Герильеро

Пролог

Аннотация: Середина шестидесятых, команданте Че Гевара проверяет на практике свою теорию создания партизанского очага. Центр Латинской Америки, Боливия, плоскогорье Альтиплано, партизанщина, городская и не очень герилья. Индейцы кечуа и аймару, шахтеры оловянных рудников, солдаты и рейнджеры, американские инструкторы, бывшие нацисты, коммунисты и леваки всех мастей и один студент-этнограф. И мир на пороге потрясений 1968 года. ¡Hasta la victoria siempre!

Памяти Николая Муравина (1966-1996), бойца интербригады имени Че Гевары.

Тупак Амару Третий оглядел цепочку воинов кечуа[i] и порадовался, что наконец-то у них нормальное снаряжение. Не полностью, есть еще неудовлетворенные хотелки, но в целом неплохо, особенно на фоне пробелов в обучении.

Каждый взгляд на крепкие горные ботинки добавлял чуточку гордости — с обувью пришлось возиться много и долго, с самого начала эпопеи. Индейцы-то здешние привычны ко многому, зимой и летом ходят в сандалиях на босу ногу, а то могут вообще босиком. Но это годится для обычных переходов или сельскохозяйственных работ, а вот когда ты тащишь на себе тридцать кило груза и снаряги, да еще бегом по усеянной острыми камушками тропе, без хороших ботинок никак.

Пробовали делать сандалии-усутас с более толстой подошвой, умельцы тут в каждой общине есть, но подвел материал — старые покрышки. Спокойно ходить в них можно, а воевать в горах трудно, особенно, когда скалы мокрые от дождя или тумана. Пробовали делать из нескольких слоев кожи — но тут не принято ее дубить и сыромятная подметка набирает влагу, размокает и разъезжается. Печальнее всего, что даже при наличии денег нельзя вот так просто взять и купить хотя бы полсотни ботинок, это мгновенно станет известно военной контрразведке. Эх, а так бы заказать прямо у Lowa или, если их еще нет, у какого-нибудь Dachstain[ii]…

Синко молодец, нашел и раскрутил этого толстого суб-офисьяла[iii} из Марискаль-Эстигаррибии, сидевшего на здоровенном складе парагвайской армии, прямо при тамошнем аэродроме. Сколько через него успели затарить, пока он не решил сыграть в обе стороны — не сосчитать. Денег он, конечно, нахапал немеряно, но, с другой стороны, а что толку с тех денег, если их потратить не на что? Да и продавал он, как ни крути, “ниже рынка”. И продавал бы дальше, да жадность помешала… Зато теперь бойцы выглядят не как шайка оборванцев, а как регулярное подразделение. И не смогут больше стонать и отлынивать от тренировок по причине сбитых ног.

Смуглое индейское лицо Тупака затуманилось — его снова накрыли мысли о подготовке, которая давалось с большими трудами. И не в последнюю очередь из-за самого Амару, вернее, из-за ограниченности его времени, знаний и неспособности быть сразу во всех местах. Да, десяток-другой инструкторов очень бы не помешал, но кто их сюда пошлет?

Голова колонны внезапно затормозила и партизаны хоть и не очень быстро, но по крайней мере правильно присели слева-справа от тропы, ощетинившись карабинами в разные стороны. Вот еще один повод для гордости — все вооружены единообразно, в бою не приходится думать, какие патроны кому нужны. Американские М1, американские же М1911[iv], лимонки и все прочее — это при том, что боливийская армия пока вполне обходилась маузеровскими винтовками довоенного чешского производства.

Остальным, правда, так не повезло, в лагерях до сих пор можно найти самые разнообразные стволы. Но каждое подразделение стараются вооружать однородно. Тупак мысленно улыбнулся, вспомнив своих “гансов” с маузерами, рейнметаллами и вальтерами — отряд Катари Кауйя. Хороший отряд получился, и командир тоже хороший, полностью оправдывающий свое имя Катари — “змей”. Мудрый и неторопливый Каа, по итогу добивающийся всего желаемого.

Или отряд новобранцев, которых заставляли бегать с винтовками М1 Garand. Несмотря на одинаковый индекс с карабином, винтовка весила на целых два килограмма больше, что очень немало в горных условиях. Ничего, через пару лет военные в Перу возьмутся за ум и закупят АК, вот тогда можно будет разгуляться. А пока — так, с миру по нитке. И ведь буквально со всего мира, пулеметы все больше чешские, винтовки немецкие и американские, пистолеты-пулеметы вообще сборная солянка — Англия, Израиль, Бельгия, Аргентина… Есть даже такая экзотика как доминиканские “кристобали” или сохранившиеся со времен Чакской войны стрелядлы Шмайсера 1918 года.

— Что там?

— Касик, дозорные слышали голоса!

А вот это плохо. Местных тут не должно быть… Неместных тем более. Маршрут выдвижения определили заранее и заранее же разведали — глухие окольные тропы, по которым ходят только дикие ламы. Люди, даже самые тупые, непременно заметят в узкой долине если не отряд, то его следы и скорее всего доложат главе общины. А то и проезжающему армейскому грузовику, на который как раз и идет охота, чем угробят всю акцию.

Но это еще полбеды, беда если неместные, то есть армия. Просто так шарахаться по горам солдатикам незачем, сюда полезут только рейнджеры, и только в том случае, если у них есть цель. А никакой другой цели, кроме засады на отряд Амару, у них в здешних местах нет. А это значит, что у них есть точная и, что важнее, своевременная информация — решение о выходе отряда на акцию принято позавчера. “Надо бы проверить, кто за эти дни спускался в долины” — подумал Тупак. Но это, разумеется, в том случае, если кто-нибудь вернется в лагерь. Хотя… нет, некому. Сразу после приказа лагерь был закрыт и незаметно покинуть его стало очень трудно, а на утренней и вечерней перекличках на месте были все бойцы, обернутся же туда-обратно за полдня никак невозможно. И тем более невозможно за ночь — попросту свернешь себе шею.

Или, черт побери, это тепловизоры??? Но нет, весь марш над ними летали только кондоры. Командир оглядел бойцов — дураков среди них не было и, судя по напряженному виду, встречу с рейнджерами просчитали все. Он молча махнул рукой и его люди по одному, тихонько, стали занимать более надежные позиции, чем сидя по сторонам от тропинки. Сам он скинул с плеча карабин и устроился чуть повыше, за здоровенным камнем или, скорее, маленькой скалой.

От головы колонны послышался свист — отбой, следом прибежал маленький индеец Искай, самый ловкий разведчик в отряде:

— Ложная тревога, касик. Дозорные приняли крики птиц за голоса.

— Ты уверен, Искай?

— Уверен. Можно идти дальше.

— Хорошо, только поставь в дозор сразу две пары — одну впереди, другую сзади, но так, чтобы они друг друга видели.

Искай кивнул и умчался вперед. Повинуясь знаку Амару, бойцы вновь сошлись на тропинке и выстроились в колонну, все еще нервно озираясь.

“Пожалуй, надо встряхнуть ребят”

— Ну что, обжоры, обосрались с перепугу?

— Никак нет, только с лютой ненависти! — осклабился щербатым ртом Юнапаке, бесшабашный малый, храбрый до безумия, но при этом разгильдяй.

— Попрыгали, желудки!

Бойцы вразнобой заскакали на тропинке.

Бряк.

Бряк.

Бряк-бряк.

Ну так и есть — у всех шуршит одежда, да по камушкам подошвы и лишь у Юнапаке брякает в ранце! Амару приказал остановиться и подошел к индейцу вплотную.

— Опять?

— Оно само разболталось! Я укладывал плотно!

— Ну да, ну да. Само. Что-то много у тебя само происходит. Вчера вон, само выскочило, что дозор не нужен…

Юнапаке самолюбиво вскинулся. Конечно, не нужен! Здесь не бывает чужих!

Да, тот еще подарочек… Зато в бою лучше многих. И почти с каждым так — здесь хорошо, тут плохо, вот и думай, командир, у тебя голова большая. И ведь оставишь его в лагере, непременно выкинет фортель, как месяц назад — бросил пост и ушел в деревню, соскучился по семье. Тупак тогда два часа говорил с дедом Юнапаке и почтенный старец даром что не пинками выгнал непутевого внука из дома и наказал во всем слушаться касика.

Впереде, в просветах деревьев уже угадывался первый хребет и перевал Малый Кучо. За ним — впадина, по которой бежит горная речушка или ручей Ньясу, подъем на перевал Средний Кучо и спуск в долину, к автодороге. Всего-то пять километров по прямой, но это горы, так что минимум два часа пути. Но лучше закладываться на три.

За это время еще пару раз тревожно орали птицы-чаха[v], отряд замирал и нервно вслушивался в пространство вокруг, но чужие тут действительно не ходили.

Вскоре внизу показалась долина, по мере спуска становилось заметно теплее, бойцы распустили завязки чульо[vi] и закинули полы пончо за спину, на рюкзаки. Целое дело было — тут чульо и пончо делают самых ярких расцветок, у каждой общины свой узор и потому когда Амару попросил сделать все серым, зеленым и коричневым, на него посмотрели как на идиота. Только авторитет великого Инки, незримо витавший над носителем громкого имени, не дал сорвать первый заказ. Правда, когда Искай в новом невзрачном одеянии “потерялся” в лесу, старики покивали и согласились что да, неплохая мысль была. Впрочем, упертый дед Контиго плюнул и отказался участвовать в этом “глумлении над заветами предков”, как он выразился. Эх, дедушка, когда твои предки придумывали заветы, минных полей не было. И снайперских прицелов. И тепловизоров, гадских тепловизоров тоже не было!

Амару задумался — где бы, кстати, найти ткани-серебрянки, подбить пончо? Сразу ведь тепловая заметность упадет… И надо накачать еще раз Инти, чтобы проверил лагеря на открытый огонь и дым.

Вот и дорога. Отряд точно вышел к заранее выбранному месту и этому стоило порадоваться — в прошлый раз проводник промахнулся почти на километр и чуть было не сорвал всю акцию. Зато сейчас можно не торопясь устраивать засаду.

Укатанный щебень (асфальт пока только в городах) делал хитрую петлю с подъемом — какой бы ни был лихой водитель, он тут непременно затормозит. И еще хорошо, что с правой стороны, после петли, дорога почти прямая и просматривается далеко. А вот слева серпантин, и командир выслал дальний дозор, а за первым поворотом поставил Юнапаке с базукой и еще одного бойца, на всякий случай. Снарядов, правда, всего три штуки и потому практики толком и не было, тренировались, так сказать, “пеший по конному” — разбирали-собирали, наводили и… и все. Так что какой гранатометчик из Юнапаке — бог весть, одна надежда, что в бою не растеряется и не подкачает.

Вот, кстати, странность — базука тоже М1, как винтовка и карабин. А если копнуть, то такой же индекс еще у кучи армейских приблуд — пистолета-пулемета Томпсона, гаубицы, стальной каски, миномета, двух (!) зениток, пулеметной ленты… Даже танк М1 у американцев был. Такое впечатление, что те армейские начальники в US Army, что придумывали номера изделий, школу прогуливали и других цифр не знали.

Искай и еще два бойца раскидали по дороге “чеснок” и скрылись в зарослях на противоположной стороне — оттуда будет удобно контролировать обочину, если солдаты среагируют и успеют залечь в кювет. Сам же Амару еще раз проверил, как бойцы заняли позицию. Все устроились правильно и приготовились ждать, лишь совсем молодой мальчишка, только-только сменивший “Гаранд” на карабин и еще ни разу не стрелявший в настоящем бою, сжимал оружие так, что побелели костяшки пальцев.

— Не ссы, бамбино! — похлопал его по плечу Амару. — Они боятся нас еще больше!

Парень слабо улыбнулся, но расслабился, командир подмигнул и пошел вдоль цепи дальше. Все по плану, пулемет на месте, воины держат под прицелом дорогу и оба поворота. В джунглях на противоположной стороне дороги мелькнул белый платок — раз, другой… Амару вынул такой же кусок ткани из кармана и помахал им влево-вправо, а затем изобразил букву “М”. В ответ Искай описал платком кольцо — букву “О”. Значит, маскировка о’кей, уж кому-кому, а Искаю в этом деле можно доверять.

Последним проверил Юнапаке — тот вольготно развалился за камнем, выставив напарника наблюдать за дорогой.

— Базука заряжена?

— Все в порядке, касик.

— Хорошо. Помни, что бы ни случилось — не бросай пост.

Индеец снисходительно кивнул, сколько можно долбить одно и то же? Тупак с досадой вернулся на свой “командный пункт” чуть выше общей линии.

Теперь оставалось только ждать. И цыкать на бойцов, вдруг решивших почесаться или переложить винтовку, отчего она стукнула о дерево. И лупить проклятых вездесущих мошек, так и норовивших впиться в кожу. Верно сказано — бесшумных засад не бывает.

