк

В середине октября совы принесли к завтраку «Ежедневный пророк» половине зала, и половина зала притихла.

Гермион «Пророк» не выписывал. Он прочитал заголовок через плечо Перси:

СКОНЧАЛСЯ НИКОЛАС ФЛАМЕЛЬ

И ниже: «Знаменитому алхимику, единственному известному создателю философского камня, было шестьсот шестьдесят пять лет. Его супруга Перенелла пережила его на четыре дня».

Дамблдор в тот день к завтраку не вышел. Его кресло в середине преподавательского стола стояло пустое. Профессор МакГонагалл держала чашку и не пила. Великан Хагрид, который, как теперь знал Гермион, был лесничим, высморкался в платок размером со скатерть и ушёл, не доев.

Балахона за столом не было. Его там почти никогда не было.

Гермион про философский камень знал: в «Истории магии» про него было полстраницы. Камень превращает металл в золото и даёт эликсир жизни. Кто пьёт эликсир, тот не умирает.

Гермион перечитал заголовок ещё раз и подумал, что человек, у которого есть эликсир жизни, умирать вроде бы не должен. Потом подумал, что, может быть, эликсир просто кончился. Потом прозвенел звонок, и он пошёл на травологию.

Хэллоуин

На Хэллоуин в замке пахло печёной тыквой с самого утра.

На заклинаниях профессор Флитвик учил их заставлять перо летать. Перо Гермиона поднялось сразу, на ладонь, ровно, и повисло перед носом. Гермион знал, как это бывает, и поэтому не удивился. Удивился он только тому, что ему совсем не хотелось этим хвастаться. Профессор Флитвик захлопал и закричал: «Смотрите все! У мистера Грейнджера получилось!»

У Рона перо не поднялось. Рон махал палочкой, как мельница, а когда Гермион сказал ему, что надо «Левиоса», а не «Левиоса», Рон покраснел.

После урока, в коридоре, Гермион снова услышал его голос.

— …кошмар, честное слово. С ним никто не дружит, и неудивительно.

Гермион не стал завязывать шнурок. Он просто пошёл дальше и до вечера просидел в библиотеке. Там было тихо, и никто не дружил ни с кем, так что это было не так заметно.

Вечером, на пиру, под потолком висели тысячи живых летучих мышей, а в тыквах горели свечи. Гермион ел и смотрел на слизеринский стол. Он сам не знал зачем.

Малфой получила письмо. Сова принесла его прямо на пир, что было странно: почта приходила по утрам. Малфой прочитала его, не вынимая из-под стола. Потом сложила пополам, потом ещё раз, потом ещё, пока оно не стало размером со спичечный коробок, и убрала в рукав.

До конца пира она не съела ничего.

Балахон на пир не пришёл. Стул у края преподавательского стола простоял пустым весь вечер, и никто, кроме Гермиона, этого, кажется, не заметил.

Глава 9. Не хочу домой

Матч

В ноябре ударили морозы, и на озере по утрам появлялся лёд. Гарри сыграл свой первый матч.

Гермион про квиддич теперь знал всё: правила, семьсот возможных нарушений и историю каждого из них. Это не помогло ему понять, что происходит, потому что всё происходило очень быстро и очень высоко. Он увидел только, как Гарри вдруг нырнул вниз, почти до земли, потом выпрямился, схватился за рот, будто его тошнит, и выплюнул в ладонь золотой мячик.

Гриффиндор выиграл. Стадион взорвался. Гермион кричал вместе со всеми.

Это было нетрудно. Кричать за Гарри Поттера оказалось гораздо легче, чем ему завидовать, и голова от этого не болела.

Стеллаж

В начале декабря деканы стали собирать списки тех, кто остаётся на Рождество в замке, и в библиотеке стало тихо. Все, кто уезжал, бросили заниматься заранее.

Гермион уезжал двадцать первого, а пока сидел в самом дальнем углу, за стеллажом с книгами о восстаниях гоблинов. Судя по пыли, туда не заглядывала даже мадам Пинс. Он читал про восстание тысяча шестьсот двенадцатого года, когда по ту сторону стеллажа заскрипели стулья.

— Ты записалась? — спросил сонный голос. Гермион узнал его по жеванию. Гойл.

— Нет.

— Мама сказала, все едут домой. На ёлку.

— Пусть едут.

Кто-то зашуршал обёрткой.

— Ты же всегда ездишь, — сказала Крэбб.

— Я не хочу домой.

Сказано это было не капризно. Так говорят «на улице дождь».

— Почему? — спросила Гойл и даже перестала жевать.

Малфой помолчала. По столу застучало перо, ровно и часто.

— Дома отец всё время смотрит, — сказала она. — Искоса. Будто я пришла не из той двери. Всё перепроверяет. Окна. Камин. Письма, которые мама уже прочитала. — Перо остановилось. — А если я что-нибудь рассказываю, ну, обычное, про квиддич или что Снейп сказал на зельях, у него сразу голос вверх. И тысяча вопросов. Кто сказал. Когда. Кто там ещё был. А ты что. А он тебе что.

— Мой тоже спрашивает, — сказала Крэбб. — Про оценки.

— Не про оценки.

Крэбб обиделась, но промолчала.

— А потом? — спросила Гойл.

— А потом он вздыхает. — Малфой вздохнула, показывая как. — И делает лицо. Спокойное. Самое спокойное, какое бывает. Как будто всё в порядке.

— Ну и хорошо, — рассудила Гойл. — Если в порядке.

Стало тихо. Гермион перестал дышать, на всякий случай.

— Не хочу домой, — повторила Малфой.

Скрипнул стул, застучали каблуки, а за ними, тяжело и неторопливо, ещё две пары ног. Хлопнула дверь. Мадам Пинс где-то вдалеке сказала «ш-ш-ш», хотя шуметь было уже некому.

Гермион посмотрел в книгу. Восстание тысяча шестьсот двенадцатого года никуда не делось.

Спокойное лицо он знал. Папа делал такое перед тем, как удалить кому-нибудь зуб.

Вечером он достал листок со своими вопросами и написал внизу:

«44. Почему Малфой не хочет домой?»

Подумал и зачеркнул. Это был не его вопрос.

Кингс-Кросс

Двадцать первого декабря Хогвартс-экспресс пришёл в Лондон, когда уже стемнело. Платформа девять и три четверти была полна родителей, сов и снега, который нанесло ветром под крышу вокзала.

Гермион вышел из вагона и сразу увидел маму. Она стояла у самого барьера, в своём лучшем пальто, и махала обеими руками так, будто он возвращался с войны. Папа стоял рядом и держал её сумку.

Гермион пошёл к ним и по дороге увидел Малфой.

Её встречал высокий человек с длинными, почти белыми волосами, в чёрной мантии и с тростью. Гермион понял, кто это, раньше, чем Малфой подошла к нему: волосы у них были одинаковые. Человек не обнял её. Он положил ей руку на плечо, левую, в перчатке, и, пока Малфой что-то говорила, смотрел не на неё, а поверх голов, на барьер, на вагоны, на толпу. Внимательно, по очереди, как будто кого-то искал и очень надеялся не найти.

Потом он посмотрел на дочь, вздохнул и сделал лицо.

Спокойное. Самое спокойное, какое бывает.

— Гермион! — Мама уже обнимала его, так что ему пришлось смотреть ей через плечо. — Ты вырос! Ты похудел! Тебя там кормят?

— Кормят, — сказал Гермион. — Очень.

Когда он снова посмотрел туда, Малфоев на платформе уже не было.

— Ну что, — сказал папа, забирая у него сундук. — Как они там это делают. Совами?

— Совами, — сказал Гермион.

Они прошли через барьер. Мистер Грейнджер больше не бежал на «два». На парковке стояла их машина, засыпанная снегом, а мама всю дорогу рассказывала про соседей, про клинику и про то, что утка над камином по-прежнему ведёт себя безупречно.

Холодом у машины не тянуло. Гермион проверил.

Кухня

Дома пахло ёлкой и маминым пирогом с яблоками. Гермион съел два куска, рассказал про лестницы, про призраков, про иголку из спички и про то, что у него лучшие оценки на курсе по трансфигурации, заклинаниям и истории магии, а по зельям тоже лучшие, просто профессор этого не знает.

Мама слушала, подперев щёку рукой, и улыбалась.

— А друзья? — спросила она. — Ты нам почти не писал про друзей.

Гермион открыл рот, чтобы сказать про Невилла.

И заплакал.

Он не собирался. Он плакал последний раз, когда ему было восемь и он упал с велосипеда, и тогда это было из-за колена. А теперь он сидел на кухне, с куском пирога в руке, и не мог остановиться. Слова выходили сами, мокрые и перепутанные. Что он учился. Что он учился и учился, каждый вечер, до отбоя, и в библиотеке по выходным. Что он знает больше всех на курсе, а это никому не нужно. Что учитель зелий его не видит. Что метла не слушается. Что один мальчик сказал, что он кошмар и что с ним никто не дружит, и это было правдой, вот что самое ужасное, это было правдой.

Мама обняла его прямо со стулом. Папа встал и обнял их обоих.

— Солнышко, — сказала мама ему в макушку. — А может… Может, тебе не надо туда возвращаться? Есть же обычная школа. Святого Михаила, рядом, ты же туда собирался. Там тебя все…

— Нет, — сказал Гермион в мамин свитер.

— Подумай. Никто не будет…

— Нет. — Он вытер нос рукавом, чего ему никогда не разрешали. — Я хочу обратно.

Мистер и миссис Грейнджер переглянулись поверх его головы.

Они думали об одном и том же, хотя вслух этого не сказал ни один. Помочь они не могли. Они не знали, как там всё устроено, не знали учителей и не знали мальчика, который сказал «кошмар». Они даже до платформы не могли дойти сами, без сына. Всё, что они могли, — вот это: сидеть на кухне и держать его, пока он не перестанет.

Поэтому они просто держали.

Пирог в руке у Гермиона совсем раскрошился. Никто не обратил на это внимания.

Новый год

Балахон пришёл тридцать первого декабря, в половине двенадцатого ночи, когда по телевизору уже показывали Биг-Бен, а миссис Грейнджер резала торт.

Звонок был короткий и вежливый.

