Гептамерон. Часть I.

Глава 1

Кара, студентка четвертого курса кафедры генетики Института общих независимых проблем, сидела на кровати: ей было очень зябко, поэтому ей пришлось накинуть одеяло себе на плечи. Кара сидела, скрестив ноги: прямо перед ней покоился толстый и тяжелый учебник с весьма непонятным для постороннего человека названием «Цитогенетика эмбрионального развития орнитисхий». Она уже добралась до главы с описанием хромосомных транслокаций, но голодный желудок постоянно напоминал о себе, отвлекая ее от учебы. Началось все с того, что желудок принялся жалобно урчать и, как Кара только ни старалась игнорировать его недовольство, умолкать он не собирался. Чтобы как-то унять голод, Кара выпила стакан прохладной воды, который всякий раз оставляла на ночь на прикроватной тумбочке. Но желудок, естественно, не насытился этой водой и продолжал предательски бурчать. Карей пришлось встать, добраться до холодильника и выпить второй стакан, но уже газированной воды. Но и это ей никак не помогло. Кара чертыхнулась и ударила живот кулаком, словно бы стараясь наказать его. Но чувство голода никуда не исчезло. Делать было нечего, нужно было хоть что-то перекусить. Холодильник был практически пуст, а жарить давно надоевшие яйца Каре не хотелось, так как она уже три дня смотрела на них с неприкрытым отвращением. В общем, ситуация сама подстегивала ее к единственно правильному выводу: ей было нужно срочно поесть. Кара взглянула в окно: редкие хлопья снега кружились в воздухе, плавно опускаясь вниз, голые деревья стояли неподвижно, их ветви были запорошены; погода была безветренна, и поэтому можно было спокойно выбраться наружу, не страшась всех этих ужасных холодных порывов ветра, мгновенно леденящих лицо и руки. Кара нахмурила брови, подумала секунду-другую и, наконец-то, решилась: ей уже давно было пора прогуляться и развеяться от скучных посиделок в общежитии. Она накинула на себя пуховую куртку с капюшоном; натянула обтягивающие голубые джинсы и надела тяжелые черные ботинки; взяла телефон c болтающимся на шнурке резиновым кроликом, связку ключей и студенческий билет, положила все это себе в карман куртки; затем она достала из учебника, стоявшего на полке, талеры в бумажных ассигнациях; и, наконец, надела перчатки. Вдоволь накрутившись перед зеркалом, Кара осталась очень довольна тем, как она выглядит, что предполагало ее готовность посетить ближайшее кафе под названием «Уткин нос», располагавшееся на соседней улице имени Героев Перманентной революции. Кафе носило столь странное название из-за неимоверного человеческого подвига гросс-адмирала фон Аршавски, известнейшего в прошлом исследователя Крайнего севера и бывшего действительного члена-корреспондента тогдашней Императорской Академии наук; подвиг гросс-адмирал совершил во время трудного морского перехода, когда практически под конец экспедиции все его сотоварищи погибли во время спасения с тонущего исследовательского судна «Веселая Фортуна». Случилось так, что, к сожалению, ни один из отважных исследователей не смог выдержать ужасный арктический холод, и они, один за другим, стали насмерть замерзать прямо в спасательной шлюпке; в живых же остался только один фон Аршавски, который в одиночку причалил к пустынному скалистому берегу, где и похоронил своих несчастных товарищей, выложив над их братской могилой тур из камней, который стал своеобразным памятником скорби по павшим. Но, к сожалению, злоключения гросс-адмирала на этом не закончились: своими крепкими ругательствами, которыми он сопровождал каждое падение камня, предназначенного для постройки тура, на свою ногу, фон Аршавски привлек-таки к себе внимание белых медведей, бродивших вдоль кромки моря в поисках выброшенной на берег дохлой рыбы. И само собой, что медведи, в надежде полакомиться гросс-адмиралом, не преминули напасть на него. Фон Аршавски, в одиночку отбиваясь от медведей веслом, был загнан этими дикими животнвми на самый край мыса, имевшего характерные черты утиного клюва. Благодаря навыкам фехтования, уроки которого он изучал с самого детства по настоятельнейшему требованию своей матушки Эльзы фон Аршавски, гросс-адмиралу удалось одержать убедительную победу над злобными хищниками, непременно обратив их в позорнейшее бегство. После окончания боевых действий с представителями дикой северной фауны, вытерев пот со лба и уняв воинственный пыл, гросс-адмирал оглянулся по сторонам и осознал опасность своего положения: еще чуть-чуть и медведи, продвинувшись на шаг-другой вперед, поставили бы его перед неизбежным выбором: быть съеденным заживо или, положившись на волю судьбы, спрыгнуть со скалы прямо в ледяное море; гросс-адмирал с облегчением перевел дух, признавая, что только счастливое провидение вкупе с военным искусством спасли его от неминуемой гибели. Уняв нервы, он молча осматривал волевыми, стального цвета солдатскими глазами окружающую местность, решая вопрос, что же ему делать дальше. Перед гросс-адмиралом до самого горизонта простиралась покрытая снегом пустыня с торчавшими то тут, то там черными скалами; ее бесконечность, тянувшаяся до места слиянии земли и неба, была ограничена лишь холодным морем, лениво плещущимся у подножия этой великой белой пустыни. Пронзительный ветер, бесцельно метавшийся по этим бесконечным землям, нещадно трепал одежды гросс-адмирала, стараясь истерзать их: он то налетал, стараясь сбить гросс-адмирала с ног, то выл, словно дикий зверь, попавший в западню, то покорно стелился по снегу длинной поземкой. Хотя на открытом воздухе было достаточно морозно, но гросс-адмирал не обращал никакого внимания на непогоду: он был занят - он думал. Прошло несколько минут, и фон Аршавски наконец-то оторвался о своих раздумий: он еще раз осмотрелся вокруг себя, внимательно оглядев и белую пустыню, и черные скалы, и плавный изгиб береговой линии, и твердо убедился в том, что эта дикая местность еще не была нанесена на карту, а следовательно, не имела географического названия; и он, гросс-адмирал фон Аршавски, был первым, кто открыл эту землю, совершив знаменательное географическое открытие. Стынущими на холоде пальцами гросс-адмирал достал из-за пазухи белоснежный платок, некогда подаренный ему матушкой, а также пенал с угольными палочками. После этого он, стараясь быть как можно более аккуратным, нанес кусок своей Terra Incognita на платок, назвав землю «Уткиным носом». Далее мы не станем вдаваться в подробности того, какими трудами наш великий исследователь Крайнего севера добрался до столицы Империи, хотя некоторые злые языки утверждали, что гросс-адмирала спасли местные юиты, доставив его в целости и сохранности до ближайшей фактории; известная нам история упоминает лишь о том, что, очнувшись после недельного кутежа в генеральском борделе, свежевыбритый и свежепахнущий, при парадном мундире и родовой камзольной шпаге, гросс-адмирал фон Аршавски бравым шагом, звеня металлическими набойками на ботфортах, ввалился в Императорскую Академию наук и, разложив перед учеными мужами на столе несвежий к тому времени платок, по-солдатски гаркнул: «Ну что теперь скажете, сукины дети?» Чем непременно привел находившихся в Академии ученых мужей в полнейший трепет и уныние. Они уже давно таили злобу на гросс-адмирала, который вел себя в научном обществе как отъявленный солдафон, нередко позволяя себе жестоко издеваться над сутулыми и тщедушными мужами науки в присутствии сиятельных особ. Весьма опытные в коварных делах, закаленные в академической борьбе и подковерных интригах, ученые начетчики после того, как гросс-адмирал гордо удалился из Академии, незамедлительно принялись наушничать, кляузничать, распространять слухи, нашептывать сплетни, клеветать, писать анонимные эпиграммы и просто подло лгать в отношении особы гросс-адмирала. В общем, занимались они тем, чем всегда занимаются ученые мужи в отношении друг друга. Не прошло и недели после начала всей этой омерзительной вакханалии, запущенной учеными мужами, как храброго и честного, но недалекого гросс-адмирала за глаза начали обзывать «фон Аршлох - Уткин нос», всячески потешаясь над таким прозвищем. Но, к удивлению клеветников, гросс-адмирал, наоборот, остался горд тем, каким прозвищем его наградили клеветники, и даже завещал написать на своей могиле: «Hier liegt Graf Karl-Klaus Friedrich Maria von Arschawski, Großadmiral mit dem Spitznamen Entennase», что и было исполнено впоследствии родственниками гросс-адмирала согласно его воле, непосредственно изложенной в завещании. Но, к сожалению, время ведет себя всегда жестоко и неумолимо: в последующие годы кладбище было заброшено и постепенно сравнялось с землей. Оно стало представлять собой уютный тенистый лесок с разбросанными то тут, то там разбитыми надгробиями, еле заметными в высокой зеленой траве. Но, как известно, жизнь не стоит на месте: через двести лет в Рутении, а потом и в Тевтонии, с разницей в две недели, победила Великая Ноябрьская национальная революция, - узурпаторы-ноябристы заняли нишу господствующего класса, перехватив у беспомощного имперского правительства бразды правления. По прошествии полугода с момента переворота ноябристы обеих стран провели всеобщий референдум и объединили свои державы в единую конфедерацию, жестоко подавив последовавшие после референдума беспорядки и решительно сломив внутреннее сопротивление объединению самыми жесточайшими методами. Постепенно страсти, вызванные ноябрьским переворотом, улеглись, и рядовые революционеры потребовали реформ, ведущих к улучшению их жизни. Революционное правительство, естественно, прислушалось к их требованиям и решительно пошло им навстречу, приняв так называемую программу «Пяти шагов». Первым делом оно в кратчайшие сроки разрешило вопрос острой нехватки жилья, на которую прежняя монархическая власть смотрела сквозь пальцы, постоянно раздавая невыполнимые обещания. Попросту говоря, правительство начало грандиозное строительство. Необходимо указать на то, что ноябристы и их сторонники, в основной своей массе, были небогаты - как правило это были выходцы из рабочего класса, мелкой буржуазии и промыслового крестьянства. Так как они составляли подавляющую часть городского населения, их количество было просто огромным, и при прежней власти они жили практически друг у друга на головах, зачастую проживая в деревянных домах барачного типа в совершенно стесненном состоянии. Учитывая эти обстоятельства, было решено укрупнить городские поселения, раздвинув их границы, произвести дополнительную нарезку районов, и, параллельно с расширением границ, провести застройку новых районов путем массового строительства жилых домов, детских садов, школ, спортивных сооружений, рекреационных парков и прочих мест культуры и отдыха. Такие кардинальные меры, принятые новыми властями, незамедлительно принесли свои плоды: город принялся быстро разрастаться. Везде кипела бурная работа: где-то экскаваторы рыли котлованы, где-то копры забивали сваи, где-то тяжело груженые самосвалы месили землю, привозя кирпичи на стройку, где-то бригады рабочих под неусыпным надзором прораба в белой каске устанавливали железобетонные опоры, где-то клали кирпичную стену, где-то плитку. Работали все. Расселенные бараки сносились, на их месте сразу же строились новые высотки. Все это называлось модным словом «реновация». Ноябристы, само собой, были крайне довольны такой кипучей деятельностью революционного правительства и одобрительно кивали головами: «Вот это по-нашему, по-ноябристски». Они шумными компаниями отмечали новоселье, одобрительно похлопывая друг друга по плечам, звенели ключами от дверей, дарили друг другу дорогие сервизы и ковры, бросали мелочь в распахнутые двери новых квартир, пинками загоняли туда отчаянно орущих котов, наполняли спиртным стаканы и крепко выпивали прямо на пороге, крякая и разглаживая пшеничные усы, закусывали, ссорились друг с другом, били друг другу красные морды, затем целовались, накрывали столы, усаживались за ними, снова крепко выпивали и снова лезли в драку. И вот одним прекрасным днем, при рытье котлована под фундамент, экскаватор одной из строительных компаний извлек из земли обломок могильной плиты с еле различимой надписью «mit dem Spitznamen Entennase». Именно на этом месте через год было построено кафе с названием «Уткин нос», получившее свое название благодаря столь неожиданной находке. Кафешка была довольно неплохой: в ней подавали отличный кофе, который готовил дядя Барбас. Само собой, дядя Барбас не являлся Каре родным дядей. Просто его все так звали - дядя Барбас. Интрига заключалась в том, что его настоящих имени и фамилии никто не знал, так как на любую просьбу узнать, как его все-таки зовут, дядя Барбас каждый раз терпеливо отвечал: «Зовите меня просто дядя Барбас и все». Никто против этого и не возражал, да и запомнить такое прозвище было гораздо проще. Еду в кафе готовили Мелина, крашеная блондинка лет тридцати, с ярко напомаженными губами, ладной фигурой, некрасивым лицом и довольно неустойчивым характером: она могла быть весела и болтлива, а уже через минуту набегала туча, и Мелина принималась третировать дядю Барбаса мелочными придирками, на которые дядя Барбас, как правило, не обращал внимания, привыкнув за многие годы к Мелининым выкрутасам. Мелина могла как расплакаться по любому поводу, так и расхохотаться. Отвечая на недоуменные взгляды посетителей, обычно дядя Барбас громким шепотом на все кафе сообщал: «У нее цикл!» Посетители хихикали и понимающе кивали головами, а Мелина, услышав этот «шепот», обзывала дядю Барбаса бездушным негодяем и желала ему мучительной смерти в ближайшие же дни. Наблюдая за их отношениями, Кара подозревала, что Барбас и Мелина если и не были любовниками, то, несомненно, весьма нравились друг другу. Ну, или, по крайней мере, неплохо друг с другом уживались. Кроме дяди Барбаса и Мелины в кафе работало еще три человека: вечно улыбающийся полотер Ангус Брат, спокойный и рассудительный посудомой Латану, который просил называть себя Левиафаном, считая, что его истинное имя является труднопроизносимым для местных жителей, и черноглазый любитель женщин, а также «на-все-руки-мастер-подай-принеси» незаменимый работник Хосе Эваристо Эченике, непомерно гордившийся тем, что он является прямым потомком Аль-Мансура. Хосе Эваристо говорил со странной, но довольно забавной интонацией, повышая тон в конце каждого предложения. Говорят, что ученые люди называют это фразовым ударением. Но Хосе Эваристо, естественно, об этом даже не догадывался и полагал, что он говорит так же безупречно, как и все остальные граждане Конфедерации.

Коллектив кафе был довольно дружным: возникающие проблемы решались сразу на месте, ну а если сразу не решались, то немедленно откладывались на потом. Зачем забивать голову тем, с чем не можешь разобраться? От такого обычно случаются всякие расстройства, человек начинает постоянно думать и размышлять, затем у человека может упасть настроение, он впадает в хандру, а в худших случаях человек вполне может заболеть. Жить же нужно весело и беззаботно, если это возможно как в материальном, так и моральном плане. Естественно, думать о последствиях тоже нужно, чтобы избежать совсем уж непоправимого. Но в таких делах лучше быть все-таки поосторожнее, взвешивая все pro et contra перед каким-либо рисковым решеним. Поэтому, например, когда некий обманутый муж пригрозил Хосе Эваристо жестокой расправой за связь Хосе Эваристо с его супругой, то Хосе Эваристо долго не раздумывал: он сразу же кардинально разрешил возникшую проблему тем, что принялся таскать с собой длинный нож «навахон». Готовясь к встрече с рогоносцем, Хосе Эваристо оттачивал навыки, довольно резво фехтуя навахоном по вечерам на заднем дворе кафе, предварительно намотав себе на левую руку рабочий фартук. Было видно, что, фехтуя, он входил во вкус, и сам процесс поединка с воображаемым соперником ему крайне нравился, так как он периодически восклицал «¡Guay!» и присвистывал от удовольствия. Но навахон ему все-таки не понадобился, так как угрозы рогатого мужа остались только угрозами. Работники кафе все как один поддерживали Хосе Эваристо и всячески признавали его право на защиту жизни. Хосе Эваристо, в свою очередь, был горячо благодарен за солидарность с собой и называл работников кафе своими братьями. Можно было вспомнить и другой случай, произошедший с Левиафаном. Как-то ему потребовалась довольно крупная сумма денег на лечение его больной сестры. Он не хотел взваливать свои проблемы на коллектив, но его частые отлучки так надоели дяде Барбасу, что он выведал у Левиафана его тайну. Само собой, работники «Уткина носа» скинулись на лечение сестры Левиафана. Помог даже таинственный владелец кафе господин Омнис. Нужно отметить, что никто из работников кафе его никогда не видел. Свои дела господин Омнис вел через бухгалтера по фамилии Галлу, который утверждал, что шеф проживает на каких-то то ли блаженных, то ли благодатных островах, что ему уже совершенно не хочется куда-либо с них выбираться, лично заниматься какими-то делами, что-то постоянно решать, проводить докучливые встречи, принимать участие в бесконечных переговорах; Галлу клялся, что на этих блаженных островах он, господин Омнис, наконец-то обрел долгожданный покой, и что только эти острова умиротворяют его и умаляют постоянное недовольство и печаль, и что если бы кто-нибудь под каким-нибудь предлогом принудил бы шефа покинуть давно насиженное место, то шеф был бы так расстроен, а, может быть даже и разгневан, что он, Галлу, не хотел бы в это время находиться рядом ни с нарушителем шефова спокойствия, ни с самим шефом. Каждый год Галлу привозил нотариально оформленную доверенность от господина Омниса, которой тот наделял дядю Барбаса правом управления кафе с неизменным окладом в один талер и семью процентами с дохода в качестве дополнительного бонуса. Как пояснял сам Галлу, это побуждало бы работника, а именно дядю Барбаса, трудиться лучше, больше и дольше. И с этой самой доверенностью от господина Омниса однажды приключился один некрасивый случай. Дело обстояло таким образом: в кафе «Уткин нос» имелась небольшая комнатка, служившая дяде Барбасу личным кабинетом. Между собой работники величали эту комнатку «каморкой». Она специально была выделена господином Омнисом управляющему, чтобы тот мог в тишине, без постоянного назойливого внимания со стороны посетителей, заниматься текущими делами кафе, вести переговоры с поставщиками и, возможно, иногда уединяться там с Мелиной исключительно для обсуждения меню. Однажды, когда дядя Барбас заболел и не появлялся на работе целых три дня, любопытная Мелина, по-видимому, заранее стащив у него ключ, а может даже изготовив дубликат, с раннего утра, пока кафе еще было закрыто для посетителей, проникла в эту каморку. Левиафан и Хосе Эваристо, которые чуть позже Мелины появились в кафе, естественно, не обнаружили ее присутствия. Никто из них даже подумать не мог, что хитрая Мелина скрывается у дяди Барбаса в его комнатке. Не обнаружив никого живого в помещении кафе, Левиафан и Хосе Эваристо несказанно поразились тому, что дверь в кафе была уже открыта. Единственным разумным предположением было то, что в кафе ночью проник грабитель. Они немедленно кинулись проверять, не украдены ли какие вещи и продукты, а подошедший позже всех Ангус Брат, направляясь к себе в подсобку, заметил, что дверь в каморке дяди Барбаса была приоткрыта, а из щели льется свет. Обнаружив Левиафана и Хосе Эваристо на кухне лихорадочно пересчитывающими содержимое лотков, ящиков и холодильника, он сообщил им о присутствии постороннего, и вся кафешная братия, до зубов вооружившись половниками и ножами, всем скопом ввалились внутрь каморки, справедливо рассудив, что сплоченным коллективом поймать негодяя будет куда проще. Но этим преступником, к их удивлению, оказалась Мелина, которая, словно проглотив деревянный метр, напряженно сидела за столом дяди Барбаса. Абсолютно все ящики стола дяди Барбаса были выдвинуты, и было понятно, что Мелина неплохо попаслась в них и достаточго долго и внимательно изучала их содержимое. В руках Мелина держала лист актовой бумаги и, нахмурив брови, сосредоточенно вчитывалась в его текст. На вопрос «что это?», она ответила, что это доверенность от владельца на управление заведением, ядовито отметив то, что жадюга Барбас-де имеет целых семь процентов с дохода и что он, жадюга Барбас, никоим словом не обмолвился ей об этом. Что она, Мелина, совершенно в нем, в жадюге Барбасе, разочарована и считает своим долгом разорвать с ним, с жадюгой, всяческие отношения, которые до этого случая имели место быть. Работники немедленно окружили сидевшую за столом Мелину, дабы удостовериться в ее словах. Как оказалось, Мелина не лгала: дядя Барбас и правда получал в свой карман целых семь процентов с дохода кафе. Хосе Эваристо даже присвистнул от восхищения, мысленно представив себе такую сумму. Но работников, всех как одного, почему-то привлекла не только обозначенная в доверенности сумма, но и подпись хозяина кафе, их шефа, господина Омниса, учиненная им, как сказали бы законники, собственноручно. Как это было ни удивительно, но каждый из работников увидел свою вариацию автографа шефа. Хосе Эваристо клялся, что закорючина господина Омниса похожа на плывущую по волнам рыбу, Мелина видела в ней некий подсвечник, Левиафан отчасти соглашался с Хосе, но подпись скорее напоминала ему земноводное животное, выползающее на берег из воды, а Брат, естественно, разглядел только одну пошлость и, толкнув Мелину локтем в плечо, принялся прыскать со смеху. Ошарашенная от такого панибратства Мелина сразу же вскипела и хотела было подняться и треснуть полотера кулаком по голове, но Левиафан быстро успокоил их обоих, предложив Мелине вернуть доверенность на место, а Брату для убедительности продемонстрировал свой крепкий кулак. Красная от гнева Мелина швырнула бумагу в ящик стола и задвинула его, демонстративно хлопнув им. Затем она хлопнула еще одним ящикам, а потом еще одним. Закрыв таким образом все ящики стола, Мелина медленно повернула голову в сторону Брата и уставилась на него, совершенно не моргая. Ангус Брат почувствовал, как между лопаток пробежал холодок, быстро оценил обстановку и, смекнув, что у него имеются все шансы прямо сейчас отхватить тумаков, осторожно выскользнул из каморки, чтобы не злить Мелину еще больше. Время в тот день пролетело очень быстро, и когда последние посетители покинули заведение, а работники, переодевшиеся в повседневную одежду, уже собирались было разойтись по домам, Ангус, драивший шваброй мокрый пол, вдруг ни с того, ни с сего вспомнил о злосчастной доверенности, и все, забыв о том, что кафе уже закрыто и им пора бы уже расходиться восвояси, вдруг принялись жарко спорить о форме и размерах подписи господина Омниса, и на что она больше всего была похожа… Рассудительному Левиафану вскоре все это надоело и он предложил договориться о следующем: каждый видел подпись с разных ракурсов, поэтому каждому увиделось свое; на этом он предложил прекратить спор и разойтись, так как спорить можно было до самой ночи, а ему, Левиафану, еще нужно было проведать свою сестру, лежавшую в больнице. Все согласились с таким объяснением и, наконец-то, разошлись по домам. Кроме Ангуса Брата, естественно. Он остался мыть пол, заметив вслед ушедшим: «А в доверенности-то было написано - Поверенный Дядя Барбас. Неужто его и в самом деле так зовут?»