Деньги солдатам в Самайпату возили раз в неделю из Санта-Круса, столицы департамента. Легковая машина с важным лейтенантом лет пятидесяти, не иначе главным финансистом, грузовик с пятью-шестью солдатами в кузове при десятке плотных мешков под сургучными банковскими печатями. Сегодня как раз такой день.

До Самайпаты отсюда примерно тридцать километров, час езды по сухому — дождь собирался-собирался, но так и не собрался, только заставил всех упариться. Куэвас ближе втрое и там есть полицейский пост. Даже если они как-то узнают о нападении, оттуда меньше чем за двадцать минут не добраться, за это время выпотрошить грузовик можно без спешки. Да и сколько пост сможет послать на помощь, если там всего трое полицейских?

Амару привычно закинул в рот листья коки из мешочка на шее и еще раз подумал, что правильно он взял не десяток бойцов, а два — и страховка от случайностей, и больше людей пройдут крещение боем. А потом отход тремя группами, чтобы не торить слишком широкий след.

Дважды крикнул чахой дозорный — едут! Амару навел в ту сторону старенький бинокль с самодельными блендами, но листва скрывала поворот. Секунд через тридцать среди симфонии горных звуков прорезался движок грузовика. Старый наверно, вон как тарахтит, легковушку за ним и не слышно. Зато видно — через минуту-другую из-за поворота вырулил и сбросил скорость сверкающий хромом Chrysler New Yorker. За ним метрах в десяти громыхал не то джип-переросток, не то недогрузовик с открытым кузовом, над бортами которого торчали четыре… пять… шесть голов.

Адреналин пошел в кровь бурным потоком, высохшая было спина мгновенно взмокла.

“А красиво живут финансовые лейтенанты” — успел подумать касик до того, как американская машина, нелепая на здешней щебенке, наехала на “чеснок” и с шипением села на обода. Она прокатилась, чавкая шинами, еще метров пять и остановилась"

Со скрипом затормозил грузовичок, головы солдат качнулись вперед и назад. Один из них привстал, глядя вперед.

Водитель легковушки, изрыгая проклятья, вылез наружу и напоролся на “чеснок”, отчего завопил еще громче.

Внутри крайслера в попытках понять, что происходит, завозился и открыл дверь лейтенант.

Стоящий в кузове, видимо, сержант, скомандовал, солдаты нехотя принялись открывать задний борт.

Лейтенант вылез наружу, вывалил пузо между стойкой и дверью, и начал кричать на водилу.

Амару взял прицел, задержал дыхание, нажал спуск. Пуля вошла через открытое окно кабины грузовичка прямо в висок шоферу, забрызгав сидевшего рядом кровавыми кляксами.

Тот сообразил быстрее всех и буквально выпал из грузовика на обочину.

Следом, прямо через борт, сиганул сержант.

Заросли расцвели вспышками выстрелов, сразу упали водила, лейтенант и два солдата.

Остальные залегли на обочине, азартно и беспорядочно палили в сторону засады и не видели, как со спины к ним со страшным ревом понесся Юнапаке, размахивая мачете.

— Kuda, suka??? Nazad, pridurok konchenyi!!! — заорал касик.

Захлопали выстрелы группы Иская, на обочине двое ткнулись лицами в пыль.

Юнапаке почти добежал до оставшихся в живых двоих солдат во главе с сержантом, когда тот перекатился на спину и поднял винтовку. Юнапаке метнул мачете, оно с глухим стуком врезалось рукояткой в лоб сержанту, тот глухо хрюкнул и рухнул ничком.

Еще несколько выстрелов.

Над обочиной поднялись две руки:

— Не стреляйте, синьоры! Сдаюсь!

— Прекратить огонь! Прекратить! — прокричал Амару.

Пальба стихла и тут стал слышен звук, ранее заглушенный перестрелкой — со стороны Самайпаты со звонким тарахтеньем движка на сцену выкатился допотопный броневик, как бы не самоделка времен Гражданской войны в Испании

Но с пулеметом в башенке и с полным грузовиком солдат следом.

Вот этим пулеметом он и причесал широким жестом всю поляну — первым рухнул Юнапаке, следом поднявший руки солдат, потом вскрикнул боец справа от Амару.

— По смотровым щелям! Все по смотровым щелям!

Солдаты из второго грузовика тем временем худо-бедно рассыпались в стороны от дороги, два капрала или сержанта организовали ответный огонь. В засаде всего двадцать, то есть теперь девятнадцать, солдат человек пятнадцать плюс броневик. Даже если удастся сковырнуть чертову железку, будет патовая ситуация. А если бой затянется надолго, может прибыть подмога и тогда все пропало. А все чертов придурок Юнапаке!!!

Амару посылал пулю за пулей в сторону армейских и судорожно думал, как повернуть дело в свою пользу. Еще несколько секунд и пулеметчик в башне нащупает засаду и тогда пиши пропало…

Из-за спины солдат, из зарослей с шипением вылетел заряд базуки и впился в заднюю стенку броневика.

Грохнуло так, что заложило уши, бойцы попадали на землю, закрыв головы руками и только Амару широко раскрытыми глазами смотрел, как на месте броневика встает огромный оранжевый шар.

“Повезло… просто повезло, прямо в бензобак…”

Исход боя решил Искай со своими и подтянувшийся бегом дальний дозор — они впятером оказались за спиной у солдат и разумно решили пустить в ход гранаты.

Три взрыва, десяток метких выстрелов, бой закончен.

Амару привалился к дереву, трясущимися руками меняя магазин. Руки ходили ходуном, да так, что пришлось зажать карабин коленями и втыкать магазин двумя руками. Несколько раз глубоко вздохнув, он решил встать и распорядиться, но ватные ноги отказывались подчиняться. Поэтому он просто сел поровнее, утер пот со лба, оперся на карабин и жестом подозвал ближайшего бойца.

— Чеснок собрать. Машины откатить по склону и сбросить в реку. Трупы туда же. Дорогу замести ветками. Гранатометчика ко мне, — и уже громче прикрикнул, — быстро!.

Получив понятные и разумные приказы, его люди принялись уничтожать следы боя. Группа Иская потрошила грузовики и собирала оружие. Минут через пять, когда броневик, проделав дыру в придорожных кустах, укатили вниз, к нему подошел до сих пор бледный гранатометчик с трубой базуки.

— Рассказывай, — внутри все тряслось, принять величественный вид, присущий касику, удалось с трудом.

— Юнапаке сказал что-то вроде “Я воин, я буду драться, а ты стреляй из этой трубы”, показал мне, как она работает и ушел.

— Почему пропустил броневик?

— Промазал. Первая ракета ушла вверх, перелетела дорогу и не взорвалась. Пока зарядил вторую броневик уже был за поворотом, я побежал, услышал пулемет…

— Дальше?

— Испугался, касик. Потом пересилил себя, подобрался поближе и выстрелил второй раз.

Амару сделал паузу и сдержанно похвалил:

— Молодец. Настоящий воин.

— Спасибо, касик! — боец поклонился.

Дорога понемногу освобождалась от машин и трупов, двое бойцов с широкими пучками веток приводили ее в порядок, когда рядом с Тупаком бросили восемь банковских мешков, а потом натащили пятнадцать винтовок, покореженный пулемет из башни, два пистолета и десяток гранат. А еще документы, портфель лейтенанта и прочие мелочи.

— Двое раненых, — доложил Искай, — Юнапаке убит.

— Vot zhe pridurok! — в сердцах сплюнул Амару. — Mgnovennaya karma v chistom vide.

— Что? Я не понял…

— И не надо, это заклинание.

Искай склонился и через секунду снова смотрел в глаза своему вождю.

— Заканчивайте, разбирайте груз и уходим.

[i] Кечуа — индейский народ в Южной Америке

[ii] Lowa, Dachstain — производители тактических и горных ботинок

[iii] M1 Carbine — самозарядный карабин времен 2й Мировой войны, М1911 — пистолет “Кольт” образца 1911 года

[iv] Суб-офисьял - звание в армии Парагвая, почти прапорщик

[v] Чаха — хохлатая паламедея, похожая на индейку южноамериканская птица с громким голосом

[vi] Чульо — вязаная перуанская или боливийская шапка с наушниками

Глава 1. Жил я с матерью и батей на Арбате, век бы так

— Мам, пап, я вернулся! — Вася захлопнул дверь и сбросил рюкзак на пол.

Из кухни, в таком привычном фартуке, вышла мама и сразу обняла сына. Прижала к себе, взъерошила волосы и счастливо всхлипнула:

— С приездом!!! — и тут же заботливо и одновременно строго поинтересовалась: — У тебя все в порядке?

— Да, мам, все прекрасно.

— Как там Крым? — отец улыбался и ждал своей очереди обнять Васю, облокотившись на косяк двери в гостинную.

— Отлично! — торопливо ответил Вася и тут же отругал себя за нарочито бодрый тон.

Все было действительно отлично, но бравировать этим перед отцом он посчитал стыдным.

— Да уж вижу, лыба на пол-лица, — как всегда иронично отец оглядел загоревшего Василия.

— Ага, снова в школу. Послезавтра первое сентября, ребят увижу…

— Ребят ты увидишь, а вот поход за знаниями отменяется. Пиши заявление на академку.

— Поче… Утвердили???

Захлестнувшая было Васю радость малость поблекла, стоило ему подумать про Татьяну, которую придется оставить на целых полгода!

— Да. — подтвердил отец. — Там первый состав нечто интересное нашел, экспедицию расширяют и усиливают. Так что сроку тебе две недели, список с делами и какие вещи брать с собой лежит на столе, деньги на карточку я тебе переведу завтра.

— Э…

— Не мычи, говори четко, — в голосе отца промелькнула командная строгость.

— Я все делаю самостоятельно?

— Да. Мы с мамой как раз успеем на море смотаться, второй сменой.

Вася сразу сообразил, что квартира остается в его полном распоряжении, но отец, прочитав такие несложные мысли на лице сына, дополнил:

— Так, спокойно. Загулов не устраивать, Миша присмотрит.

— Ну хоть друзей на отходную пригласить можно?

— Отходную — можно, главное, квартиру не спалите. Но ты бы для начала рюкзак разобрал.

Разбирая привезенные вещи — это в стирку, это убрать подальше, это пригодится через две недели, — Вася вдруг понял, что удача с экспедицией не случайна, а закладывалась с самого детства. Нет, кое в чем ему просто повезло — например, родиться в семье, крепко связанной с Латинской Америкой. Оттого никаких вопросов с выбором школы и не возникло, только в испанскую! Тем более, что она была совсем рядом, в Столовом переулке, пять минут не торопясь, перейти одну дорогу, потом мимо памятника дедушке Крылову, мимо церкви, где венчался Пушкин и перейти вторую дорогу. И если в первый класс его водили, то со второго Вася ходил в школу сам, невзирая на ахи и охи женской половины родственников — кагжетаг, мальчик идет один! целых пятьсот метров! машины! злые люди! Но мама гасила эти квохтанья тем, что “Вася взрослый и ответственный, он не станет гулять, если о нем беспокоятся дома”. Впрочем, с появлением первого мобильника с беспокойством все стало проще — “Мам, пап, я к Пете домой!”, но все равно, такое доверие обманывать не хотелось. Один раз он, конечно, не удержался и запропал на четыре часа с ребятами на бульварах, но как же ему потом было стыдно, когда мама поджала губы, а папа не разговаривал с ним три дня! С тех пор — только с уведомлением.

К чести родителей, они не держали Васю на коротком поводке и чем старше он становился, тем дальше его отпускали — вплоть до турпоходов на неделю-другую. А с третьего класса папа брал его с собой в зал, и понемногу научил некоторым полезным приемам.

— Все эти крутые вертушки с разворота — ненужное баловство, — объяснял он. — Во первых, не доводи дело до драки. Умный человек должен предвидеть и по возможности избегать таких ситуаций. А уж если приперло и необходимо действовать, то тебе нужны два-три поставленных удара и несколько хорошо отработанных блоков. Этого достаточно в девяносто девяти процентах случаев.

Классе в шестом Вася на спор выучил громадный кусок из “Мартина Фьерро” и прочитал его на вечере по случаю очередного испанского праздника. А поскольку испанское посольство было от школы не дальше родного дома, то дипломаты довольно часто появлялись в ее стенах — Васю заметили и включили в группу школьников по обмену. Так он в возрасте двенадцати лет увидел Испанию, точнее, Барселону и окрестности и получил очень полезную запись в “послужном списке”.

В тринадцать, правда, чуть было все не испортил по стремлению к справедливости и живости характера — поперся с такими же малолетними правдолюбцами на Болотную, демонстрировать. Из автозака тогда его выдернул дядя Миша, а дома, после втыка и объяснений, почему не стоит соваться в толпу, отец спросил:

— Ну и зачем?

Вася угрюмо молчал, глядя в сторону.

— Нет, ты ответь. Сумел вляпаться, так хоть объясни.

— Потому что несправедливость. И коррупция!

Егоров-старший хмыкнул, встал и минут через пять принес стопку книжек:

— Вот, возьми, почитай. И о несправедливости, и о коррупции.

