Герда

Начало

Катерина Большова

Герда.

Фантастическое фэнтези

От Автора

Я слеп от рождения и грамоте не обучен, а всадить себе в черепушку биокомп, как всаживают недоумки вроде меня, денег нет – и к тому же в Мелодийской тюрьме, где я отбываю сейчас два пожизненных срока, он мне ни к чему, поэтому эту аццкую[1] историю, которую мне рассказал год тому назад Максим Лаптев в следственном изоляторе на Ганге, с моих слов записала эта фифа чью фамилию вы прочли на обложке этой книги. Так что за подлинность я отвечаю, хотя хрен его знает, что понаписала она тут. Думаю, что вышвыривала все мои албанские и прочие словечки с перчиком!

Она и тогда в них не особо албанила – и уверяла, что и вы не албаните тоже.

Скверно, если это так. Они добавили бы йаду в эту историю.

От Фифы

Верно, кое-что я вышвырнула из его истории, и не только его албанские словечки. И аффтарскую речь пришлось мне основательно почистить, и точно, без словаря его албанский язык не поймешь. Лет пятьсот, как на нём никто не говорит и не пишет. А зародился этот язык, как известно, в начале двадцать первого века в Интернете.

Эпилог вместо Пролога

Марта Крамер погибла на Герде в злопамятном для меня 3121 году, но, упаси меня Боже, между ее гибелью и тем, что случилось со мной, нет никой связи. Я никогда не был на этой планете, а об этой Марте узнал через восемнадцать лет после ее гибели от Максима Лаптева, когда мы коротали время между допросами в следственном изоляторе на Ганге. Не путать эту парашную планету с речкой на Земле. Впрочем, что этот Ганг, что тот канализации еще те!

Так вот, господа хорошие, ничего особенного в этой Марте не было. Худющая белобрысая дылда, а все ее прелести – две припухлости вместо грудей, как у двенадцатилетней пацанки, с твердыми, как дерево, огромными сосками. Но она свела с ума, видимо этими сосками, двух мужиков на этой Герде.

По утрам она любила укатить в степь и в чем мама ее родила выкупаться в утренней росе, словно молодая кобылица.

Вот и докупалась, хотя, конечно, в ее гибели были виноваты и Максим, отчасти, и ее муженек; Ильсон Гаверт (вот он, убей меня с расбегу ап стенку, виноват стопудово!). Не было меня в той Комиссии, что расследовала обстоятельства ее гибели, а то сидеть бы ему в Мелодийской тюрьме со мной на пару, через стенку перестукиваться. Но это так, к слову. Комиссия виновных не нашла – и ничего лучшего не придумала, как внести эту Герду – заурядную, третьего – земного ранга – планету в Особый Список.

Внесла, думаю, с перепугу. У страха глаза, как известно, зенками! Вот и внесла, и потом за этой планетой на протяжении восемнадцати лет вели наблюдения только смотрящие класса элита из Института Дальнего Космоса (ИДК). Зря, как мне кажется, время потратили, а главное – деньги. Один только день такого смотрящего обходится нам, налогоплательщикам, в пять миллионов рубликов. Вот и считайте, сколько этих рубликов накапало за восемнадцать лет!

Непонятное – и, скажем честно, преступное расточительство. Правда, знающие люди мне могут возразить, что не наши кровные денежки потрачены, а ИДКа, годовой доход которого превосходит в пять раз годовой бюджет Великого содружества Галактик. Так и я про то же. Эти деньги можно было с большей пользой потратить. Например, на борьбу с голодом. Каждый день от него умирает как раз пять миллионов человек. Вот бы им не помешало каждому по рублику в день на прокорм или на что другое полезное выделить. Худо-бедно, а на него можно три бутылки водки купить, и еще останется, чтобы закусить. Но что ему, космическому монстру, до них? У него более великие цели – завоевание всей Вселенной! А на кой нам она, эта вонючая Вселенная сдалась, если то, что у нас сейчас есть, в таком, пардон, дерьме, что возникает, согласитесь, законный вопрос: «Мы что, хотим, чтобы и все остальное в этом дерьме оказалось?»

Так что идите лесом, но пока ИДКа правит Миром, а не наше Мировое Правительство, хлебать нам его – не перехлебать. И добром это не кончится.