Глава 2

Вот к этому странному кафе и направлялась наша героиня, беззаботно стреляя глазами по сторонам. Кара бодро шла по дорожке меж обширных заснеженных полей кампуса, тянущихся от самого общежития до высокого забора из красного кирпича, украшенного коваными навершиями и вензелями; она минула белый фонтан со скульптурной группой, в составе которой был грустный мальчик с разбитым горшком и резвящимися перед ним беззаботными дельфинами; фонтан давно отключили на зиму и его чаша, представлявшая собой огромный цветок, была завалена снегом; на голове мальчика и горбатых спинах дельфинов лежали белые пушистые шапки, надежно укрывавшие их от холода. Вниз по дорожке на высоком постаменте высилась одинокая скульптура обнаженного копьеносца в коринфском шлеме. Хотя его бронза давно позеленела, но рельефные мышцы воина все так-же отчетливо вырисовывались, особенно на белом фоне полей кампуса. Кара шла вперед, и ее провожали редкие голые деревья, тянувшие свои ветви к хмурому небу; под некоторыми из них сиротливо стояли покрытые снегом столы и скамейки. Студенты с осени не пользовались ими, и столы выглядели давно заброшенными, словно были уже никому не нужны. К спинке одной из скамеек заботливой рукой был привязан красный шарф, забытый кем-то из студентов. Кара подошла к железным воротам забора и достала из кармана тяжелую связку ключей. Она повернула ключ, с трудом отворила массивную дверь, которая была воротах, и, наконец-то, вышла наружу. С ночи снег покрыл улицу плотным белым покрывалом. На тротуарах прохожими были протоптаны узкие тропинки, а редкие дворники старательно расчищали дворы, пешеходные и подъездные дорожки, сгребая снежную массу на пустые площадки. Рядом с забором кампуса, у самой обочины мигала аварийными огнями ярко-оранжевая снегоуборочная машина: ее водитель, притаптывая ногами и стряхивая налипший на резиновые сапоги снег, прохаживался туда-сюда в ожидании самосвала. Кара приятельски помахала ему рукой. Водитель поначалу удивился, но, улыбнувшись, тоже помахал ей в ответ. Все было просто замечательно. Настроение у Кары улучшилось, но голод никуда не пропал, а, наоборот, только подгонял ее как можно быстрее добраться до кафе. Она с силой захлопнула дверь, заперла ее на ключ и пошла вдоль институтского забора, с удовольствием вдыхая морозный воздух и всем телом ощущая такую долгожданную свободу.

По случаю зимних каникул все студенты разъехались по домам, а в общежитии кампуса начальство разрешило проживать исключительно студентам-сиротам и тем, кто отказался ехать к своим близким по различным причинам. Кара как раз была одной из таких особых студентов: она была круглой сиротой. Чтобы была понятна дальнейшая канва нашего повествования, необходимо рассказать о том, как Кара Каминская превратилась в сироту. Итак, начнем. С самого рождения Кары ее родители души не чаяли в своей маленькой дочери. Семья была крепкая и дружная. И отец, и мать любили возиться с маленькой Карой, часто играли с ней в куклы, в прятки, читали ярко раскрашенные книги, терпеливо сидели на полу, пока Кара заботливо поила папу и маму из игрушечных чашечек придуманным чаем. Семья часто навещала своих родственников, где Кару у матери немедленно отнимали бабушки и, развлекая внучку, исподволь учили Кару всяческим премудростям. Последние дни лета, в тот самый год, когда Кара готовилась поступать в школу, их семья часто совместно ездила на пикники, где они все вместе катались на лодке по озеру, пешком гуляли по лесным тропинкам, слушали щебет птиц и шум ветра. Для Кары одним из самых ярких детских воспоминаний стал один летний день, когда она вместе с родителями гуляла по тропинкам в тихом тенистом парке. Ее мать, Хельга, весело смеялась, а шедший с нею рядом отец нежно обнимал жену. Маленькая Кара носилась туда-сюда, охотясь за шмелями, а мама раз за разом кричала ей: «Кара, доченька, будь осторожна, упадешь, поранишь колени!» Но Кара, естественно, совершенно не слушала мать, и продолжала гоняться за гудящими шмелями и резвыми стрекозами. А затем изрядно уставшая Кара, сидя вместе с папой и мамой на нагретой солнцем лавочке, ела мороженое, болтала ногами и распевала песенки, совершенно не обращая внимание на быстро таявший пломбир, а мама гладила свою девочку по голове и с пристально глядела на на нее, словно старалась запечатлеть образ дочери навсегда в своей памяти. Такая счастливая жизнь, может быть, продолжалось бы и дальше, но, к несчастью для Кары, свершилась Великая Ноябрьская национальная революция, как позже окрестила государственная пропаганда свершившийся государственный переворот. Отец Кары, Рольф, будучи адъюнктом при Его Императорского Величества Военной академии, которую ноябристы немедленно расформировали после их прихода к власти, категорически отказался принять революцию, совершенно не стесняясь нелицеприятно отзываться об умственных способностях ноябристов. Он был горячим сторонником Императора и прежнего строя, хотя и не считал их идеальными. Рольф утверждал, что ноябристы своими безответственными поступками и отсутствием опыта управления доведут государство до неминуемой гибели. Мать Кары, Хельга, хоть и обожала до безумства дочь, но, видимо, своего мужа она любила все-таки больше. Рольф связался с подпольной контрреволюционной Лигой и втянул в ее ряды свою жену. Естественно, что вскоре Лига была полностью разгромлена, а участники Лиги, именовавшие сами себя лигерами, были или расстреляны, или с концами пропали в исправительных лагерях. Рольф и Хельга погибли во время знаменитого мартовского выступления лигеров, пытавшихся организовать последнее вооруженное восстание против ноябристов. Но восстание провалилось, причем провалилось по нескольким причинам: во-первых, народ не поддержал лозунги и призывы лигеров, так как все уже порядком устали от постоянных военно-политических потрясений, неустройства и разрухи; во-вторых, никто не хотел возвращения коррумпированного государства, прежде управлявшегося гигантской армией алчных имперских чинуш, столь многочисленных и столь бесполезных, что любое начинание, попадавшее в жернова чиновничьей бюрократии, гибло на корню, увязая в бесконечных согласованиях, обсуждениях, утверждениях, всех тех томительно длинных проволочках, которыми всегда славилась имперский бюрократический аппарат; в-третьих, старая система уже была сломлена до такой степени, что восстановить ее в прежнем состоянии было просто невозможно, новая же система вполне устраивала людей: все стремились к спокойной и сытой жизни, а не к гражданской войне, разрухе, голоду и холоду. И было вполне естественным, что народ не поддержал лигеров, не пошел за ними: их неудачное восстание было подавлено в течение всего одной недели, причем подавлено со всей революционной беспощадностью. Ноябристы своим декретом создали военные трибуналы, которые выносили задержанным мятежникам однотипные приговоры: «В целях пресечения контрреволюционной деятельности применить к имярек высшую меру социальной защиты в виде расстрела». Родители Кары были схвачены с оружием в руках, так что их судьба была предрешена. Рольфа и Хельгу, предварительно избив прикладами, доставили в ближайший полицейский участок и кинули в подвал, в котором уже содержались другие сторонники восстания. В подвале творился сущий ад. Задержанных было так много, что всем им пришлось проводить свое заключение стоя на ногах. Своих слабых и раненых товарищей пленные лигеры старались прислонить к стене, чтобы обессиленные хоть как-то держались за эту опору. Но некоторые из них все же падали и уже не в силах были подняться. А в подвал постоянно бросали все новых и новых людей, и вскоре этим новым задержанным пришлось стоять на уже упавших на пол людях. Поначалу обессилевших пленников пытались поднимать, чтобы те не оказались раздавленными толпой, но все было бесполезно: они падали снова и снова. Вскоре им перестали оказывать какую-либо помощь, так как это оказалось бесполезным занятием - стоять они уже не могли. Обессилевшие лежали под ногами своих товарищей и умирали: некоторые от упадка сил, некоторые были попросту раздавлены. Лежавшие под ногами трупы никто не оттаскивал - все боялись потерять свое место, да и плотная толпа попросту не дала бы убрать ни один труп, так как даже наклониться было большой проблемой. В подвале можно было услышать негромкие разговоры и перешептывания: плененные люди пытались узнать друг у друга, что их ждет впереди, какая им уготована участь. Само собой, что доподлинно никто ничего не знал, поэтому каждый высказывал свои личные предположения, оптимистично рассчитывая на лучший исход. Все соглашались с тем, что лучше всего было бы провести лет десять-пятнадцать на каторжных работах, - о высшей мере старались не думать и не говорить, это было своего рода табу. А высказанная кем-то надежда на всеобщую амнистию тем, кто лично не участвовал в перестрелках с солдатами или вспомогательной полицией, показалась всем достаточно разумной. Почему бы, и в самом деле, не рассчитывать на помилование тем восставшим, которые реально не стреляли в солдат? Эх, люди, люди, и почему вы всегда верите в лучшее будущее? Когда этот слух стал распространяться по всему подвалу, неожиданно выяснилось, что чуть ли не все пленные, которые томились в полицейском подвале, принимали участие исключительно в мирных уличных акциях, митингах и протестах, и все поголовно были безоружны: каждый был готов поклясться чем угодно, что оружие он видел только в кино и на картинках, пользоваться им никогда не умел и не отличит дула от приклада, поэтому каждый пленник вознамерился убедить в своей невиновности революционные власти, попросив снисхождения лично для себя. Люди цеплялись за любую призрачную надежду, утешаясь успокаивающим их душу самообманом. Но даже этот самообман им был как воздух необходим, ибо он поддерживал силы, держал в некотором тонусе разум, не давая окончательно сойти с ума. Рольф, как и все узники, был в полном неведении об их дальнейшей судьбе, и в распространяемые по подвалу слухи не верил совершенно, наоборот, предчувствия его были совершенно безрадостны и щемящая тоска росла в его сердце. Его никак не покидало чувство, что именно сейчас он проживает свой последний день. Рольф стоял, крепко прижав к себе жену. Он стоял неподвижно и молчаливо, словно каменный столп. Тело его одеревенело, а может, он просто не смел пошевелиться. С ужасом Рольф осознавал, что ради своих амбиций он предал Хельгу, которая так доверяла ему, и бросил дочь, которая так любила его. Он проклинал себя за то, что втянул свою семью в авантюру, в игру с единственным исходом, имевшим страшное имя - смерть. Рольф был готов прямо сейчас продать свою душу дьяволу, чтобы вернуть все назад, возвратить всеми правдами и неправдами прежнюю жизнь, - он был согласен умолять кого угодно, унижаться перед кем угодно, валяться в пыли перед любым, от кого зависела жизнь его Хельги, целовать любые сапоги и любые задницы, он даже был готов убить или себя, или того, на кого ему укажут, - только бы Хельга осталась жива и невредима. Он был совершенно уничтожен своей глупостью, заносчивостью, самоуверенностью, гордыней и эгоизмом, которыми он руководствовался, когда принял катастрофическое для себя и для Хельги решение стать лигером. Поэтому Рольф стоял молча: он стал совершенно безучастен к своей судьбе. Несомненно, Рольф страшился смерти, но для себя он решил, что его смерть - это его плата за все те поступки, которые привели его самого и его жену к гибели. Но то, что Хельге придется расплачиваться наравне с ним - одна мысль об этом раздирала его душу на части. А Хельга, бедная Хельга, не знавшая о душевных муках своего мужа, наоборот, всем телом прижималась к нему. Она медленно расстегнула пальто Рольфа, обняла его, опустила свою златовласую голову ему на грудь и замерла. Они оба, и Хельга, и Рольф, молча стояли среди незнакомых им людей, боясь пошевелиться. Хельгу успокаивало тепло, идущее о мужа: она немного расслабилась и уже не чувствовала себя такой напуганной. Больше всего ее тревожила не их с Рольфом дальнейшая судьба, а острая боль в разбитой прикладами спине. Рольф крепко обнимал ее, и Хельга была безмерно благодарна мужу за это, так как умом она понимала, что без его поддержки она, несомненно, упала бы и, скорее всего, погибла бы под ногами окружавших их людей. Но эти же мужнины объятия причиняли ей страшные мучения. Стиснув зубы, Хельга держалась, стараясь экономно расходовать оставшиеся силы, и полночь она еще как-то перетерпела. Но после полуночи ее голова стала кружиться от спертого воздуха, так как дышать в наглухо закрытом подвале было уже практически нечем. Постепенно Хельга потеряла счет времени и стала плохо соображать. Она уже практически висела на руках мужа, не в силах самостоятельно держаться за него, - как она ни старалась, но силы ее покинули. Теперь Хельга жаждала лишь одного - чтобы все ее мучения разом прекратились. Любым способом, но прекратились. Прошло немного времени, и настроение Хельги совершенно переменилось: она стала ощущать поднимающиеся откуда-то из глубин ее души раздражение и злость. Ее спина, на которую пришлись жестокие удары прикладом, стала так раскалываться от боли, что Хельга просто не выдерживала и уже три раза теряла сознание. Три раза? Или уже не три, а гораздо больше? Потеря сознания в этих обстоятельствах для нее стала благом, кратковременным спасением от мук. Но Рольф, этот чертов Рольф, все крепче и крепче прижимал ее к себе, причиняя своими проклятыми объятиями такую дикую боль, которая проникла а каждую клеточку тела Хельги, да так, что даже ее отчаянный вопль не помог бы ей хоть на секунду облегчить страдания. Муж поневоле истязал Хельгу своей любовью и заботой, а она только и мечтала о том, чтобы оттолкнуть Рольфа от себя как можно дальше, чтобы избавиться от его невыносимых объятий, от его поддержки, от его любви. «Рольф, Рольф, как же мне больно, Рольф, если любишь, отпусти меня, ты причиняешь мне ужасные страдания, будь ты проклят. Рольф, мне очень больно, отпусти меня, отпусти, мне так больно, Рольф», - умоляла Хельга, уткнувшись головой в мужнину грудь. Говорить ей было крайне непросто: горло совершенно пересохло, и сухой, словно наждак, язык еле ворочался во рту. Мольба Хельги была совершенно неотличима от стона. Поскольку Рольф никак не реагировал на нее слова, Хельга решила, что Рольф или не расслышал ее просьб, или намеренно игнорировал их, ведь он все так и продолжал прижимать ее к себе. Не в силах удержаться от обиды на мужа, Хельга зарыдала: она плакала совершенно без слез, просто сотрясаясь всем телом. Рольф поцеловал жену в макушку, в самую копну ее золотых волос. Хельга с трудом подняла голову и посмотрела на Рольфа. Муж стоял молча с каменным, ничего не выражающим лицом.