Книжки эти, частью на испанском, частью на английском и русском, перевернули в голове все. Нелепые и мелочные страдания по “несвободе” или “неайфону” померкли перед нон-фикшеном о жизни в Латинской Америке, об “эскадронах смерти”, о дичайших аферах, о разграблении всего и вся, о ежегодных переворотах с расстрелами и безсудными убийствами… А уж когда старшие подкинули Васе некоторые книжки из дедовой библиотеки, он окончательно понял, что реально страшных условий он не то что не видел, но даже и не представляет.

Побочным плюсом этой эпопеи стало чтение запоем, причем не новомодных муракамей или упаси бог отечественных обличителей — нет, их Вася тоже пролистывал, — а все больше документальных книг о Латинской Америке, с которой он сживался все больше и больше. Ну и дополнительная нагрузка — дядя Миша принялся учить его работе с электроникой и фототехникой. Серьезно так, обстоятельно, как все, что делал дядя. Через полгода Вася стал штатным фотографом класса, а через год — и всей школы. А парочка электронных приколов, спаянных на коленке из всякого барахла, принесли ему разборки с завучем и славу крутого перца. Он даже на некоторое время затмил школьных певцов и гитаристов — нет, он тоже умел играть, в испанской школе гитарой баловались чуть ли не поголовно, но никогда не был “в первой десятке”.

Ближе к окончанию школы родители и дядя Миша понемногу начали подкидывать ему интересные биографии — Иосифа Григулевича, Николая Леонова или Африки де лас Эрас. И ненавязчиво рассказывать про перспективы государственной службы, а отец даже начал регулярно ездить с ним в тир. Стрелял Вася с удовольствием, книжки глотал и разговоры слушал, а потом сложил два и два и получил, что его подталкивают к поступлению в одно из учебных заведений Службы внешней разведки. И взбунтовался — подал документы на географический факультет МГУ. Родители погоревали, но сами воспитали, сами и расплачиваются, так что решение приняли, тем более, что Вася ухитрился поступить на бюджет. Не первым, но и не последним, так, в середке списка.

От полной студенческой свободы поначалу сорвало у него крышу и он втюрился по уши, до полного нерассуждения в девицу, которую мама иначе как “вертихвосткой” не называла. Среди однокурсниц Инна ничем, кроме выдающегося шнобеля, не выделялась и задним числом Вася недоумевал, чего он в ней нашел, кроме готовности потрахаться. И это при том, что был он парнем видным — спортивным, высоким, с правильными чертами лица и на него заглядывалась не одна девчонка, как он выяснил сильно впоследствии.

На зимнюю сессию он выполз еле-еле и чуть было ее не завалил совсем, но вытянул на прежних знаниях из школы и книжек. И семимильными шагами понесся к тому, чтобы уверенно завалить летнюю, но озверевшие от Васиных закидонов отец и дядя Миша приволокли его к знакомому, заведующему некой лабораторией. И тот за три вечера, легко и непринужденно, без всяких наездов, одними разговорами поставил молодому человеку крышу на место. Особенно на Васю подействовала нейропрограммка, показавшая, какой каркалыгой станет Инна через лет пять.

Потом как бы случайно в его жизни появилась Полина, уложившая Васю в койку на первой же свиданке и оттрахавшая так, что гормоны перестали давить на юный мозг, в которым сильно укрепились мысли “а не слишком ли я бегаю за Инной?”

Она мгновенно почуяла изменение в отношениях и пыталась удержать, но… если раньше Вася ничего слаще морковки не пробовал, то теперь все отдалялся и отдалялся. Летом их отношения прекратились после попытки скандала, когда он при работе в приемной комиссии закрутил с тихой девочкой из абитуры. За год было еще несколько легких романчиков с первокурсницами, потом появилась Татьяна, потом к спортзалу, тиру и книгам добавилась подработка в ИЛА и на всякие глупости времени уже совсем не осталось.

И вот все это, вместе взятое, и начитанность, и походы, и спортивная подготовка, и работа в ИЛА вылилось в удачу большую и уже почти нежданную — Институт Латинской Америки все-таки утвердил его младшим лаборантом в комплексную экспедицию в Боливии. Полгода работы в поле, на непосредственном материале, в группе высококлассных специалистов… Что он сдаст экзамены сомнений не было, а с таким бэкграундом даже после академки его сто процентов возьмут в магистратуру, а там и до аспирантуры недалеко. В экспедиции можно себе и научного руководителя найти, а можно и прямо в ИЛА, где его уже знают. И — считай, что карьера обеспечена. Молодой ученый, с полевым опытом, на хорошем счету… Научная работа по любимой теме, конференции, а с контактами родителей и дяди-тети — так и гранты от испанских или даже американских фондов, зарубежные поездки. Считай, сделал себе жизнь.

— Васян! Здорово! Как ты?

— Юрка, привет! Отлично! Ты сам как, где был?

Солидные четверокурсники хлопали друг друга по плечам, обнимались как будто не виделись долгие годы, хотя с окончания практики прошло всего-то полтора месяца. В первый день занятий весь поток понемногу собирался вместе в лекционной аудитории, построенной амфитеатром.

— О, Вася! Ты чо, на первую лекцию собрался? Нафиг-нафиг, я сейчас на первом курсе та-аких двух девчонок заметил, айда со мной! — курсовой ловелас Сеня был в своем репертуаре.

— Не, не пойду, — подтвердил Вася и не дав Сене порадоваться, добавил: — И на вторую тоже не пойду. И на третью. Я сейчас в деканат, сдать заявление на академку.

Услышав такое, ребята придвинулись поближе и вытрясли из Васи подробности. Новость об отъезде на полгода в боливийскую экспедицию вызвала у кого восхищение и радость за товарища, а у кого неприкрытую зависть, которую не смогло разбавить даже приглашение на “отвальную” через десять дней.

Интерьеры в Главном здании МГУ— особенные. Даже там, где их коснулась реновация, они сохраняют дух и величие “большого стиля”, что особенно хорошо видно в отреставрированном актовом зале, где восстановили все, вплоть до мозаик с красными знаменами. Классические колонны, старомодные ковровые дорожки, высоченные окна, кресла… Даже там, где все старое и покрытое, так сказать, “пылью веков” от сточенного студентами гранита науки, все равно ощущается грандиозность замысла. Храм, натурально храм науки, и стоя на девятнадцатом этаже, откуда открывался потрясающий вид на город, Вася прочувствовал это еще раз.

Замдекана пришлось ждать — первое сентября, все заняты, но Анна Ивановна сумела выкроить минутку.

— Что у тебя, Егоров?

— Вот, заявление на академку хочу написать.

Брови доцента Прасоловой поползли вверх.

— Заболел? В армию уходишь? Что случилось?

— Нет-нет, все в порядке, вот… — Вася протянул письмо из ИЛА.

— Однако… — прочитав бумагу, протянула Анна Ивановна. — Даже не знаю… Нет такого основания для отпуска — экспедиция.

У Васи упало сердце.

— Как нет?

— Очень просто. Отпуск предоставляется по медицинским обстоятельствам, но ты здоров. На время службы в армии, но тебя не призывают. По беременности и родам, но ты мужчина. По уходу за ребенком, но ты неженат…

Сердце упало еще ниже, в голове заметались мысли “Неужели все, облом? Или отчисление? Но тогда призыв, а повестка придет, когда я буду в Боливии… И меня посчитают уклонистом… Что же делать?”

— … или по семейным обстоятельствам.

— Ну… как бы…

— Не мямли, говори четко.

— В экспедицию я еду с отцом и дядей. Это же такой шанс! — взмолился Вася.

— Да, понимаю. В принципе, документы, подтверждающие эти самые семейные обстоятельства, отданы на усмотрение комиссии, которая будет назначать академку… Знаешь что… принеси-ка заявления от отца и дяди, напиши свое, приложим справку — я думаю, комиссия согласится. На всякий случай, сходи к декану, пусть Сергей Анатольевич свою визу поставит. Комиссия через неделю, действуй.

Декана в тот день Вася не поймал, но на всякий случай запасся рекомендацией от завкафедрой этнологии, в которой тот прямо рекомендовал назначить студенту Егорову В.Г. академический отпуск для участия в экспедиции и более того, зачесть это в качестве практики за четвертый и пятый курсы.

Вечером, умотавшись беготней по коридорам Главного здания, где неожиданно нашлось множество дел, Вася добрался домой и только собрался набрать Татьяне, как она позвонила сама:

— Уезжаешь?

— Ага!

— Ну-ну.

— Что? Это же нереальное везение!

— Да, конечно.

— Ты не рада?

— Почему же, очень.

— Что-то случилось?

— Нет.

Будь Вася повзрослей и поопытней, он бы тут же распознал состояние “я страшно обижена, но ты должен догадаться, почему”. Но эйфория по случаю экспедиции не дала ему ни малейшего шанса. На этой волне он поделился радостью предстоящего двухнедельного владения квартирой и пригласил Татьяну приехать хоть завтра.

— Я подумаю. Пока.

И Вася остался сидеть, недоуменно разглядывая смартфон. Чего там думать-то? Раньше в таких случаях Таня не думала, а приезжала… Или она расстроена его длительным отъездом? Он снова набрал ее, но напоролся на “абонент не абонент” и принялся разбирать список дел, складывать вещи и соображать, что нужно прикупить или добыть до отъезда.

Следующий день ушел на проводы родителей, затем Васю припахал дядя Миша вывозить вещи с дачи, потом пришлось ехать в Мытищи забирать ранее одолженную снарягу и только к исходу третьего дня замотанный Вася сообразил, что Таня не отвечает на звонки, а в мессенджерах ограничивается “Да” и “Нет”.

Увидеть ее он смог только после комиссии, утвердивший академку. Вопреки сомнениям Анны Ивановны, ученые мужи и дамы отпустили студента единогласно — не сачкует, а едет работать по специальности! Немало помогла и виза “Можно только приветствовать!”, поставленная на заявлении деканом.

На ходу распихивая в рюкзачок полученные бумажки, Вася метнулся к аудитории, где занималась Танина группа, подловил ее на выходе и через полчаса уговоров, объяснений и признаний в любви все-таки уболтал приехать в квартиру на Никитскую.

Ночью Таня была изобретательна и ненасытна, так что утром Вася еле проснулся и с удовольствием ткнулся носом в рассыпанные по подушке волосы подруги.

— Ммм… — она, похоже, тоже умаялась за ночь и не спешила просыпаться.

Вася слегка куснул ее за мочку уха, потом скользнул губами вниз по шейке, а рукой — вокруг талии на плоский животик…

— Ммм… — уже более заинтересованной отозвалась Татьяна.

Завтрак состоялся только через полтора часа, да и то, по времени это был скорее обед.

— А давай ты останешься? — держа перед носиком кружку с кофе поглядела на него Таня. — Нам так хорошо вдвоем…

— Тань, ну ты что? Это же такие перспективы!

— У тебя четвертый курс, выпускной на бакалавра! — уже резче возразила она. — Какие еще тебе перспективы нужны? В магистратуру тебя так и так возьмут…

— Ага, а потом мне в ИЛА и деканате припомнят — ему помогали, место для него выбили, а он взял и наплевал. Нет, Тань, такой шанс раз в жизни. И вернусь я скоро, всего через полгода, ты даже соскучится не успеешь, правда?

“Я обижена”.

Юрка пришел с новой девушкой, Сеня один, что было совсем на него не похоже. Еще несколько ребят и девчонок с факультета и со школы — вот и вся отвальная. Тетя Оля помогла со столом, впрочем, какой там у студентов стол, так, одно название… Помогла и Таня, но без огонька и почти весь вечер она просидела на диване, изредка отвечая на подколки. Половина приглашенных были у Егоровых дома впервые и с интересом разглядывали фотографии и сувениры, собранные двумя поколениями семьи.

— Это что, настоящий автограф? — Юрка держал в руках рамку с фотографией майора Эрнесто Че Гевары.

Фото улыбающегося бородача наискось пересекала размашистая надпись с финальным росчерком “Che”.

— Да, подарок деду.

— А что написано? — посыпались вопросы.

— Por mi fiel guardia Basil.

— Переведи, не все же испанский знают!

— “Моему верному стражу Василию”, меня в честь деда назвали.

— Стражу?

— Ага, дед тогда курсантом был, их в сопровождение поставили. Ну вот он и подсуетился, урвал автограф.

— Я смотрю, у тебя непростая семья, — протянула девушка из “новеньких”, рассматривая модель колумбовой каравеллы.

То что семья непростая, Вася начал подозревать лет в десять, когда на похороны деда явилось немало людей в форме и при больших чинах.

— Пап, а деда был военным? — удивленно спросил тогда Вася.

— Ну ты же знаешь, он в суворовском учился.

— Так это когда было! И форму он не носил.

— Я тебе потом расскажу, хорошо?