И с секретностью перебор! Что Герда внесена в Список, знают только: Ильсон Гаверт, теперь директор этого Института, и смотрящие, которые за ней по очереди смотрели, точнее – присматривали, так, наверное, уместней выразится: Кристи Матарник, Отто Читтер и Максим Лаптев. Впрочем, у них все под грифом секретности. И на их все секреты, откровенно говоря, мне плевать.

О Максиме скажу особо.

Смотрел он за Гердой не пять лет, как все другие смотрящие до него, а всего лишь семь дней. Отозван – и вскоре арестован.

Следствие и Суд были скорыми, словно кто-то хотел замести следы. Не называю конкретно, кто хотел следы замести, лишь потому, что уж больно много таких. Боюсь, кого-то забуду и не назову. Не ровен час… обидятся на меня за это. К тому же эти подонки имели наглость утверждать, что Максим сразу признал свою вину и, как говорят в таких случаях, всячески содействовал следствию. Может, и признал и оказал содействие. Методы воздействия у них, по себе знаю, безотказные. Так что не верьте, что добровольно признался, и сразу – да еще оказал содействие! И я поручусь лишь за то, что седьмого февраля 3139 года Максима арестовали, пятнадцатого февраля Дело его передали в Верховный Суд, а семнадцатого февраля ему вынесли смертный Приговор. Все остальное – лишь слухи и, уж простите, досужие домыслы.

Даже со мной, душегубцем, как утверждал про меня прокурор, насильником и серийным убийцей (он мне то ли сорок, то ли пятьдесят убийств присобачил – и судья с ним согласился), мягче обошлись. Круто, видимо, он им насолил!

* * *

Суд был закрытым.

И почти все свидетели, а я имел несчастье быть одним из них, давали свои показания заочно. Как это так, спросите вы меня, заочно? А вот так, отвечу я вам. По нуль-связи опрашивал всех нас Верховный судья Мерлок, старикашка с вонючим голосом. Из параши, прошу прощение, приличней пахнет, чем из его рта.

Так вот я отвечал на все его вонючие вопросы из своей камеры. Из каких мест отвечали другие, не скажу – не знаю, но думаю, что они были не намного лучше, чем у меня. Лишь Ильсон Гаверт присутствовал в зале суда. Сидел, сыч, развалясь в кресле, и лупоглазо сквозь линзы очков на Максима смотрел. Само собой, потихоньку из своей знаменитой фляжки водку тянул – и о чем-то по нуль-связи со своей секретаршей переговаривался. Но фиг с ним, много чести для него о нем тут говорить. Продолжу.

Меры безопасности были такие, будто не человека судят, а монстра с планеты Вьют. Пятью зонами защиты окружили здание Суда. В радиусе трех километров всех жителей из своих домов выселили, чтобы, значит, не отдали они Богу душу из-за этих самых зон защиты. Дохлых кошек, крыс, птиц и прочую живность самосвалами неделю целую потом оттуда на свалку вывозили. А в самом зале судебных заседаний Максима засадили под стеклянный колпак, приковали к креслу и окружили парализующим полем. И все равно голос у Верховного Судьи Мерлока дрожал, когда он зачитывал Приговор.

– Именем Великого содружества Галактик, – начал он вроде бы бодро, – гражданин Максим Лаптев приговаривается к смертной казни через… – И споткнулся все же на последнем, видимо труднопроизносимым для него слове, и все никак не мог его прошамкать. – Через… деква… через декварк… – повторил он раз пять, и только с шестой попытки выговорил наконец-то это кишкообразное судейское слово: через декваркирезацию!

– Через дешкваркирезацию?! – ехидно удивилась донна Анна, – Это что за хрень такая? Нас что, до шкварок сейчас поджарят?

Что такое декваркирезация, она, биокомп Максима (кристаллик, выращенный прямо в его лобешнике), преотлично знала, но такая уж она была насмешливая деваха и не могла не посмеяться над шепелявым старичком в красной судейской мантии.

– Уймись, дура, а то я сам тебя до шкварок поджарю, – «ласково» осадил ее Максим. Не очень подходящий момент она выбрала для своих шуток.

– Подавишься, дурак! – не менее «ласково» ответила и она ему. Момент, по ее мнению, как раз был самый подходящий. И когда теперь еще пошутишь? Никогда! Она – так точно.