За ночь и так уже уставшие пленники дошли до крайнего изнеможения. Некоторые из них были настолько измучены, что не выдерживали постоянного напряжения, и плотно зажатые между людьми, забывались в беспокойном сне, рискуя упасть на пол. В мучительном полусне они инстинктивно хватались за своих соседей и, бессильные, тащили их вниз, прямо на грязный пол. Кто мог, тот старался отодрать от себя впившиеся пальцы несчастных, кто не мог - сползал вниз вместе с ними. Случалось так, что иногда падало сразу несколько людей, - они словно кегли валились друг на друга. Обессиленные люди, лежавшие друг на друге, зачастую были еще живы - они или натужно хрипели, или тихо стонали, или жалостливо выли. Но никто уже не обращал на них никакого внимания. Для каждого в подвале самым важным и единственным человеком был он сам, а основная задача этой «самости» была единственной и очевидной - выжить любой ценой. Но упавших на пол становилось все больше и больше, и их предсмертные хрипы и стоны раздавались то тут, то там, наполняя пространство полицейского подвала бесконечной музыкой смерти. К тому же, в подвале стояла нестерпимая вонь от мочи, немытых тел и спертого воздуха. Дышать уже практически было нечем. Когда в подвал заталкивали последнюю партию пленных лигеров, один из полицейских охранников, закрывая за собой дверь, громко проорал в толпу: «Вы не люди, вы свиньи, вы ссыте под себя, словно не можете утра дождаться!» Хотя время для пленников шло очень медленно, минуты тянулись как часы, но оно все-таки продолжало неумолимо идти вперед, и вскоре наступило утро. Утро следующего дня. По ту сторону подвала уже светало. Солнце поднималось на востоке, его алая макушка уже начала желтеть, насквозь прожигая ярким светом тянувшиеся вдоль кромки горизонта красно-оранжевые облака, старавшиеся прикрыть собой яркое сияние светила. Звонкая пташка, сидя на ветке клена с распускающейся зеленой листвой, громко чирикала, чтобы привлечь к себе внимание. Свежий ветерок веял утренней прохладой. В такую погоду всегда неплохо встать пораньше, умыться, и, не съев еще свой завтрак, прогуляться окрест, чтобы прогнать от себя остатки сна. Совершать моцион нужно недолго, минут десять-пятнадцать, только лишь для того, чтобы нагулять аппетит. А можно идти просто так, бесцельно расхаживая по округе и глазея по сторонам. В средине марта уже не так зябко, поэтому, при желании, утренняя прогулка может составить и полчаса, и час. Но, к сожалению, более наслаждаться утренними прогулками наши пленники уже никогда не смогли бы. Давайте внимательно посмотрим на то, что творилось в это время на территории полицейского участка. В его внутреннем дворе, рядом с мусорным баком, практически прижимаясь к зданию, стоял столб. Комель столба был старательно покрыт битумной мастикой, которая защищала столб от гниения, а сверху на столбе висел радиорупор, накрепко прикрученный к кронштейну тремя болтами. Этот радиорупор работал в качестве громкоговорителя, через который дежурный по участку сообщал полицейским нарядам об открытии внешних ворот, разрешая въезд или выезд патрульным машинам, он также служил для передачи различных сообщений находящимся во дворе работникам полиции, а по праздникам через него в обязательном порядке проигрывали всякую музыкально-патриотическую дребедень. От громкоговорителя к зданию участка был протянут черный кабель. И в тот самый день на этом самом кабеле сидела ворона и внимательно наблюдала за тем, что творится во внутреннем дворе полицейского участка. Она втянула голову в плечи и внимательно поглядывала своими черными глазами-бусинками на снующих туда-сюда людей в полицейской форме. За внешними воротами участка на высоких флагштоках лениво развевались два флага - государственный флаг Великой Конфедерации и государственный флаг Рутении. Казалось, что начинается рядовой будний день, похожий, как обычно, на все предыдущие дни, но внезапно радиорупор прохрипел что-то непонятное и через секунду из него полился громкой бравурной музыкой какой-то военный марш. Ворона встрепенулась от неожиданности и недовольно каркнула, собираясь было улететь, но любопытство пересилило ее, и она осталась продолжать наблюдать за развитием событий. Внешние раздвижные ворота, ведущие во двор, отъехали в сторону, и с улицы на территорию полицейского участка неровным строем вошел полувзвод вооруженных винтовками ноябристов; часть из них была одета в мышиного цвета форму охранных подразделений, а часть была в гражданской одежде; за полувзводом медленно въехал защитного цвета грузовик. Ворота за ним тут же закрылась. От стоящего по стойке «вольно» полувзвода отделились два человека. Это были пулеметчики-обершютце расстрельной двойки. Одеты они были в серые шинели, на головах были кепи, а ногах - начищенные до зеркального блеска черные сапоги. Они откинули левый борт кузова: на его днище стояли два станковых пулемета на треногах с уже заправленными пулеметными лентами. В кузове также лежали два деревянных ящика из-под картофеля, а в углу лежала куча скомканных дерюжных тряпок. Ловко запрыгнув в кузов, обершютце пододвинули ящики к пулеметам, накинули на них тряпки, чтобы ненароком не ободрать о торчащие гвозди свою униформу, и уселись за пулеметы, вытянув вперед ноги. Водитель грузовика, старший солдат в оливковой армейской форме, услышав, что борт откинут, лениво вылез из кабины и попросил закурить у стоявшего рядом с грузовиком ноябриста в гражданском. Тот достал пачку из внутреннего кармана пиджака, вынул одну сигарету и подал ее водителю. Армеец кивнул в знак благодарности и закурил, щурясь от едкого дыма. Оба они время от времени перекидывались короткими фразами, - музыка, несшаяся из рупора, была настолько громкой, что им было довольно затруднительно общаться друг с другом. Когда сигареты были докурены, полувзвод рассредоточился по двору таким образом, чтобы пресечь всякий намек на возможность побега с территории полицейского участка. Половина ноябристов расположилась слева от машины с пулеметами, половина - справа. Командир ноябристов, седой мужчина с коротко стрижеными усами, отдал распоряжение, и полицейская охрана, сняв тяжелый замок, распахнула оцинкованную двустворчатую дверь. В открытом проеме показались стоявшие молча и ничего не соображавшие пленники. Затхлый воздух, вырвавшись наружу из недр подвала, ударил в нос полицейским и один из них закашлялся. Шестеро полицейских принялись вытаскивать людей во двор, подгоняя их пинками и прикладами своих карабинов. Пленники жмурились от яркого света, озирались, удивленно таращились на окружавших их вооруженных людей. Женщины, увидев автомобиль с пулеметами, охали, оседая на землю, а двое из них внезапно завыли. Рольф и Хельга, подгоняемые нетерпеливым молодым полицейским, появились во дворе последними, так как Хельга практически не могла ходить. Ее голова уже ничего не соображала, а новый удар в спину, полученный от молодого полицейского, чуть не лишил ее жизни - страшная боль пронзила ее насквозь; Хельга тонко вскрикнула, и ноги ее подломились, но Рольф успел вовремя схватить жену и удержать от падения. Шажок за шажком, они медленно выбрались наружу. В подвале же остались лежать тела тех, кто умер, или тех, кто уже не мог подняться самостоятельно. Двое полицейских зашли в подвал и изнутри закрыли за собой дверь, но Рольф смог расслышать глухие хлопки пистолетных выстрелов. Он сразу же понял, что сейчас произойдет, поэтому как можно крепче обнял свою жену: он ощутил, что ее бьет крупный озноб, - Хельга тряслась всем телом не переставая. Рольф нежно поцеловал ее в висок, попрощался с ней и попросил закрыть глаза. Полицейские тем временем бесцеремонно сбивали людей в одну толпу: били по лицам, по телам, по ногам, отпуская шуточки и весело гогоча. Было похоже, что некоторые из них были пьяны. Музыка вдруг оборвалась и рупор объявил гнусавым мужским голосом: «Подвал чист», а затем снова принялся наяривать какой-то военный марш в сопровождении оркестра и хора молодых певцов. Через секунду на середину двора вышел командир ноябристов и, стоя напротив пленных лигеров, достал из офицерского планшета сложенный вдвое лист бумаги. Стараясь перекричать радиорупор, он старательно пытался зачитать приказ. Но как он ни напрягал голос, его все равно не было слышно, да и никто из пленников, собственно говоря, не обращал на него никакого внимания. Все были объяты отчаянием и с ужасом смотрели на длинные черные дула пулеметов. Командир недовольно покосился на ревущий маршем рупор, поднял руку, отступил к машине и резко дал отмашку. Люди обреченно закричали. Ворона каркнула и слетела с черного провода. Пулеметы заработали…

Глава 3

По малолетству своему и при отсутствии родителей Кара была передана опекунским советом на воспитание бабушке и дедушке по отцовской линии. Отчего ее не передали на воспитание родителям ее матери - история об этом умалчивает, но, повзрослев, Кара нашла для себя единственно верное, как ей казалось, объяснение: бабушка Лиз и дедушка Эрвин винили ее отца в смерти их Хельги, и часть вины поневоле возлагали на нее, на Кару, как на дочь своего отца. Они всей душой ненавидели Рольфа, втянувшего в контрреволюционный переворот их веселую и отзывчивую Хельгу, всегда старавшуюся помочь каждому, кто нуждался в ее поддержке, которую обожали и любили все те, кто был с нею близко знаком, и которую Лиз и Эрвин растили с такой нежностью и такой заботой, какие встречаются далеко не во всех семьях. Естественно, что Лиз и Эрвин были потрясены до глубины души известием о смерти своей дочери, но вскоре им пришлось вынести еще один удар, который оказался для них не менее страшным: им пришло извещение о том, что Хельга, их дочь, была захоронена в общей могиле, но возможности навестить эту могилу у них не имеется, так как, согласно установленным правилам, все места захоронений государственных преступников были строго-настрого засекречены. Лиз и Эрвин были убиты горем: с кем-либо видеться или общаться им совершенно не хотелось. Мир из цветного внезапно стал черно-белым. Лиз и Эрвин заперлись в своем мирке, полностью закрывшись от общения с родными и знакомыми. Кара, так похожая на мать, была дочерью Рольфа, а это постоянно напоминала бы Лиз и Эрвину, что их внучка, являвшаяся живой копией их погибшей дочери, есть плоть и кровь ненавистного им зятя: им было бы особенно больно общаться именно с Карой, всякий раз угадывая в ней черты любимой дочери, осознавая в то же время, что во внучке спрятано проклятое нутро ее отца. И именно из-за ее отца, как решила Кара, бабушка Лиз и дедушка Эрвин полностью прекратили всякое общение с нею - они даже перестали присылать подарки и поздравительные открытки на ее день рождения. Сначала маленькая Кара не понимала почему бабушка Лиз и дедушка Эрвин забыли про нее: она очень страдала, хотела их увидеть, много плакала, ждала, что они вот-вот позвонят, пришлют ей какую-нибудь весточку. Но после смерти отца и матери бабушка Лиз и дедушка Эрвин о ней так и не вспомнили. Отчаявшись ждать, Кара сама пыталась звонить бабушке и дедушке в надежде, что услышит в трубке их голоса, но ее попытки всякий раз были напрасны. Правда, однажды чудо все-таки случилось: Кара смогла дозвониться до бабушки Лиз. И всегда добрая и столь любимая ею бабушка голосом, который с детства был знаком Каре, холодно, сухо и несколько раздраженно попросила внучку больше никогда не звонить ни ей, ни деду. Ни-ког-да. После того, как бабушка строго отчитала ее, маленькая Кара больше никогда не пыталась связаться ни с бабушкой, ни с дедушкой. Для нее столь жесткая отповедь со стороны любимой бабушки стала тяжелейшим ударом. Кара не понимала чем же она так прогневала бабушку, что та чуть ли не накричала на нее. Проплакав весь вечер и всю ночь после их разговора, Кара наутро проснулась девочкой с ледяным сердцем: она была строга и молчалива. Замкнувшись в себе, она хотя и осталась вежливой и исполнительной, но совершенно перестала улыбаться. Смех для Кары был под запретом: всего лишь за одну ночь она разучилась весело и задорно смеяться. Бабушка и дедушка, родители ее отца, конечно, заметили эту перемену, беспокоились за нее и жалели, пытались чем-то отвлечь от губительного самоедства, но все было напрасно: Кара немедленно выстроила невидимый забор и начала сторониться их, принимая в штыки всякое участие и уходя в себя все глубже и глубже. Девчонки из ее класса обычно к тринадцати годам уже имели ухажеров и целовались с ними за школой, но Кара ко всему такому была совершенно равнодушна: ей никто не нравился, ей никто не был нужен. Кара постоянно желала только одного - чтобы к ней никто не приставал. Она держала всех на приличном расстоянии от себя, никого к себе не подпуская. Кара создала собственный уютный мирок, в котором чувствовала себя комфортно, поэтому ревностно охраняла его от любого вторжения. Время шло, и Кара постепенно взрослела, превращаясь в красивую молодую девушку, но ее постоянная хандра изнутри пожирала ее, и все могло бы закончиться достаточно печально, но в пятнадцать лет Кара неожиданно для самой себя влюбилась. В один прекрасный день к ним в класс вошел директор и напыщенно сообщил, что из другого города в их школу перевели нового ученика, который будет учиться в классе Кары. Этот парень приехал вместе с родителями из далеких северных краев. Новичок был высоким и, как показалось Каре, очень красивым. Неизвестно, понравился ли он другим девчонкам, но Кара сразу же влюбилась в него. Он был статен, широкоплеч, сероглаз, с длинными черными ресницами. И хотя за два оставшихся школьных года Кара так и не решилась поговорить с ним tête-à-tête, но мрачные мысли постепенно стали улетучиваться из ее головы, тоска по родителям и обида на бабушку и дедушку нашли свой потаенный уголок в душе, спрятались там, свернувшись в два маленьких колючих клубочка, которые хотя время от времени и беспокоили Кару, но уже не сжигали дотла ее душу. Смешливость новенького, его задор, постоянная готовность помочь импонировали Каре, и она была благодарна ему: ведь этот парень, сам того не ведая, помог ей преодолеть душевную разруху. Пусть Кара и тайно воздыхала по предмету своего обожания, но это была уже не та постоянно хмурая Кара, отталкивающая от себя людей мрачным взглядом, - это была уже другая Кара, которая была способна поддержать разговор, посмеяться над шуткой, поделиться своим мнением. Здесь необходимо пояснить, что общественно-политическая обстановка как в самой Великой Конфедерации, так и вокруг нее в те годы оставалась довольно напряженной, поэтому отношение властей к детям контрреволюционеров было крайне негативным. Хотя государство официально декларировало всеобщее равенство и считало этих детей полноправными гражданами, но издавало такие подзаконные акты, в которых для общества, для любого ранга чиновников, для полиции, для школы, для своих одноклассников и учителей такие, как Кара, дети считались людьми второго, а, может даже, и третьего сорта. Таких, как Кара, детей не брали в высшие учебные заведения, им под всяческим предлогом отказывали в выезде за границу, их не брали на государственную службу, запрещали служить в армии и полиции, более того, им строжайше возбранялось иметь какой-либо доступ к государственной тайне. К концу своего обучения Кара уже понимала, что, имея таких родителей, она навсегда останется изгоем, и, хотя смирилась с этим фактом, но все же, несмотря ни на что, продолжала учиться, исподволь подготавливая себя к поискам работы. Но время неумолимо, и вскоре произошли весьма важные политические события, навсегда перевернувшие судьбу Кары: к концу ее школьного обучения в ноябристском правительстве произошла неожиданная смена власти. Что произошло - того доподлинно не знал никто, но на улицы была выведена армия, которая взяла под контроль государственные учреждения, государственный банк, железнодорожные узлы, узлы связи, водоснабжающие, энергогенерирующие компании, а самое главное, армия окружила полицейские участки и казармы охранных отрядов, быстро разоружив и полицию, и шуцманов. Учителя перешептывались между собой, соглашаясь, что был совершен натуральный государственный переворот. Прежний состав Кабинета министров был арестован, а к власти пришло более молодое и прогрессивное поколение ноябристов-реформаторов. Официальные средства массовой информации, вдруг резко изменившие риторику, немедленно окрестили смену власти Перманентной революцией. Государственный официоз заявлял, что прежнее правительство совершенно обуржуазилось и стало почивать на лаврах своих бывших заслуг перел Ноябрьской революцией, что революция постоянно нуждается в притоке свежей крови, что она обязана приспосабливаться к постоянно меняющейся жизни, к насущным нуждам людей, неся с собою новые идеи и смыслы, что революция не должна быть косной догмой, что у революции есть начало, но нет конца, ибо конец революции - это смерть революции. А именно этого не поняли старые партийные бонзы. В школе Кары спешно снимали портреты членов старого Кабинета, меняя их на новые портреты; и учителя, и ученики вырывали страницы учебников с биографиями старых руководителей и заучивали имена новых; отдел народного просвещения принялся рассылать по школам новые методические рекомендации, дающие единственно правильное объяснение событиям, происходящим в стране. Старые же указания признавались идеологически вредными, а значит, подлежащими безотлагательному уничтожению., поэтому было предписано собрать все документы и наставления предыдущего правительства и передать их на уничтожение в комитеты народного контроля при администрациях районов. Создавались народные комиссии по изъятию учебников, методичек, наставлений, причем при изъятии в обязательном порядке составлялась опись. Изъятое немедленно грузилось на машины и увозилось в неизвестном направлении. Члены народных комиссий по уничтожению, как и работники комитетов народного контроля, несли персональную ответственность за правильность и своевременность составления протоколов. По вечерам в городе полыхали костры: в больших мульдах, неожиданно появившихся у районных администраций, на районных площадях и больших заасфальтированных площадках жарким пламенем горели неугодные новому Кабинету учебники, рекомендации и прочая нежелательная литература. И вот, на счастье Кары, когда еще не прошло и полного месяца со времени смены Кабинета министров, новое правительство издало декрет об отмене всех актов, ущемляющих права детей контрреволюционеров. Декрет предоставил Каре возможность получения высшего образования. Словами было бы трудно передать всю радость Кары, так как перед ней открывались новые перспективы: после окончания школы она поступила в Институт общих независимых проблем, где среди студентов уже не чувствовала себя белой вороной.