Со временем Васю заинтересовал шкаф в кабинете деда, в котором под замком стояли странные книги — многие вообще без названия, на корешках других было от руки написано “Справки” или “Аналитические записки” или даже наведено краской “Дисциплина номер четыре”. Что соблюдения дисциплины требуют от него в школе, Вася знал, но никак не мог представить, что этих дисциплин не одна, а как минимум четыре!

— Это второй смысл слова, — объяснила мама. — Вот у вас в школе есть математика, литература, история, география…

— Ну да, это предметы.

— Правильно, а еще их можно назвать “дисциплины”.

— То есть “Дисциплина номер четыре” — это четвертый предмет по расписанию?

— Ну вроде того, — потрепала по любопытной голове сына Галина Алексеевна.

Потом, в 2015 году, когда Вася в летнем лагере готовился к сплаву, по телевизору сказали о смерти человека, часто заходившего в гости к деду — Евгения Максимовича. Обалдевший Вася прилип к экрану и с удивлением узнал, что тот, оказывается, был не только дедовым приятелем, но и премьер-министром, а до того — главой СВР. Фигура деда заиграла новыми красками, вернувшись из похода, Вася насел на родных с требованием все объяснить, после чего некоторое время переваривал информацию, что его дед — генерал-майор разведки. Сирота военных лет после суворовского попал в совсем другое училище, потом в Краснознаменный институт, после чего двадцать пять лет ездил по миру, точнее, по Латинской Америке. В 1991-м дед демонстративно подал в отставку. Примаков три года уговаривал его вернутся и совсем было уговорил, да тут сам Евгений Максимович пошел “на повышение”, а без него дед отказался.

Потом понемногу выяснилось, что и папа, и дядя Миша тоже офицеры, а из комментариев родни к тем самым книжкам-биографиям следовало, что у деда жизнь была как бы не более интересная и автограф Че в ней, в общем-то, мелочь.

Вынырнув из воспоминаний, Вася тут же оказался втянут в полыхнувший спор сокурсников о Команданте.

— Да сволочь он и убийца!

— Это с чего такие заявления?

— Расстреливал, причем сам.

— Революция, знаешь ли. Слом сопротивления господствующих классов и все такое.

— Ой, опять ты со своим марксизмом!

— Можно подумать, у капиталистов революции иначе проходят. Это общий принцип.

Спор разгорался, в дело пошли цитаты, после одного пассажа Вася подорвался за парой книжек из дедова кабинета, а когда вернулся, услышал низкий Танин голос, всегда пробиравший его молодой организм до мурашек:

— Сеня, пойдем, покурим, тут скучно.

Татьяна, весь вечер просидевшая с надутым видом, встала с дивана и ушла на балкон. Вася только зубы сжал — это был откровенный демарш, да еще такой, что он его уловил при всей своей глухоте к к намекам. Он решительно не одобрял курение и под его влиянием Таня бросила эту вредную привычку, а вот поди же ты…

Все кончается, закончилась и вечеринка — часов в двенадцать зашел дядя Миша и разогнал всю компанию. Ребята распрощались, Юрка со своей девицей напросились ночевать, а Татьяна демонстративно удалилась под ручку с Сеней. Вася приводил квартиру в порядок, собирал и мыл посуду под не оставляющие сомнений звуки из родительской спальни, где он постелил гостям, и страдал по поводу очевидного разрыва с Таней.

Глава 2 - Москва-Мадрид-Майами и так далее

Как ни надеялся Вася, провожать она не пришла. Он выглядывал Татьяну все время, пока отъезжающая экспедиция выгружалась из микроавтобусов, пока таскали через рамки снаряжение и приборы, предъявляя на каждый стопку бумаг, пока собирали все в кучу и сдавали в багаж…

Вместо Татьяны, когда до ухода за погранконтроль оставалось меньше получаса, примчался Юра на пару с Аней, тихой девочкой из параллельного потока. Юрка въехал сразу:

— Не пришла?

— Не-а, — разочарования в Васином голосе хватило бы на пятерых.

— И не придет, — неожиданно жестко заметила Аня.

— Это почему же? — влез Юрка. — Вася у нас ого-го, таких парней не бросают!

— Какие же вы, мальчики, недогадливые… Таня на женитьбу рассчитывала.

— С чего ты взяла?

— Обычное дело, посмотрела на твою семью, квартиру, перспективы оценила, решила на себе женить, она же не москвичка.

— Ну так я бы вернулся!

— Ага, а тем временем уже сессия и бакалавриат пролетает. А с московским мужем шансы на магистратуру выше.

— Та-ак, — протянул Юра, — это что же получается, ты со мной по расчету?

— Пфф, — фыркнула и рассмеялась Аня. — Я с Арбата, ты бутовский, это еще посмотреть надо, кто по расчету!

Шуточки как-то скрасили прощание, хотя Вася надеялся до самой последней минуты.

— Давай, бро, удачи! Чая из коки привези!

— Обязательно! — взмахнул паспортом Вася и скрылся под надписью “Зеленый коридор”.

Контроль, посадка, взлет… Только минут через двадцать, когда погасло табло “пристегнуть ремни”, Вася смог внимательно оглядеть группу и с удивлением понял, что знает или встречал раньше почти всех.

Ну ладно дядя — он специалист по всяким электронным штучкам, а их в багаже на пару-тройку сотен килограммов. Ну, возможно, еще два или три человека понимают в технике. Но остальные?

— Пап, а ты вообще каким боком к экспедиции? Ты же не археолог, не технарь…

— Надо же, спохватился! Я уж думал, ты никогда не спросишь, — хитро прищурился Егоров-средний.

И объяснил. Всякие там Нэшнл Джиографики, красиво показывающие полевую работу тружеников науки, аккуратно обходят вниманием тот факт, что напичканные дорогущим снаряжением экспедиции обычно шарятся по весьма небогатым странам. Во всяком случае, по странам гораздо беднее тех, откуда приезжают исследователи. И это создает большие проблемы с сохранением как добытого на месте непосильными трудами ученых, так и привезенного с собой имущества. Не говоря уж о диких нравах всяких “черных копателей”, браконьеров, торговцев экзотикой и прочим антиквариатом. Сплошной Индиана Джонс, в общем, иногда даже с пулеметами.

Теперь стало понятно, почему большую часть знакомых Вася видел у отца в спортзале. Молодые, крепкие, тренированные… Леша, кажется, бывший погранец, Рома — морпех… И вроде у обоих техническое образование, то есть тупыми попками-охранниками они не будут, смогут помочь и в других делах.

— А меня, случайно, не так же зачислили?

— Не боись, ты по научной линии, — потрепал его по волосам отец. — А чего вдруг такие серьезные вопросы? Мечта осуществляется, надо повеселей!

— Татьяна, — лапидарно сообщил о причинах своей печали Вася.

Геннадий Васильевич посмотрел в сторону, подумал и повернулся к сыну.

— Ты знаешь, в твоем возрасте, просто из-за биохимических особенностей организма, каждая подруга кажется единственной и неповторимой. И что любовь-морковь навечно. Оттого все быстро женятся, а через пару-тройку лет разводятся. Ты не кидайся, не кидайся, я понимаю, что это как раз “сердцу не прикажешь”, но это пройдет. Страданиями, так сказать, душа очищается.

— Да головой я тоже понимаю, но ведь больно.

— Конечно. И должно быть больно, это часть игры. А вообще, знаешь анекдот про государя императора и поручика Ржевского?

— Какой?

— Ну, как поручик Александра от смерти спас и тот ему — проси, чего хочешь! А поручик говорит, что всю жизнь мечтал жениться на дочери графа Орлова. А тот кобенится. А император его уговаривает и последовательно производит поручика в генералы, графья и личные друзья…

— А-а-а! “Брось, Сашка, что мы себе, бабу не найдем?”

— Вот именно.

Часовую пересадку в Мадриде Вася запомнил только из-за суматохи, когда вся группа носилась между выходами и проверяла имущество, так что в самолете на Майами, на который едва-едва успели, он с разрешения отца тяпнул коньячку и задремал. В Америке сон сняло как рукой — транзитный багаж экспедиции за каким-то хреном выкинули на таможню. Руководители и участники вместо спокойной, хоть и шестичасовой пересадки, получили шестичасовой скандал с упертыми и самоуверенными американскими “офицерами”, как там называют любое официальное лицо в форме.

— Мы летим транзитом!

— Вы должны оплатить пошлины.

— Мы экспедиция ЮНЕСКО, летим в Боливию.

— Вы должны оплатить пошлины.

— Это транзитный багаж, его представили на таможню по ошибке грузчиков!

— По американским законам вы обязаны оплатить пошлину.

Понемногу в склоке появлялись новые действующие лица — представитель авиакомпании, юристы… Американцы подтянули человек двадцать полицейских — кругом же страшные преступники, злонамеренно увиливающие от выполнения американских законов!

Вася смотрел на эдакое шоу широко раскрытыми глазами, упертость и высокомерие американцев пробрали его до печенок.

— Вам необходимо оформить багаж и оплатить пошлину.

— Вам необходимо — вы и делайте, — сорвался наконец руководитель группы. — А мы транзитом до Ла-Паса.

— Я сейчас вас всех арестую!

— Экспедицию ЮНЕСКО? За то, что ваши долбодятлы не туда покидали кофры?

— Кстати, их надо бы проверить, — флегматичный лоер[i], видимо, не в первый раз сталкивался с такими ситуациями, — не разбито ли ценное оборудование. Там миллионов на десять, если не ошибаюсь?

Разговор о деньгах сразу придал разборкам нужное направление. Представители аэропорта, таможни и авиакомпании вместе с юристом кинулись проверять груз и вернулись кто с победной улыбкой, а кто и обескураженный. Еще минут двадцать они совещались, пока руководитель группы изливал свою желчь на окружающих и остывал от перебранки, а потом таможенники с видом величайшего одолжения вернули бумаги и милостиво разрешили погрузить багаж с транзитными наклейками еще из Москвы и Мадрида, на самолет в Боливию.

— Вы можете следовать дальше.

— Что насчет извин… — начал было руководитель, но юрист придержал его:

— Не надо. Мы проблему разрулили, не стоит снова ее обострять.

За ошибку извинился не таможенный начальник, а представитель аэропорта — впрочем, ошибка была как раз его подчиненных, — и даже предоставил группе пропуска в вип-зону. Таможенники предпочли гордо удалиться.

— И все? — тихо спросил Вася у отца.

— И все, — так же тихо ответил Сергей, один из экспедиционеров. — Это американцы на государственной службе. У них тут чувство собственного величия через край бьет.

— Да они вообще охреневшие! — выдал свое недоумение Вася.

— Ага. Считают, что их юрисдикция пределов не имеет и потому они вправе решать, что делать всем остальным в мире. Плюс госслужба, а у них такие социальные гарантии, что хрен уволишь, особенно если из меньшинств. Ну и как результат — безнаказанность и ощущение всемогущества.

— Это прямо общенациональный синдром вахтера!

Разговор по следам свары продолжился и в самолете. Дядя Миша мрачно бурчал, что слишком высоко залетели американцы, больно падать будут. И что рано или поздно накрутят им хвост. Жаль только не осуществилась детская мечта уйти в латиноамериканские партизаны и показать амерам кузькину мать.

От “мало им Че с Фиделем было”, Вася вспомнил про отходную, спор насчет Гевары и, криво улыбаясь, выдал старшим те аргументы, которые прозвучали на отходной.

Наговорили ему тогда друзья-приятели много — дескать, гад, маньяк, убийца и все такое. Вася пытался аргументировать данными из своих книжек, но однокурсники подняли его на смех, упирая на то, что все они написаны левыми журналистами, то есть заведомо с прокубинских и прогеваристских позиций. И что таковым журналистам всякие ужасы не показывали, одну только парадную сторону.

— Ну да, только все, что писалось в “Правде” оказалось правдой, — невесело усмехнулся дядя Миша.

И разложил по полочкам. Что американцам легендарный образ Че был костью в горле и они сделали все возможное, чтобы его принизить — запустили черную легенду, в основе которой лежат “показания” ненавидевших Че людей и просто сотрудников ЦРУ.

— Так-то он, разумеется, не ангел был и батистовцев стрелял, но надо же и на фон смотреть — для латиноамериканских и не только революций и переворотов все, так сказать, в пределах нормы. Нехорошей, конечно, нормы, но — в пределах.

На такую тему к ним понемногу подтянулись и другие участники экспедиции и мало-помалу выяснилось, что Че так или иначе сыграл заметную роль в жизни многих. Руководитель группы так прямо и сказал:

— Не будь Че, меня бы пристрелили лет тридцать тому назад.

На удивленные вопросы ответил просто — был молод, учился, делал комсомольскую карьеру, увлекся книгами про Гевару, на чем карьера и закончилась. А вот те, кто продолжил лезть наверх, полегли в разборках девяностых вокруг всяких комсомольских “центров научно-технического творчества молодежи” и выросших из них банков.

— Так что без Че быть мне или трупом, или олигархом средней руки, неизвестно еще, что хуже. Высокопарно выражаясь, он мне душу сохранил.