Мистер Грейнджер открыл дверь, увидел капюшон, засыпанный снегом, и, к собственному удивлению, обрадовался. Полгода назад он долго стоял бы в дверях. Теперь он распахнул дверь пошире.

— Проходите, проходите, — сказал он. — С наступающим! — И крикнул в гостиную: — Это к тебе!

Миссис Грейнджер выглянула из кухни и тоже обрадовалась, причём так явно, что Гермион с лестницы посмотрел на неё с подозрением.

Гермион был уже на лестнице. Вопросов у него было столько, что они толкались, как первокурсники у дверей Большого зала. Почему вы меня не замечали. Почему стало тепло. Почему «я не умею читать». Кто из троих был настоящий. Куда делся профессор Квиррелл. Листок с сорока четырьмя вопросами, один из которых был зачёркнут, лежал у него в кармане пижамы, сложенный вчетверо.

Балахон прошёл в гостиную, сел на своё место, отказался от торта и посмотрел на утку. Утка вела себя безупречно.

Гермион сел на третью ступеньку и открыл рот.

— Ты смотришь за мной внимательнее, чем Дамблдор, — сказал Балахон.

Гермион закрыл рот.

— Дамблдор смотрит, потому что ему надо. А ты просто смотришь. — Капюшон повернулся к нему. — Весь семестр.

Миссис Грейнджер, с ножом для торта в руке, посмотрела на сына. Гермион покраснел до ушей. Он и не думал, что это заметно.

— А я тебя не замечал, — сказал Балахон тем же ровным голосом. — Это плохо. Учитель так делать не должен.

Гермион не знал, что на это ответить.

Он вспомнил Снейпа, который прошёл мимо его котла и не посмотрел. Дамблдора, который улыбнулся Гарри через весь зал. Самого Гарри, в огромной куртке с чужого плеча, про которого написали три книги и которого первого сентября, кажется, никто не провожал. И мистера Малфоя, который положил дочери руку на плечо, а смотрел поверх её головы.

Выходило, что не замечали не его одного.

Сорок четыре вопроса разом вылетели у Гермиона из головы. Остался только один, и тот без номера: значит, Балахон всё это время замечал, что его не замечает?

Задавать его Гермион не стал.

— Вы правда не умеете читать? — спросил он вместо этого.

— Умею, — сказал Балахон. — Но не два свитка.

По телевизору начал бить Биг-Бен. Мистер Грейнджер открыл шампанское, пробка ударилась в потолок и упала Балахону на капюшон. Балахон не пошевелился.

На двенадцатом ударе он встал.

— Год будет интересный, — сказал он и кивнул миссис Грейнджер.

— Уже уходите? — Миссис Грейнджер так и осталась стоять с ножом для торта. — Вы так быстро. Может, зайдёте ещё?

Капюшон повернулся к ней. Балахон помолчал, как будто это был очень трудный вопрос и раньше ему его не задавали.

— Если будет скучно, — сказал он.

Дверь закрылась без звука.

Гермион подошёл к окну. Снег на дорожке до самой калитки лежал ровный и нетронутый, как будто по нему никто никогда не ходил.

Хиллвью-роуд

В пять минут первого, когда вся улица запускала в небо фейерверки, в конце Хиллвью-роуд раздались три хлопка. Никто их не услышал.

Люциус Малфой стряхнул с мантии снег и огляделся с выражением человека, которого заставили войти в чужую кухню. Одинаковые дома. Одинаковые заборы. Одинаковые машины под снегом. В палисаднике напротив стоял гипсовый гном в колпаке, и Люциус посмотрел на него дольше, чем следовало.

— Четырнадцатый, — сказал он. — Быстро и тихо.

Мистер Крэбб и мистер Гойл, отцы двух девочек, которые в Хогвартсе ходили за его дочерью, как две тени, кивнули. Они всегда кивали.

Адрес Люциус узнал без всякого труда. Маглы ничего не прятали. Маглы даже не знали, что прятать есть от кого.

Они пошли по чётной стороне. Двенадцатый: ёлка в окне, гирлянда. Следующий дом. Шестнадцатый.

Люциус остановился.

— Назад, — сказал он.

Они пошли назад. Шестнадцатый. Двенадцатый.

Они пошли снова, медленнее, считая калитки. Двенадцатый. Шестнадцатый. Между ними не было ни дома, ни пустыря, ни щели в заборе. Двенадцатый просто кончался там, где начинался шестнадцатый.

— Может, это… — начал Гойл-старший.

— Молчать.

Они ходили туда и обратно. Фейерверки над крышами кончились. В окнах один за другим гасли огни. Стало холодно, сначала обыкновенно, по-зимнему, потом сильнее. У Крэбба-старшего на бровях появился иней. Гойл-старший засунул руки под мантию и перестал кивать.

Потом поднялся ветер.

Он налетел сразу, ниоткуда, и с ним пришёл звук. Глухой, протяжный, похожий на сквозняк, который свистит в щели окна, когда снаружи бушует буря. Только снаружи и была улица, и бури не было. Ветки деревьев над заборами раскачивались так, что казалось, вот-вот сломаются. Гипсовый гном упал лицом в снег.

Фонарь в конце улицы мигнул.

Под ним, в круге жёлтого света, на одну секунду появилась тёмная фигура. Только на секунду. Потом под фонарём снова был один снег.

Ветер стих так же сразу, как поднялся.

— Сэр, — хрипло сказал Крэбб-старший и показал вниз.

На снегу, прямо у ног Люциуса, были буквы. Их никто не писал: вокруг не было ни одного следа, кроме их собственных. Буквы были ровные, будто их выдавили в снегу изнутри.

НАЙДЁШЬ ОДНО — ПОТЕРЯЕШЬ ДРУГОЕ

Люциус прочитал. Глаза у него расширились.

Он прочитал ещё раз, но второй раз не получилось: буквы уже таяли, оседали, и через мгновение на их месте был гладкий белый снег, как везде.

Люциус Малфой долго смотрел на это место. Потом повернулся.

— Уходим, — сказал он.

Крэбб-старший и Гойл-старший не спросили куда. Раздались три хлопка, и Хиллвью-роуд опустела. В палисаднике напротив лицом в снегу лежал гипсовый гном, и до утра его никто не поднял.

Глава 10. Вкус жизни

Дом Реддлов

Жители Литтл-Хэнглтона по-прежнему называли его домом Реддлов, хотя Реддлы не жили в нём уже полвека. Дом стоял на холме над деревней, пустой, с заколоченными окнами, и даже мальчишки, которые лазили куда угодно, лазить туда не любили. Говорили, что по ночам в одном из окон наверху иногда горит свет. Взрослые отвечали, что это ерунда, и сами на холм не ходили.

Первого января, в четыре часа утра, в окне наверху горел свет.

Люциус Малфой поднимался по лестнице медленно. Ступени скрипели, перила были в пыли, и он старался их не касаться. За ним, ступенька в ступеньку, поднимались Крэбб-старший и Гойл-старший. На брови у Крэбба-старшего до сих пор не растаял иней.

Дверь в комнату была приоткрыта. Люциус постучал тростью, хотя его ждали.

— Войди, Люциус.

Голос был высокий и холодный, и Люциус, который слышал его много лет назад, с удивлением понял, что успел забыть, как от него сводит живот.

В комнате было темно. Горел только камин, и то слабо, почти одни угли. Перед камином стояло высокое кресло, повёрнутое к огню спинкой к двери. Того, кто в нём сидел, видно не было. Видна была только рука на подлокотнике: белая, с длинными тонкими пальцами. Пальцы держали бокал.

— Ну? — сказал голос.

Люциус поклонился, хотя кресло на него не смотрело.

— Милорд. Мы не нашли дом.

Пауза была долгой. Угли в камине тихо щёлкнули.

— Не нашли, — повторил голос. — Дом. Магловский дом на магловской улице, адрес которого ты сам принёс мне на прошлой неделе.

— Двенадцатый и шестнадцатый, милорд. А четырнадцатого нет. Мы ходили до утра. Там ничего не было. Ни дома, ни места для дома.

Белые пальцы чуть повернули бокал. В бокале было что-то тёмное и густое, похожее на вино, только вино не бывает таким тёмным.

— Ты знаешь, Люциус, — сказал голос задумчиво, — что я сделал, когда в первый раз выпил это?

Люциус не знал. Он счёл за лучшее промолчать.

— Я ждал, что почувствую вкус. Десять лет у меня не было ни рта, ни языка, ни горла, и я думал: вот теперь. Вот она, жизнь. Она должна быть сладкой.

Рука подняла бокал. Из-за спинки кресла послышался глоток.

— Она никакая, — сказал голос. — Пресная, как вода из старого колодца. Я пью её каждый день, Люциус. Каждый день, потому что иначе нельзя. И каждый день надеюсь, что распробую.

Бокал опустился на подлокотник.

— А ты приходишь ко мне и рассказываешь, что не нашёл дом. Скажи, у трусости тоже нет вкуса?

— Милорд, я…

— Милорд, — вдруг сказал Крэбб-старший хрипло и очень смело для себя. — Там был ветер. И холод. И под фонарём кто-то… Может, это… Может, это был Балахон?

Гойл-старший посмотрел на него с ужасом. Люциус не посмотрел вовсе.

Из-за спинки кресла донёсся смех. Тихий, высокий, совсем невесёлый.

— Балахон, — сказал голос. — Ты слышишь, Люциус? Твой друг боится сказок, которые рассказывают детям в деревнях.

Белые пальцы постучали по бокалу.

— Я знаю о Балахоне больше, чем все вы вместе. Я читал о нём, когда вы ещё учились держать палочку. Он древний, и он скучает. Он смотрит. Он не трогает ничего, кроме того, что ему интересно, и, пока ты не трогаешь того, что интересно ему, ему нет до тебя никакого дела. — Голос стал мягче, и от этого стало хуже. — А теперь подумай, Крэбб. Магловская семья. Зубные лекари. Мальчишка-грязнокровка, который хорошо учится. Неужели ты думаешь, что существу, которое видело драконов, это может быть интересно?

Крэбб-старший ничего не думал. Это было видно по его лицу.

— Нет, — сказал голос. — Это не Балахон. Это Люциус. Люциус, который десять лет говорил всем, что его околдовали. Люциус, который так долго решался прийти ко мне, что я почти устал ждать.

Люциус стоял неподвижно. Правая рука его сжимала трость так крепко, что побелели костяшки.