Казалось бы, gaudeamus igitur! Но не тут-то было! Необходимо пояснить, что Каре к настоящему времени уже исполнился двадцать один год, и она продолжала обучение в институте, чтобы получить степень магистра. Кара, как и все нормальные студенты, состояла в сестринстве ΑΔΚ/Альфа-Дельта-Каппа, поэтому, secundum legem, ей уже можно было вести себя как было положено совершеннолетнему магистру и члену ΑΔΚ, то есть устраивать официальные собрания сестринства, чтобы обсуждать вопросы воспомоществования бедным студенткам, направлять кафедре, факультету и ректорату предложения по улучшению студенческого самоуправления, решать разные насущные вопросы сестринства, заниматься другими общественно полезными делами, но, кроме того, praeter legem, в сестринстве бурлила и другая, параллельная официальной, жизнь, в которой девушки постоянно сплетничали между собой, обсуждали наряды других девчонок, оценивали парней, выясняли у кого и с кем завязались отношения, кто с кем расстался, и, само собой, случалось так, что в тайне от начальства девушки пробовали крепкие и не очень спиртные напитки. Само здание сестринства ΑΔΚ было построено более ста лет тому назад знаменитым архитектором Археусом Бомбусом и содержалось за счет спонсоров и покровителей, которые как прежде, так и по сию пору были членами ΑΔΚ. Это были или состоятельные, или влиятельные женщины - владелицы компаний, модных домов, политики, известные актрисы и знаменитые певицы. Уставом ΑΔΚ было запрещено принимать пожертвования от мужчин. Этим сестры как старшего поколения, так и младшего словно бы демонстрировали, что они были в состоянии самостоятельно содержать на протяжении сотни лет свое родовое гнездо, постоянно поддерживая между собою сестринские узы в противовес мужской фратрии. И, казалось, все было бы прекрасно, но коварно-рачительный институтский завхоз на время зимних каникул понизил температуру во всех жилых помещениях кампуса, заботясь о том, чтобы институт платил как можно меньше электрической компании. А так как студенческий городок питался током от единственной электрической подстанции, то и система подачи электроэнергии на территорию кампуса была единой для всех помещений. Вымерзли практически все здания, кроме общежитий, где проживали не разъехавшиеся по домам студенты. Среди оставшихся в кампусе студентов, естественно, были и члены студенческих объединений. Казалось бы - вот она, свобода! Начальства нет, живи и радуйся. Можно хоть каждый вечер собираться в помещении братства и устраивать веселые вечеринки. Но никакого желания тащиться по нечищенным от снега дорожкам и устраивать какие-либо пирушки в замерзших зданиях ни у кого из студентов не возникало. Тем более, что вузовское начальство принудительно назначило некоторых из оставшихся студентов старшими по крылам общежития. Любой неверный чих, любое нарушение распорядка, любая студенческая шалость, проказа или попойка, все это влекло за собой строжайшую дисциплинарную ответственность как для самого студента-нарушителя, так и для старшего по крылу; но и этого начальству показалось мало, и оно обязало охрану кампуса каждый день инспектировать студентов, назначенных старшими, барабаня им в дверь в восемь утра и в десять вечера, проверяя таким образом их присутствие, выданные им ключи, и, что было немаловажно для начальства, их личное самочувствие. Кару, которая, естественно, попала в компанию несчастливцев, это страшно раздражало, так как она имела обыкновение валяться в кровати чуть ли не до обеда, так как обычно засиживалась допоздна, штудируя объемистые учебники, либо прослушивая радио и просматривая разного рода видео на своем телефоне. Кара всякий раз пререкалась с охранниками, дерзила им, но, как было сказано выше, тех интересовали только выданные завхозом под ее личную ответственность ключи от общежития и ворот кампуса, сама Кара и состояние этой самой Кары. В восемь утра и в десять вечера неутомимые охранники в отглаженной бежевой униформе вновь и вновь стучали в дверь, тщательно внюхивались в запахи, источаемые из комнаты Кары, проверяя, не пахнет ли алкоголем или чем-то иным запретным, оглядывали ее кровать: не прячется ли кто под одеялом и не торчат ли из-под одеяла голые мужские ноги, не собралась ли у старшей по крылу веселая стайка игривых девушек и шумных юношей. Всякий раз после такой проверки охранники коротко кивали Каре и важно удалялись, осознавая значимость и незыблемость своей административной власти. Ходили охранники всегда по двое. Каждый из них держал черный длинный фонарь, который ими постоянно включался и выключался по делу и без. Таким ручным фонарем можно было бы спокойно зашибить человека, и осознание этого придавало охранникам лишнюю толику храбрости, когда они быстро пересекали темные, неосвещенные места кампуса. В общем, для охранников увесистый, похожий на полицейскую дубинку фонарь служил своего рода священным sceptrum ignis, который, по их мнению, несомненно наделял особой руководящей силою всяких должностных прыщей, коими они и являлись. Каре, само собой, давно уже надоел такой полутюремный режим и ее все чаще подмывало уехать куда-нибудь подальше из общежития, а особенно от этих институтских надзирателей, или, как частенько говаривала Кара: «Как же мне хочется свалить отсюда к чертям собачьим!» И вариант на время покинуть студенческое общежитие у нее, как казалось самой Каре, имелся. Кара оказией узнала, что благотворительный фонд «Сатрау» предложил ее институту грант для участия студентов в научной конференции с пятидневным проживанием в отеле «Эребус». Фонд ставил два обязательных условия: во-первых, институту необходимо было предоставить необходимое количество студентов для прослушивания докладов разных научных светил, а проще сказать, институт обязывался создать массовку из своих балбесов-студиозусов, во-вторых, одним из докладчиков на конференции должен был быть представитель института. Запланировано было около тридцати докладов. При согласии вузовского начальства на участие в конференции, благотворительный фонд «Сатрау» скидывал институту факс договора и производил оплату на его счет. Фонд же, в свою очередь, требовал от института поименные списки студентов и данные докладчика-преподавателя. Вузовское начальство, естественно, идеей сразу же загорелось и возжелало заполучить жирный плюс от департамента образования ввиду участия института в столь важной научной конференции. Оно недолго искало преподавателя для чтения доклада от имени института. Выбор пал, естественно, на молодого профессора Септентриона. Теперь было нужно заманить на предстоящую конференцию студентов. Хотя информация о конференции с настойчивым призывом к студентам принять в ней участие имелась на каждой кафедре, но именно со студентами возникла сложность, так как ни один из них не горел желанием принимать участие в какой-то там конференции. Вузовское начальство нервничало, опасаясь упустить и грант, и жирный плюс от департамента образования, поэтому было готово сформировать группу студентов в принудительном порядке. Но ему, начальству, было совершенно невдомек, что студенты старались избежать не столько саму конференцию, сколько профессора Септентриона. В институте профессор был известен своей страстной приверженностью к натурфилософии. Он мог часами самозабвенно говорить об экстасисе, ноостасисе и гиперстасисе, их анализу, их дивергенции, их конвергенции, а также общему генезису в рамках philosophia naturalis. После лекций профессор обожал проводить продолжительные дискуссии, на которых он постоянно «подбадривал» свою аудиторию пространными философическими изысканиями. Из-за такой неуемной страсти профессора к науке любомудрия студенты старались избегать его коллоквиумы всеми правдами и неправдами. Каждого прошибал холодный пот, когда профессор веселым голосом объявлял о наборе групп дополнительных занятий. Несомненным было то, что, с одной стороны, профессор Септентрион был хорошим парнем, незлобивым, веселым, любил пошутить и даже рассказать по случаю скабрезный научный анекдот, профессор любил травить байки про ученых светил, и бывало, что он даже пел под гитару, но, с другой стороны, если профессор назначал дополнительный семинар продолжительностью в один академический час, то обычно такой семинар длился все два, а то и три часа. А так как профессор не был ограничен обязательными в таких случаях звонками на перерыв, то вечно голодные студенты только и мечтали о том, чтобы как можно быстрее сбежать из аудитории, причем под любым благовидным предлогом. И вот, когда ректорат огорошил профессора тем, что на него возлагалась обязанность не только сделать доклад на конференции, но и возглавить студенческую группу, Септентрион крайне возмутился и собирался было пойти в ректорат, чтобы закатить там небольшой скандал, ведь у него имелись свои планы как на учебный процесс, так и на личную жизнь. Но поостыв и поразмыслив, профессор решил, что сделать доклад по любимому предмету - это не такая уж и плохая идея, а общение в течение пяти дней со своими коллегами-профессорами - это не такой уж и плохой досуг. Не прошло и минуты, как профессор вовсю загорелся идеей личного участия в таком прекрасном научном собрании, каковой ему представлялась будущая конференция. Испытывая невероятный душевный подъем, Септентрион незамедлительно перезвонил в ректорат, дал свое согласие на участие в научном собрании и поинтересовался тем, кто из студентов поедет вместе с ним, втайне надеясь услышать знакомые ему имена и рассчитывая найти в таких студентах некую опору и поддержку в чужой профессорской среде. Но, на его разочарование, ему сообщили, что студентов, желающих поехать на конференцию, пока не имеется, что ректорату подыскать студентов-добровольцев до наступления зимних каникул совершенно не удалось, поэтому профессору было предложено постараться и самостоятельно приложить усилия в поиске студентов, желающих попасть на конференцию, а буде он таковых не отыщет, просто указать нужные ему фамилии, которые направятся вместе с ним на конференцию в приказном порядке. Кара подслушала разговор Хумсафара, который являлся фамулусом профессора, и неожиданно для себя оказалась в курсе всех этих событий. Она по-своему решила «выручить» профессора, самостоятельно подыскав студентов, готовых на мучительные экзерсисы как со стороны Септентриона, так и со стороны остальной велеречивой профессуры. Поэтому Кара намеревалась обзвонить своих знакомых и уговорить их поехать на конференцию вместе с ней. Она собиралась обрисовать им предстоящую поездку исключительно в блестящем свете, представив ее в виде некой увеселительной прогулки, так неожиданно свалившейся на их головы, и которой, несомненно, было бы грешно не воспользоваться. Кара хотела продемонстрировать своим будущим сотоварищам огромные возможности и заманчивые перспективы их пребывания в отеле, а уж потом, в самом-самом конце, выдать горькую пилюлю правды о необходимости прослушивания скучных лекций унылых профессоров. Несомненно, что в глубине души нашей Кары уже пробивался стальной росток будущего общественного деятеля, который грозил, при надлежащем за ним уходе и тщательном поливе, вырасти в стальное древо лицемерия, столь присущего матерым политиканам. Кара только училась искусству манипулирования людьми, причем училась она пока методом проб и ошибок. Кара, Кара, что же ждет тебя, если ты примешься управлять людьми, опираясь уже на научную базу?

Глава 4

Наконец-то Кара добралась до кафе «Уткин нос» и зашла внутрь. Над ее головой звякнул колокольчик. Было около девяти утра, поэтому посетителей в кафе еще не было, и Кара, пройдя вглубь зала, уселась на диван из красной винилискожи, удобно устроившись за столиком.

На звон колокольчика из кухни появился Хосе Эваристо и, увидев Кару, сразу же воскликнул:

- ¡Cara, mi querida! Как дела?

- Отлично, Хосе, - улыбнулась Кара. - Все отлично.

Хосе Эваристо поспешил к ней и уселся напротив.

- ¡Mi querida hermana, расскажи мне свой секрет!

- Какой секрет, Хосе? - спросила Кара.

- Как какой? - деланно удивился Хосе Эваристо. - Почему каждый раз ты становишься все прекраснее и прекраснее? И волосы твои становятся все золотистее, и глаза голубее, и щечки розовее.

Кара хитро прищурилась:

- Только твоими молитвами, Хосе, только твоими молитвами.

- ¡Ay, Cara, mi chica lista! - снова воскликнул Хосе Эваристо. - Ты даже знаешь о чем я молюсь по вечерам?!

- О чем точно не знаю, но догадываюсь, - рассмеялась Кара, погрозив ему пальцем.

- Привет, Кара, - дядя Барбас вышел из кухни вслед за Хосе Эваристо и занял привычное место за стойкой. - Хосе, хватит болтать: прими у девочки заказ.

- Что будешь заказывать? - спросил Хосе Эваристо Кару.

- Кофе на твое усмотрение и салат на твое усмотрение. И таралли штучек десять.

- И таралли, - записал Хосе Эваристо в блокнотике. Он встал с дивана. - Un momento.

Кара уселась поудобнее и принялась решать, кого же из ее сокурсников можно было уломать на поездку. Она достала телефон и принялась просматривать свою телефонную книжку. «Лучше взять половину девчонок и половину парней, четыре на четыре, чтобы из них составить пары. Но именно такие, чтобы они хоть немножечко подходили друг другу. Итак, первым пусть будет Будимир. Его берем однозначно. Парень нормальный, спокойный, обстоятельный. Лишний раз голоса не поднимет. А парой ему мы определим Еву. Евка - боевая девка. Она расшевелит его. Просто так не отстанет. Особенность у нее такая есть: уж коли парень ей нравится, то не отстанет от бедняги, вцепится насмерть. А Будимир ей явно нравится, поэтому никуда Будимир от нее не денется. Евка его везде достанет. Прости меня, Будимирчик, но ты попался на крючок, хотя сам еще об этом не знаешь. Итак, одна пара, кажется, готова. Теперь следующая. Тут все наоборот. Гризельда. Девушка она у нас домашняя. Если ее родителям наплести с три короба про конференцию, и что участие в академической деятельности пойдет ей в зачет, и что она поедет не абы как, а в группе студентов под присмотром профессора, то родители ее, несомненно, отпустят. Естественно, что со всякими условиями и оговорками, с трудом, может быть, но отпустят. Хорошо. Та-а-ак. И кого же ей в пару поставить? Кого же, кого? Ах, да! Николас! Все равно он слоняется по кампусу и, как мне кажется, страдает от скуки. Пусть Гризельду возьмет на себя. Как по мне, так Николас уехать куда-нибудь сразу же согласится. Ему все равно, только бы свалить из общаги куда подальше. Зайдем вместе с ним к профессору, возьмем записку для Зельдиных родителей и затем сходим к ним. Пусть потом звонят Септентриону, проверяют. Нечего девке дома одной киснуть. Опять же, готовит она неплохо, хоть закуску какую-нибудь при случае сварганит. Вот и отлично. Теперь третья пара. Моя близкая подружка мужеска пола и, одновременно, сосед по крылу и этажу - Хорс. Парень он, конечно, себе на уме, но голова у него, надо признаться, ясная, светлая. К тому же он много знает всяких забавный историй. И где он их только берет? Сам что ли выдумывает? Может, и нас развлечет чем-нибудь этаким интересным? В пару ему мы другую мою подружку определим, но уже, как говорится, женска пола, Эль. Ха-ха-ха, уж она-то все загогулины Хорста сначала распрямит, разгладит, а потом в бараний рог закрутит, причем в обратную сторону. Ох и посмотрю я на то, как они друг друга поддевать начнут. Элька - она девка непосредственная, но довольно своеобразная: иногда такое может ляпнуть, что просто диву даешься. А она сидит, таращится на тебя своими разноцветными глазами и молчит. Серьезно так молчит, словно ожидает правильной реакции на ее слова. И непонятно: то ли она шутит так, то ли нет. Аж не по себе иногда становится. Осторожно заданный вопрос о том, что же она конкретно имела в виду, может ее как рассмешить, так и обидеть. Но напускная или настоящая эта обида - тоже совершенно не ясно: сама же Элька о том, что она чувствует, никогда не расскажет. Честно говоря, иногда она меня до чертиков пугает: попросту не знаешь, как с нею себя вести. Правду говорят: чужая душа - потемки. Ну да ладно, в общем, по парам все решено. Осталась только я, Кара Каминская, как голубка - вольная, как лань - быстрая. Жаль, но пары достойной, судя по всему, просто так мне не найти. Что поделать: уж очень я требовательная мадам. Ну да и ладно, обойдусь как нибудь. Очень мне «нужен» этот ухажер. Возьму на себя самый тяжкий труд: буду от имени коллектива или отбиваться от Септентриона, или умасливать его, если понадобится».

Кара сняла перчатки, курку, бросила все на подокрнник и достала из кармана телефон, чтобы набрать номер Будимира.

- Слушаю, - ответил ей сонный голос. - Говори.

- Привет, Будик, - ласково проворковала Кара.

- Опять этот Будик, - недовольно запротестовал сонный голос. - Не Будик, а Будимир Гудимирович.

- Прости, лапонька миленький, виновата, - детским голоском пропищала Кара.

- Каминская, прекращай издеваться. Я вообще-то спал. Чего тебе надо?

- Будимирчик, составь компанию бедной девушке! Септентрион набирает студентов на конференцию, проживание в отеле «Эребус». Пять дней. Завтрак-обед-ужин, все как положено. Только вот лекции нудных старикашек-профессоров до обеда придется слушать. А после обеда - отель в нашем распоряжении. Я хочу еще на субботу-воскресенье там остаться. Уже за свой счет. Поправлюсь: каждый за свой счет, а не за мой. Оторвемся, отдохнем…

- Ха, это ж надо одежды собрать…

- Будимирчик, да что там одежды. Ты, Будимирчик, и без одежды…

- Каминская, а ну-ка давай прекращай фантазировать попусту.

- Да как же нам, девушкам, жить без наших женский фантазий, а, Будимирчик? Без наших мечт мы совершенно зачахнем.

- Ага, зачахнешь ты, Каминская. Ты еще на моей могиле джигу спляшешь.

- Да как ты мог подумать о таком? Я девушка пугливая, я кладбищ и могил боюсь. А вдруг по кладбищу привидение бродит, к тому же еще и какое-нибудь приставучее? Начнет цепляться, я от страха сознание потеряю. Ай-яй-яй, о каких ужасах ты мне говоришь, Будимирчик. Ну, ладно, пропади оно пропадом это привидение, давай говори, ты едешь или нет, тебя записывать?

- Пф-ф-ф. А что за компания собирается? Вдруг там одни ботаны будут.

- Да ты что, Будимирчик. Ботаны дома сидят, книжки читают, мамины блины кушают. Ева будет, Гризельда, Николас, Эль, Хорс, - Кара уверенно называла имена студентов, хотя покуда не договорилась ни с одним из названных ею ребят. - Евка только с тобой, Будимирчик, поедет. Ты же знаешь, что ты ей нравишься? Вот и познакомитесь поближе.

- Сводница ты, Каминская, - буркнул Будимир, - как есть сводница.

- На субботу-воскресенье останешься?

- Посмотрим.

- Тогда пока, лапочка.

- Пока.

Итак, Будимир был готов. Теперь главное - обработать Еву. До поездки еще неделя, мало ли какие у нее есть планы. Кара набрала Евин номер.

- Приветики, Ева.

- Кара? Привет.

- Мы с Будимиром едем на конференцию. Ну, не только он со мной, есть и другой народ. Через неделю, на пять дней. Бесплатно. С питанием и проживанием. Только там до обеда нужно будет прослушивать доклады профессоров, а после обеда - на наше усмотрение. Едем с Септентрионом. Он за старшего. Если поедешь с нами, я шефство над Будиком на тебя оставлю. Справишься с ним?

- Ну ты, Кара, даешь: взяла и все сразу в одну кучу все свалила. На конференцию, с Будимиром?

- Ага… Справишься? Родители отпустят?

- Думаю, что справлюсь. Про родителей не беспокойся. Что за конференция-то?

- Да тебе не все ли равно?

- И то верно.

- Мы еще на субботу-воскресенье остаться хотим, но платить нужно будет уже из собственного кармана. Потянешь?

- Ну, потяну. Два дня потяну. Если номера не люксовые будут.

- Не думаю, что люксовые. Четырехместные, скорее всего. То есть, ты согласна?

- А чего дома-то сидеть?

- Вот и ладушки, кисонька. Собирай вещей на неделю.

- Кара, позвони еще предварительно. А то вдруг что.

- Хорошо, зайка, позвоню.

- Кара, Кара, стой! А Будимир-то знает, что я поеду?

- Конечно-конечно, потому и рвется в бой. Успокаивать парня даже пришлось, как узнал, что ты едешь.

- Ну, Каминская, ну смотри, вруша. С тебя Будимир.

Ева отключилась.

«Amantes amentes», - задумчиво произнесла Кара.

«Так, с Николасом и Хорсом я в общежитии переговорю. Эль я тоже позвоню, но позже. Теперь надо Гризельду уломать», - решила Кара.

К столу подошел Хосе Эваристо и принес заказ.

- Твой завтрак, дорогая.

- Спасибо, Хосе.

Кара съела салат, не торопясь выпила половину чашки крепкого кофе со сливками и стружкой шоколада, а затем позвонила Гризельде.

- Привет, это Кара Каминская.

- Привет, - ответила Гризельда.

- Не буду тебя долго задерживать. У тебя имеется желание съездить на неделю на конференцию?

Гризельда, видимо, крепко задумалась, так как долго не отвечала.

- Алло, ты слышишь меня? - поторопила ее Кара.

- Слышу, - негромко ответила Гризельда.

- Профессор Септентрион набирает группу студентов, которые поедут на конференцию. Поездка на все рабочие дни. Мы еще хотим остаться на выходные…

- Я не могу, - перебил Кару тихий голос Гризельды. - Мои родители разводятся.

- Э-э-э… - Кара не знала, что ответить. - Прости тогда. Я не знала.

- Я сама не знала. Все случилось неожиданно. Они снова поссорились и папа сказал, что он давно уже встречается с другой женщиной. Он уходит от нас, вот прямо сейчас. Так что прости. Я не могу поехать. Мне нужно быть с мамой. Я не могу ее оставить, ты понимаешь?

- Хорошо, хорошо, я понимаю, не беспокойся…

- Да какое тут уже спокойствие, Кара, когда так все случилось. Извини, пока…

- Пока, - попрощалась Кара.

«Пи***ц, бедная Зельда, - пожалела ее Кара. - Вот же случилось такое, практически под конец учебы. Сейчас для нее весь мир станет серым, причем надолго. Она же тихоня… Эх, как бы не сломалась девчонка. А ведь ей еще экзамены сдавать…»

Кара молча грызла таралли, допивая остатки кофе. Слова Гризельды совсем расстроили ее и дозваниваться до Эль Каре напрочь расхотелось. Ей казалось, что именно сейчас звонить было бы совершенно неуместно. Как можно было продолжать заниматься чем-то пустопорожним, когда у близкого человека прямо на глазах распадалась семья?! Кара сама лишилась обоих родителей и отчасти понимала душевное состояние Гризельды: сейчас для нее все люди, кроме матери, стали далекими и незнакомыми, поэтому Гризельде ни с кем не хотелось общаться. Ощутив внезапно свою ненужность и беспомощность, Кара молча сидела на диване и бесцельно расчерчивала острым ногтем салфетку на квадраты. Она было собралась уже покинуть кафе, но внутри нее вдруг словно что-то щелкнуло и она решила: «Да ну все к черту!», она сегодня же вечером переговорит и с Николасом, и с Хорсом, а потом с Эль, разговор же с профессором отложит на завтра.

Раздался звон колокольчика, висевшего над входной дверью: в кафе ввалился Ангус Брат.

- Опаздываешь, лентяй! - сурово накинулся на него из-за барной стойки дядя Барбас. И тут же Мелина, шинковавшая капустный кочан для салата, высунула нос из окна кухни, чтобы узнать что случилось. Она увидела Ангуса, который топтался у входа и ядовито спросила:

- И где тебя черти носили?

Ангус отмахнулся от нее, и Мелина, презрительно поджав губы, вернулась к своей капусте.

- ¡Hola, hermano! ¿Cómo estás? ¿Y tú dónde has estado? - Хосе Эваристо, вальяжно опиравшийся спиной о стойку бара, поприветствовал опоздавшего Брата.

- Привет всем. Извините за опоздание. Вы, конечно, не поверите, - сразу же начал оправдываться Брат, - но случилось непредвиденное обстоятельство. Из-за него я и припозднился, - он замолк, словно переводя дух.

- У тебя все обстоятельства странные, - возразил Левиафан, вышедший из кухни. Он вытирал мокрые руки о полотенце, которое затем перекинул через плечо. Посетителей с утра, кроме Кары, все еще не было, а ему очень уж хотелось чем-нибудь развлечься. - Давай-ка, рассказывай, в какие неприятности ты снова встрял.