Еще двое признались, что стали учить испанский именно из-за Че и связанной с ним революционно-латиноамериканской романтики. Еще один подался в военное училище из-за “Партизанской войны”[ii]. Впрочем, Вася быстро сообразил, что имеющаяся выборка не совсем репрезентативна, в экспедицию попадали люди, так сказать, предрасположенные.

Вот они скопом и растоптали аргумент об “иностранном авантюристе и наемнике” — даже те, кто не особо симпатизировал бородатому аргентинцу. Тема эта прошла мимо Васи, но в Латинской Америке “иностранный авантюризм” был не то, что в порядке вещей, а прямо-таки делом доблести, чести и геройства. Еще с XVIII века пошло, континент весь под Испанией был — за исключением Бразилии и ма-а-аленького кусочка у англичан. При таких раскладах образованному сословию не было разницы, где осесть — в Байресе[iii] или Маракайбо.

— У всех один корень, выросли из испанцев, причем не так давно, вон прадед того же Че был вице-королем испанского Перу.

— Королем???

— Вице. Что-то вроде губернатора.

Потомки вице-короля, как выяснилось, ныне граждане не только Аргентины, но и Перу, Колумбии, Венесуэлы, Панамы и Эквадора. Точно так же дело обстояло и двести лет тому назад, когда мулаты принялись резать испанцев. Почти все “генералы-освободители” мотались не по одной стране, а по нескольким. Тот же Боливар почитался национальным героем не только одноименной Боливии, но также Венесуэлы, Колумбии, Эквадора и Перу. Сан-Мартин и О’Хиггис (нормальная фамилия для латиноамериканца, да?) бились за независимость Чили, Перу, Уругвая и Аргентины. Да и после Войны за независимость латиноамериканцы, включая даже с некоторыми оговорками Бразилию, продолжали считать себя единым целым. А уж на Кубе, помимо аргентинца Че, в разные времена повоевали и вошли в национальный пантеон испанец Хосе Марти, венесуэлец Антонио Масео и доминиканец Максимо Гомес. Собрать экспедицию в стране А, к которой примкнут граждане стран Б и В, чтобы вторгнутся/освободить страну Г — это в Латинской Америке как здрасьте, не говоря уж о постоянных переездах между государствами в “мирное время”.

Руководитель группы посторонился, пропуская симпатичную боливийскую стюардессу с тележкой напитков.

— Латиноамериканцы континент рассматривают как единое пространство, вроде как у нас с Уралом, Сибирью и Дальним Востоком, и потому “иностранные граждане” — это, с их точки зрения, формальность. Сегодня у тебя аргентинский паспорт, а завтра может быть чилийский или перуанский, ты все равно латиноамериканец, житель единого континуума.

К их разговорам прислушивался сухощавый старик-индеец в хорошем европейском костюме — дубленая кожа лица, прорезанная глубокими морщинами, седина, выцветшие глаза… Возраст так сразу и не определишь — может, семьдесят лет, а может и все девяносто. Уже в аэропорту Эль Альто, на погранконтроле, он подошел к Васе:

— Простите, молодой человек, мне показалось или в самолете вы разговаривали о Че Геваре?

— Да, был такой разговор… — удивленно ответил Вася.

— Вы ученый?

— Ну… вроде как да, участник экспедиции ЮНЕСКО.

— Вы аргентинец?

— Нет, русский.

— Русо? Странно, у вас аргентинский или кастильский акцент. Впрочем, это неважно, я, знаете ли, давно хотел поведать миру одну историю из моей молодости, возможно вам, русским, она будет даже более интересна…

Вася напрягся — старики любят длинные и пустые рассказы о несущественных мелочах, которые кажутся им под конец жизни необычайно важными, — но дед был краток:

— …именно наш отряд рейнджеров взял тогда в плен Че Гевару. Если вам или вашим коллегам интересны подробности, о которых еще никто не писал, вот моя карточка.

Аэропорт особого впечатления не произвел — десятки таких Вася успел увидеть за свою недолгую жизнь. Окна во всю высоту, крыша на криволинейных фермах, алюминиевые панели, евростандарт. Даже забегаловки-едальни такие же, как по всему свету. Немножко колорита добавляли стриженые шарами и конусами деревья, но рассматривать их было некогда — сразу на выходе их встретил человек из экспедиции, шустро распорядился погрузкой, а затем легко и непринужденно затолкал в автобус прилетевших. Города в тот раз Вася не увидел — их довезли до пансиона, развели по комнатам, выдали по две таблетки от горной болезни и посоветовали спать до утра. Спать не хотелось, но стоило прилечь на кровать с планшетом, как организм вырубился самостоятельно.

Проснулся Вася около полудня, отец и дядя Миша уже не спали и сразу же скормили младшему следующую пару таблеток от горняшки, еще две от джетлага и потащили обедать — завтрак в пансионате они, разумеется, пропустили.

Первый день в Ла Пасе спали, ели, гуляли по городу и ни в коем случае не напрягались, как требовал наблюдавший врач. Сходили на плаза Мурильо, покатались на канатной дороге, где подтвердилось, что Вася сильно не любит высоту, поглазели на остатки колониальной архитектуры — вели себя как обычные туристы, разве что дядя Миша в паузах штудировал описание к одному из привезенных с собой приборов. Город особого впечатления не произвел, как говорили знающие люди, совсем не Байрес, не Гавана, и даже не Мехико. Понравились только оркестрики андской музыки — обычно четыре человека в традиционных шапочках и пончо, игравшие всемирно известные мелодии вроде “Пролетающего кондора”. Состав инструментов тоже не баловал разнообразием — большая и маленькая гитары, флейта и барабаны. Правда, качество музыки заметно отличалось у обычных уличных лабухов и серьезных музыкантов, игравших в “солидных” туристских местах. Вася даже пожалел, что нет времени посмотреть на технику — на гитаре он, что называется, бренчал, но никогда не упускал случая научиться новому. В конце концов, слух есть, пальцы гнутся, а любое знание и умение рано или поздно пригодится.

Еще запомнились сотни голубей на плаза Мурильо и уличные торговцы, сидевшие вдоль стен с немудрящим товаром на лотках или положенных прямо на землю картонках. Вася такого вообще никогда не видел, а вот отец и дядя Миша помянули “святые девяностые” недобрым словом.

К вечеру пришли машины, утром на них погрузили оборудование и отправили в лагерь экспедиции. Людям же предстояло назавтра, если разрешит врач, лететь в город Сукре, который внезапно оказался официальной столицей Боливии, и уже оттуда добираться на джипах — так что за завтраком решали, чем заполнить целый день.

— А вот… — вытащил Вася из кармана визитку.

— Кто такое, что такой? — взял ее отец, повертел и передал дяде.

— Карлос Уанка Суксо, специалист по безопасности, — прочитал тот вслух. — И чем он интересен?

Дом “старика Карлоса” указали местные мальчишки — даже не дом, а скорее виллу.

— Casa muy grande y bonita[iv], непрост твой дедушка, — заметил отец, когда они, позвонив в калитку, двинулись по вымощенной плитами дорожке.

Сеньор Уанка встретил их в гостинной, усадил в кресла и велел служанке приготовить кофе. Судя по всему, кроме нее и хозяина больше в доме никого не было. Гости поначалу рассматривали стены, увешанные индейскими коврами, поверх которых располагалась коллекция индейского же оружия.

Среди дубинок и палиц, утыканных острыми шипами из вулканического стекла, висели луки, пращи и даже болас, про которые Вася читал в “Мартине Фьерро”.

— Нравится? — улыбнулся дедушка, показав сияющие ровные зубы, наверняка искусственные. — Сам собирал, по всем странам. Много я тогда поездил…

Так и начали, с этнографии, Васиной специальности, но понемногу старик разговорился и начал рассказывать свою жизнь с самого начала. Вопреки опасениям студента, это оказалось весьма интересно.

Сеньор Уанка родился в индейской семье, недалеко от Вальегранде, на западе департамента Санта-Крус, в сорок седьмом году. Там и вырос, там и в школу пошел, что было нечастым делом для индейцев кечуа в те времена — они как бы были, но как бы и нет, не считались гражданами и жили сами по себе. Это бесправное положение и побудило рассказчика пойти в армию — отслужившие получали настоящие удостоверения личности, а с ними и полноправие. Служба была, с точки зрения слушателей, странная — солдаты строили дороги и ездили “на картошку”. Все изменилось в 1967 году, когда в Боливии появился Че, а в Боливийской армии — инструктора с севера, начавшие обучение батальона рейнджеров.

— Да… помню, как они приехали в первый раз — майор-американец и с ним два лейтенанта-гринго…

— Гринго — это же американцы? — не утерпел Вася.

— Можно и так, — согласился старик, — но мы чаще называем этим словом блондинов. Вот ты, например, тоже гринго.

Лингвистическая новость изрядно поразила Васю и он, обдумывая свой новый статус, пропустил несколько фраз и спохватился только когда Карлос достал с полки папочку с бумагами и принялся показывать на небольшой карте точки — партизанские склады. Устроили их задолго до появления Че, некоторые команданте успел вскрыть и воспользоваться, другие нашли рейнджеры, когда гонялись за его отрядом. Но один склад, обозначенный в бумагах как gran principal, то есть “большой основной”, так и остался необнаруженным, несмотря на подробное описание в протоколах допросов.

— Попробуйте, если получится, вы прославитесь на весь свет.

— Простите, сеньор Уанка, а зачем вы все это рассказываете нам? Почему не своим детям или внукам, пусть прославятся они?

Бывший рейнджер помрачнел и подрагивающей старческой рукой собрал бумаги обратно в папку.

— Я пережил всех своих детей и почти всех внуков. На мне, с того дня, как в Ла-Игере расстреляли сеньора Гевару, проклятье. А вот ты, — он уставил палец на Васю, — можешь найти склад и снять с моего рода эту кару, я чую в тебе истинный андский дух.

Старшие иронично переглянулись, пользуясь тем, что старик неотрывно смотрел на младшего. Ну да, дедушка из ума выжил, понес пургу…

— Не смейтесь, даже если я ошибаюсь, найдите склад.

— Почему же его не нашли тогда, тем более если он так хорошо описан? — недоверчиво спросил дядя Миша.

— Те, кого допрашивали — чужаки, чилиец и перуанец. И те, кто допрашивал, тоже — американец и кубинец. Я-то здешний и точно знаю, о каком месте идет речь, а они ошиблись километров на пять, в горах многие места выглядят похоже. Вот тут мои заметки, как найти это место… Возьмите…

Старшие вежливо отказались и, поблагодарив за кофе и рассказ, встали прощаться. Уже в дверях, оглянувшись, Вася замер — старик глядел на него с такой тоской и отчаянием, что выдержать это было невозможно. В конце концов, не убудет от экспедиции, если взять эти записки!

Вася вернулся на три шага назад и протянул руку:

— Я попробую.

— Да благословит тебя Дева Мария Розария, внучек.

Отец и дядя Миша стояли на улице, ожидая вызванное такси.

— Что, взял?

— Взял.

— Зачем?

А действительно, зачем? Чтобы не обидеть старика? Чтобы попробовать найти? Пусть так, даже если все это выдумки — чтобы просто полазить по горам и рассказывать потом, как искал “клад Че Гевары”.

— Ну, сам ввязался — сам и расхлебывай.

[i] Lawyer (англ) — адвокат, юрист

[ii]”Партизанская война” — книга Че Гевары по опыту герильи на Кубе

[iii] Буэнос-Айрес

[iv] (исп) Очень большой и красивый дом

Глава 3 - Сплошная Кастанеда

Расхлебывать Вася начал только через пару месяцев.

Сразу по приезду несколько дней новенькие обустраивались в базовом лагере экспедиции. Полтора десятка сборных домиков, со светом, интернетом, водопроводом и даже канализацией в септик-баки — ЮНЕСКО и спонсоры денег не пожалели. Помимо подключения к общим электросетям, в отдельном строении стояли три аварийных генератора с запасом топлива — даже при перебоях в снабжении, как это случалось иногда при падении деревьев от сильных ливней, лагерь все равно жил в обстановке хай-тека среди компьютеров, плазменных панелей, кухонных комбайнов и прочего комфорта XXI века.

Временным лагерям, разумеется, такого счастья не полагалось, так на то они и временные. Хорошо, если их разворачивали в финках, как тут называли подворья, или в каких еще “центрах цивилизации”. Хуже если приходилось ставить палатки в богом забытой глуши, но и там тарахтели переносные генераторы, распускались лепестки спутниковых антенн и работала электронная почта. Цивилизация, йоу.

Еще две недели ушли на распаковку, сборку, наладку и освоение привезенного оборудования, по вечерам Вася падал в походную койку и отключался до утра, не хватало сил даже читать. Потом началась эпопея с геомагнитными, сейсмическими и электросъемками — таскать датчики, расставлять их по схеме, снимать данные, сворачивать и все по новой, изо дня в день.