Про надпись на снегу он ничего не сказал.

— Круцио, — сказал голос.

Палочки в белых пальцах Люциус не увидел. Он увидел только, как бокал на подлокотнике даже не дрогнул. А потом не видел уже ничего.

Когда всё кончилось, он лежал на пыльном полу и смотрел на угли. Крэбб-старший и Гойл-старший стояли у двери и старались не дышать.

— Встань, — сказал голос.

Люциус встал. Не сразу, но встал.

— Я даю тебе ещё один шанс, Люциус. Потому что ты мне нужен. Потому что у тебя есть деньги, имя и Министерство. И потому что я щедр. — Пальцы снова обхватили бокал. — И ещё. Больше десяти лет назад я доверил тебе одну вещь. Небольшую. Чёрную тетрадь. Надеюсь, она по-прежнему в надёжном месте?

— Да, милорд, — сказал Люциус.

Голос у него не дрогнул. Лицо тоже. Он сделал его спокойным. Самым спокойным, какое бывает.

— Хорошо, — сказал голос. — Иди.

Они спустились по скрипучей лестнице, вышли в холодную темноту и аппарировали с холма, не сказав друг другу ни слова.

Наверху, в окне, ещё долго горел свет. Внизу, в деревне, никто этого не видел. Все спали после Нового года.

Глава 11. Не лезь

Трость

Обратно в Хогвартс поезд уходил четвёртого января, и на платформе девять и три четверти было холодно и тесно.

Мистер Грейнджер на этот раз прошёл через барьер сам, первым, и очень этим гордился. Миссис Грейнджер поправила Гермиону воротник, хотя он был ровный, и сказала, что будет ждать сов. Гермион сказал, что будет писать. В этот раз он собирался писать про друзей, даже если писать будет про одного Невилла.

Малфоев он увидел у последнего вагона.

Мистер Малфой стоял, опираясь на трость. В декабре трость была у него для красоты: он держал её так, как держат зонтик в ясную погоду. Теперь он на неё опирался. Совсем немного, почти незаметно, и Гермион, наверное, не заметил бы, если бы не видел его месяц назад.

Малфой стояла рядом и смотрела на поезд. На отца она не смотрела ни разу. Когда паровоз загудел, мистер Малфой положил ей руку на плечо, левую, в перчатке. Малфой не обернулась. Просто подождала, пока он руку уберёт, и пошла в вагон.

Программа

За первым завтраком после каникул Перси Уизли не ел. Он сидел над пустой тарелкой с таким лицом, будто его только что исключили, и Гермиону потребовалось полминуты, чтобы понять, что Перси так выглядит от возмущения.

— Одна строчка, — говорил Перси всем, кто был рядом. — Одна. Я видел своими глазами. Я пошёл к профессору МакГонагалл, потому что у меня СОВ в июне, у всего пятого курса СОВ в июне, а мы за полгода ни разу не открыли учебник. И профессор МакГонагалл показала мне программу. Его программу. На весь год.

— И что там? — спросил Фред Уизли.

— «Что правда, а что нет», — сказал Перси с отвращением. — Всё. Больше ничего. И подпись директора.

— Ёмко, — сказал Джордж.

— Это не смешно! У меня СОВ!

— У тебя каждый день СОВ, — сказал Фред. — С первого курса.

Перси встал, взял свою сумку, которая весила, по оценке Гермиона, столько же, сколько сам Перси, и ушёл в библиотеку, не позавтракав.

Гермион подумал, что учебник Тримбла он прочитал дважды ещё летом и что это, оказывается, совершенно бесполезное знание. Потом подумал, что Перси, наверное, будет рад, если кто-нибудь сядет заниматься рядом. Потом решил, что Перси ни с кем не будет рад, и доел овсянку.

Сейф

Гарри Поттер сел к нему в библиотеке сам.

Это случилось во вторник, когда за окнами шёл мокрый снег и в библиотеке было почти пусто. Гарри положил на стол «Историю магии», открыл её на середине и, кажется, не прочитал ни строчки.

— Ты ведь про всё читаешь, — сказал он наконец. — Про философский камень знаешь?

Гермион знал. Он рассказал всё, что было в «Истории магии», и ещё немного из «Важнейших открытий в алхимии», которые нашёл сам. Гарри слушал так, как не слушал на уроках.

— Хагрид плакал, — сказал Гарри, — когда Фламель умер. Ну, тогда, в октябре. Я к нему потом ходил. Он сказал, что Фламель был другом Дамблдора и что камень пропал. Сказал и испугался, что сказал, и выгнал меня.

— Пропал?

— Я там был, — сказал Гарри. — В Гринготтсе. С Хагридом, тридцать первого июля, у меня день рождения. Хагрид сказал, у него дело для Дамблдора, сейф семьсот тринадцать. Гоблин его открыл. А там ничего. Совсем пусто. Хагрид стоял, как будто его ударили, а потом сказал: «Ничего не видел, Гарри, ладно? Ничего». И весь день молчал. Даже мороженое мне купил молча.

Гермион ничего не сказал. Он взял перо и записал на полях своего пергамента: «31 июля. Сейф 713. Пусто». Зачем, он и сам не знал.

— Ты никому не говори, — попросил Гарри.

— Не скажу.

Гарри кивнул, закрыл «Историю магии», которую так и не начал читать, и ушёл. У двери он обернулся.

— Спасибо, — сказал он. — Ну, за книгу. В поезде. Я тогда хотел сказать.

Он ушёл раньше, чем Гермион успел ответить. А Гермион ещё долго сидел и смотрел на поля пергамента, где было записано тридцать первое июля, и думал про Гарри. Про то, что его, оказывается, можно чем-то заинтересовать. И про то, что он помнил про книгу целых четыре месяца.

Зелья

На первом уроке зелий после каникул у Малфой дрожали руки.

Гермион заметил это сразу, потому что их столы стояли напротив. Малфой резала корень маргаритки, и нож у неё ходил не ровно, а рывками. Она закусила губу и стала резать медленнее, так что получилось ровно. Только дольше, чем у всех.

Крэбб и Гойл ничего не замечали. Они ничего никогда не замечали. Снейп прошёл мимо её котла, посмотрел на её руки на секунду дольше, чем следовало, и ничего не сказал. Даже не похвалил. Это было так непохоже на Снейпа, что Гермион чуть не уронил свои иглы дикобраза.

Зелье надо было мешать семь раз по часовой стрелке, потом добавить толчёные клыки змеи, потом ещё раз помешать, уже против. Малфой досчитала до семи, потянулась за клыками, и рука у неё дрогнула так, что половина клыков полетела мимо котла, на стол.

Зелье в котле зашипело.

Сейчас оно начнёт подниматься, подумал Гермион. Это было на сорок шестой странице, со схемой. Если клыков мало, зелье поднимается и выкипает через край, если только сразу…

— Против часовой, — сказал он шёпотом через стол. — Три раза. Быстро.

Малфой подняла голову и посмотрела на него. Так на Гермиона ещё никто никогда не смотрел, даже Рон: будто он сделал что-то, чего не делают ни при каких обстоятельствах.

Потом она взяла черпак и помешала против часовой. Три раза. Быстро.

Зелье перестало шипеть. Опустилось. Стало ровного голубоватого цвета, как на картинке.

Никто ничего не заметил. Невилл в это время как раз уронил в свой котёл всю банку с иглами, и Снейп стоял над ним и говорил что-то очень тихое и очень страшное.

После урока, в тёмном коридоре подземелья, Малфой прошла мимо Гермиона, совсем близко. Крэбб и Гойл топали впереди и не обернулись.

— Не лезь, Грейнджер, — сказала она, не повернув головы.

И ушла.

Гермион не лез. Ни в тот день, ни на следующий. Но вечером он достал листок со своими вопросами и долго смотрел на зачёркнутый сорок четвёртый.

Глава 12. Квиты

Список

В феврале Гарри снова пришёл в библиотеку. На этот раз не один, а с Невиллом, который нёс за ним «Историю магии» так бережно, будто это было яйцо.

— Ты говорил, что никому не скажешь, — сказал Гарри, садясь.

— Я и не сказал.

— Я знаю. — Гарри покосился на Невилла. — Это я ему сказал. Он никому не скажет. Он вообще мало говорит.

Невилл кивнул так усердно, что чуть не уронил книгу.

Гермион посмотрел на них обоих, потом достал чистый лист пергамента и разгладил его ладонью. Если уж разбираться, то разбираться надо как следует. Он обмакнул перо в чернила и написал сверху: «Что мы знаем».

— Первое, — сказал он. — Тридцать первого июля сейф семьсот тринадцать был пустой. Это ты видел сам.

Гарри кивнул. Гермион записал.

— Второе. В «Пророке» написали, что Гринготтс ограбили, а гоблины говорят, что ничего не пропало. Значит, гоблины врут. Или не знают.

— Гоблины всегда всё знают, — сказал Невилл. — Бабушка говорит.

Гермион записал: «Гоблины врут».

— Третье. Профессор Квиррелл уехал летом и не вернулся. Вещи не забрал. Это Перси сказал на пиру. Четвёртое. Хагрид сказал, что в сейфе был философский камень Фламеля. Пятое. Фламель умер в октябре.

Он остановился и посмотрел на то, что написал.

— Без камня нет эликсира жизни, — сказал он медленно. — Фламелю было шестьсот шестьдесят пять лет. Он жил только потому, что пил эликсир. А камень украли, и эликсир кончился.

За столом стало тихо.

— Значит, Фламель умер, потому что кто-то украл камень, — сказал Гарри.

— Значит, кто-то украл камень, чтобы жить вечно, — сказал Гермион.

Невилл очень тихо положил «Историю магии» на стол.

— Это Снейп, — сказал Гарри.

— Почему Снейп?

— Потому что это Снейп.

— Это не доказательство.

— Это Снейп, точно, — сказал голос у них за спиной.

Рон Уизли стоял у соседнего стеллажа с видом человека, который совершенно случайно проходил мимо и совершенно случайно всё слышал. Он посмотрел на Гермиона так, как смотрел весь год. Потом посмотрел на пергамент, где было написано «Что мы знаем», и на Гарри. Потом всё-таки сел, на самый краешек скамьи, как садятся за чужой стол.