Кара оторвалась от своих невеселых размышлений и навострила уши: Брат славился неуемной фантазией, искусным балабольством и рассказывал такие невероятно захватывающие истории, что ему, естественно, никто не верил, но слушали его вранье всегда с неизменным удовольствием. Но Брат лишь ошалело таращился на дядю Барбаса и тряс головой, лицо его при этом постоянно морщилось, словно он только что проглотил горькую микстуру.

- Чего молчишь-то? Давай-давай, поведай нам свою историю, историю твоего опоздания на работу, - приказал дядя Барбас. - Если не поверю твоему рассказу, то за пропущенный тобою час из твоей зарплаты вычту в двойном размере.

- Да что ж вы сразу в карман-то лезете? - сразу же очнулся Брат, поняв, что речь зашла о его личный деньгах. - И зачем мне что-то сочинять? Я в госпитале был, можете там спросить. Голова до сих пор трещит, мочи нет, мне бы выходной взять, но я на работу все-таки вышел.

- Еще раз спрашиваю: куда ты вляпался? - сурово повторил дядя Барбас.

- Да никуда я не вляпывался, - обозленно взбрыкнул Брат. - Я в госпитале валялся с отравлением. Меня вот прямо сейчас тошнит. Черт знает от чего. То ли лекарство так действует, то ли отравление не до конца прошло. Газом я отравился. Случайно все получилось, а виноваты во всем газовщики, а не я. Газ у них протек, а я в этот газ и попал, когда на работу шел… - Брат помолчал секунду. - Ты не поверишь, дядя Барбас, что я увидел, надышавшись этим газом. Это было все так по-настоящему, словно наяву… Кажется, я увидел тот мир.

- Хватит трепаться, давай рассказывай по-человечески, чтобы всем понятно было, - оборвал его болтовню дядя Барбас.

И Брат принялся рассказывать. Он, как обычно, проснулся в полседьмого, насыпал коту корма на весь день, сходил в туалет, принял душ и смешал на кухне готовый завтрак с молоком. Ровно в семь он включил радио, чтобы прослушать свежие новости, и принялся неспешно одеваться. Кот по кличке Кума привычно терся о штанину, поэтому Брат ласково похлопал его по выгнутой колесом спине, а со штанины, как всегда, пришлось мокрой ладонью счищать прилипшие кошачьи волосы. В семь двадцать Ангус захлопнул за собой дверь, провернул ключ в замке, подергал за ручку, проверяя, закрыта ли дверь, и стал спускаться вниз по лестнице, чтобы выйти наружу. Он жил на третьем этаже пятиэтажного жилого дома, неподалеку от места работы, поэтому на работу всегда ходил пешком. Ангус открыл дверь подъезда и вышел на улицу. На улице в это время было совершенно темно и довольно зябко. Он выбросил мусор в контейнер и ровно в полвосьмого утра направился в кафе: так как Ангус работал полотером, то приходить в кафе рано утром у него не было необходимости.

Над всем городом нависали тяжелые свинцовые тучи, а на заснеженный тротуар медленно падали белые хлопья. Редкие уличные фонари освещали дома мягким желтым светом. Снег под ногами тихо поскрипывал. С утра было очень холодно, и Ангус поднял воротник, чтобы прикрыть быстро застывшую шею. Он шел вперед, стараясь ни на что не отвлекаться. Ангус был экономным человеком, и в свое время он здраво рассудил, что платить пятьдесят центов за поездку на автобусе ему было бы и жалко, и чертовски расточительно, в то время как до работы можно было добраться на своих двоих. До кафе ему было идти всего два километра, путь занимал каких-то двадцать минут. Поэтому Ангус всегда ходил пешком, что было полезно как для его кошелька, так и для его здоровья. И за все время этих пеших прогулок, что на работу, что с работы, с ним никогда не случалось никаких особых происшествий, которые обычно находили его в свободное от работы время. Правда, был один случай, когда по дороге на работу Ангуса остановил полицейский патруль, но этот самый случай произошел еще во времена Перманентной революции. Новый Кабинет министров Великой Конфедерации был вынужден во имя общественного спокойствия ввести комендантский час и, соответственно, вывести усиленные полицейские патрули на улицы. Вместе с полицейскими улицы обходили дружинники, имевшие при себе крепкие резиновые дубинки. Когда Ангус наткнулся на такой патруль, формально комендантский час уже закончился, но патрули зачастую останавливали одиноких подозрительных прохожих и обыскивали их. Вот с одним из таких патрулей и столкнулся однажды Ангус. Ангус спешил на работу, время его пешей прогулки было строго выверено и, конечно же, он сразу принялся препираться с полицейскими, требуя отпустить его. Но не прошло и пары минут, как Ангус отхватил такого леща, от которого у него остались самые недобрые воспоминания. Но на этот раз все было иначе: Ангус наткнулся отнюдь не на столь редкий в настоящее время патруль, а на двух поистине гигантских людей. Они стояли друг напротив друга и о чем-то громогласно спорили. Ангус опешил, не поверив своим глазам, - один гигант стоял на тротуаре слева от проезжей части дороги, а другой - на тротуаре справа. И незамеченным пройти мимо них у него не было никакой возможности. Поэтому Ангусу пришлось остановиться. Но гиганты, видимо, так увлеклись своим спором, что совершенно не обращали внимания на него, продолжали громко ругаться и постоянно упрекать друг друга.

- Ты возомнил себя Богом, Ялдаваоф! - рычал тот, что стоял слева и указывая перстом на своего визави.

- Азъ и ѣсмь Богъ-Создатель, Сатанаiлъ! - отвечал ему с каким-то легким акцентом тот, что стоял справа. Он протянул обе руки к Сатанаилу, молитвенно воздев ладони к небу, словно пытаясь защититься от соперника, но, возможно, и желая примирительно обнять его.

Эти двое еле освещались уличным фонарем, но Ангус заметил, что они оба были плотно укутаны в какие-то длинные темные одеяния, плавно колыхающиеся при каждом их движении, головы же Ялдаваофа и Сатанаила, наоборот, ничем не были покрыты. Их лиц Ангус разобрать не смог, так как уличные фонари освещали лишь спины и затылки спорящих, а сами лица гигантов были сокрыты от света в тени. Ангус мог поклясться, что ростом каждый из них был в три этажа, а говорили они чрезвычайно громко, басовито, рыча так, словно бы крупные тигры научились говорить на человеческом языке. И еще одно заметил наш наблюдательный Ангус: при разговоре никакого пара из ртов спорщиков не исторгалось, хотя на улице было довольно холодно. Ангус собрался было осторожно двинуться вспять, чтобы уйти подальше от этих странных гигантов, пока они его не обнаружили, но он словно прилип к заснеженному тротуару, не смея шелохнуться.

- Не может созданное быть Богом! - упрямо грохотал Сатанаил.

- Безсмѣртный, вездѣсущiй, извѣчный и ѣсть Богъ, - в ответ твердил Ялдаваоф. - Кто создалъ мiръ сѣй и ѣсть Богъ истинный. Все отъ Мѣня: Азъ Отѣцъ добрый и любящiй, Родитель наставляющiй и карающiй. Прими же смиренно сѣй мiръ и возлюби его каковъ онъ ѣсть, ино вѣчно во тьмѣ Ты будешь свѣта прятаться, въ душѣ же его алкая. Истинно говорю Тебѣ, одѣющiйся любовiю узрѣетъ истину, одѣющiйся же ненавистею узрѣетъ лишь одни пѣчали.

- Умолкни же, умолкни Ты немедля. Ты сделал то, что не должен был делать. Ведь Ты измыслил этот мир для почитанья своего, заради только себялюбия, как место поклонения Тебе и восхищения Тобою. Все было раньше цельным и единым, все было тем, что ты назвал Ничто. Ничем все было. Не было ни желаний, ни страданий, ни любви, ни печали; мир был пуст, чист, девственен. Он был великолепен, грандиозен, честен, прекрасен, покоился он на неизменных логических устоях: царила всюду темь извечная, хранившая в утробе ясный и спокойный, холодный и величественный свет. А Ты же наполнил темь страстями, создав и Добро, и Зло, и Надежду, и заселил Твой новый мир безумными приспешниками всепоглощающего пламени. Ты вырвал свет из тьмы, и свет нещадно сжигает этот мир, мир созданный Тобой. Он пламенем объят, он плавится и рвется, гляди! - он скоро рухнет, искрою тусклою летя в твое Ничто. И стоила попытка ожиданий? Всеместная погибель, тлен, унынье - любимые Тобой возвестники о скорой смерти мира. Они не где-то там, они уж здесь, они стоят и терпеливо ждут отплаты, как ростовщик у дома должника! Алмаз великий, что украшал собою гору из лучистого сиянья, ту, что тьма собою вечно сберегала, посмел бесчестно Ты украсть, затем разбил его на небольшие части. Зачем Ты сокрушил его, зачем Ты растоптал его и горделиво кинул после в прах? Где он теперь? Остались лишь бессчетные осколки от него, которые сверкают нам с ночного небосклона, их называют звезды. Все это дело рук Твоих. И ради же чего? Потешить только самомненье?

Сатанаил недовольно топнул ногою, да так, что задрожала земля. С домов соскользнули несколько черепиц и упали, разбившись, прямо на тротуар. Ангус сообразил, что нужно спасаться бегством, но, на его беду, он до сих пор не мог пошевелить даже пальцем, а не то что двинуться с места. Единственное, что он смог сделать - это тихо-тихо прошептать: «О Боже!» Лишь легкое облачко пара вырвалось из его рта и мгновенно пропало. И тут Ангус понял, какую он совершил ошибку: он стал заметен эти двум существам, что ему, дураку, не стоило произносить ни слова, а нужно было просто стоять и молчать. И, словно услышав его мысли, к Ангусу обернулся Ялдаваоф, взирая на него лучезарными глазами.

- Здравъ буди, о дитя! - прогремел гигант.

Но Ангус молчал, словно с детства был лишен дара речи: он мигом позабыл все слова, которые знал, и, даже если бы он их и знал, то все равно не смог бы их произнести, так как язык предательски онемел. Лишь одно смог выдавить Ангус из глотки:

- А-а-ах!

- Ха-ха-ха! - басовито засмеялся Ялдаваоф. - Не бойся, о дитя! Ты воздусѣй вдохни и успокойся. И на вопросъ простой Мой отвѣтить ясно ль сможешь ты?

Ангус молча кивнул.

- Судьей прошу тѣбя Я стать по Нашему съ Сатанаiломъ спору. Ты мнѣнiе свое повѣдай Намъ, рѣшая этотъ споръ, и вынѣси, прошу, Намъ чѣстное рѣшенье. Сiе рѣшенiе ты согласуй и съ разумомъ, и съ сердцемъ. Хотелось бы узнать Мнѣ, что въ мысляхъ прячутъ дѣти всѣ Мои, зачатыя во тьмѣ, взращенныя при свѣтѣ.

- О чем Ты говоришь? - перебил Ялдаваофа Сатанаил. - Какой же между Нами спор поможет разрешить вот это вот ничтожное созданье? В своем ли Ты уме? Он прах и плесень перед Нами, он так ничтожен, словно самый мелкий жук, да что там жук, для Нас еще он мельче. Его ответ - как тихий писк, неясный Нам, нисколько не понятный. Как бы не силились уразуметь его, Мы слышим лишь мышиный тихий писк. Лишь встав позорно на колени и прислонив поближе ухо, Мы различим, что он под нос бормочет Нам несмело. Дает советы, помощь предлагает? Провозглашает истины настолько глупые, насколько принято у этих неразумных тварей? И что Нам делать? Принять его услугу и должными перед червем остаться? Не отвечать же глупостью на глупость! Но мудростью на глупость Нам отвечать еще постыдней. Уймись, Мой Сын. Не стоит он вниманья.

- Оставь, срѣдь Насъ одинъ лишь ѣсть Создатель - это Я, и Разрушитель - тоже Я! Вѣдь въ этомъ Ты винишь Меня? И кто промѣжду Нами можетъ быть судьею? Софiя здѣсь незримо не витаетъ. Не освѣтитъ Она багряными крылами сѣй мракъ и не развѣетъ ссору между Нами. Иль Мы жеребiй бросимъ, всемѣрно положася на удачу?

- Молчи, молчи. Не спорю Я с Тобой. Я лишь понять хочу…

- А Я хочу узнать, что думаетъ дитя! Задамъ ему вопросъ, всѣго одинъ. Посмотримъ, что отвѣтитъ Намъ сѣй одинокiй путникъ.

И светлоокой Ялдаваоф задал дрожащему Ангусу такой вопрос:

- Живешь во тьмѣ, и самъ ты - тьма. Никто, ничто тѣбя не озаботитъ, и не пѣчалишься ничѣмъ, и не возрадуешься тоже. Все тьма. Спокойствiе и вѣчный холодъ, нѣтъ ни любви, ни ненависти, а лишь покой, и тишь, и ночь. Такъ было преждѣ. Я же потрясъ основы: Я вырвалъ свѣтъ у тьмы, Я отдѣлилъ тѣлѣсное, земное отъ безтѣлѣснаго, Я самъ ѣсть суть небеснаго. Мiры безкрайнiя Я создалъ и насѣлилъ ихъ тварями, способными помыслить, и волю выбора имъ далъ. Я далъ имъ свѣтъ. Нѣсущiй разумъ свѣтъ. Тепѣрь рѣши, дитя, Кто правъ: Тотъ, кто возноситъ тьму, иль Тотъ, кто превозноситъ свѣтъ?

Ангус дрожал, не смея ответить. И тут же вмешался Сатанаил. Очи его пылали алым пламенем, сокрытое во тьме лицо, обращенное к Ангусу, все еще не было достаточно различимо, но Ангус как-то догадался, что оно было искажено от бессильной ярости.

- Что ты молчишь, презренный прах, ничтожный?! Немедля отвечай! - Громогласно возопил Сатанаил и, в запале, ударил ладонью себя по бедру. Воздушная волна, вызванная этим нетерпеливым ударом, мигом сбила Ангуса с ног и он рухнул навзничь, нелепо раскинув руки. Вязаная шапочка, которая была ему немного велика, чудом не слетела с головы, смягчив удар о камень тротуара.

- Ха-ха-ха! Ничтожный ты червяк! - загремел Сатанаил. - Слабый, беспомощный. Щелкни тебя одним пальцем - и ты разлетишься на тысячи мелких кровавых ошметков. Ты судия? Нет, для Меня ты лишь дряблая плоть, что умерщвляется день ото дня подобными ей подлецами, иль медленно гибнет, вовне исторгая зловоние и нечистоты, и роется в черной грязи в собратстве ничтожных душонок, несчастных, унылых, презренных, и хныкающих вечно, и обвиняющих в бедах своих не себя, но других, много лучших. Готов ли судить ты рычащего льва, стоящего перед тобой, о жалчайший судья? Но бойся, судья! Вердикт не понравится льву - тебя он сожрет непременно.

Ангус, довольно хорошо приложившийся головой о тротуар, постепенно приходил в себя: он, кряхтя, поднялся, низко натянул свою шапочку, чуть ли не до самых глаз, и стал медленно отряхиваться. Ангус был очень зол, но решил не подавать вида, а быть спокойным и вести себя достойно перед этим наглым великаном. Нужно было показать этому огромному самодовольному болвану, что даже ничтожные черви имеют свою гордость. Несдержанный Сатанаил, не в силах терпеть эту нерасторопность от презренного человечишки, снова вспыхнул алыми очами и хотел было уже двинуться к нему, но Ялдаваоф схватил его за руку. Сатанаил на мгновение замер от неожиданности, а затем попытался вырвать руку, но Ялдаваоф продолжал крепко удерживать его. И тут Ангус, продолжавший медленно отряхивать себя, вдруг понял, что он в состоянии говорить, и сразу же воскликнул:

- Я согласен!

- Благодарствую, - ответил, улыбаясь, Ялдаваоф.

- Я, ничтожный червь по имени Ангус Брат, сын Ханоха Брата, отца моего, и Аластрионы Брат, матери моей, по здравому размышлению, руководствуясь зовом разума и сердца, выношу свое решение! - Ангус перестал отряхиваться, вытянулся в струну и голос его зазвенел. - Мир этот был создан светом, вырванным из тьмы. Мог мир существовать во тьме? О, нет, и нет, и нет. Свет тьме противостоит, а значит, этот мир противен тьме, а тьма противна миру. Так говорю я. Sic! А я же часть и порожденье дня и света. Могу ли полюбить я тьму? Отвечу так я на вопрос: все мы, созданья дня и света, страшимся тьмы, и этот страх нам вложен от рожденья. И лишь ночные гады, во тьме ползущие, не рассуждая благоволят ей, она для них - укрытие, спасение и вера. Все дети света ненавидят порожденья тьмы, боятся, презирают: для нас они ужасны, уродливы, отвратны. Их я не смог бы ни любить, ни понимать, не мог бы их терпеть, ни видеть. Зловещи разуму они, противны сердцу. Скажу еще одно: живут в любом от света порожденьи такие чувства, как привязанность, любовь, забота, ненависть и ревность. Есть много чувств, их все не перечесть. Но выделяем мы меж них безгрешное пред Богом поклоненье и почитанье мест святых. Места такие есть везде, они в душе любого человека, у каждого они всегда свои: одни чтят праведников Божьих, могилы предков чтят другие, иные алчут денег, власти, а прочие священными считают битвы. Но Ты, Сатанаил, - святынь людских неутомимый пожиратель. Ведь страсти для Тебя опаснее всего. Тебя гнетет несовершенство мира, и чистый свет, сияющий во тьме, и мелкие ничтожные людишки, посмевшие поднять свой голос супротив. Ты недоволен всем, и тем обеспокоен, Ты зол, Ты яр, Ты прячешься в тенях, чтоб жало с ядом уберечь от солнца и источать во тьме смертельные миазмы. Ты бы разрушил мир, коль мог, но Ты не можешь: не Ты сей мир создал, и не Тебе его сгубить. Ты вред с собой несешь всеместно, постоянно, Пифоном стелешься, презрительно шипя, рыча, собакой дикой лая, повсюду брызжешь ты смертельною слюною; Ты убиваешь, грабишь и крадешь, у матерей Ты отнимаешь их младенцев, у жен - мужей, у бедных - их лачуги, у богачей - достаток, у верящих - надежды, пустые посулы даешь и мигом отрекаешься от них. Как я могу стоять одесную с Тобой, Сатанаил? А посему мой приговор таков, услышь! он очень краток: Кто мир создал, Тот и любезен миру, Кто в мир сей свет принес, людскому свету люб. Кто почитаем будет у людей? Мой Бог Ялдаваоф! Воистину, Единый!

Ангус умолк, переводя дух от длинной речи.