Верховный Судья строго посмотрел на приговоренного к смерти, затеявшего перепалку со своим биокомпом, и сказал раздраженно:

– Цирк нам тут не устраивайте! – И ударил судейским молотком по столу. – Приговор привес-ти в исполнение немедленно в зале Суда!

– Вот суки! – зло засмеялась донна Анна. – А я все думала, зачем нас под стеклянный колпак поместили? Так это ж кваркемолка! – И добавила серьезно: – Пора нам отсюда линять, Максим.

– Как же… слиняешь тут?! – горько усмехнулся он.

Действительно, «слинять» не было никакой возможности. Все те прибамбасы, что положены смотрящему класса элита Института Дальнего Космоса, у него были отобраны. Отобрали бы и донну Анну, но как ее, кристаллик этот, из лба его выдолбишь?! Вмертвую он в него врос!

В зале Суда появился человек в черной маске. В правой руке он сжимал половинку от «биллиардного» шара. Вторую половинку отдал ему Верховный Судья и сказал:

– Исполняйте!

– Слушаюсь, Ваша честь, – ответил палач и соединил половинки, и тут же Максим вместе со своей донной Анной исчез, декваркирезовался.

Вот так буднично и просто казнят в наше время. Никакого почтения ни к жизни, ни к смерти. Не успеешь глазом моргнуть, как на том Свете окажешься.

* * *

А теперь пару слов про Ильсона Гаверта, чтобы ему пусто было!

Рабочий день у этого выродка, другого слова, пардон, не подберу, начинался в шесть часов утра с чашечки кофе, которую приносила ему на подносе его секретарша прямо в постель. Такая интимная странность объяснялась просто. Дома своего у него, самого богатого человека за всю историю нашего многострадального и нищего человечества, не было. Почему не было, вопрос особый: у сильных мира сего свои причуду. И утреннее кофе в постель она приносила ему в комнату отдыха, что примыкала к его кабинету.

Скромненькая такая комнатенка в стиле спален французских королей с кроватью под балдахином (вы, поди, и не знаете, что это такое?) и дюжиной шедевров в золотых рамах, развешанных по стенам. Авторов этих картин не называю, так как имена их ничего вам не скажут. Назову лишь цену. Но предупреждаю, не упадите со стула – или на чем вы сейчас сидите?! Пять миллиардов наших кровных рубликов за изображение разных венер, богинь, афродит – и прочих голых девок в постели. Не хило? Нет?

После гибели Марты он завел себе эту секретаршу – и жил с нею в полным смысле этого слова. Но вот за это осуждать я его не буду. Все мы, как говорится, живые люди и разные у нас бывают заскоки. Гаверт не исключение. Но все же скажу, что уж больно круто он слетел с катушек! Эта красавица была биороботом и как две капли воды походила на его покойную жену. Звали ее так же: Марта.

Вот эта вечно юная Марта, будто и не погибла на Герде, вносила ему в комнату отдыха утром кофе на подносе. Но сегодня Ильсон Гаверт, вернувшийся поздно ночью с суда над Максимом Лаптевым, где он проходил свидетелем, был немного не в себе – и приказал принести вместо кофе бутылку водки и два граненых стакана. Флягу свою он еще на суде опорожнил.

– Водку, – возмутилась она, – с утра? – Как все биороботы, она терпеть не могла спиртное, а в последнее время Гаверт частенько прикладывался к бутылке, то бишь к своей фляжке. Нет, он не надирался, но, выпив, мрачнел и был невыносимо груб с ней. И вчера он вернулся в крепком подпитии. До пьяного скандала дело не дошло. Она просто ушла из Институту за пятнадцать минут до его появления – и вернулась только к утру, чтобы подать ему утреннее кофе в постель – в насмешку, наверное, над ним. Не сомневаюсь, настоящая Марта поступила бы точно так же!

– Знаю, – закричал он на нее, – ты ненавидела его. И сбежала вчера, потому что тебе плевать на меня.