— Снейп хочет вести защиту, — сказал Рон. — Это все знают. Каждый год просит, Фред говорит. А ему не дают. Вот он и злой.

— Это тоже не доказательство, — сказал Гермион.

— А у тебя есть доказательства?

У Гермиона их не было. Он подумал и записал внизу: «Подозреваемые». Ниже: «1. Снейп (Гарри, Рон)». Подумал ещё и дописал: «2. Квиррелл (исчез)».

— А если Квиррелл не украл, а его украли? — спросил Невилл.

Все посмотрели на Невилла. Невилл покраснел.

Гермион записал и это.

Метла

В феврале у первокурсников снова были полёты. Мадам Трюк решила, что за осень никто ничему толком не научился, и устроила повторный урок, общий для Гриффиндора и Слизерина.

Метла Гермиона на этот раз поднялась. С третьего раза, неохотно, как старая собака, которую позвали гулять под дождь, но поднялась. Гермион сел на неё так, как было нарисовано в «Квиддиче сквозь века», оттолкнулся и повис в шести футах над землёй, раскачиваясь, как маятник.

— Не смотри вниз, — сказал он себе.

Он посмотрел вниз.

Метла клюнула носом, и Гермион вцепился в древко обеими руками. Внизу кто-то из слизеринцев засмеялся. Мадам Трюк была на другом конце поля и кричала на Симуса, который летал задом наперёд.

Рядом с ним зависла другая метла.

— Ты держишь её как швабру, — сказала Малфой, глядя не на него, а на лес. — Ниже. Одна рука ближе, другая дальше. И колени сожми.

Гермион не двигался.

— Ниже, Грейнджер.

Он передвинул руки и сжал колени. Метла выровнялась и вдруг стала слушаться, как будто только этого и ждала.

Малфой развернулась.

— Квиты, — сказала она и улетела к Крэбб и Гойл, которые висели над полем, как два мешка с картошкой.

Гермион сделал над полем один круг. Медленно, но целиком. Когда он приземлился, Невилл захлопал. Больше никто не заметил.

Квиты, думал он вечером. Значит, она помнила про зелья. И считала это долгом. А теперь долга нет, и они опять никто друг другу.

Гермион не знал, нравится ему это или нет.

За столом

К марту о том, что Балахон вытворяет на уроках у старших курсов, говорила вся школа. Первокурсникам, как всегда, доставалось только то, что рассказывали за ужином, зато рассказывали много.

— Он заставил их стрелять в него, — говорил Фред Уизли, понизив голос, чтобы все наклонились поближе. — Всем, что знают. Оглушающими, помехой, всем. А оно в него входит, как в воду, и всё.

— А Перси его разоружил, — сказал Джордж. — Палочку из рук выбил.

— Правда? — Рон даже жевать перестал.

— Правда. А тот сказал: «Оставь себе».

Близнецы посмотрели на Перси. Перси сидел в дальнем конце стола и делал вид, что ничего не слышит, но уши у него медленно краснели.

— А на следующем уроке, — продолжал Фред, — он сказал, что будет стрелять по ним. В два раза опаснее. Вуд, покажи.

Оливер Вуд, капитан команды, оттянул воротник мантии. За воротником был снег. Настоящий, мокрый, хотя на дворе стоял март и урок кончился три часа назад.

— Никак не тает, — сказал Вуд мрачно. — С самого обеда.

— Он их ослепил и закидал снегом, — сказал Джордж с огромным уважением. — Весь урок. А они должны были отбиваться вслепую.

— И отбились?

— Перси отбился, — сказал Фред и сам, кажется, удивился. — Три из пяти. Говорят, Балахон ему сказал «да». И всё. Просто «да». Перси с тех пор ходит такой, будто ему орден дали.

— Это была очень продуктивная практика, — сказал Перси с другого конца стола, не поднимая головы.

— А одного слизеринца он не тронул, — сказал Вуд. — Деррека. Ни разу за весь урок. Деррек стоял и ждал. А ему ничего.

— Почему?

Вуд пожал плечами.

— Деррек в прошлый раз ударил его чем-то тёмным. А Балахон посмотрел на него и сказал: «Тебе понравилось». Деррек теперь ходит по коридорам вдоль стенки.

Над столом повисло молчание. Потом Симус Финниган сказал, что его мама говорила, и все сразу заговорили снова.

После ужина Рон догнал Гарри и Гермиона на лестнице.

— Запиши его, — сказал он.

— Кого?

— Балахона. В подозреваемые. Он появился в том году, когда пропал камень. Квиррелл пропал, а он тут как тут, на его месте. И он колдует без палочки. И он не человек, это все видят.

— Он нас не трогает, — сказал Гарри неуверенно.

— Пока не трогает.

Гермион ничего не ответил. Вечером он достал пергамент со списком и долго смотрел на него. Потом дописал под Квирреллом, мелко: «3. Балахон».

Про ступени Гринготтса и двадцать минут восьмого он ничего не написал. И Гарри с Роном не сказал. Это было не их дело.

Министерство

В марте, во вторник, в кабинет министра магии вошёл Люциус Малфой.

Корнелиус Фадж встал ему навстречу и раскинул руки. Это был невысокий полный человек в полосатом костюме и котелке лаймового цвета.

— Люциус! Какая радость! Чаю? Как Нарцисса? Как дочка?

Люциус сел, поставил трость между колен и положил на набалдашник обе руки. Правую поверх левой.

Фадж поговорил о погоде, о квиддичной лиге и о том, как трудно в наше время найти хорошего домового эльфа. Люциус дождался, пока он выдохнется.

— Министр. Летом ограбили Гринготтс. Исчез профессор Хогвартса. Осенью умер Фламель. — Он подбирал слова, как человек, который идёт по льду. — Если бы кто-то, кто прежде был близок к определённым кругам, располагал сведениями… Министерство было бы заинтересовано?

Фадж посмотрел на него долгим взглядом. Потом рассмеялся и похлопал его по колену.

— Люциус, Люциус. Вы ведь не о Сами-Знаете-Ком? Он мёртв. Мёртв десять лет. Вас околдовали, все это знают, никто вас не винит. Вам нужно отдохнуть. Съездите в Ниццу. — Фадж подался вперёд. — И кстати, раз уж вы здесь… Больница святого Мунго опять просит на новое крыло…

Люциус Малфой вышел из кабинета через двадцать минут, пожертвовав больнице святого Мунго пять тысяч галлеонов.

В лифте он стоял один и смотрел на свою левую руку в перчатке.

Глава 13. Подозреваемые

Расписание

На Пасху Гермион составил расписание повторения.

Оно заняло три листа пергамента и было расчерчено по часам, с восьми утра до девяти вечера, с перерывами на еду по двадцать минут. Каждый предмет был своего цвета: трансфигурация зелёным, заклинания синим, зелья, назло профессору Снейпу, ярко-розовым. Гермион повесил расписание над кроватью и в первый же день отстал от него на сорок минут, потому что зачитался главой, которой в расписании не было.

— До экзаменов десять недель, — сказал Рон, увидев расписание. — Десять!

— Девять с половиной, — сказал Гермион.

Рон открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но посмотрел на розовые зелья и закрыл. А через три дня, в библиотеке, он сел напротив Гермиона, положил перед ним учебник по травологии и, глядя куда-то в сторону, спросил, чем клобук монаха отличается от волчьей отравы, потому что Снейп спрашивал это ещё в сентябре, а он, Рон, так и не запомнил, и Гарри тоже не знает.

— Ничем, — сказал Гермион. — Это одно и то же растение. Аконит.

— А зачем тогда два названия?

Гермион хотел сказать «ну как же». Вместо этого он подвинул учебник поближе и показал страницу.

Рон просидел с ним полчаса. Уходя, он ничего не сказал, даже «спасибо». Но и «кошмар» тоже не сказал, и Гермион решил, что для одного раза это много.

Дамблдор на Пасху уехал. Его кресло в середине преподавательского стола стояло пустое неделю, потом вторую. На третью неделю кто-то с пятого курса шёпотом спросил, не случилось ли чего, и шёпот побежал по столу, как в первый вечер, и снова погас, едва профессор МакГонагалл подняла голову.

Фонари

О последнем уроке пятого курса Гермион узнал за завтраком, как и вся школа.

— Туман, — рассказывал Вуд, держа обеими руками чашку горячего чая. — Из двери. Руки не видно. А потом он делает перекличку. Обыкновенную, по списку. «Уизли, Перси, здесь?» И Перси из тумана: «Тут». Я чуть не умер.

— А потом фонари, — сказал Фред.

— Десятки, — сказал Вуд. — Болотные фонарники, Перси узнал. Заманивают на свет, а там грязь. Настоящая, по пояс. Он сказал: кто выберется сухим, тот может задать ему вопрос.

— Один вопрос, — сказал Джордж. — Балахону. Любой.

Весь гриффиндорский стол перестал есть.

— И кто выбрался?

— Пенелопа Кристалл первая. Перси вторым. — Вуд отпил чаю. — И я.

— Ты?

— Я сухой вышел. Почти. У меня только снег.

— И что вы спросили?

— Пенелопа спросила, сколько ему лет. Он сказал: «Не помню».

— А Перси?

— Перси спросил, что будет на экзамене, — сказал Фред с отвращением. — На СОВ. Единственный раз в жизни можно спросить Балахона о чём угодно, а Перси спросил про экзамен.

— И что тот ответил?

— «Боггарт», — сказал Перси с другого конца стола. Гордо.

— А ты? — спросил Гарри у Вуда.

Вуд помрачнел.

— Я хотел спросить, придёт ли он на финал. — Весь стол застонал. — Ну да. Вот и они так. Все сбежались, кричат: «Спроси про лицо! Спроси, кто он! Спроси про следующий урок!» Я выбирал, выбирал, поворачиваюсь, а его нет. Подоконник пустой. Только снег.

— Значит, ты ничего не спросил?

— Ничего, — сказал Вуд. — А про квиддич хотя бы ответ был бы.

Письмо

В апреле Малфой открыла письмо.

Гермион видел это сам, за завтраком. Сова, большая, чёрная, с жёлтыми глазами, опустилась на слизеринский стол прямо перед ней, и Малфой, как всегда, взяла письмо, не глядя, и сунула в сумку. Так она делала весь год. Гермион знал, потому что весь год смотрел.