- Храни сѣбя, дитя! - весело воскликнул Ялдаваоф и хлопнул в ладоши. Уличные фонари начали мерно раскачиваться из стороны в сторону, потом мигнули, на секунду погрузив и заснеженную улицу, и дома в полную тьму, а затем снова вспыхнули таким ярким светом, что просто ослепил Ангуса, и он невольно зажмурился. Когда он открыл глаза, на улице было тихо и пусто. Ангус стоял один-одинешенек, ошарашенно таращась себе под ноги. Голова его гудела старинным медным колоколом, в ней, словно жужжащие пчелы на лугу, туда-сюда носились назойливые крошечные слова, которые никак не могли сдружиться меж собою, чтобы сойтись устоявшемуся среди них по порядку и создать осмысленное предложение. Вж-ж-жух! - пулей пролетало одно слово, смысл которого второпях пытался разобрать Ангус, вж-ж-жух! - летело навстречу уже другое, и тоже непонятное; слова то плавно кружились в воздухе, то вдруг начинали вращаться бешеным колесом, неустанно гоняясь друг за другом, они то робко приближались друг навстречу другу, то мигом разлетались, не в силах удержаться вместе. Слова будто пытались сложиться в какую-то фразу, но они не выдерживали близкого присутствия друг рядом с другом и постоянно стремились разбежаться в разные стороны. Это страшно раздражало. Ангус чувствовал, что он должен понять что-то важное, что в этих словах кроется какое-то решение, выносится предупреждение, дается совет. Но он в одночасье разучился думать, поэтому, хотя и очень старался понять, что разум пытается сообщить ему, был не в силах уловить суть этого послания. К тому же тело Ангуса внезапно стало мягким, вялым, ему невыносимо захотелось спать, а снег так и манил к себе пушистым белым покрывалом. Стало тепло и уютно, Ангуса накрыла абсолютная безмятежность и он перестал сопротивляться, ведь соблазн отдохнуть на этом белом покрывале пересилил его, - и он, не раздумывая, рухнул на колени. Но где-то там, уже за чертогами разума, в то время, когда последняя искра его рассудка уже практически погасла, он расслышал далекий крик: «Эй, что с вами? Вам плохо? Уходите немедля! Газовую трубу прорвало!» Что значили это слова? Ангус их не понимал, да и не хотел понять. Ему страшно захотелось отдохнуть: ведь он так устал от назойливых слов. Ангус упал и свернулся калачиком. Лежа на боку, он желал лишь одного: поскорее заснуть вечным сном. Вечный сон был его единственным избавлением от мучительного жужжания в голове. Но кто-то, громко сипя и отчаянно чертыхаясь, схватил его за шиворот и потащил куда-то по засыпанной снегом брусчатке тротуара. От постоянной тряски перед глазами Ангуса вспыхивали сказочно прекрасные фейерверки, которые привели его в ребяческий восторг. Затем заиграла веселая ярмарочная музыка, так им любимая в детстве, а волшебный паровозик повез маленького Ангуса кататься по железной дороге, специально построенной для ребятни. Добродушный дядька-машинист то и дело подбрасывал уголь в топку, мама Ангуса задорно смеялась, крепко придерживая сына за хлястик пальто, сам же Ангус, высунувшись из окна кабины, увлеченно махал маленькой пухлой ручкой всем дядям и тетям, мимо которых он проезжал. Рот его непроизвольно растянулся в счастливой улыбке, Ангус пустил слюну, словно бы он уже превратился в младенца, и радостно засмеялся.

В себя он пришел на больничной койке. Сознание медленно возвращалось гулкой пульсирующей болью. Яркий свет нестерпимо резал глаза. На лице была кислородная маска, которую Ангусу хотелось сорвать, но он был настолько слаб, что не мог поднять руку. У кровати стоял медбрат в синем халате. Он улыбнулся и хитро подмигнул Ангусу:

- С возвращением.

- Что случилось? - простонал Ангус. Голова трещала так, что даже моргать было больно.

- Случилось отравление, - весело пояснил медбрат. - Газ прорвало. Газовая компания не добавила в газ одорант. Забыли, представляешь? Ха-ха. Забыли они, как же, скорее всего, что просто сэкономили. От старости прорвало газовую трубу, что идет вдоль домов. Дома-то там не новые, сам знаешь. Пожарные сообщили, что ты там живешь неподалеку, поэтому зачем мне тебе что-то объяснять насчет ваших газовых труб? А газ невидим, не пахнет, он тяжелее воздуха, вот он и начал утекать из свища в трубе прямо на тротуар. Говорят, скопился по всей по улице. Ты, друг, видимо, пока шел, ногами взбивал невидимые тебе клубы газа, вот и надышался им невольно.

- Мне бы таблеточку, голова раскалывается, - слабым голосом простонал Ангус. - Таблеточку бы мне. Друг, помру я без таблеточки.

Медбрат сходил за лекарством и принес таблетку вместе с пластиковым стаканчиком, наполненным доверху водой. Он приподнял Ангуса, снял маску и с улыбкой заявил, что она ему, в общем-то, больше не нужна. Затем медбрат передал Ангусу пластиковый стаканчик с водой, нечаянно пролив на Ангусову грудь несколько холодных капель, извинился за эту неприятность, и вручил таблетку, которую Ангус немедленно проглотил, запив ее водой. Кадык Ангуса дрогнул, он сморщился от боли и, замерев на секунду, спросил медбрата:

- А когда подействует? Голова трещит так, что мочи нет…

- Подожди полчаса, - успокоил медбрат, - и тогда подействует.

Ангус втянул голову в плечи и медбрат осторожно положил его на подушку, чтобы не вызвать новые приступы головной боли. Мысли Ангуса витали где-то далеко-далеко. Уличное видение было столь натуральным, что он был готов поклясться в его реальности. Поначалу Ангус исподволь скатился в сплошную ересь, рассуждая о том, не оказался ли он случайно в какой-нибудь иной вселенной, не заглянул ли он ненароком за грань бытия, туда, куда обычному человеку ход заказан? Но, по мере того как его голова по капле выдавливала из себя адскую боль, Ангус с удивлением понял, у него появилось альтернативное объяснение, что все, что он увидел и услышал, могло быть хотя бы частично, но правдой. Нет, Ангус не утверждал определенно, что все им увиденное непременно происходило именно так, как он это помнил. Такой безапелляционный вывод мог бы напрочь разрушить всю картину мира, к которой он привык. Но вот какая-то часть видения вполне могла быть реальной. Ну, а если взять и поступить еще проще и применить к ситуации принцип бритвы Оккама? И Ангусу вдруг стало страшно. Он, наплевав на головную боль, соскочил с кровати, надел пальто, отдернул занавеску и устремился вон из больницы. Сестра, сидевшая за приемной стойкой, заметила его побег и подняла трубку, вызывая охрану. Ангус ускорил шаг. У выхода в поликлинику его нагнал высокий охранник в темно-синей форме с шевроном на плече и схватил за локоть, пытаясь остановить, но Ангус твердым голосом заявил, что с ним все в порядке, что голова болеть перестала, что он благодарен за помощь и не имеет никаких претензий ни к врачам, ни к больнице. Затем, неловко вывернувшись из рук охранника, Ангус пулей вылетел из больницы, забыв про свою вязаную шапку. Он выскочил на морозную улицу, жадно вдыхая холодный воздух. Ему было необходимо забыть про газовые видения как можно быстрее, и Ангус решил, что работа будет лучшим в этом подспорьем. Вот так он и опоздал на работу.

- Не верите? Можете проверить. Можем вместе сходить в больницу Святого Апокалипсия, - Ангус был крайне обижен недоверием дяди Барбаса.

- Bueno querido hermano, - мягко ответил Хосе Эваристо, - почему никто не верит тебе? Я верю.

- Ладно, - проворчал дядя Барбас, - переодевайся и приступай к работе. Потом поговорим.

На кухне зазвенело что-то металлическое, ударившись о пол. Послышалась раздраженная ругань Мелины и голос оправдывающегося Левиафана. В общем, начинался обычный трудовой день. Сильно запахло кофе: это дядя Барбас готовил чашечку для сердитой Мелины, чтобы успокоить ее. А пока кофе готовился, он, не теряя времени, усердно протирал барную стойку, отодвинув стоявшую на ней табличку с надписью «Спиртное продаем после 17-00» на самый край. Ангус Брат уже гремел чем-то в подсобке, проклиная беспорядок, который сам там и устроил, и, в дополнение ко всей этой картине, постоянно трезвонил висевший на стене телефон. Все было как обычно в кафе под названием «Уткин нос».

Глава 5

Кара сидела за столиком и понемногу стала осознавать, что рассказ Брата ей начинает нравиться. Было в нем нечто одновременно и таинственное, и притягательное. Она даже подумала о том, не рассказать ли ей о происшествии, которое случилось с Ангусом Братом, остальным ребятам, с которыми она собиралась ехать на конференцию, устроив в один из дней вечер страшных историй. Но ее дальнейшие размышления прервал зазвеневший колокольчик: в кафе ввалилась ватага веселых молодых людей. Они беззлобно зубоскалили друг над другом, заливисто смеялись и нарочито громко разговаривали. Как показалось Каре, они были младше ее года на три-четыре. Парни, толкаясь друг с другом, выделывались перед девушками, девушки хихикали и перекидывались между собой короткими фразами. Шумно усевшись напротив, молодые люди развалились на диванах и затеяли спор, продолжая и за столом активно толкать друг друга. Кареглазый и черноволосый юноша в пылу спора сбил дорогую сумочку своей подружки на затоптанный молодыми людьми пол, за что был немедленно наказан ударом острого локтя в бок. Он охнул от неожиданности и, покраснев, немедленно принялся извиняться. Девушка нарочито надула губки и отвернулась от него. Кара, сидевшая на самом краю дивана, наклонилась и подняла с пола сумочку, протянув ее девушке. Та заметно покраснела и еле слышно пробормотала слова благодарности, стараясь не смотреть Каре в глаза. Девушка разложила по столу бумажные салфетки, поставила на них свою сумочку и, опустив голову, стала аккуратно стирать с нее грязь. Вожак компании, заметив чем занята его подруга, крикнул стоявшему за стойкой дяде Барбасу: «Эй, протрите пол, здесь очень грязно!» Дядя Барбас, который внимательно изучал передовицу газеты «Гамельнский картофелевод», недовольно взглянул на крикуна, поправил очки и гаркнул: «Ангус, иди и протри пол!» Тот вылез из своего закутка вместе со старой веревочной шваброй и стал лениво протирать напольный кафель. А дядя Барбас, убедившись, что все, как и прежде, стало в порядке, снова вернулся к газетной статье, в которой пространно описывалась озимая посадка картофеля раннеспелых сортов. Толпа шумливых молодых людей словно подтолкнула Кару к действию и она, уже далекая от всей этой кафешной суматохи, решила не терять времени даром и прямо сейчас позвонить профессору Септентриону, не откладывая звонок на завтра. Кара здраво рассудила, что лучше заранее застолбить место в группе Септентроиона, чем потом узнать, что он уже набрал свою собственную группу. Само собой, Кара не знала личный номер профессора, поэтому решила сначала дозвониться до его ассистента. Ассистентом профессора был студент четвертого курса философского факультета по имени Хумсафар, который работал официальным фамулусом профессора с официальной, но небольшой зарплатой, выделяемой ему из институтских фондов. Хотя оклад его и не был столь велик, но самого Хумсафара все устраивало, так как ему не нужно было подрабатывать в какой-нибудь забегаловке мойщиком посуды или разносчиком еды. Заодно он приобретал необходимые навыки в научной деятельности и устанавливал нужные связи в профессорской среде. Хумсафар работал на профессора уже второй год и, чувствуя свою постоянную нужность, стал преувеличивать свою значимость, день ото дня раздувая собственную гордыню. Дошло до того, что он начал общаться с обычными студентами, которых ставил ниже себя по положению, совершенно пренебрежительно. Бывало и так, что Хумсафар совершенно забывался и начинал вести себя свысока даже с техническим персоналом института. Технические работники такого отношения к себе совершенно не терпели и постоянно подавали жалобы на чванливого студента ректору, проректору и самому Септентриону. Но профессор не обращал никакого внимания на неподобающее поведение своего фамулуса, пропуская все жалобы на него мимо своих ушей: профессорская голова была постоянна занята исключительно наукой, а дела людские были ему малоинтересны. А Хумсафар сам по себе неплохо справлялся с возложенными на него Септентрионом обязанностями: он четко и в срок выполнял данные ему поручения и вовремя решал поставленные перед ним задачи. Из-за поддержки профессора Хумсафар чувствовал себя в полной безопасности как за каменной стеной.

- Алло! Это Кара Каминская. Привет, Хумсафар, я насчет конференции звоню.

- Здравствуй, Каминская. Ты имеешь в виду конференцию, посвященную анализу существующей действительности?

- Я не помню названия, дорогой. Я про ту, что в «Эребусе» пройдет.

- Это она и есть. От меня-то ты чего хочешь?

- Ну, я группу набрала практически. У профессора же грант забронирован на группу студентов.

- Все-то ты, Каминская, знаешь. А вдруг группа уже набрана самим профессором? Об этом ты, конечно, не подумала.

- Хумсафар, дорогой, не пугай так меня. Разве нашлись желающие поехать с профессором?

Хумсафар коротко хохотнул:

- Конечно же нет.

- А ты можешь ему сказать, что у меня уже есть группа желающих поехать на конференцию? Или дать мне его телефон, чтобы я сама могла ему об этом сообщить.

- Сказать-то я могу, конечно, в этом нет проблемы. А номер телефона не дам. У меня нет на это полномочий.

- Тогда сделай милость, сообщи профессору, что группа набрана и готова ехать с ним.

- А мне-то что с того?

- Сделаешь доброе дело.

- Я похож на того, кто делает добрые дела?

- Очень похож.

- Слишком хорошего ты мнения обо мне, Каминская.

- А я девушка вообще добрая, нежная, заботливая, а так же умница и красавица, и во всех местах положительная. Вот я на тебя и полагаюсь.

- Шутки у тебя, Каминская, всегда с каким-то странным подтекстом. Список давай.

- Прямо сейчас?

- Прямо сейчас.

Кара продиктовала список студентов, которые должны были поехать на конференцию. Естественно, с двумя парнями, Николасом и Хорсом, как и со своей подругой Эль, она вопрос пока не уладила, но чувствовала, что несомненно уломает их на поездку.

- Я еще Гризельду Тюрсдоттир хотела взять, но, к сожалению, у нее родители разводятся.

- Сочувствую, - немного помолчав, ответил Хумсафар. Кара не знала, да попросту и не могла знать историю Хумсафара, которую он тщательно скрывал ото всех. Давным-давно, когда Хумсафару не исполнилось еще и трех лет, отец бросил маленького Хумсафара, оставив его на попечение матери. Начиная с этого момента мать больше никогда не упоминала об отце и постоянно старалась уйти от разговоров о нем. Но когда Хумсафар немного подрос, он принялся приставать к матери с вопросами о сбежавшем родителе, - где он, почему не появляется, какой он был, добрый или злой, любил ли он его, Хумсафара, или ненавидел, почему он бросил их и кто в этом виноват. Все эти назойливые допросы со стороны сына всякий раз выводили мать из себя, и однажды она страшно наорала на Хумсафара, приказывая ему немедленно заткнуться и убираться прочь. Немногим позже, когда она уже остыла и чуточку успокоилась, мать рассказала Хумсафару, что отец его не выдержал семейной жизни и попросту сбежал от них, что она до сих пор не может простить ему предательства, но и забыть его отца она тоже не может, после чего мать горько разрыдалась и вся в слезах умоляла Хумсафара больше не приставать к ней с вопросами об отце. Прошло несколько лет, Хумсафар подрос и стал кое-что соображать в этой жизни, и поэтому он, таясь от матери, опросил бывших друзей отца и его знакомых, придя к единственному выводу, что его мать все-таки была права: их семья стала обременительна отцу, который привык жить так, как ему вздумается, бродяжничать, мотаться туда-сюда как вольный ветер, а точнее - как перекати-поле, долго не задерживаясь ни на одном месте. Отец, по-видимому, был так напуган обязанностью нести ответственность перед женой и сыном, что ему было проще бросить их, мать и Хумсафара, чем тянуть так страшившую его лямку семейной жизни. Короче говоря, отец испугался быть отцом. И лишь к таким людям, как Гризельда, у которых случилось такое же, как и у него в детстве, несчастье, Хумсафар относился с некоторым человеческим участием. Остальных людей он или терпел, или попросту презирал.

- Хорошо, я передам профессору, - вновь послышался в трубке голос Хумсафара. - Но сразу уточню. Если у вас появилось вакантное место, я поеду вместо Гризельды. И сразу, чтобы ты меня не спрашивала лишний раз почему я поехал с вами, лично тебе я поясняю: мне не хочется болтаться здесь целую неделю в одиночку, перебирая книги в профессорской библиотеке.

Кара опешила от столь неожиданного и прямолинейного требования Хумсафара. Ее совершенно не радовало, что профессорский попка поедет на конференцию вместе с остальными студентами, поэтому она принялась ломать голову над тем, какой предлог нужно было придумать, чтобы мотивированно отказать Хумсафару. Но ее размышления прервал недовольный голос:

- Чего молчишь, Каминская?

- Так вот думаю, а зачем тебе это нужно? Там же одни незнакомые тебе люди.

- Но тебя-то я знаю.

- А остальные?

- Ты не хочешь, чтобы я поехал, - сделал однозначный вывод Хумсафар, сообщив о своей догадке спокойным холодным голосом. - А если ты не хочешь, чтобы я поехал, причем с командой, которую тыличноподбирала под себя, то ты явно придумала что-то, что совершенно не связано с конференцией. Я прав?

- Ну-у-у… - начала было придумывать новое оправдание Кара, но Хумсафар перебил ее:

- Давай решим так: если я не еду, то я не сообщаю о набранной тобою команде профессору. Если ты попытаешься самостоятельно выйти на него и решить вопрос в обход меня, я расскажу ему, что тебе интересна не сама конференция, а нечто иное. И это нечто иное явно идет вразрез как с тематикой, так и с научно-практической направленностью этой конференции, а, значит, и с планами самого профессора. И профессор, я тебя уверяю, будет крайне расстроен. А если профессор будет расстроен, то никакой поездки не состоится. Если же я еду, я гарантирую вам заселение в отель.

«Черти бы тебя побрали, засранец, - ругнулась про себя Кара. - Подлый ты шантажист. Поехать он захотел. А, может, плюнуть на эту поездку? Как говорится: ни себе, ни людям. Как же обидно, что все зависит от этого жулика. Хотя, постой-ка… А ведь никто не заставляет нас с ним общаться. Распределимся по парам, я возьму на себя Николаса. А эту профессорскую жучку мы будем просто игнорировать под предлогом того, что в нашу компанию допускаются только парочки. И о том, что мы хотим остаться на субботу и воскресенье, Хумсафару тоже лучше не знать, чтобы он далее не приставал к нам. А неплохо я придумала! - решила Кара. - Что же, Каминская, в нашей бочке меда появилась ложка дегтя. Но, к сожалению, деваться, видимо, некуда, придется его брать. Как это ни прискорбно... Что же, на том и порешим».

- Хорошо, - ответила Кара после некоторых размышлений, - уговорил. Сообщай профессору. Едем вместе.

- Рад, что ты сделала правильный выбор.

- Э-э-э… Хумсафар, - спросила Кара фамулуса, которого постепенно начинала ненавидеть, - а как я узнаю, что вопрос решен положительно?

- Каминская, ну за кого ты меня принимаешь? Я же не ребенок, чтобы в угадайки с тобою играть. Как только профессор примет решение, я тебе сразу сообщу.

- Тогда отбой?

- Жди звонка, Каминская. Кстати, шумная же у тебя там толпа. И как ты это терпишь?