– Нет, не плевать! – ответила она ему с обидой в голосе и горько заплакала. – Но ты невыносим, когда выпьешь, – заговорила, громко всхлипывая и утирая слезы платком. – В чем я виновата перед тобой? В чем, Ол? – И, не дождавшись ответа, тут же перестала плакать и сказала холодно: – И с чего бы мне его ненавидеть? Вот донна Анна, действительно, мне не нравится. – Повысила голос и заговорила надменно: – Я не люблю таких заносчивых, кичливых и глупых особ. – О, как же, на удивление, она сама была бесчувственно глупа! Вот уж точно… Создатель не дал ей ни ума, ни сердца. О ее красоте умолчим. Она на любителя. Донн Анна считала ее, например, уродиной. Впрочем, нелюбовь биороботов к биокомпам взаимна – и заложена в них генетически. Но все же замечу, что и та Марта с донной Анной не ладила.

– Не нравилась, – поправил он ее и усмехнулся. – Ты зла не держи на нее больше, мертвую. Надо и ее помянут.

– Помянуть? – еще больше удивилась она.

– Да, помянуть! – возмутился и он. – Неси водку – и живо. И хватит, Марта. У меня сегодня поганое настроение.

– А оно у тебе всегда теперь поганое! – заметила она мстительно и сказала чуть ли не с презрением к нему, спившемуся недоумку: – И я думала, ты знаешь.

– Что я знаю?

– Он ушел!

– Кто ушел? Как ушел? Куда ушел? Кварками? – рассмеялся Гаверт ей прямо в лицо. Он собственными глазами видел, как казнили Максима – от него даже пепла не осталось. Что она несет?

– Как ушел и куда, не знаю. А водку я тебе сейчас принесу, но пить с тобой не буду. Я всего лишь биоробот, – добавила с укором, – а не женщина!

– Да женщина ты, женщина! – сгреб он ее в охапку – и поднос с кофе полетел на пол.

– Отстань, – вырвалась она из его рук. – Я не обижаюсь, знаю свое место. – И вышла из комнаты. Через минуту вернулась с кассетой и тремя фотографиями. – Вот запись казни. Смотри. Впрочем, ты там ничего не увидишь. Лучше посмотри раскадровку. – Отдала ему фотографии. – Видишь… на первой – Максим за секунду до казни, а на второй – его уже нет, но кресло, к которому он был прикован, еще целехонько. А это фотография… через тысячную секунду. На ней уже кресло исчезло! Понял, Ол, или нет?

– Понял. Но как он это смог сделать? – Действительно, господа хорошие, как? Ведь это невоз-можно! Он еще раз внимательно посмотрел фотографии и озадаченно произнес: – И все-таки… как он смог уйти?

– Я всего лишь секретарша, биоробот, – насмешливо сказала она ему, – а ты генерал и директор института – тебе и отвечать на этот вопрос. Но знаю одно, теперь он со всеми нами разберется!

– Обязательно разберусь! – возник вдруг перед ними прямо из воздуха Максим.

Представляете, как они удивились его внезапному появлению? У Гаверта даже нижняя челюсть отвисла, а у Марты по лицу белые пятна пошли – и грудью она своей «пышной» часто-часто задышала, что вулкан Везувий. Был когда-то такой… то ли в Греции, то ли в Италии. Срыли его три века тому назад. Но иногда он все-таки из-под земли прорывается наружу, дышит значит. Вот точно так же грудью она своей задышала… как срытый вулкан Везувий.

– И мало вам не покажется, – ехидно добавила донна Анна. – А от тебя, Марта, не ожидала такой прыти. Ведь дура дурой, а, ишь ты, разглядела… как мы уходили на тот Свет!

– Что ты стоишь, Ол, как истукан? – первой пришла в себя секретарша Ильсона Гаверта Марта. – Делай что-нибудь.

– Помолчи, – ответил он ей и рявкнул по-генеральски: – Черт возьми… я приказал принести водки! Где она?.. Ты выпьешь со мной, Максим? – сказал уже спокойно.

– Нет, Ол. Я еще не знаю, стоит ли мне с тобой ее пить. Да и нет меня здесь. Это всего лишь, сам понимаешь… что. Пока. – И исчез так же внезапно, как появился.

Но мне не понятно, скажу откровенно, зачем исчез? И главное – зачем появился?

Гаверта хотел напугать?

Так не напугал.

Убей меня об стену, не понимаю я Максима.

Не понял его и Гаверт.

Что он хотел сказать этим своим появлением? Что, мол, жив? Так ведь Марта только что ему об этом сообщила!

Может, крутость хотел свою показать?

Пожалуй, что так.

[1] Адская (албан.).