А потом сова не улетела. Она сидела на столе и ждала ответа. Малфой посмотрела на неё. Сова посмотрела на Малфой. Тогда Малфой достала письмо обратно и вскрыла его ножом для масла.

Читала она недолго. Потом медленно сложила лист, пополам, ещё раз пополам, и ещё, пока он не стал совсем маленьким. Сова всё ждала. Малфой взяла перо, написала на обороте одно слово, привязала письмо обратно к совиной лапе и отвернулась. Сова улетела.

Весь завтрак Малфой смотрела в тарелку и ничего не ела. Крэбб съела её тост, и Малфой этого не заметила.

Что было в письме, Гермион не знал. Он только заметил, что с того дня письма Малфой больше не приходили. Ни в апреле, ни в мае. Каждое утро совы опускались на слизеринский стол, к Крэбб, к Гойл, ко всем остальным. А перед Малфой не опускалась ни одна.

Малфой каждое утро смотрела вверх, когда прилетала почта. Совсем недолго, одну секунду. А потом снова в тарелку.

Ночь

В мае Гарри показал им мантию-невидимку.

Ему подарили её на Рождество, без подписи, только с запиской, что мантия принадлежала его отцу. Гарри рассказал об этом шёпотом, в пустом классе на третьем этаже, и Рон, который знал про мантию с января, всё равно присвистнул, когда Гарри набросил её и пропал целиком, кроме ботинок.

— Снейп каждый вечер ходит в учительскую, — сказал Гарри из пустоты. — Если подслушать…

— Это против правил, — сказал Гермион.

— Ну и не ходи, — сказал Рон.

Гермион пошёл.

Под мантией втроём было тесно. Невилла не взяли, потому что вчетвером было бы тесно совсем, и Невилл ничуть не обиделся, а наоборот, кажется, обрадовался. Они шли по тёмному коридору мелкими шажками, наступая друг другу на ноги, и Гермион всю дорогу шёпотом перечислял правила, которые они нарушают, пока Рон не наступил ему на ногу нарочно.

Дверь учительской была приоткрыта. Внутри горел свет, и там разговаривали.

— …каждый день, Альбус, — говорил голос Снейпа, тихий и злой. — Каждый день он его пьёт. Значит, камень при нём. Всё время при нём.

— Тогда искать надо не камень, Северус, — ответил второй голос, и Гермион узнал Дамблдора, хотя Дамблдор, по общему мнению, был в отъезде. — Тогда искать надо его.

Под мантией кто-то из них слишком громко вдохнул.

Голоса за дверью замолчали.

Они бежали по коридору, уже не разбирая, где чьи ноги, и остановились только у портрета Полной Дамы, задыхаясь. Гарри сдёрнул мантию.

— При нём, — сказал Рон, глаза у него горели. — Слышали? Камень при нём! При ком «при нём»?

— Снейп говорил кому-то, что тот пьёт каждый день, — сказал Гарри. — Эликсир. Значит, тот, кто украл камень, пьёт эликсир.

— И не ест, — сказал Рон.

Гарри посмотрел на него.

— Он никогда не ест, — сказал Рон. — На пирах. Вы видели? Тарелка всегда полная. Никто ни разу не видел, чтобы он что-нибудь ел. Потому что ему не надо. Он пьёт эликсир.

Гарри медленно повернулся к Гермиону.

Гермион вспомнил нетронутое мороженое в Косом переулке, трёхцветное, с которого не упало ни капли. Нетронутый пудинг в первый вечер. Лимонные дольки, торт, чай, от которых Балахон отказывался в каждом доме, куда приходил.

— Это не доказательство, — сказал он.

Голос у него вышел не такой уверенный, как ему хотелось.

Ночью он достал список. «Подозреваемые. 1. Снейп. 2. Квиррелл. 3. Балахон». Он долго смотрел на третью строчку. Потом поставил после неё вопросительный знак, маленький, почти незаметный.

Стереть он её не стёр.

Глава 14. Вчетвером тесно

Расписание

Расписание всех курсов Гермион переписал себе ещё в сентябре, с доски объявлений в холле, на всякий случай. Теперь этот случай настал.

— Пятница, — сказал он, разворачивая пергамент на столе в пустом классе. — Последний урок у пятого курса. Защита от Тёмных искусств. После неё у него ничего нет. Ни уроков, ни дежурства. До ужина два часа, и никто не знает, где он их проводит.

— Вот и узнаем, — сказал Рон.

— Можно просто спросить, — сказал Гермион.

— Спросить?

— Подойти и спросить. «Это вы украли камень?»

Рон посмотрел на него так, будто Гермион предложил подойти к Снейпу и попросить у него конфетку.

— Ага, — сказал он. — И он тебе скажет. Как Пенелопе. «Не помню».

— Гермион прав, — неожиданно сказал Гарри. — Если спросить прямо…

— Ты тоже? — Рон схватился за голову. — Ладно. Ладно! Сначала проследим. А если поймает, тогда спрашивайте, сколько хотите.

На том и порешили.

— Я тоже пойду, — сказал Невилл.

Все трое повернулись к нему. Невилл сидел на подоконнике, обхватив колени, и вид у него был испуганный, но упрямый.

— Под мантией вчетвером не поместимся, — сказал Рон.

— Поместимся, — сказал Невилл. — Я маленький.

Невилл был на полголовы выше Гермиона. Но спорить никто не стал.

Слежка

В пятницу, без пяти три, они стояли под мантией в нише напротив класса защиты от Тёмных искусств. Вчетвером под мантией действительно помещались, если не дышать. Рон стоял на ноге у Гарри, Гарри упирался локтем Гермиону в ухо, а Невилл, втиснутый между ними, мелко дрожал, и дрожь передавалась всем по очереди.

Прозвенел звонок. Дверь распахнулась, и в коридор вывалился пятый курс, мокрый и взъерошенный, как после ливня. Пенелопа Кристалл выжимала косу. Оливер Вуд вытряхивал снег из рукава. Перси Уизли шёл последним и что-то торопливо записывал на ходу.

Балахон вышел после всех. Дверь за ним не скрипнула.

Он пошёл по коридору не спеша, и они двинулись следом, мелкими шажками, стараясь ступать в ногу. Это оказалось труднее, чем на тренировке в пустом классе. Балахон шёл совершенно бесшумно, и, хотя он не торопился, догнать его никак не получалось. На лестнице они отстали на целый пролёт. На втором этаже Балахон свернул за угол, они вылетели за ним следом, и коридор оказался пуст.

— Потеряли, — выдохнул Рон.

— Холодно, — прошептал Невилл.

Все замерли.

— Туда холодно, — повторил Невилл и потянул мантию влево, к узкой боковой лестнице. — Оттуда тянет.

Гермион прислушался к себе. Ничего не почувствовал. Но Невилл уже тянул их за собой, и мантия поехала вместе с ним, так что выбора не было. Они спустились по боковой лестнице, потом ещё по одной, в широкий каменный коридор, где пахло свежим хлебом. По стенам висели картины с едой: окорока, сыры, пироги. Гермион на ходу узнал по описанию из «Истории Хогвартса»: где-то здесь были кухни.

Балахон стоял перед большой картиной, на которой была нарисована ваза с фруктами.

Он ничего не делал. Просто стоял. И зелёная груша на картине вдруг захихикала, сама, как будто её пощекотали, заёрзала, превратилась в большую зелёную дверную ручку, и картина отъехала в сторону.

Балахон вошёл.

Они успели проскочить следом, пока картина не закрылась.

Кухня

Кухня была огромная, такая же огромная, как Большой зал над ней, и такая же высокая. Вдоль стен висели медные кастрюли и сковородки, в дальнем конце пылал очаг размером с дом. А под ногами, между столами, было полно домовых эльфов.

Их было больше сотни. Гермион знал точное число из книги, но сейчас забыл его. Маленькие, тощие, с огромными ушами и глазами, как теннисные мячи, в одинаковых наволочках с гербом Хогвартса. Они резали, мешали, месили, таскали подносы. Шум стоял такой, что можно было бы кричать.

Когда вошёл Балахон, шум стих.

Не сразу, волной, от двери к очагу. Эльфы, которые стояли ближе, замерли с ножами и половниками в руках. Потом те, что подальше. Последним перестал стучать молоточком для мяса маленький эльф у самого очага. Гермион ждал, что они начнут кланяться. В «Истории магии» было написано, что домовые эльфы кланяются всем волшебникам, носом до пола.

Эльфы не кланялись. Они просто смотрели.

Балахон прошёл между столами, взял табуретку, сел у стены и сложил руки в рукавах.

Тогда один эльф, старый, сгорбленный, с ушами, обвисшими, как два мокрых листа, отложил половник, взял с полки глиняную миску, налил в неё что-то из кувшина, кажется молоко, и медленно, обеими руками, поставил её на пол перед Балахоном. Потом отошёл и вернулся к своему котлу.

Балахон на миску не посмотрел.

Кухня снова зашумела. Тише, чем раньше, но зашумела: застучали ножи, зашипели сковородки. Эльфы вернулись к работе. Только совсем маленький эльф, младше всех, подошёл к табуретке, сел на пол рядом с миской и сидел там, обхватив коленки, точно так же, как Невилл сидел на подоконнике.

Гермион вспомнил дождь за окном гостиной на Хиллвью-роуд, и ровный голос, и светлые волосы, которые блестели на солнце. Вспомнил и сразу перестал вспоминать, потому что Рон наступил ему на ногу.

Балахон сидел у стены, пока за высокими окнами под потолком не стало темнеть. Потом встал и пошёл к выходу. Маленький эльф проводил его до самой картины.

Они выскочили следом в последнюю секунду.

Нет

В коридоре с картинами Балахон свернул за угол. Они свернули за ним.

Коридор был пуст. Совсем, до самого конца, до лестницы.

— Опять потеряли, — сказал Рон.

— Вчетвером под одной мантией тесно, — сказал голос у них за спиной.

Невилл пискнул. Рон дёрнулся, Гарри дёрнулся, мантия поехала в сторону и сползла на пол целиком, и все четверо остались стоять в коридоре, на виду, красные, с ногами, перепутанными, как у одного большого неуклюжего паука.

Балахон стоял у стены позади них.