Хумсафар положил трубку. Кара сунула телефон в карман куртки и погрузилась в размышления. Все что она могла сделать, она сделала. Оставалось только переговорить с двумя парнями из общежития и своей близкой подругой. А это она сделает, как уже прежде решила, по возвращении в общежитие. Но прямо сейчас идти в кампус и продолжать изучать цитогенетику динозавров Каре не хотелось, было слишком рано, но и в кафе находиться тоже не было никакого желания, так как шумная толпа молодежи понемногу стала раздражать ее. Кара помахала рукой Хосе Эваристо. Тот немедленно подошел к ней. Кара коротко попрощалась с ним и расплатилась за завтрак десятью талерами. Хосе Эваристо весело подмигнул, коротко кивнув в ответ. Кара встала, надела куртку, на ходу застегивая молнию, попрощалась с дядей Барбасом и вышла на улицу. Ей вслед звякнул дверной колокольчик. Кара решила немного прогуляться, подышать свежим воздухом, а после вернуться к себе в общежитие. Времени у нее было еще предостаточно, поэтому можно было заскочить в магазин, чтобы купить продукты. К тому же еще можно было сходить в кино, или можно было зайти в какой-нибудь музей. Кара подумала и решила сходить в кино. Она не любила музейных старушек, которые зорко наблюдали за посетителями из-под своих бабушкиных очков. Старушки или сидели на стульях возле открытых дверей, или медленно фланировали по залам музея, важно заложив руки за спину, или молчаливыми кариатидами прятались по углам зала, бдительно контролируя музейное пространство. В музее Кара постоянно испытывала странное чувство, словно бы кто-то неусыпно наблюдал за нею. То ли дело кинотеатр, где ты никому не нужен, особенно тогда, когда выключается свет. Пока Кара сидела в кафе, ветер сдул с неба редкие облака и солнечные лучи принялись заливать ярким светом заваленный снегом город. Белый снег слепил глаза так, что Каре невольно приходилось щуриться, чтобы они не болели. Неспешно прогуливаясь по зимнему тротуару и продолжая отчаянно жмуриться, Кара наконец-то достигла кинотеатра, у входа которого висела винтажная вывеска с названием «Черный ноябрь». Рядом со входом находилось расписание со временем сеансов. К сожалению, с утра репертуар состоял только из кинохроники. Вздохнув, Кара вошла внутрь. В фойе на толстой черной цепи висела собранная из призматических хрусталиков люстра; свет, струившийся из круглого оконца, располагавшегося у самого потолка, падал на нее ярким лучом; в этом луче безудержно танцевали маленькие пылинки, а потолок фойе сверкал зелеными, красными, синими огоньками. Кара подошла к кассе и приобрела один взрослый билет. До сеанса оставалось еще десять минут, и она купила в буфете кинотеатра мороженое в вафельном стаканчике. Постепенно, хлопая дверями, подходили редкие в это время посетители, которые постепенно стали скапливаться у входа в кинозал. Парочки стояли, шушукаясь между собой, а одиночки лениво рассматривали большое панно, висящее на стене фойе. На панно был изображен ноябрист с окровавленной головой, тело которого на руках держал его товарищ-Parteigänger; вокруг умершего героя стояли благородные соратники с табуретами и пивными кружками в руках, обороняя тело погибшего от банды озверелых прогрессистов, намеревавшихся, по-видимому, надругаться над ним. Ноябристы, все как один, были высоки, широкоплечи, светловолосы, голубоглазы - они стояли прямо, во весь рост, презрительно глядя на своих противников-прогрессистов, которые были изображены скрюченными злобными существами, ощерившими острые редкие зубы, причем прогрессисты поголовно были вооружены ножами, кастетами и револьверами. Сцена битвы происходила в полутемном помещении пивной «Hellerweg Bräukeller», судя по попавшей на картину вывеске. Любому гражданину Конфедерации, даже мельком взглянувшему на это панно, было понятно, что оно изображало начальный этап Ноябрьской революции, впоследствии стихийно выплеснувшейся на городские улицы обеих столиц. Было очевидно, что художник вложил всю свою душу в написание этого панно, так как полутемный мрак пивной, лежащий навзничь человек, согнувшийся над бездыханным телом скорбящий товарищ, две противостоящие друг другу группы, - все это искусно передавало огромное напряжение сюжета в столь тревожном содержании настенного панно; казалось, что еще чуть-чуть и прямо в фойе кинотеатра начнется жестокая бойня, в которой примирения между двумя группами людей никоим образом не будет. Но нашей Каре, как дочери контрреволюционеров, все это было совершенно не интересно: она сидела на деревянной скамье и с удовольствием поглощала холодную мякоть мороженого. Ей интереснее было наблюдать за людьми, а не разглядывать какое-то панно с какими-то там революционерами. Прозвенел первый звонок. Так как вход в зал с мороженым был строго воспрещен, Кара стала торопиться, чтобы доесть его до конца: она принялась глотать мороженое большими порциями, уже не опасаясь того, что ее горло может заболеть. Вскоре прозвенел второй звонок, но Кара, благополучно доевшая свое мороженое, не стала сдавать куртку в гардероб и одетой вошла в полутемный зал, который освещался круглыми двухплафонными светильниками. Кресла в кинотеатре были старые, фанерные и, конечно же, ужасно неудобные. На таких креслах можно было до полного онемения отсидеть себе пятую точку, а, может даже, и до колотья в ягодицах, поэтому Кара, добравшись до самой середины зала, хлопнулась на свободное место и поерзала, чтобы устроиться поудобнее, всерьез подумывая над тем, чтобы подложить под себя куртку. Но благоразумие пересилило ее желание: в куртке все-таки находились ключи, телефон и студенческий билет. Телефон ей было бы жалко сломать. А в кинотеатре, в самом зале царил полумрак и играла теплая музыка, похожая на джаз, которая вскоре резко оборвалась: бордовый занавес, закрывавший собою белый экран торжественно распахнулся, расползаясь в разные стороны, свет в зале мягко погас и началась кинохроника. Бодрый мужской голос сообщил, что конфедеративные тевтоно-рутенийские войска успешно отбили все нападения мазовейских повстанцев и, перейдя от обороны в контрнаступление, начали атаку по всему флангу, на плечах врага дойдя до границы с официально нейтральным полонийским государством, по пути освобождая многие, до того захваченные бандитами, территории. Ноябристское правительство вновь официально призвало полонийцев и куявийцев держать нейтралитет и отвести свои войска подальше от зоны ограниченной военной операции конфедеративных тевтоно-рутенийских сил. Правительство Конфедерации заявило, что оно и впредь будет всячески бороться с незаконными военизированными формированиями на своей суверенной территории и жестко пресекать любое вооруженное сопротивление; что создание незаконных военизированных формирований инсургентов, даже под предлогом защиты мирного мазовейского населения от нападений бандитов, прямо противоречит конфедеративному закону. А это, в свою очередь, влечет уголовную ответственность для участников таковых формирований, вплоть до физического уничтожения в случае их вооруженного сопротивления как силам правопорядка, так и вооруженным силам Конфедерации. Следом шли кадры улыбающихся солдат Конфедерации на фоне поваленного пограничного столба с мазовейской государственной символикой на демаркационной линии, а также стоявших по ту сторону границы мрачных полонийских жолнежей стражи граничней, которые держали наперевес свои тяжелые штурмовые винтовки. Для читателя необходимо пояснить, что конфликт тянулся уже не один год. Великая Конфедерация Тевтонии и Рутении считала мазовейские земли своими исконными территориями и проводила на них форсированную этническую ассимиляцию. В ходе непродолжительного конфликта с полонийцами земли Мазовии были заняты конфедеративными войсками, которые защищали вновь приобретенные территории от проникновения мазовейских партизан, желавших восстановить на захваченных конфедератами территориях прежнее правление для объявления об их сецессии. Конечной целью мазовейцев было признание Мазовии суверенным независимым государством. Они, следуя стратегии малых дел, постепенно отбивали малонаселенные земли у Великой Конфедерации, пока та была занята своими внутренними проблемами, возникшими в период как после Ноябрьской, так и Перманентной революций. Но время шло и, разрешив все свои внутренние проблемы, Конфедерация, наконец, обратила свое внимание на постоянные нападения бандитов-мазовейцев на солецтва и гмины, в которых провозглашалась незаконная власть. И был выработан план ответных мер. Конфедеративная военная администрация принялась формировать из местного населения, страдавшего от поборов и убийств со стороны партизан, охранные отряды, предоставляя взамен налоговые и иные льготы, выплачивая повышенные оклады, освобождая от военных податей и повинностей. Также упорно и планомерно проводилось заселение территории лоялистами, предки которых когда-то проживали на этих землях, но бежали из-за постоянных вооруженных конфликтов либо в Тевтонию, либо в Рутению. Из лоялистов, имевших опыт службы, создавались добровольческие штурмовые отряды. Вместе с охранными отрядами, состоявшими из местных коллаборантов, при поддержке конфедеративной армии и полевой жандармерии, штурмовики вели жестокую борьбу с мазовейскими партизанами. Мазовейцы-же, при отсутствии возможности длительного сопротивления, имели обыкновение каждый раз укрываться на территории Полонийско-Куявийского Союза. Когда охранные и штурмовые отряды, участвовавшие в карательных акциях против мазовейских бандитов, невольно пересекали демаркационную границу с Полонийско-Куявийским Союзом, преследуя бандитов, им всегда противостояли полонийские жолнежи. Да, формально полонийцы давали отпор вторгнувшимся на их территорию парамилитарным отрядам конфедератов, но на практике они занимались махровым укрывательством мазовейских налетчиков. Необходимо отметить, что мазовейцы, полонийцы и куявийцы принадлежали к одной этнической народности, и Союз крайне благожелательно относились к мазовейцам, помогая спрятаться на территории Союза от преследований со стороны конфедератов. Правительство Великой Конфедерации всякий раз призывало Союз немедленно прекратить практику укрывательства мазовейских бандитов, интернировать их как граждан Конфедерации и безусловно выдать конфедеративному правительству для справедливого суда. Но Полонийско-Куявийский Союз надменно отказывался это делать, все более и более раздражая своим твердолобым упрямством политическую элиту Конфедерации. Накал страстей дошел до того, что когда Кабинетом министров Конфедерации управляли еще старые партийные бонзы, высокомерные союзные соседи стали презрительно называть Великую Конфедерацию Герусией, чем окончательно разозлили высшую партийную номенклатуру, которая буквально скрежетала зубами об одном только упоминании Полонийско-Куявийского Союза. Но, даже когда власть в Конфедерации сменилась на прогрессивное технократическое правительство, союзовцы не прекращали издеваться над Конфедерацией, все так же упорно обзывая в своих газетах, на радио и телевидении Великую Конфедерацию Великой Герусией. В общем, между странами постепенно назревал вооруженный конфликт. Жизнь - это сплошная череда перемен, которые ведут от плохого к худшему, и которое, обычно, всегда заканчивается войной. Затем военная хроника сменилась хроникой мирного строительства. Наша Кара со смертной скукой смотрела помпезный доклад о постройке очередной ветки железной дороги, о строительстве моста где-то в глухом Кляйнклекерсдорфе, о передовых достижениях науки и расширении производства, о прорывах в медицине и спорте. Ученые в белых халатах и защитных очках взбалтывали пробирки и пристально вглядывались в происходящую реакцию; широкоплечие путейцы с сосульками на усах весело забивали костыли в шпалы, от них шел пар, но работа не прекращалась ни на минуту; розовощекие нянечки в роддомах пеленали новорожденных малышей; очкастые кудрявые композиторы придумывали свои новые шедевры, решительно внося в партитуру закорючки нотных знаков; сталевары варили сталь; шахтеры выдавали уголь; швеи пошивали очередные горы штанов и трусов; в общем, все были при деле. Страна росла, покоряла враждебные народы, раздвигала границы, тянула во всю свою ширь рельсы, трубы, провода, дороги. Жить становилось все лучше, жить становилось все прекрасней. В следующих кадрах кинохроники голос диктора радостно сообщил, что Политический комитет Социально-национальной трудовой партии (ноябристов) постановил создать молодежное крыло, чтобы не только привлечь подрастающее поколение к политической работе, но и загрузить его общественно-полезной деятельностью. «Да уж, - покривилась Кара. - Влипли мы, конкретно так влипли. Сейчас эти «милые» люди полезут в школы и вузы со своими политинформациями и все, пиши пропало». Нужно сказать, что в обществе давно ходили слухи о том, что Партия готовит народу какой-то сюрприз, но то, что в Партию начнут принимать чуть ли не детей - такого неожиданного шага от партийцев никто не ожидал. Кара заметила, что в зале после сообщения диктора сначала воцарилась гробовая тишина, а потом со всех сторон послышался шепот: зрители активно обсуждали решение Политкомитета о создании молодежного крыла. Это шушуканье прервал громкий мужской голос, который перебил бубнеж диктора словами: «Правильно, нечего по улицам болтаться, пусть старикам помогают, немощным, спортом пусть занимаются! И вообще, ввести комендантский час для подростков, достали уже песни свои орать по ночам!» Все обернулись на грузного мужчину, который произнес эти слова. Он, заметив, что на него все смотрят, приветственно приподнял плоскую фляжку и, совершив два глотка, весело произнес: «Nochmal!» Каре вдруг стало невыносимо душно и захотелось немедленно выйти из зала. А диктор, между делом, своим задорным голосом продолжал перечислять бесконечные достижения в области науки и культуры, которые стали возможны только благодаря исключительно прозорливому руководству Партии и Кабинета министров. Каре все это показалось настолько противным и фальшивым, что она решительно поднялась, схватила курточку и стала пробираться к выходу. «Что, не нравится?» - язвительно крикнул ей вслед грузный мужчина с фляжкой. «Иди ты!..» - огрызнулась сквозь зубы Кара. У нее вдруг резко заболела голова - то ли от всей этой нарочито радостной эйфории кинохроники, то ли от духоты в кинозале, то ли от слов полупьяного идиота, вульгарно развалившегося в своем кресле. Оказавшись на площадке перед выходом, Кара снова зажмурилась от слепящей белизны снега. Женщина-контролер, которую Кара побеспокоила, сердито захлопнула за нею дверь, и Кара, осторожно сойдя по широкой бетонной лестнице на брусчатку площади, встала неподалеку от кинотеатра, надеясь на то, что головная боль на свежем воздухе постепенно уймется. Пока она стояла и дышала ледяным воздухом, мимо нее по площади медленно проехал агитационный автобус Общества спасения неприкаянных душ. Было известно, что ноябристы недолюбливали церковников и относились к ним крайне недоверчиво, те отвечали им такой же взаимностью. Сразу после победы Ноябрьской революции популярна была идея о запрете церкви, ибо строй в новом государстве предполагался сугубо секулярный. Из этого делался вывод, что церковь в исключительно светском государстве не только не нужна, но и вредна. Но позже от такого подхода пришлось отказаться, так как воцерковленные граждане все равно тайно совершали обряды, а ноябристы совершенно не терпели наличие хоть какого-нибудь подполья, как клерикального, так и секулярного. К тому же среди самих ноябристов имелось немало прихожан, которые были категорически против каких-либо антицерковных репрессий. На балансе церкви находилось много различного рода приютов и общественных кухонь, содержавшихся за счет пожертвований церковной паствы; государство же в благотворительную деятельность религиозных организаций не вкладывало ни талера, практически перекладывая на церковные плечи часть социальной защиты, которую было обязано обеспечивать. Такое положение дел, несомненно, вполне удовлетворяло ноябристское правительство. Единственное полезное, что сделали ноябристы в отношении церкви - это принудительно реформировали сам институт церкви. В Двусвятой неделимой церкви Конфедерации появились два главы: епископ Тевтонский, избиравшийся конклавом, и епископ Рутенийский, избиравшийся синодом. Разница между западной и восточной ветвями была только в обряде причащения: западные католики причащались пресными гостиями, а восточные ортодоксы причащались квасными просфорами. Во всем остальном две ветви церкви были в евхаристичесом единстве и имели полный интеркоммунион для всех своих прихожан. В соответствии с реформой Кабинет министров отныне должен был одобрять назначение первосвященников, иначе они не признавались главами церкви и находились, таким образом, вне закона. Священники фактически становились государственными служащими с прямым подчинением Кабинету министров, но без государственных окладов, без внесения их должностей в табель о рангах, без выслуги лет, без пенсий и без всего того, что положено законом государственному чиновнику. Некоторые горячие головы предлагали заставить священников вступать в Партию, чаша весов по этому вопросу склонялась как «за», так и «против», но новый Кабинет министров, состоявший ныне из молодых технократов, категорически похерил эту инициативу. Церковь технократам совершенно не мешала. Единственное, что им было нужно, чтобы церковь не лезла в государственные дела, не распространяла в обществе излишний консерватизм и попросту не болталась бы под ногами. Как шутили сами ноябристы: вы нам не мешаете жить, мы вам не мешаем умереть. Был издан экстраординарный декрет о свободе совести, который фактически определил статус и место церкви в Великой Конфедерации, очертив круг прав и обязанностей священнослужителей.

Глава 6

Автобус Общества спасения неприкаянных душ остановился неподалеку от Кары и из него немедленно выскочил молодой человек, одетый во все черное. Каре он показался довольно симпатичным, но этот молодой человек оказался священником, а со священниками особо не пофлиртуешь. В левой руке он держал Книгу в коричневом кожаном переплете, а правой поправлял скуфью, которую, видимо, только что надел, чтобы не застудить голову. Священник мягко улыбнулся и поздоровался с Карой.

- Приветствую тебя, дочь моя.

- Здрасьте, - поздоровалась Кара в ответ. Она не ходила в церковь, а поэтому совершенно не умела общаться со священниками. - Только вот я не Ваша дочь, - неловко пошутила она.

- Ха-ха-ха, - засмеялся молодой человек, - да, я полностью согласен с Вами в том, что для своего возраста Вы в дочери мне совершенно не годитесь. Но в богословском понимании для меня Вы все-таки являетесь дочерью.

- Фу, - притворно обиделась Кара, - сразу видно, что Вы священник.

- Почему? - удивился молодой человек. - Потому, что одет как священник?

- Не только поэтому. Разве можно с женщиной обсуждать ее возраст?

- Каюсь, простите. Nomen est omen. Правда, как мне кажется, в Вашем возрасте, наоборот, нужно гордится своей молодостью.

- Может быть, может быть. И как же мне Вас звать-величать, господин священник?

- Зовите меня отец Агносий. А Вас? - в свою очередь спросил Кару молодой человек.

- Меня зовут Кара. Так чем же я так заинтересовала представителя церкви? Хотите заполучить мою душу?

- Ха-ха-ха, - молодой человек снова задорно засмеялся, - нет, упаси Вас Господь, церкви не нужна Ваша душа. Церковь не собирает души, она, наоборот, спасает их. Ваша душа пусть при Вас и остается. Вы знаете, что такое душеспасительная беседа?

- Нет…

- Ну, чем-то в этом роде мы сейчас с Вами как раз занимаемся.

- Так почему я Вас так заинтересовала?

- Церкви нужна Ваша помощь, - священник протянул Каре брошюрку. - Почитайте на досуге, хорошо?

- Хорошо, - ответила Кара.

- Вы славная девушка, надеюсь, что у Вас найдется время, чтобы нам помочь. До встречи! И спаси Вас Господь.

- До встречи.

Священник дошел до автобуса, постучал кулаком по кузову и раздвижная дверь сразу же открылась. Кара увидела в зеркале заднего вида бледное лицо водителя и ей показалось, что он торопливо помотал ей головой, словно бы предупреждая о чем-то. Священник поставил было ногу на ступеньку, и, держась рукой за поручень, собирался войти внутрь, но неожиданно повернулся к Каре и уставился на нее: он стоял неподвижно, совершенно не шевелясь, и смотрел на нее, не отрывая взгляда, словно желал просверлить насквозь своим взглядом; Каре от его пристального взгляда стало и неловко, и неуютно, поэтому она невольно отвела взгляд. Тогда священник отвернулся от нее и быстро заскочил внутрь автобуса, дверь за ним закрылась, а испуганное лицо водителя пропало. Из выхлопной трубы вылетели клубы сизого дыма, и зеленый автобус Общества спасения неприкаянных душ, с нарисованной на его борту десницей Святого Паприкия, медленно двинулся вдоль площади в поисках новых потенциальных помощников, а может и жертв.

«Странный он какой-то… Не понимаю», - подумала Кара. Она раскрыла брошюру, которую ей сунул в руки священник. В брошюре кратко описывались достижения церкви на поприще благотворительной деятельности и содержался призыв к молодым людям записываться в волонтеры. Кара хмыкнула и положила брошюру в карман, пообещав себе, что вечером она внимательно изучит ее. Подходило обеденное время, и она решила вернуться обратно в «Уткин нос», пообедать там и прикупить что-нибудь на ужин, чтобы не тащиться за продуктами в магазин.