Пауза наступила когда начали обрабатывать собранную информацию, личный состав поделился на “камеральщиков” и всех остальных. Вот с остальными Вася наконец-то выбрался “по профилю” — посмотреть сельский праздник в соседней общине. Как ему объяснили, это уменьшенная местная версия главной ярмарки Боливии — Alasitas, нечто вроде локализованной рождественской традиции. В роли дедушки Мороза или Санта Клауса выступал инкский бог изобилия Экеко, только никто не писал ему писем, пожелания тут высказывали иным образом — проситель покупал миниатюрную копию желаемой вещи и вешал ее на статую божка, несущего огромный мешок утвари.

Импровизированные прилавки занимали малюсенькие шляпы, сандалии, флейты, мешочки с кукурузой, валяные фигурки лам и других домашних животных, посуда и прочие предметы, необходимые в крестьянском быту. Но попадались и керамические “телевизоры” и даже спутниковые тарелки, вырезанные из пивных банок. Два американца из состава экспедиции скалили зубы и тыкали пальцами, выбирая самые эффектные безделушки и жалея, что никак не получится попасть на большой Alasitas в конце января в Ла-Пасе.

По возвращении Вася узнал, что назавтра в столицу департамента поедет пикап за припасами, причем он пройдет буквально в паре километров от “клада”. За вечер удалось уговорить отца и начальство чтобы водитель подбросил его к нужному месту, высадил и забрал на обратной дороге.

Выехали затемно, рулить водиле предстояло верст двести в одну только сторону. Примерно через час он высадил Васю и велел через восемь часов быть на этом же месте как штык.

“Так, по описанию все сходится — резкий поворот дороги, приметная скала и спуск в небольшую долину” — Вася прикинул, что до места он за два часа заведомо дойдет, еще часа четыре потратит на поиск схрона и успеет вернуться к назначенному времени.

Примерно так и вышло, разве что обнаружить склад не удалось — были там и пещерки, и все вроде совпадало с описанием, но увы, никаких следов gran principal не было. Вася даже задержался на полчаса, чтобы проверить еще одно место, отчего возвращаться ему пришлось бегом. Как при этом не сломал ноги в темноте горной ночи, известно только андским богам.

Бежал он, впрочем, зря — пикап приехал с опозданием на час. А ночью на высокогорье, несмотря на то, что формально кругом лето, бывает и до десяти градусов мороза. Одно счастье — все то веселое насекомое царство, так и норовящее впиться в залетного гринго, угомонилось и оставило его наедине с мыслями о странностях климата. Дубак усиливался, Вася малодушно решил двинуть по дороге в сторону лагеря, надеясь за разумное время добраться до жилья или хотя бы согреться в движении, но тут вдали мелькнули отсветы от фар. Опоздавший водитель страшно ругался на дороги, полицию, нерасторопных грузчиков, бюрократию с их чертовыми бумагами — в общем, вел себя, как настоящий водитель.

Добрались ополночь, с утра Вася рассказал родным о своих поисках, те только ухмылялись с видом “Ну мы же говорили!” И только один из подсобников, местный индеец, утешил неудачливого кладоискателя — в горах много похожих мест. А раз наскоком не получилось, надо искать системно и Вася добыл топографическую карту и попытался определиться по ней. Но тщетно — большинство упомянутых в описании ориентиров на ней отсутствовали. От разочарования он даже перечитал еще раз “Боливийские дневники” Че, на этот раз на испанском, и с удивлением понял, что на русский они были переведены отнюдь не целиком — отсутствовали большие куски о действиях партизан летом 1967 года.

Несмотря на наличие в лагере газовых и даже электрических плит, по вечерам ученые, техники, охранники и подсобники предпочитали собираться вокруг очагов, сложенных из самого доступного здесь материала — обломков камней. За время работы экспедиции “каминов” построили аж пять штук и все могли найти себе место по интересам.

Сегодня у костра собралась русская часть экспедиции

— Ну что, вьюнош, тяжело? — спросили из темноты, отгороженной золотыми всплесками огня, голосом профессора Зайончковского.

— Тяжело в учении, легко в гробу! — хохотнул Рома-морпех.

Вася только поморщился — тело все еще страдало от высокогорья, хорошо хоть спортивная подготовка не давала раскисать.

— Тяжело. Дыхалка сбивается, к вечеру как выжатый.

— Это нам еще повезло с районом. Угораздило бы к солончаку Уюми — вот бы взвыли!

— Почему? — как ни устал Вася, но сил на любопытство хватило.

— Там очень сухо, сильные ветра и днем резкое солнце, — объяснил голос профессора. — Через один день в поле трескается и кровоточит кожа на руках, через два на лице, через три воспаляются глаза.

— От сухости?

— Нет, пыль. Ветер поднимает пыль, а она соленая. Ну и солончаки блестят так, что глаза слезятся. И очень высоко, воздух совсем разреженный, ночью адски холодно. Без внешнего источника тепла даже в альпийских спальных мешках колотун.

— Как же там индейцы живут?

— А никак, — Зайончковский явно усмехался, — они там только за солью появляются. Не дураки, полдня там и сразу обратно.

Через неделю руководство экспедиции собрало совещание, на котором выползшие на свет божий камеральщики, переругиваясь и тряся отросшими бородами, тыкали пальцами в карты съемок.

По всему выходило, что обнаружено нечто гораздо большее, чем просто одиночное сооружение, из-за находки которого и пришлось усиливать экспедицию. А тут на картах прослеживался крупный подземный комплекс, причем не весь — заметная часть уходила глубже и дальше, туда, где имевшиеся в распоряжении экспедиции приборы уже не давали достоверных данных. Особенно возбуждал широкий вроде бы тоннель в сторону гор. Во всяком случае, именно так трактовали результаты измерений специалисты.

Профессор Зайончковский говорил ровно, но было хорошо заметно, что он крайне воодушевлен находками:

— Если наши предположения подтвердятся, то мы можем получить доступ к сооружению куда более значительного размера, чем широко известные Пума-Пунку или даже Тиуанако[i]. Во всяком случае, площадь, занимаемая предположительным подземным комплексом, существенно больше. Остается только надеятся, что это не карстовые пещеры или что-то подобное.

— Слишком прямолинейные очертания, это не природный объект, — подал голос один из камеральщиков.

— Вероятно, — подчеркнул голосом профессор. — Но сначала необходимо получить достоверные и окончательные данные. Поэтому нам необходимо изменить программу экспедиции и успеть с доказательствами до окончания полевого сезона.

Последовали полтора часа споров и, наконец, жрецы науки выработали решение — провести локальные раскопки самого близкого к поверхности “входа в комплекс” и попытаться проникнуть внутрь. Если получится — вместе с аппаратурой.

Объем земляных работ прикинули на листочке и прослезились — копать не перекопать. В округе удалось нанять лишь десять землекопов, отчего к делу припахали даже охранников и поваров экспедиции — всех, кто мог поднять лопату земли, а уж Вася попал в числе первых. Наука требовала жертв, а время не ждало.

Инструментальная разведка тем временем продолжала поиски других выходов, а молодые-здоровые, а также не очень молодые, но тоже здоровые развлекались в стиле “бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит”. За полтора месяца в свободное от рытья время Вася еще пару раз прокатился по дороге к “кладу”, тщательно фотографируя все, мало-мальски подходящее под описание.

Первую камеру вскрыли просто и буднично, когда лопата одного из землекопов провалилась в пустоту. Вопреки опасениям, внутренний объем не завалило и не засыпало за столько лет или, вернее, столетий. Вопреки ожиданиям, ничего не нашли, не считая следов от камнерезных инструментов на стенах. Вопреки консервативной тактике, Зайончковский решил исследовать внутренний объем и попробовать пробиться дальше — ему нужны были “веские аргументы” для научного руководства и, что даже важнее, спонсоров.

Камеру “прозвонили”, как выразился дядя Миша, быстро, всего за два дня. Кусок ровной и вроде бы скальной стенки на деле оказался имитацией и закрывал узкий проход в глубину. Ее со всем тщанием, чтобы не повредить ценный артефакт древней строительной технологии, расколупали и просунули в отверстие эндоскоп с подсветкой.

И снова облом — просто помещение, ни тебе статуй, ни резьбы по камню.

Профессор утешал всех тем, что даже из двух таких пустых залов можно, при должном старании, выжать пяток монографий и десяток грантов, но чувствовалось, что ему нужно нечто более весомое.

Вечером, когда все разбрелись по кострам, дядя Миша переговорил с Зайончковским и убедил его расширить проход, протащить внутрь датчики и провести максимально подробную съемку. В качестве носильщиков дядя миша затребовал брата и племянника, мотивируя тем, что они сыгранная команда. Впрочем, профессор согласился на условии, что с ними отправится один из археологов.

Утром, нацепив налобные фонари и выслушав инструктаж чтобы ни-ни руками, если что обнаружится, они полезли вниз. С приборами управлялся дядя Миша, с кабелями — отец и Вася, от четвертого толку было мало, но он по мере сил помогал.

До тех пор, пока они не нашли вход в третий зал.

Небольшая куча щебня всего лишь наполовину перекрыла вырубленный в скале портал и, влекомый неудержимой жаждой познания археолог устремился внутрь, не подумав о последствиях. Выскочил он оттуда буквально через минуту, сжимая в руке нечто вроде золотой брошки, сунул фонарь в руки оторопевшему Васе и с криками “Самолетик! Золотой самолетик!”[ii] помчался на выход.

Егоровы переглянулись, пожали плечами и осторожно потащили датчики в третий зал. Посередине, на небольшом возвышении стоял невысокий каменный параллелепипед.

— Саркофаг? — спросил Вася

— Не похоже, крышки нет, — ответил отец. — Наверное, ванна.

Примерно до половины ее заполняла пыль, сверкавшая под лучами фонарей изумрудными искорками. И в этой пыли сияли золотые вкрапления — пять… шесть… одиннадцать… нет, двенадцать золотых самолетиков.

Несмотря на то, что зал простоял закупоренным как минимум несколько столетий, затхлости в нем не ощущалось. Скорее, наоборот — свежесть как после грозы, присутствовал даже резковатый запах озона. И слегка покалывало кожу. Но ощущение громадной научной удачи было столь велико, что никто на это не обратил внимания.

— Так, ничего не трогаем, — распорядился дядя Миша, — давайте-ка сюда аппаратуру поближе.

Вася глубоко вздохнул, еще раз глянул на веселые блестки пыли и протянул отцу фонарь, чтобы освободить руки, но внезапно почувствовал легкое головокружение.

Фонарь выскользнул из рук прямо в ванну, пыль взвилась в воздух.

***

На губах было солоно, а в глазах темно. Вася разлепил их, но светлее не стало — мрак окружал его со всех сторон. Неужели он разбил фонарь? Но ведь были еще и налобные… Он резко поднял руку к голове — нету. Видимо, соскочил при падении.

— Папа! — слабо позвал Вася, но ответа не получил.

— Дядя Миша! — и опять тишина.

Они что, тоже потеряли сознание? Тогда надо срочно выбираться наружу за помощью. Вася пошарил вокруг дрожащими руками, надеясь нащупать фонарь или хотя бы кабель. Искать родных было боязно — бог весть, что с ними случилось, без света страшновато…

Нащупал только край ванны. Держась за него левой рукой, чтобы не потеряться во мраке, Вася обошел ее по периметру, тщательно проверяя пространство вокруг.

Ни-че-го.

Ни кабелей, ни датчиков, ни фонаря…

“Он же упал в ванну!” — неожиданно сообразил Вася.

Солоноватая пыль забивала нос и рот, перетекала между пальцами. Два раза Вася выуживал нечто мелкое и тяжелое, наверное, “самолетики”, но фонаря как не бывало. Так, надо сесть и подумать. Кажется, пару дней назад в карманах штанов-карго болталась зажигалка?

Именно так, вот только штаны отсутствовали как класс.

А вместе с ними и футболка, куртка, ботинки и все прочее — и только постоянное покалывание кожи и головокружение помешали почувствовать это раньше.

“Так, это, наверное, такое испытание, родичи решили посмотреть, как я буду действовать” — пришла в голову мысль, от которой Вася успокоился и стал думать, как выбраться наружу.

Он набрал из ванны несколько “самолетиков” и решил укладывать их через каждый шаг на пути до стенки, хватило семи штук. А если есть стенка, то выйти из любого лабиринта просто, вспомнил он читанное в детских книжках — держимся за нее правой рукой и идем вдоль, следуя всем изгибам. Куда-нибудь да придем, надо только считать повороты.

Выход нашелся почти сразу, но вел не во второй зал, а в довольно узкий коридор. Вырубленная в скале дорожка явно шла вниз, в неизвестные глубины комплекса, Вася вспотел от ужаса и повернул обратно, поменяв руку. Но тоже безуспешно — после зала с ванной он попал в другой, за ним в следующий, и так далее, а выхода все не было.