Рон открыл рот, наверное, чтобы извиниться, или соврать, или и то и другое сразу. Гермион его опередил. Он сам не ожидал, что опередит. Слова вышли так же, как поднималась рука на уроках, сами.

— Это вы украли философский камень?

Гарри рядом с ним перестал дышать.

— Нет, — сказал Балахон.

Больше он ничего не сказал. Ни «может быть», ни «не помню». Просто «нет».

Коридор молчал. Где-то далеко наверху ударил гонг к ужину.

— Он врёт, — сказал Рон шёпотом, но все услышали.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гермион.

Рон открыл рот и закрыл.

— А как тогда узнать? — спросил Гарри. Он спросил это не у Балахона, а у Гермиона, и Гермион понял, что не знает ответа. Он прочитал за год больше книг, чем все остальные первокурсники вместе, и ни в одной не было написано, как узнать, врёт человек или нет. Особенно если это не совсем человек.

— Он не врёт, — сказал Невилл.

Все посмотрели на него.

— Откуда ты знаешь? — спросил теперь уже Рон.

Невилл покраснел до ушей.

— Не знаю, — сказал он. — Просто не врёт.

Балахон повернул к нему капюшон и смотрел на Невилла чуть дольше, чем на остальных. Гермион это заметил. Ему почему-то стало обидно, и он рассердился на себя за то, что ему обидно.

— Ужин, — сказал Балахон.

И ушёл, не оглядываясь и не назначив никому наказания, хотя они нарушили по меньшей мере три школьных правила, Гермион точно сосчитал.

Они шли на ужин молча. Только на лестнице Рон сказал:

— Всё равно врёт.

Гарри не ответил. Невилл шёл впереди всех и почему-то тихонько напевал.

А Гермион думал о другом. Он думал, что за весь год Балахон ни разу никому не ответил прямо. Ни Перси, ни Пенелопе, ни ему самому, ни на Новый год, ни на уроках. Всегда «может быть», или «не помню», или «длинно».

А сегодня ответил. Одним словом. Без «может быть».

Гермион не знал, что это значит. Он думал об этом за ужином, и после ужина, и ночью, глядя в балдахин над кроватью, пока не заснул.

Глава 15. Полбалла

Его

Первым это сказал Гарри.

Они сидели у озера, в тени большого бука, через три дня после кухни. Экзамены начинались в понедельник, и Гермион принёс с собой четыре учебника, но ни одного так и не открыл.

— Если он не врёт, — сказал Гарри, глядя на воду, — значит, камень у кого-то другого. Снейп сказал: «Камень при нём». А Дамблдор сказал: «Значит, искать надо его». Не камень. Его.

— Ну и кого? — спросил Рон.

— Того, кому нужен эликсир. Кому он нужен каждый день. Кто без него не может.

Он помолчал.

— А если это Волдеморт?

Рон дёрнулся так, будто его ужалила пчела. Невилл, который лежал на траве, сел.

— Не говори так, — сказал Рон.

— Почему?

— Потому что не говори!

— Он же умер, — сказал Невилл очень тихо. — Все говорят. Бабушка говорит.

Гарри ничего не ответил. Он смотрел на воду, где большой кальмар лениво шевелил щупальцем на мелководье.

Гермион тоже молчал. Он думал, что за весь год взрослые сделали всё, чтобы никто в замке не произнёс этого вслух: и Перси, и профессор МакГонагалл, одним взглядом через весь зал. А они сидят под буком у озера, и Гарри произнёс. И ничего не случилось. Кальмар шевелил щупальцем. Над водой летала стрекоза.

Почему-то от этого было только страшнее.

Экзамены

Экзамены прошли в такую жару, что чернила сохли прямо на пере.

Профессор Флитвик вызывал их по одному и просил заставить ананас протанцевать через стол. Профессор МакГонагалл просила превратить мышь в табакерку, и чем красивее табакерка, тем больше баллов, а если у табакерки оставались усы, баллы снимали. Снейп велел сварить Забывальное зелье и ходил у них за спинами так близко, что Невилл забыл, как его зовут, ещё до того, как зелье было готово.

На защите от Тёмных искусств в классе было прохладно. Не холодно, а просто прохладно, как в погребе, и все первокурсники вздохнули с облегчением, когда вошли. Балахона в классе не было. На доске было написано, ровно, крупно, одно предложение:

«Почему стало тепло?»

Все посмотрели на доску. Потом друг на друга. Это был вопрос из самого первого домашнего задания, из сентября.

Гермион взял перо.

В сентябре он написал на этот вопрос два свитка. Теперь он долго сидел над чистым пергаментом, так долго, что Невилл рядом с ним уже закончил, сложил работу и сидел, болтая ногами. Потом Гермион написал одну строчку. Перечитал. Ничего не стал добавлять.

Строчка заняла меньше половины листа.

Через неделю, когда раздавали результаты, на его пергаменте внизу стояло одно слово. Гермион посмотрел на него и сразу перевернул лист, чтобы никто не видел, и до вечера носил его в кармане.

Перси Уизли сдавал СОВ в те же дни, только в Большом зале, вместе со всем пятым курсом, перед комиссией из Министерства. О практической части по защите он рассказывал потом за ужином три раза подряд, и никто не мог его остановить.

— Боггарт, — говорил Перси. — Как он и сказал. Экзаменатор открывает сундук, боггарт выходит, смотрит на меня…

— И что? — спросил Фред.

— И залезает обратно, — сказал Перси с невыразимым торжеством. — Сам. Я даже палочку не поднял. Профессор Тофти сказал, что за пятьдесят лет такого не видел.

— А ты что сделал?

— Ничего. — Перси поправил очки. — Я просто посмотрел.

Нет

В кабинете в Малфой-мэноре было темно, хотя на дворе стоял июнь. Портьеры не открывали с января.

Люциус Малфой сидел за столом и держал в руках письмо. Своё собственное, апрельское. Он помнил каждое слово, потому что писал его три ночи подряд и каждую ночь переписывал.

Хозяину нужна была кровь мальчишки Поттера. Немного. Несколько капель. Хозяин сказал это в доме на холме, спокойно, держа бокал, как говорят о погоде. «У тебя есть дочь, Люциус. Она учится с ним на одном курсе. Это твой второй шанс».

И Люциус написал. Осторожно, издалека, как пишут дочери, которая давно не отвечает. Как ты учишься. Как твои подруги. А кстати, этот Поттер, с кем он дружит? Где он бывает? Ходит ли он когда-нибудь один?

Он перевернул письмо.

На обороте её рукой было написано одно слово. Буквы были ровные, острые, сильно вдавленные в пергамент, как будто перо держали обеими руками.

«Нет».

Люциус смотрел на это слово с апреля. Ему следовало написать снова. Приказать. Объяснить, что это нужно, что это важно, что иначе… Он брал перо много раз. Один раз даже написал целое письмо и дошёл до совятни.

Потом вернулся и сжёг его в камине.

Больше он ей не писал. Ни в апреле, ни в мае, ни в июне. Каждое утро он думал о том, что где-то в Хогвартсе, за слизеринским столом, его дочь смотрит вверх, когда прилетает почта. И каждое утро сова оставалась в клетке.

Хозяину он сказал, что дочь ничего не знает и ни с кем не дружит. Это была правда. Почти.

Люциус сложил письмо и убрал его в ящик стола, под замок. Потом посмотрел на левую руку. Под рукавом что-то жгло. Слабо, но не переставая.

Полбалла

В последний вечер Большой зал был убран в зелёное с серебром. Слизерин выигрывал Кубок факультетов седьмой год подряд, и над преподавательским столом висело огромное знамя со змеёй.

Дамблдор встал.

— Ещё один год позади! — сказал он. — И прежде чем мы примемся за праздничный ужин, позвольте мне объявить итоги. Итак, на четвёртом месте Пуффендуй, триста пятьдесят два балла. На третьем Когтевран, четыреста шестьдесят восемь. На втором Гриффиндор, четыреста семьдесят. И на первом месте Слизерин, четыреста семьдесят два.

Слизеринский стол взорвался. Крэбб и Гойл колотили кубками по столу. Гриффиндор сидел молча: два балла, всего два.

— Да-да, отлично, Слизерин, — сказал Дамблдор. — Однако. — Он повернулся к краю стола. — Однако среди нас есть учитель, который за весь год не дал и не снял ни одного балла. Ни одного. Я проверял.

Весь зал повернулся туда же.

Балахон встал.

Гермион вдруг понял, что это правда. За весь год Балахон ни разу не сказал «десять баллов Гриффиндору» или «пять баллов со Слизерина», как говорили все остальные учителя по десять раз на дню. Ни разу. Никто этого даже не замечал.

— Слизерин, — сказал Балахон. — Половина.

Тишина.

— За хитрость.

Слизеринский стол замер. Потом загудел. Половина? Половина балла? Сначала недоумённо, потом возмущённо, всё громче. Кто-то со старших курсов вскочил. Снейп за преподавательским столом сжал губы так, что они исчезли совсем. Это было хуже, чем ничего. Над этим можно было смеяться, и Пуффендуй уже смеялся.

— Гриффиндор, — сказал Балахон. — Минус три.

Теперь замолчали гриффиндорцы.

— Три правила.

Гермион вздрогнул. Он сидел, вцепившись в край скамьи, и не мог пошевелиться. Три правила. Он сосчитал их тогда, в коридоре у кухни, про себя, ни слова не сказав вслух.

— Откуда он… — прошептал Рон и не договорил.

— Грейнджер, — сказал Балахон. — Один.

Гриффиндорский стол этого почти не заметил. Один балл. Кто-то хмыкнул. Кто-то спросил соседа, за что. А Гермион сидел и чувствовал, что у него горят уши, как у Перси, и ничего не мог с этим сделать.

— Когтевран. Пять. — Балахон помолчал. — Кристалл.

Пенелопа Кристалл за когтевранским столом ахнула и закрыла рот обеими руками.

Балахон сел.

В зале было тихо. Все считали. Профессор МакГонагалл считала тоже, на салфетке, и Гермион видел, как у неё в первый раз за год расширились глаза.

Дамблдор посчитал быстрее всех.

— Итак, — сказал он, и голос у него был такой, будто ему подарили новые носки. — Если я не ошибаюсь… Гриффиндор, четыреста шестьдесят восемь. Слизерин, четыреста семьдесят два с половиной. И Когтевран…

Он сделал паузу.