Пытаясь удержать панику, Вася считал повороты, когда осознал, что снова оказался в коридоре. Сердце колотилось как безумное, ноги норовили подогнуться, но коридор, в отличие от первого, вел наверх и это придало сил.

Сколько он блуждал в темноте, неизвестно, но после очередного, тридцать восьмого или тридцать девятого поворота — Вася почти сбился со счета — впереди чуточку посветлело. Он рванулся вперед, не обращая внимание на камешки под ступнями, все так же не отрывая руки от стенки и втягивая носом воздух, будто надеясь учуять запахи земли. Да хоть бы и бензина из генератора!

Коридор привел в пустую комнату, в дальнем углу которой ослепительно сиял узкий лаз. Настолько сильно, что пришлось зажмурится и карабкаться наощупь. Выбравшись наружу, Вася рухнул на траву и некоторое время пролежал с закрытыми глазами, недоумевая, откуда несется тихая музыка.

С осторожностью еле-еле приоткрыв веки, он увидел незнакомую поляну, на которой каменным истуканом восседал с закрытыми глазами пожилой индеец. Прямо перед ним, на расстеленном на земле ярко-красном пончо лежали пучки трав, камешки и резные амулеты, а также стоял темный глиняный кувшин на таком же глиняном блюде.

— Где я? — хотел было спросить Вася, но забившая горло соленая пыль не дала произнести и слова.

Он поперхнулся и кашлял до тех пор, пока не сплюнул комок слизи, смешанной с пылью. Сел, вытирая слезы на глазах и увидел, что индеец неотрывно смотрит на него.

— Где я? — слабым голосом выговорил Вася.

Индеец невозмутимо продолжал рассматривать его, не говоря ни слова и Вася, наконец, сообразил прикрыть пах ладонями. Впрочем, это не произвело никакого эффекта. Старик, похожий на сеньора Уанку дубленым лицом, морщинами и сединой, только перебирал сухими старческими пальцами разложенные на пончо амулеты.

— Кто вы?

— Твой дед, внучек, — неожиданно скрипуче раздалось из щели рта.

“Какой, твою мать, дед???” — чуть было не завопил Вася, но вовремя прикусил язык.

Спорить с единственным человеком, могущим вывести его обратно к экспедиции — так себе идея. Но удивление на лице скрыть не удалось и старик, довольно улыбаясь, пошарил у себя за спиной, вытащил оттуда свернутое в рулон пончо и подал Васе:

— Прикройся и слушай.

И понес такую пургу, куда там Кастанеде с его доном Хуаном!

Из рассказа выходило что дед, сильномогучий калавайя[iii] Контиго, совершил ритуал призывания в тело своего внука духа самого Тупака Амару, великого воина и вождя восстания против испанцев. Краешком сознания Вася вспомнил, что этих Тупаков было двое — последний правитель инкской империи, казненный испанцами, и второй, его дальний потомок, также казненный испанцами, но двести лет спустя.

А поскольку прошло еще двести лет, даже больше, то совсем пришла пора явиться третьему Тупаку Амару. Вот заботливый дедушка и решил, что им станет любимый внук.

“В общем, ты Избранный. Хрень какая-то. Ладно, дослушаю и надо выбираться к своим, они не могут быть слишком далеко” — подумал Вася под речитатив старика. В замороченные детали ритуала въехать было невозможно, одно счастье, что музыка не почудилась — на соседней поляне ученики деда исполняли канту, священную мелодию, на церемониальных флейтах. Что в ней было священного непонятно, на слух она не отличалась от того, что играли оркестрики в Ла-Пасе.

Размышления о музыке были прерваны ударом крепкого посоха прямо по башке: дед потребовал внимания и Вася, потирая голову, вынужденно сосредоточился на пурге и на манипуляциях шамана. В основном, на том, как он наливал воду из кувшина в маленькую глиняную посудинку — пить хотелось ужасно.

Перелив воду туда-сюда несколько раз и бросив в нее листики и травки из лежавших перед ним, дед подал стаканчик “внуку”.

“Черт его знает, чего он туда намешал, наверное, не стоит пить” — но вопреки своим опасениям, осушил до дна, повинуясь немигающему гипнотическому взгляду калавайи.

— Я вижу в тебе чужой дух! — взревел дед, отчего Вася чуть не выронил емкость. — Но я не знаю, чей это дух. Если ты Тупак Амару, то дойдешь до дома сам. Если же проклятый gachupin[iv]…

В голове уже звенело, но Вася все-таки сообразил, что только последнее слово дед произнес на испанском, а до того весь разговор шел на неизвестном студенту доселе языке кечуа.

То ли выпитое, то ли это эпохальное открытие, пронзившее голову, отключило мозг и Вася кулем повалился на землю.

Второе за сутки возвращение из бессознательного оказалось лучше первого хотя бы тем, что вокруг стоял белый день и поляна никуда не делась. Делся дед — Вася торчал посреди неведомой глуши один-одинешенек, с больной головой, завернутый в пончо и без малейшего понятия, что делать дальше. Хотя… первым делом надо как-нибудь обуться и одеться, не скакать же по горам босиком и в одеяле на голое тело.

Проблема решилась сама собой, поскольку рядом обнаружилась куча оставленного дедом барахла. Штаны, рубаха, сандалии — уже хорошо. Фляга, мешочек с листьями, небольшой нож — совсем хорошо, еще бы зажигалку… Вместо зажигалки нашлись кресало и кусок кремня, и тут Вася вздрогнул — а вокруг не древние ли эпохи, уж больно все архаичное? Но вспомнил, что дед говорил про двести лет, сложил два и два, сообразил, что это соответствует его времени (ну, плюс-минус два лаптя) и малость успокоился. То есть где бы он не находился, цивилизация тут есть, чему подтверждением стал кусок газеты на розжиг, извлеченный из того же мешочка, что и огниво. С датой — сентябрь 1965 года. Хоть газетка и была потерта на сгибах, но пожелтеть не успела и на шестьдесят лет не выглядела никак.

Волосы у Васи встали дыбом.

[i] Пума-Пунку — ритуальный комплекс, Тиуанако — древний город в 15 км к югу от озера Титикака в Боливии.

[ii] Золотые самолетики — украшения, артефакты культуры Кимбая

[iii] Калавайя — нечто вроде инкских шаманов, ныне бродячих знахарей.

[iv] Gachupin — наименование испанцев (т.е. пришельцев, колонизаторов) в Латинской Америке

Глава 4 - Кто я? Где мои вещи?

Да нет, не может быть…

Лезет в голову всякая чушь. Ну знахарь, ну индеец, ну газета… Мало ли, завалялась стопка старых газет…

Примерно так Вася убеждал себя, что все в порядке, что нужно взять себя в руки и хотя бы одеться. Отложив мешочек с огнивом и газетой в сторону, он вылез из пончо, поежился и взял из кучи вещей штаны.

И только занес ногу над штаниной, как снова замер. Нога! Нога совсем чужая!!!

Он судорожно сел, вытянул вперед обе ступни — чужие!!! Форма ногтей, цвет кожи, круглый шрам под коленкой — все чужое!

Покрутил перед носом ладонями с растопыренными пальцами — чужие!

Заполошно проверил, на месте ли член. Выдохнул. Посмотрел еще раз на черные волосы в паху. Черные!!!

Так. Спокойно.

Могли они почернеть в подземелье? Конечно, могли! Там черт-те что могло почернеть!

Но вот форма ногтей и пальцев там вряд ли могла поменяться… Обалдевший от таких новостей Вася заторможенно поднял руку и для гарантии выдернул волосок с головы. Так и знал — черный, а не блондинистый. Ну, положим, седые волосы могут попадаться среди основной масти, но вот чтобы черные среди светло-русых…

Вместе с датой на газете это создавало очень нехороший фон и предстояло срочно разбираться, что вообще происходит. Вася на всякий случай ущипнул себя за бок — больно. Хотя бог его знает, и пыль эта дурацкая в подземелье, от которой кружилась голова, и травы “деда”...

Галлюцинация!!! Наверняка!

Вася надавил пальцем на глаз и посмотрел на мешочек. Мешочек раздвоился.

“Раздваивается. Это не галлюцинация. Или это, как ее, сложная наведенная галлюцинация? Или вообще наркотический сон?”

И что теперь делать? Мозг удивительно рационально выдал — ждать. Если это результат внешних действий, то, изнутри он его прервать не сможет, сколько волос не дери и себя не щипай.

Ждать… Легко сказать, но в сложной наведенной галлюцинации чужое тело хотело не ждать, а жрать.

Сильно и прямо сейчас.

Перетряхнул весь хабар, но ничего съедобного, кроме почти мгновенно исчезнувшей полоски вяленого мяса, не нашел. Зато обнаружил на шее кипу[i] малинового цвета с вплетенной в главную нить маленьким золотым диском. В голове проскочила мыслишка о том, что цвет означает нечто важное, но что именно Вася не вспомнил, смутная мысль ускользнула, задавленная все более сильным чувством голода.

Значит, нужно искать пропитание, а то урчание желудка все громче и громче. Вася внимательно оглядел окрестности — ветки пусть бобры грызут, овощей и фруктов нет, с дичью тоже проблемы… Впрочем, чуть подальше громко кричат какие-то птички, сильно похожие на индеек, их, наверное, можно попробовать подбить камнями.

Тело кидало камни неожиданно ловко и после десятка пристрелочных бросков первая птица, словив снаряд в голову, сверзилась с ветки. Подбив еще двух, новоявленный Чингачгук решил, что этого пока достаточно и вернулся к лазу. Охота, занявшая по ощущениям от силы полчаса, продолжалась явно дольше — солнце готовилось зайти за цепь Анд на западе.

Идти по горам во мраке так себе идея, о чем недвусмысленно говорил недавний опыт поиска склада и потому, натаскав в лаз деревяшек, Вася развел костерок внизу прямо у выхода, быстро зажарил и съел первую птицу целиком. С остальными он уже не так торопился, а нашел снаружи два плоских камня, соорудил нечто вроде цыпленка-табака, потом завернул прожаренные тушки в листья и спрятал в сумку, еще раз подивившись тому, что многие действия он делает бездумно, на автомате.

Постелив рядом с тлеющими углями все доступные тряпки, укрылся пончо, залег и мгновенно заснул — сухо, тепло и никакой зверь на огонь не полезет.

Наутро галлюцинация, на что сильно надеялся Вася, никуда не исчезла. Напротив, он чуть было не упал от прорвавшейся в голове плотины — всплыли ночные сны. Целый калейдоскоп из кусков читанных текстов, слышанных лекций, просмотренных видео. Впрочем, ничего конкретного вспомнить не удалось, только ощущение завала информацией, как перед экзаменом.

Он мрачно выбрался наружу, размялся и схарчил половину зажаренной вчера птички. Торчать посреди местных тьмутараканей даже в глюке смысла не имело. В любом случае, надо выбираться к людям, но как? “Вниз по склонам, если найдется река или ручей — вниз по течению, рано или поздно они приведут к жилью” — четко сложилось в голове. Настолько четко, что Васе показалось, что мысль высказал чужой голос. Впрочем, он списал это на всю ту же сложную наведенную галлюцинацию.

Руки сами уложили все небогатое хозяйство по карманам и в сумку, накинули на плечи пончо, на шею, поверх малинового шнура с узелками, надели кисет с листьями. Вася мимолетно удивился, но надо было идти. Задержался только на пять минут — выломал себе палку да сделал на деревьях зарубки, чтобы как-нибудь потом найти это место. Присел, вздохнул и тронулся вниз, старательно запоминая ориентиры и время от времени рефлекторно закидывая в рот листья из мешочка. На кой черт он все это делает в галлюцинации — Вася и сам бы не смог сказать, но чуял, что так и надо.

К вечеру, когда в запасе остались только две жареные птичьи ножки и несколько листьев в торбочке, а ноги ныли от непрерывной ходьбы, он вышел к дороге. Ну как дороге… Скорее, к широкой тропе, автомобили тут если и проезжали, то не чаще раза в год. Она змеилась между поросших зеленью склонов, перепрыгивая с одного на другой в удобных местах. Пора было думать о ночлеге и Вася начал присматривать место, но за очередным поворотом тропы увидел вдали на обочине белые домики.

По мере приближения он разглядел небольшой главный дом, почему-то с башенкой, пару сарайчиков, невысокую изгородь и вроде бы огород. Финка, то есть подворье, выглядело небогатым, но особенно удивило его крупное распятие, грубо нарисованное на стене — за свои недолгие странствия по Боливии он не встречал ничего похожего. Намалеванные кресты на сельских часовнях и миссиях попадались, но вот чтобы распятие…

Над деревянными воротами стояла фигурка Богоматери, чуть ниже горела лампадка, в быстро падающих сумерках Вася разглядел над башенкой крест. Похоже, это католическая миссия, но других вариантов для ночлега как-то не наблюдалось.

Стучаться пришлось долго, пока за тяжелой дверью не стали слышны шаги.

— Кто там?

— Я заблудился в горах, можно у вас переночевать?