— Четыреста семьдесят три.

Когтевран выиграл. На полбалла.

Мгновение никто не понимал, что произошло. Потом когтевранский стол поднялся в воздух. Не по-настоящему, конечно, но Гермиону так показалось: все вскочили разом, закричали, кто-то бросил вверх остроконечную шляпу, а Пенелопа плакала и смеялась одновременно. Дамблдор хлопнул в ладоши. Зелёное знамя со змеёй стало синим, серебряная змея превратилась в бронзового орла.

— Полбалла! — сказал Дамблдор сквозь шум, сияя. — Первый раз за тысячу лет! Профессор МакГонагалл, это ведь разрешено правилами?

— Правилами это не запрещено, — сказала профессор МакГонагалл таким голосом, что стало ясно: в следующем году будет запрещено.

Слизеринский стол сидел в гробовом молчании. Им дали полбалла, и именно этих полбалла им не хватило. Над этим смеялись уже все, кроме Слизерина и Снейпа.

Гермион посмотрел на слизеринский стол.

Малфой не шумела и не возмущалась. Она сидела очень прямо, единственная на всём столе, и смотрела не на учителей и не на знамя, а через весь зал, на гриффиндорский стол. На него.

Он не отвёл глаз. Она тоже. Так продолжалось секунду. Может быть, две.

Потом она отвернулась.

Платформа

На платформе девять и три четверти было жарко и шумно. Хагрид махал им с берега, пока поезд не скрылся за поворотом, а теперь Лондон встречал их солнцем и запахом бензина.

Гарри встречал дядя, огромный, усатый, без шеи. Он стоял у самого барьера с таким видом, будто его заставили, и, увидев Гарри, только мотнул головой: пошли. Гарри обернулся на прощание. Гермион помахал ему, и Рон тоже, и Невилл, которого уже держала за руку строгая старая дама в шляпе с чучелом стервятника.

Рядом с миссис Уизли стояла маленькая рыжая девочка. Она прижимала к груди тетрадь, тонкую, чёрную, совсем потрёпанную, и держала её так, как держат что-то очень дорогое. Гермион заметил её только потому, что она одна на всей платформе не смотрела по сторонам.

Малфой встречала мать.

Высокая светловолосая дама, очень красивая и очень бледная, стояла одна. Без трости рядом, без руки в перчатке. Малфой подошла к ней и огляделась. Вправо, влево, поверх голов, на барьер, как когда-то её отец. Потом перестала оглядываться.

Мимо Гермиона она прошла совсем близко. Он не знал, скажет ли она что-нибудь, и сам не знал, что сказал бы в ответ.

Она ничего не сказала. Только кивнула. Один раз, коротко, не поворачивая головы.

Гермион кивнул в ответ.

— Это кто? — спросила мама, уже обнимая его.

— Так, — сказал Гермион. — Одна девочка.

Нора

В ту ночь в «Норе», в самой маленькой комнате под самой крышей, Джинни Уизли не спала.

Она сидела на кровати, поджав ноги, при свете огарка, и писала в чёрную тетрадь. Писала она в неё уже давно, почти год, с прошлого лета. Сначала по вечерам, потом каждый день. Тетрадь была добрая. Тетрадь всегда отвечала.

«Сегодня Рон приехал домой, — писала Джинни. — Он рассказывал про Гарри Поттера. Целый вечер. Гарри Поттер стал ловцом. Гарри Поттер знает, где кухни. Через два месяца мне в Хогвартс, и я буду учиться с Гарри Поттером в одной школе. Мне кажется, я умру».

Чернила впитались в страницу и пропали, как всегда.

Потом на чистом листе, теми же чернилами, но не её почерком, медленно проступили слова:

«Не умирай, Джинни. Расскажи мне про Гарри Поттера. Расскажи мне всё».

Глава 16. Гостья

Тетрадь

В июле Люциуса Малфоя снова позвали в дом на холме.

Кресло по-прежнему стояло спинкой к двери, и в камине по-прежнему тлели угли, хотя на дворе была жара. Белые пальцы держали бокал.

— Тетрадь, Люциус, — сказал голос. — Я хочу её видеть.

Люциус стоял очень прямо.

— Милорд, она в надёжном…

— Я знаю, где она, по-твоему. Ты говорил. — Пальцы повернули бокал. — Теперь я хочу, чтобы она лежала здесь. На этом столе. Через три дня.

Пауза.

— Ты ведь не потерял её, Люциус?

— Нет, милорд.

— Хорошо. Три дня.

Люциус поклонился и вышел. Он спустился по скрипучей лестнице, не касаясь перил, вышел в душную июльскую ночь и только на краю холма понял, что все три дня у него уже кончились. Тетрадь была у девочки Уизли. А девочка Уизли была в «Норе», под защитой Артура, Молли и шести старших братьев. И даже если бы он забрал тетрадь, хозяин узнал бы, где она была целый год.

Ему оставалось одно.

Кабинет

Альбус Дамблдор встретил его у ворот Хогвартса в два часа ночи, в лиловом халате и ночном колпаке с кисточкой, и ничуть не удивился.

— Люциус, — сказал он. — Я ждал вас раньше. Примерно с января.

Люциус ничего не ответил.

В кабинете горела одна лампа. Феникс на жёрдочке открыл глаз, посмотрел на гостя и закрыл. Портреты прежних директоров делали вид, что спят, и все до одного слушали.

Люциус рассказал всё. Он рассказывал ровно, как читают вслух скучный документ, не поднимая глаз от собственных рук. Метка, которая начала темнеть прошлым летом. Дом на холме. Кресло. Бокал. Хиллвью-роуд, двенадцатый и шестнадцатый. Тетрадь, которую он выбросил, не зная, что выбрасывает. Письмо дочери про Поттера и ответ на обороте.

Про надпись на снегу он рассказал в самом конце. Дамблдор, который всё это время слушал неподвижно, сложив пальцы домиком, при этих словах чуть приподнял брови.

— «Найдёшь одно, потеряешь другое», — повторил он задумчиво. — Да. Это на него похоже.

— На кого?

Дамблдор не ответил.

— Я спрячу вас, Люциус, — сказал он. — Вас и Нарциссу. Есть места, где вас не найдут. Но вы должны понимать. Когда всё кончится, вы сядете в Азкабан.

— Я понимаю.

— В новогоднюю ночь вы шли убивать семью. Одного из них ребёнка.

— Я понимаю, — повторил Люциус. Голос у него не дрогнул, и лицо не изменилось. Только на этот раз он не делал его спокойным. Оно было таким само.

— А ваша дочь?

Люциус впервые за весь разговор поднял глаза.

— Есть один дом, — сказал он. — Который нельзя найти. Я знаю, потому что искал его до утра.

Дамблдор посмотрел на него очень долго. Потом снял очки, протёр их краем халата и надел обратно.

— Магловская семья, — сказал он. — Зубные врачи. Семья, которую вы пришли убить в новогоднюю ночь. Вы хотите отправить к ним свою дочь.

— Да.

— Вы очень странно выбираете убежища, Люциус.

— У меня не осталось других.

Дамблдор помолчал.

— Профессор МакГонагалл поговорит с ними завтра, — сказал он. — Если они согласятся. А я, признаться, думаю, что согласятся.

Добби

Дочь он разбудил в четыре часа утра.

Она села в кровати сразу, как будто не спала, и посмотрела на него. На отца без трости, без перчаток, в дорожном плаще. На мать за его спиной, с маленьким чемоданом в руках. На окна, где ещё не начало светать.

— Ты уезжаешь, — сказал Люциус. — Сегодня. Ночью за тобой придут.

— Куда?

Он сказал ей.

Она смотрела на него так, будто он заговорил по-гоблински.

— К Грейнджеру? — сказала она наконец. — К… к этому?

— К нему.

— Почему?

Люциус не стал отвечать. Он повернулся к двери и негромко сказал:

— Добби.

Раздался хлопок, и посреди спальни возникло маленькое существо в грязной наволочке, с ушами, как у летучей мыши, и огромными зелёными глазами, похожими на два теннисных мяча. Домовой эльф поклонился так низко, что кончик его длинного носа коснулся ковра.

— Хозяин звал Добби?

— Звал. — Люциус посмотрел на эльфа сверху вниз, как смотрел всю жизнь, и вдруг понял, что смотрит так в последний раз. — С этой ночи ты служишь ей. Только ей. Ты пойдёшь с ней, куда она пойдёт. Ты будешь делать то, что она скажет. И ты не дашь, чтобы с ней что-нибудь случилось. Ты понял?

Добби поднял голову. Глаза у него стали ещё больше, хотя больше, казалось, уже некуда.

— Хозяин отдаёт Добби… молодой хозяйке?

— Да.

— Насовсем?

— Мне ты больше не нужен, — сказал Люциус. — А ей нужен.

Добби смотрел на него ещё секунду. Потом разрыдался, громко, на всю спальню, и рыдал так, что Нарцисса поставила чемодан и закрыла дверь.

Дочь не плакала. Она сидела в кровати, прямая, бледная, и смотрела на отца.

— А ты? — спросила она.

— А я пойду туда, где мне положено быть, — сказал Люциус. — Не сразу. Потом.

Больше он ничего не объяснил. Он постоял у двери, как будто хотел сказать что-то ещё, и, может быть, даже начал. Но так и не сказал. Только поправил ей одеяло, неловко, как человек, который никогда этого не делал. И вышел.

Гостья

Профессор МакГонагалл пришла к Грейнджерам в среду, в шесть часов вечера, ровно.

Звонок был длинный и требовательный, совсем не такой, как у Балахона, и мистер Грейнджер открыл дверь уже без всякого удивления. Профессор МакГонагалл в изумрудной мантии стояла на крыльце и держала под мышкой тонкую папку.

— Мистер Грейнджер. Нам нужно поговорить. Втроём. — Она посмотрела мимо него, на лестницу, на третью ступеньку, где уже сидел Гермион. — Впрочем, вчетвером.

Разговаривали долго. Профессор МакГонагалл объясняла так же, как на собрании, коротко и по пунктам, но в этот раз Гермион понял не всё, потому что многие пункты она пропускала. Девочке нужно где-то пожить до сентября. Её семья в опасности. Здесь ей будет безопасно. Почему именно здесь, профессор МакГонагалл объяснять не стала, и когда миссис Грейнджер спросила, у неё на секунду дрогнули губы.