Лязгнул засов, скрипнула дверь и на пороге, с лампой в руке, показался человек в темной рубахе с колораткой[ii] и крестом на груди.

— Заходи, сын мой.

Насчет сына это он погорячился, лет священнику было от силы тридцать пять.

Внутреннее убранство домика богатством не блистало, да каким там богатством… Ни тебе телевизора, ни даже завалященького радиоприемника, даже электричества нет! И плита на кухне — дровяная! Как-то слишком хорошо все билось с датой на газете…

Вася свалил вещи в указанный угол и тут же встал в тупик.

— Я отец Луис из ордена иезуитов, а как зовут тебя, сын мой?

А действительно, как? Не отвечать же “Уасья” и путник без имени решил рассказать все, авось этот хардкорный выживальщик поможет.

— Не знаю.

— Как это? Ты что, некрещеный? — падре подошел ближе, поднял руку и распахнул ворот васиной рубахи.

— Ого! — только и сказал иезуит, увидев кипу. — Ну-ка, садись, рассказывай.

— А можно я утром расскажу? Устал очень.

— Хм… Ладно, пойдем, покажу, где лечь.

На второе утро Вася понял, что понемногу сживается с глюком и уже не дергается при всяких странностях. Когда он проснулся, отец Луис вел службу, на которой, помимо него, присутствовали три или четыре крестьянина.

Как оказалось, они привезли ежемесячные дары иезуиту от соседних общин и вскоре отправились назад, а падре припахал своего гостя перетаскивать и укладывать привезенное.

Затем, за миской кукурузной каши, Вася начал свой рассказ. Как очнулся на поляне, как дед дал ему выпить травяной настой, как назвал его Тупаком Амару и все прочее. О подземелье, золотых самолетиках, Москве и геофаке он благоразумно умолчал — хоть и галлюцинация, но береженого бог бережет.

— А как зовут твоего деда?

— Контиго, он калавайя.

— А-а-а, старый опять взялся за свои шарлатанские выдумки!

— Почему шарлатанские? — обиделся за “дедушку” внучек.

— Нет, как лекарь он очень неплох, и меня год назад от малярии вылечил, но вот его завиральные идеи насчет переселения душ… — отец Луис с крайне ироничным видом покрутил кистью возле головы. — Наверное, он и кипу для этого сплел.

— Кипу?

— Видишь ли, сын мой безымянный — вряд ли Тупак Амару твое настоящее имя — у тебя на шее царское кипу, такое носили только инки и самые крупные касики.

— Почему вы так решили?

— Малиновый — царский цвет, золото — царский металл. А где, кстати, ты пришел в себя?

Уасья как мог, описал поляну и свой путь от нее.

— Понятно, Касигуача, я должен был сам догадаться…

— Почему?

— Это самая известная вака в округе, с ней связаны легенды о гробнице инков. Естественно, что Контиго притащил тебя туда.

Что такое вака, Вася узнал еще в Москве, такой заметный элемент упоминался в этнографии местных индейцев — священное место, причем любое. Скала, развалины инкского храма, река и так далее. Что вызвало их зачисление в вака, индейцы в большинстве случаев уже и не знали, но ученые считали, что некоторые вака были когда-то местами сражений или захоронениями инков. И вполне логично, что “дед” проводил свои шаманские обряды именно у ваки. А вот то, что Контиго о подземелье знал, а сильно информированный падре нет, тоже наводило на мысли.

— А откуда вы все это знаете? — Вася для достоверности даже приоткрыл рот.

— Наша миссия стоит здесь больше пятидесяти лет, а вообще иезуиты работают в Боливии свыше четырехсот. Мы стараемся понять верования и традиции индейцев, чтобы привести их к Богу и укрепить в вере.

— Падре, может, в округе есть какая-нибудь экспедиция гринго? — осторожно спросил недоинка.

— Зачем тебе? — удивился иезуит.

— Я бы нанялся носильщиком. Или землекопом — ну, кто им там нужен? Мне всегда было интересно посмотреть, что они делают.

— Тебе для начала надо добраться до своей общины, и понемногу вспомнить остальное. Я объясню куда идти и дам тебе в дорогу припасов. А ты обещай как-нибудь потом зайти ко мне и рассказать, чем все закончилось.

Предложение прекрасным образом совпадало с планами Васи, поскольку никаких других путей выбраться из глюка, как при помощи “деда”, он не видел. Ну а потом можно будет поискать иезуитскую миссию и отца Луиса.

Тот собрал ему в дорогу несколько кукурузных лепешек, насыпал в маленький пузырек соли, дал сделанную из тыквы флягу, а потом набил опустевший мешочек сушеными листьями из привезенного утром крестьянами мешка.

— Это что?

— Мда… — еще раз глянул на него падре. — Не знаю, как там насчет переселения душ, а вот мозги тебе дед перекорежил знатно.

“Знал бы ты, насколько” — подумал Вася.

Листья оказались кокой. Да-да, той самой. О культуре ее потребления на геофаке рассказывали мельком, типа “все индейцы жуют”, но вот в детали не углублялись. Священник же как раз поведал о деталях — и что выращивают повсеместно, и что жуют поголовно, и что даже расстояния меряют кокой. Ее можно купить на любом рынке или в лавке, только нужно смотреть, чтобы высушенные листья издавали похожий на чай запах и были прямые. Еще падре извинился, что у него нет добавок, с которыми действие листьев усиливается. Вася напрягся — еще не хватало на ровном, вернее, на горном месте загреметь в наркоманы, но отец Луис рассказал, что иезуиты проводили специальные исследования еще в двадцатые годы и не выявили зависимости при жевании. Так, сильно тонизирующее средство, ну как кофе, только варить не надо. Закинул в рот пригоршню и жуй. Расстояние, которое прошел, пока прожевал — кокада. И время, которое прошло, пока прожевал — тоже кокада.

Глава и единственный сотрудник миссии даже выдал ему на дорогу несколько песо, но был полностью обескуражен просьбой дать с собой книжку. Сенсорное голодание уже давало о себе знать, а название “Собрание отчетов католических миссий о народах Анд, 1560-1960” позволяло предположить наличие в ней уймы полезных сведений.

— Зачем??? Ты грамотный? Хотя… по испански ты говоришь чисто, скорее, даже на кастильском диалекте, но зачем тебе такая книга?

— Ну… эээ… я хотел бы узнать, что пишут о нас европейцы. И может быть поступить учиться в университет, — соврал Вася.

Немного отойдя от шока, вызванного запросами гостя, падре все-таки расстался с частью своей небольшой библиотеки, но взял клятву обязательно ее вернуть.

— Ступай, сын мой. И приходи снова, я буду тебя ждать. Чувствую, ты принесешь мне еще немало сюрпризов.

Днем, после двух кокада пути, Вася решил, что надо бы устроить себе привал поосновательней, подбил птичку (с каждым разом координировать бросок камня получалось все лучше и лучше), развел костерок и вскоре сожрал добычу и одну из лепешек. Ноги гудели меньше, чем вчера, но трава была такая мягкая, а ветерок сносил противных насекомых и глюконавт достал книгу. На траву также выпали деньги — две бумажки по одному песо и монетки по десять и двадцать пять сентаво. Банкноты выглядели относительно новыми, не сильно затертыми, с номерами, подписями президента и казначея государственного банка, с портретом крестьянки на одной стороне, и трактора, тянущего по полю сельскохозяйственную приблуду.

Он положил все это невеликое богатство перед собой, раскрыл и начал с первой попавшейся страницы:

…mascada de ordinario, aparta de los dientes toda corrupción y neguijón, y los emblanquece, aprieta y conforta. A mí me sucedió, que llamando una vez a un barbero para que me sacara una muela…[iii]

И вот тут его накрыло по-настоящему.

Это не сон и не галлюцинация, не может быть во сне таких подробностей, как написанная архаичным испанским языком книга, которую ты никогда не читал. Газета с датой, никакой синтетики, иезуитская миссия без единого электроприбора, все, буквально все кричало ему — это прошлое!

Вася бессильно выронил томик и уставился немигающим взглядом в небо.

Но как?

Неужели калавайя был прав и он вселился в его внука? Егоровы были у ванной с изумрудной пылью, Контиго у того же подземелья, но с другой стороны, и проводил свои ритуалы — вот оно и совпало? Но что тогда с отцом и дядей Мишей? И что делать дальше?

Домой. Надо домой, другого варианта попросту нет.

То есть не в Москву, до которой как до Пекина на карачках, к тому же там самый настоящий Советский Союз, а “на деревню к дедушке”. Сумел чертов шаман притянуть его сюда — сумеет и отправить обратно.

Да, к “дедушке”. В Россию не стоит — из рассказов родных о тех замечательных временах Вася понимал, что там его засекретят по самое немогу. Упекут в секретное НИИ, утыкают датчиками, и вспоминай все что сможешь во имя коммунизма. Черт его знает, может так во всяких закрытых лабораториях по всему миру и сидят пришельцы и попаданцы, выдумывают смартфоны и прочие трансклюкаторы?

Не, в лапы КГБ не хочется, слишком страшно, пусть там сейчас и начинает службу родной дед. А что если… если подождать и найти деда здесь, в Латинской Америке? Тоже особого смысла нет.

Куда ни кинь, всюду клин. Поэтому — искать шамана.

Он собрал вещи обратно в сумку и принялся подбирать с травы песо, когда из кустов на краю поляны выскочили двое с палками наперевес, в индейской одежде и сандалиях.

И понеслись прямо к оторопевшему Васе с явно недобрыми намерениями. В последний момент тело без участия мозга качнулось влево и удар палки пришелся по месту, где только что сидел студент.

— Э, вы что, охренели? — заорал он, вскакивая на ноги.

Однако нападавшие не были настроены на беседу и попытались достать его еще раз. Вася отпрыгнул в сторону сумки и вещей и даже очень вовремя успел подхватить свой посох.

Бац! С сухим треском встретились два дрына.

В голове включилось пришло многажды вбиваемое отцом — с двумя и более противниками не дерись, маневрируй, чтобы драться с одним.

Начались прыжки и беготня по поляне.

С грехом пополам Вася рассмотрел злодеев — один мелкий и шустрый, второй поздоровей и помедленней, но лупил он будь здоров, еще немного и сломает посох.

Снова отскочив так, чтобы мелкий закрыл здорового, Вася перешел в атаку.

Замелькал посох, шустрый взвыл, получив палкой по пальцам и на секунду потерял концентрацию.

Ну и получил от всей широкой русской души кулаком в челюсть, отчего сразу отлетел и упал на траву.

Чистый нокаут, теперь надо завалить второго…

А со вторым пришлось повозиться, хоть и дрался он как пьяный извозчик, но любой пропущенный удар мог стать последним.

Вася осторожно выматывал его, имитируя атаки и приглядываясь, как бы половчее вырубить надоевшего противника, когда тот взревел и бросился вперед.

Уход, поворот, рывок за руку, закручивание — обалдевший индеец потерял ориентацию, зато получил со всей дури ногой по яйцам.

А уж когда он согнулся, получить вторую за сегодня победу нокаутом было делом техники.

Оба тела воняли потом и еще неизвестным острым запахом, у обоих мешочки для листьев коки были пусты. Давно не чиненые пончо обтрепались по краям, как и завязки у шапок-чульо и края штанин. Наличествовали даже заплаты и Вася с грустью добавил их в копилку фактов, подтверждающих перенос во времени — в Боливии XXI века жили все-таки побогаче и до такого уровня не скатывались.

Он деловито обшарил находившихся в отключке — никаких документов или бумаг. Да что там бумаги, он вообще ничего не нашел! Ну, то есть ничего ценного или хотя бы нужного. Нападавшие были бедны, как церковные крысы или того хуже — крысы хоть могут добраться до свечей и сожрать их, а у этих не припасено даже початка кукурузы. Всего имущества наполовину сточенный ножик из говенного железа, моток веревочек и почему-то сампонья, индейская флейта.

“Музыканты херовы” — зло подумал победитель. На память пришли российские скоморохи, не брезговавшие при случае татьбой и разбоем. Неужто здесь так же? А что, архаичное общество, а музыканты ходят везде… По аналогии в голове всплыли фильмы про марьячи с Антонио Бандерасом и кучей оружия в гитарных футлярах.

Да, оружие бы не помешало.

Ладно, надо валить, пока эти не очухались, не убивать же их. Вася собрал рассыпавшиеся по траве песо и сентаво, подхватил свою сумку…

В голове термоядерно взорвалось, свет померк и сознание в который раз покинуло путешественника.

[i] Кипу — индейское узелковое письмо

[ii] Колоратка — белый воротничок у священников

[iii] Цитата из ”Истории Нового Света” иезуита Бернардо Кобо-и-Перальта, 1653 год. Он пишет как раз про коку - "...при обычном жевании она удаляет с зубов всю порчу и налет, отбеливает, вяжет и успокаивает их. Однажды мне пришлось вызвать цирюльника, чтобы вырвать зуб..."