— Это решение директора, — сказала она. — И, насколько я понимаю, не только его.

— Чья это девочка? — спросил мистер Грейнджер.

Профессор МакГонагалл посмотрела на Гермиона.

— Ваш сын её знает, — сказала она.

— Малфой, — сказал Гермион.

Он сказал это раньше, чем подумал, и сам удивился, как уверенно это вышло.

Профессор МакГонагалл ничего не ответила. Значит, правда.

Мистер и миссис Грейнджер переглянулись. Гермион видел, как они вспоминают. Кухню, пирог, мальчика, который сказал «кошмар», и то, что им нечем помочь собственному сыну, кроме как держать его, пока он не перестанет плакать.

— Сколько ей лет? — спросила миссис Грейнджер.

— Двенадцать. Будет в июне… — Профессор МакГонагалл поправилась. — Было в июне.

— Пусть приезжает, — сказала миссис Грейнджер.

Мистер Грейнджер кивнул.

Профессор МакГонагалл посидела ещё минуту молча, как будто не ожидала, что это будет так просто. Потом встала, сказала «Благодарю вас» таким голосом, каким, наверное, никогда не говорила его на уроках, и ушла.

Гермион не спал до полуночи. В полночь в дверь позвонили.

Звонок был очень короткий. Как будто кто-то нажал на кнопку и сразу отдёрнул руку.

Мистер Грейнджер открыл дверь. На крыльце стояла девочка с белыми волосами и маленьким чемоданом. Рядом с ней, держась за её плащ, стояло что-то ростом по колено, в наволочке, с ушами и глазами, которые светились в темноте, как фары.

— Добрый вечер, сэр, — пропищало существо и поклонилось до самого крыльца. — Добби просит прощения за поздний час, сэр. Добби доставил молодую хозяйку, сэр. Добби очень боялся, что дом не найдётся, сэр, но дом нашёлся.

Мистер Грейнджер посмотрел на существо. Потом на девочку. Потом обернулся в прихожую.

— Это, — сказал он, — по-моему, к тебе.

Гермион спустился с лестницы.

Малфой стояла на крыльце очень прямо, в дорогом дорожном плаще, с чемоданом в руке, и смотрела мимо всех, в прихожую, на картину над камином, где была нарисована утка. Лицо у неё было такое, какое Гермион уже видел. Спокойное. Самое спокойное, какое бывает.

— Ну, — сказала она, не глядя на него. — Не стой. Пусти.

Гермион посторонился.

Миссис Грейнджер уже спешила из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Заходи, милая, заходи. Ты, наверное, голодная. Как тебя зовут?

Малфой остановилась посреди прихожей. Посмотрела на миссис Грейнджер, на полотенце, на Гермиона и снова на утку.

— Малфой, — сказала она.

— А имя?

Малфой открыла рот. И закрыла.

Добби у неё за спиной тихо всхлипнул.

— Просто Малфой, — сказала она.

Миссис Грейнджер помолчала. Потом кивнула, как будто это был совершенно нормальный ответ, и пошла ставить чайник.

Глава 17. Утка

Кабинет

Спать её положили в папином кабинете, на раскладном диване, там, где год назад стояли чемоданы Балахона. Миссис Грейнджер постелила свежее бельё, принесла второе одеяло, хотя был июль, и спросила, не нужно ли чего-нибудь ещё.

— Нет, — сказала Малфой.

— Ванная направо. Свет вот здесь, выключатель.

Малфой посмотрела на выключатель так, как Гермион когда-то смотрел на гоблина в Гринготтсе: вежливо и с большим подозрением.

Добби спал на полу у её дивана, свернувшись клубком на коврике. Ему предлагали подушку. Добби от подушки отказался с таким ужасом, будто ему предложили съесть собственную наволочку.

Утром Гермион спустился первым. Малфой уже сидела в гостиной, на краю дивана, на том самом месте, где обычно сидел Балахон, хотя знать этого не могла. Она была одета так, будто собиралась на приём в Министерство, и смотрела на картину над камином.

— Ваша утка живая? — спросила она, не оборачиваясь.

Гермион посмотрел на утку. Утка мирно плавала среди нарисованных камышей. Самая толстая, та самая.

— Нет, — сказал он. — Она нарисованная.

— Она моргнула.

— Она так не делает.

— Она моргнула, — повторила Малфой. — И смотрит на меня.

Гермион посмотрел ещё раз. Утка смотрела в сторону камышей. Она была очень, очень нарисованной.

Год назад она вылезала из рамы и ходила вокруг вазы с сухими цветами. Но с тех пор, как Балахон ушёл, она ни разу не шевельнулась. Ни при маме, ни при папе, ни при нём самом.

— Тебе показалось, — сказал Гермион.

Малфой посмотрела на него, как на очень глупого первокурсника. Потом снова на утку.

Утка не моргала. Гермион смотрел на неё целую минуту и ничего не увидел. А Малфой, кажется, видела, потому что под конец медленно отодвинулась от картины на другой край дивана.

Завтрак

Из тостера выскочили два ломтика хлеба, и Малфой схватилась за карман, где у неё лежала палочка.

— Это тостер, — сказал мистер Грейнджер, которому за этот год пришлось так много раз удивляться, что теперь он, кажется, наслаждался возможностью удивить кого-то самому. — Он жарит хлеб. Электричеством.

— Чем?

— Электричеством. Это… — мистер Грейнджер задумался. — Это как молния. Только в проводах. И она жарит хлеб.

Малфой посмотрела на тостер. Потом на провод. Потом на мистера Грейнджера. Видно было, что маглы, которые держат молнию в проводах и жарят ею хлеб, никак не укладываются у неё в голове рядом с тем, что ей рассказывали про маглов дома.

— Мы жарим хлеб огнём, — сказала она. — В камине. Эльфы жарят.

— Добби может пожарить! — пискнул Добби из-под стола. — Добби может пожарить всё, что угодно, сэр! Добби может приготовить завтрак, обед и ужин, сэр, и почистить ботинки, и…

— Не надо, — сказала миссис Грейнджер. — Спасибо, Добби. Садись.

Добби застыл.

— Добби… садиться?

— Ну да. За стол. Я тебе тоже положила.

На столе, между хлебницей и вареньем, действительно стояла лишняя тарелка. Маленькая, с яичницей и половиной тоста, нарезанной на квадратики, как режут маленьким детям.

Добби посмотрел на тарелку. Огромные глаза наполнились слезами.

— Эльфы не едят за столом, — сказала Малфой холодно. — Эльфы едят на кухне. После.

— У нас едят за столом, — сказала миссис Грейнджер. Она сказала это совершенно спокойно, тем же голосом, каким говорила «передай масло», и почему-то от этого спорить было невозможно.

Добби взобрался на стул, на две подложенные подушки, посмотрел на всех по очереди, взял вилку обеими руками и разрыдался так, что яичница стала солёной.

Малфой смотрела на него, поджав губы. Но промолчала.

Слово

Это случилось на третий день, за ужином.

Мистер Грейнджер спросил, как вообще живут волшебники, где, в каких домах, и Малфой, которая все три дня отвечала одним словом, вдруг разговорилась. Про Малфой-мэнор. Про павлинов в саду, белых. Про портреты предков, которые ворчат, если пройти мимо и не поздороваться. Про то, что в их доме бывали министры и что прадедушка дружил с самим…

Она запнулась. Потом продолжила, быстрее, как будто хотела проскочить опасное место:

— …и что к нам никогда в жизни не входил ни один грязнокровка. Ни разу. Отец говорил, что лучше сжечь дом, чем…

Она замолчала.

Сначала она, кажется, даже не поняла, почему замолчала. Потом поняла. Посмотрела на свою тарелку. На скатерть. На мистера Грейнджера, на миссис Грейнджер, на Гермиона.

На Гермиона она смотрела дольше всех.

В кухне стало очень тихо. Слышно было, как тикают часы в гостиной, обычные часы с двумя стрелками.

— А что значит «грязнокровка»? — спросил мистер Грейнджер. Он спросил вежливо и с интересом, как спрашивал про электричество, только наоборот.

Малфой молчала.

— Это про меня, — сказал Гермион.

Он прочитал это слово ещё прошлым летом, в «Истории магии», в сноске мелким шрифтом. Там было написано, что это грубое и оскорбительное название для волшебников, родившихся в немагических семьях, и что воспитанные люди его не употребляют. Он тогда долго смотрел на эту сноску и думал, что его, наверное, никогда так не назовут. В Хогвартсе так не назвал никто, даже Малфой.

Мистер Грейнджер посмотрел на сына. Миссис Грейнджер посмотрела на Малфой. Добби под столом съёжился и закрыл уши руками.

Малфой встала. Стул скрипнул.

— Спасибо, — сказала она. — Я сыта.

И ушла в кабинет. Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка, и от этого было хуже, чем если бы она хлопнула.

Какао

Ночью Гермион спустился за водой и увидел, что на кухне горит свет.

Миссис Грейнджер сидела за столом в халате и пила какао. Напротив неё, с ногами на стуле, сидела Малфой, в чужом, слишком большом свитере, и держала кружку обеими руками. Кружка была папина, с надписью «Лучший стоматолог года». Малфой этого, наверное, не знала.

Гермион остановился в дверях. Его не заметили.

Они не разговаривали. Миссис Грейнджер просто сидела и пила какао, и Малфой тоже пила, медленно, маленькими глотками, глядя в кружку. Так они сидели долго. Потом Малфой поставила кружку.

— Ваш хлеб, — сказала она. — Из ящика. С молнией.

— Тостер, — сказала миссис Грейнджер.

— Он… — Малфой помолчала, подбирая слово, как будто это было очень трудное заклинание. — Он нормальный.

Миссис Грейнджер кивнула.

— Спасибо, милая, — сказала она. — Я передам ему.

Малфой посмотрела на неё с подозрением, не смеются ли над ней. Над ней не смеялись. Тогда она снова взяла кружку.

Гермион тихо поднялся обратно, так и не попив воды.

Проходя через гостиную, он посмотрел на картину над камином. Утка плавала среди нарисованных камышей. Самая толстая, та самая. Она смотрела в сторону кухни.

Гермион мог бы поклясться, что ещё вечером она смотрела в сторону камышей.