Кара медленно шла обратно в кафе и разглядывала идущих навстречу ей прохожих. Вот шел солидный пожилой мужчина в дорогом драповом пальто с коричневыми отворотами, под которыми прятался темно-синий шелковый шарф. На его руках были черные лайковые перчатки с меховым подбоем. Голову его украшала темно-коричневого меха шапка-пирожок. Уши такая шапка не согревала, но зато однозначно указывала на высокий статус ее владельца. Такие пирожки носили либо представители партийно-государственной номенклатуры, либо солидные предприниматели. Почему он шел пешком? Куда он шел? Это Кару, собственно говоря, уже никак не интересовало, так она принялась изучать двух девушек в приталенных пальто, которые шли следом за пожилым мужчиной на расстоянии примерно десяти шагов. Вот на них ей было взглянуть куда интереснее, все-таки женское соперничество никуда не спрячешь. На головах обеих девушек, в соответствии с последним веянием моды, были надеты фривольные шляпки-менингитки. Голые шеи молодых барышень спасал только густой белый мех их воротников, так как считалось, что шарфы носят только тридцатилетние старухи. Ах, чем только не пожертвуешь ради красоты! Ради нее можно было не щадить даже собственное здоровье. Но крепнущий мороз все же давал о себе знать, и девушкам, словно замерзавшим воробышкам, приходилось втягивали головы поглубже в плечи, надеясь на то, что пушистые воротники спасут их от всепроникающего холода. Из-под шляпок у девушек стекали длинные волосы, которые струились по их спинам, достигая талии. Одна из них была брюнеткой, а другая - блондинкой. Это одновременно смотрелось и забавно, и красиво. Кара опознала в девушках старшеклассниц, заканчивающих школу, так как они были явно младше ее и шли, споря между собой о том, сколько месяцев учебы последует за зимними каникулами и когда начнется выпускной экзамен. За девушками шествовал некрасивый молодой человек с редкой бородой, которую, право слово, ему лучше было бы сбрить. На его голове красовалась вязаная разноцветная шапка с длинными болтающимися наушниками. Одет он был в объемную дутую курку, из-под которой торчали тонкие ноги в облегающих штанах. Чуть ли не половину лица некрасивого молодого человека закрывали дымчатые очки с большими диоптриями, и на Кару, словно из тумана, вдруг зыркнули его неестественно маленькие глаза, когда он проходил мимо нее. Нос молодого человека был красен, словно спелый помидор, и он шумно шмыгал им, силой загоняя вытекавшую из носа жидкость обратно. Кару невольно передернуло от этого зрелища, и она, сняв с руки перчатку, осторожно проверила собственный нос, тая надежду, что у нее-то будет все в порядке. И правда, хотя ее нос и был довольно холодным, но он не тек в три ручья так, как у молодого человека. За некрасивым молодым человеком, важно переваливаясь, прошла дородная баба, закутанная в ворсистый шерстяной платок. Ее ноги были обуты в черные суконные полусапожки, которые были сильно растоптаны и выглядели очень поношенными. Баба куталась в длинный тулуп со стоячим воротником. Лицо ее раскраснелось, поэтому Кара решила, что баба была уличной торговкой, и, видимо, шла потрапезничать, так как обеденное время уже наступило. В общем, так, считая ворон, наша Кара прошла всю площадь и, наконец-то, вышла на улицу имени Героев Перманентной революции. На тротуаре, рядом с брадобрейней, мешая проходу пешеходов, стоял человек-сэндвич, закутанный по самые глаза в теплые одежды, и, хлопая по бокам руками в толстых рукавицах, хриплым голосом бубнил: «Стрижем, бреем, заходи скорее. Совсем за недорого подровняем бороду. Прическа за гроши - только скажи. Шипром освежение - за счет заведения. Окраска волос - для нас не вопрос. Мастера опрятные - разговоры приятные. Денег берем мало - нигде такого не бывало». Он замолкал, пританцовывал ногами, стараясь согреться, а затем снова, словно заезженная пластинка, принимался зазывать посетителей своими нехитрыми прибаутками. На окне брадобрейни было наклеено объявление о покупке женских волос, но при условии, что они будут длиной не менее полутора локтей. Кара, замедлившая было шаг, чтобы прочитать текст объявления, удивилась тому, что цирюльники до сих пор считают длину в локтях. Кара решила, что так принято в их среде, это что-то профессиональное. Ловко обогнув мешавшего ей страдальца, который все продолжал талдычить свои дурацкие стишки, Кара двинулась дальше. До кафе было еще довольно далеко, и Кара почувствовала, что постепенно стала замерзать. Она прибавила шаг, пообещав себе, что перестанет отвлекаться на всякие пустяки. Треклятая связка ключей, лежавшая в левом кармане куртки, порядком застыла, и этот холод стал неприятно колоть бок. Теперь Кара глубоко сожалела, что не взяла с собой сумочку, что не надела шапку, и что вместо варежек надела перчатки. Ей оставалось пройти еще один квартал, но Кара замерзла настолько, что решила заскочить в какой-нибудь магазин, чтобы хоть немного отогреться. По пути ей попалась небольшая антикварная лавка, находившаяся рядом с первым подъездом жилого дома. Лавка являлась пристроем к дому и, будучи его флигелем, имела с ним общую стену. Хозяин лавки, видимо, в свое время неплохо сэкономил на строительстве. Минусом его решения являлось то, что в щели крыши, примыкавшей к стене жилого дома, скапливалась грязь, наносимая туда ветром, туда же лил дождь, попадал снег, все это разъедало изоляцию, и крыша начинала протекать, и поэтому каждый год ее приходилось чинить, а значит - тратить деньги. Сэкономил ли на самом хозяин лавки при ее строительстве - это был тот еще вопрос.

Вот в эту лавку и юркнула Кара, с усилием отворив массивную дверь с металлической накладкой, идущей понизу. У двери имелся доводчик, поэтому она плавно и мягко закрылась за Карой. В лавке царил полумрак, так как застекленные стеллажи с экспонатами закрывали собою почти все свободное пространство. Электрическое освещение было отключено, и Каре, медленно бредущей по проходу меж стеллажей, поневоле приходилось вести себя осмотрительно, чтобы что-нибудь ненароком не задеть. Проходя вглубь лавки, Кара невольно разглядывала окружавший ее антиквариат, заботливо спрятанный за стеклами. Она рассматривала фарфоровых рыбок, стеклянных птичек, каменных ящерок; на прозрачных полках лежали миниатюрные шкатулочки и таблички с надписями на неизвестном ей языке; ей попадались наборы курительных трубок с головами чертей, расшитые бисером кисеты, причудливо изогнутые бонги; она удивлялась пестро разукрашенным тарелкам и чайным сервизам; в стеллажах, находившихся ближе к центру, резвились бледные розовощекие ангелочки с маленькими пернатыми крылышками: эти ангелочки дурачились друг с другом, а некоторые, видимо, изрядно подустав, фривольно возлегали на каменных подпорках; на отдельных полках стеллажей были выставлены массивные медальоны, кружевные кулоны и тонкие браслеты. Кара, очарованная этой застывшей сказкой, медленно продвигалась вглубь лавки, туда, где стоял тяжеловесный стол с темно-коричневой лакированной столешницей, обтянутой дорогим зеленым сукном. На столе покоилась медная лампа с изумрудным абажуром двойного стекла. Лампа была включена, и лишь она сияла в этом сумрачном царстве. Рядом с лампой широко раскинулся письменный набор из натурального малахита. Набор был щедро окантован золотой проволокой, что придавало ему основательность и солидность. Эта гармония сразу же бросилась в глаза Каре: по-видимому, хозяин лавки был явно неравнодушен ко всему, имеющему зеленый цвет. Похоже, что это был аккуратист, педантичный человек, в то же время в котором скрывался авторитарный нарцисс, не терпящий никаких возражений, себялюбивый и упрямый. Когда-то, давным-давно, Кара прочитала в одном из журналов статью, что большинство любителей зеленого цвета упрямы, грубы и нелюдимы, поэтому ее совершенно не радовала перспектива столкнуться с грубостью хозяина лавки. Кара стояла в нерешительности у стола, не зная что ей делать дальше. Хотя владелец лавки отсутствовал, ей почему-то казалось, что как только она повернется, чтобы уйти прочь, тот сразу же объявится, причем будет настолько недоволен ее присутствием, что сразу же обвинит в какой-нибудь краже. Само собой, что Каре хотелось немного согреться в этой лавке, но вот встретиться с хозяином она совершенно не стремилась, поэтому вела себя тихо как мышь, не желая привлекать к себе лишнее внимание. И пока наша Кара, затаив дыхание, молча стояла у стола, дверь лавки мягко закрылась и внутрь зашел молодой парень, который направился по коридору прямо к Каре.

- Привет, - совершенно по-простецки поздоровался он, подойдя поближе.

Кара от неожиданности чуть не подпрыгнула и резко обернулась: перед ней стоял ужасно красивый молодой человек. Высокий, черноволосый, широкоплечий, с синими смеющимися глазами. Он был одет в темно-синее пальто-бушлат; металлические, в два ряда, пуговицы сияли золотом на его груди; на его голове была черная спортивная шапочка машинной вязки; шею прикрывал легкий кашемировый шарф песочного цвета; молодой человек носил классические голубые джинсы и был обут в коричневые кожаные ботинки на тракторной подошве. Почему Кара так хорошо запомнила все это? Да потому, что она стояла и молча любовалась парнем, забыв о всяческих приличиях, чего с ней раньше никогда-никогда не случалось.

Парень смутился и спросил:

- Простите, пожалуйста, Вы в состоянии говорить?

Кара кивнула головой, продолжая молчать и таращиться на молодого человека. Она не понимала, что с нею случилось, она сама была раздосадована такой неожиданной реакцией на неизвестного ей парня, но почему-то ничего не могла с собою поделать. А это парень, по-видимому, тоже был настолько удивлен ее ступором, что теперь сам находился в легком замешательстве. И так они бы и стояли до морковкина заговенья, так бы и смотрели друг на друга, но тут, кстати или некстати, из глубины магазина послышалось натужное кряхтение, дверь, прятавшаяся позади стола, распахнулась, и из нее, шаркая, вышел старик, закутанный в клетчатый плед.

- Привет, дед! - радостно воскликнул парень, прервав игру в гляделки с незнакомкой.

Старик повернул седую голову в его сторону. У него были такие же синие глаза, как и у внука.

- Привет, Корсон. Сними-ка головной убор в помещении, веди себя прилично. А это кто? - старик вынул руку из-под пледа и указал пальцем на Кару. - Твоя подружка, что ли?

- Нет, дед, не подружка. Я, дед, даже не знаю кто это. Поздоровался, но она молчит, головой лишь кивает и все. Мне кажется, что она немая.

- Вы кто, девушка? - спросил строго старик. - Что Вы тут делаете?

Кара растерялась: «Как это кто я? Странный какой-то вопрос. Он же имени моего не спрашивает, не спрашивает чем я занимаюсь. И что ему ответить?..». Кара повернулась к старику и коротко отчеканила:

- Я Кара. Я девушка. А тут я ничего не делаю… Я просто стою.

- …Да я вижу, что Вы девушка, а не какая-то там старая карга, и я вижу, что Вы стоите, а не пританцовываете… - сердито перебил Кару старик и обратился к внуку. - Вот видишь, Корсон, прекрасно она может говорить и нисколечко она не немая, - старик почесал нос и продолжил. - Просто хочу Вам пояснить, девушка, что здесь, в этом магазине, в моем магазине, прошу Вас заметить, лично для себя я определяю три вида людей, которые заходят сюда. Первый вид - это покупатели vulgares, то есть такие люди, которые хотят купить мой товар и готовы платить за него деньги. Я назначаю цену, а покупатели решают - готовы ли они потратить означенную мною сумму или нет. И, если после недолгого, но справедливого торга мы таки приходим к обоюдному согласию, то доводим сделку до логического конца. Проще говоря: я им передаю свою вещицу, они мне передают свои талеры. Это Вам, надеюсь, понятно?

- Понятно, - кивнула головой Кара.

- Второй вид - это покупатели spontanei. Это такие люди, у которых срабатывает их подсознательный настрой на что-то определенное: на запахи, на образы, на места, на яркие моменты жизни. Психологи называют это внутренним триггером. Эти люди готовы распрощаться с деньгами только при одном условии - при расставании со своими наличными они должны получить или сильные ощущения, или воскресить яркие воспоминания. Проще говоря, им нужен спонтанный экстаз, неожиданное удовольствие. Когда моя вещица, которую они держат в руках, возвращает им чудесное прошлое, их накрывает волна радости, они испытывают острое наслаждение, душевный подъем и, не побоюсь этого слова, оргазм. Люди становятся счастливы, словно малые дети. Вы не поверите, но некоторые из них даже смеются! Среди таких покупателей, хе-хе, попадаются довольно азартные индивиды, знаете ли. Моя задача заключается в том, чтобы они не только воскресили прекрасные для них воспоминания, но и заплатили бы мне за них. Это, надеюсь, тоже ясно?

- Ясно, - снова кивнула головой Кара.

- Третий вид - это праздношатающиеся. От них нет никакой пользы. Сколько им не предлагай что-нибудь, они каждый раз вежливо отказываются, молча бродят между стеллажами, рассматривая мои экспонаты, любопытствуя, но категорически отказываясь их покупать. Распознать их очень просто: они прячут руки, не задерживаются долго у витрин, не задают никаких вопросов, а дамы намертво вцепляются в свои сумочки, видимо опасаясь того, что какая-нибудь безделушка покорит их сердце и они вынут-таки из сумочки кошелек. Делают они это инстинктивно, так как стоит им приложить ладонь к стеклу, заинтересовавшись моей вещицей, ткнуть пальцем в привлекшую их внимание побрякушку, начать долго и внимательно что-то разглядывать - они попались, они мои, у них появился интерес, - старик помолчал - …Так вот, я Вас и спрашиваю: если Вы не девушка Корсона, то из каковской породы Вы будете, дорогуша?

- Дед, да не напрягай ты девушку. Она тебя уже боится! - попытался вмешаться Корсон.

- Ничего я не боюсь, - резко возразила Кара, которая перестала пугаться совершенно нестрашного старика, каковым он оказался на поверку. - Я зашла к Вам по простой причине: я очень замерзла и решила отогреться. Шла из кинотеатра прямо в кафе, а на улице вдруг резко похолодало. Вот и зашла… Покупать я ничего не намеревалась. Будь тут продуктовый магазин или овощная лавка, я бы тоже зашла погреться. Поэтому получается, что я из четвертой категории посетителей. Из категории попавших к Вам волею обстоятельств, а не из покупателей или праздношатающихся.

Кара замолчала. Прошло несколько секунд в полной тишине, и тут случилось удивительное - старик от души захохотал:

- А эта девочка мне нравится, Корсон! Она же чертовски права! Хотя и жаль. Neque emptores, neque pecunia. Ведь получается, что все-таки есть еще и четвертая категория! Немедленно внесу изменения в свою систематизацию. Немедленно! Ты смотри, Корсон, какая умная девочка. А? Ты бы, Корсон, пригляделся… Красавица, да еще и умница.

- Дед, я вообще-то пришел, чтобы крышу твою протекающую проверить, - ответил смущенный Корсон. - Ты же меня поэтому сюда вызвал, а не чтобы сватать мне девушек.

- Ах, Корсон, одно другому не помеха, - вновь засмеялся старик. - Одно другому не помеха. Сходи, дорогой, стремянку принеси.

Корсон осторожно прошел мимо Кары, чтобы ненароком не задеть ее, обогнул стол, приветственно похлопав старика по плечу, и исчез в темной двери; старик же, проводив его взглядом, обратился к Каре с просьбой:

- Раз уж Вы тут очутились, девушка, то не могли бы Вы нам помочь? Корсон должен посмотреть как там поживает моя крыша, ему придется лезть наверх; могли бы Вы подержать стремянку, подстраховать его, чтоб внук ненароком с нее не кувырнулся; дело в том, что прошло уже немало времени с того дня, когда я ее покупал, и сейчас она стала какой-то неустойчивой. Я бы не посмел Вас просить, но я стар и, боюсь, что не справлюсь с этой обязанностью: силы-то уже не те. Нет-нет, конечно, если у Вас есть неотложные планы, то я не смею Вас задерживать, но если у Вас все-таки найдется чуок свободного времени, то не откажите старику в его просьбе.

Кара была девушкой отзывчивой, к тому же, она чувствовала благодарность за то, что ей разрешили согреться, а не попросили сразу на выход, да и парень был уж очень симпатичным. Она подумала и быстро согласилась. Между тем в темном проходе двери, которая находилась за столом, раздался короткий восклик, потом там что-то загремело, послышался недовольный голос Корсона и вспыхнул неяркий свет. Было похоже, что что-то тяжелое и металлическое упало на пол. Встревоженный старик ринулся внутрь открытой двери проверить, что там уронил его внук. Кара услышала его недовольный голос: он распекал внука за неуклюжесть, а Корсон неумело оправдывался. Кара расслышала как дед заявил ему: «Ну ладно, хватит, иди уже, там тебя девушка ждет, она поможет тебе». Корсон вышел из двери, неся в правой руке стремянку. Он, приподняв, осторожно пронес стремянку над столом, смущенно остановился перед Карой и снова представился:

- Привет, а вот и снова я.

- А вот я, - пошутила Кара. - Ваш дедушка попросил меня помочь Вам. Говорите, что нужно делать.

- Нужно стремянку подержать. Пол там, у стены, неровный. Она может шататься, если на самый верх забраться.

Появился старик.

- Все нормально?

- Все нормально, дед.

- Ну давай, внук, не задерживай даму.

- Хорошо.

Кара и Корсон, стараясь на задеть лестницей стеклянные стеллажи, осторожно пробрались к стене. Корсон установил стремянку, подергал ее, проверяя ее устойчивость, затем расстегнул пальто, чтобы оно не мешало ему, и полез наверх проверять стык стены и крыши. Он вынул из кармана небольшой фонарик и стал подсвечивать себе, рассматривая стену.

- Да, наледь, потеки, стена у стыка совершенно сырая. Придется полностью менять изоляцию. Ох, чувствую, что придется мне летом по крыше ползать и битумной мастикой щели замазывать. А может цемент с пластификатором использовать? Или и то, и другое? Для надежности. Ладно, лето настанет, тогда и решим.

Кара внимала его рассуждениям, хотя ничего не понимала в строительстве и не могла ничего посоветовать дельного; особо ей смотреть было не на что, разве что можно было неплохо изучить или рельефную подошву ботинок Корсона, или стремянку, или кирпичную стену перед нею.

- Вы где-то учитесь? - неожиданный вопрос прервал ее ничегонеделанье.

Кара инстинктивно подняла голову, чтобы посмотреть на того, кто задал ей вопрос, но увидела только джинсы и пальто. Сам же Корсон был где-то там, на самом верху, недосягаемый для ее взгляда.

- Да, учусь, - ответила Кара.

- И где же, если не секрет? - свет, идущий от фонарика молодого человека, желтым пятном скользил по подмокшему утеплителю крыши. Видимо, Корсон умел делать два дела сразу - и поддерживать беседу, и искать дефекты в гидроизоляции.

- В Институте общих независимых проблем, - снова ответила Кара.

- Вам нравится там учиться?

- Если бы не нравилось, то я бы не училась.

- Тоже верно, - согласился Корсон. - И что Вы там изучаете?

- Я изучаю генетику птицетазовых динозавров.

- О! - воскликнул Корсон и пятно света замерло на стене, легонько подрагивая. - Обожаю динозавров. Я, когда был маленьким, их фигурки собирал. А потом бои между ними устраивал. Травоядные против хищников. Видели бы Вы меня в детстве. Какие титанические баталии были! Представляете, сижу я в своей комнате и рычу со всей силы. Помню, что ревом своим очень маму напугал. Она подумала, что на меня шкаф свалился. Вбегает, кричит «сынок!», а я в это время в процессе битвы игуанодона с аллозавром нахожусь, ничего вокруг себя не замечаю. И тут получаю неожиданный подзатыльник! Ха-ха-ха! Представляете, Кара! Сидит ребенок, увлеченно в игрушки играет, врывается мать и ребенок ни за что, ни про что получает затрещину. Ох и обиделся я на нее тогда! А в школе мы фигурки динозавров меняли друг у друга. Редкие фигурки, которые трудно было достать, меняли на деньги, представляете? Купишь вот такую фигурку - и остался без обеда. Разве что только на яблоко хватит. Потом дома сидишь за столом, отъедаешься. Зато драгоценная фигурка, о которой ты так мечтал, уже твоя.

- Да, - согласилась Кара, - получается, мы с Вами оба любители динозавров.

- Получается, что так, - рассмеялся Корсон. Он нагнулся и посмотрел на Кару сверху вниз. - Ну мне-то куда до Вас. Любитель против профессионала, - он помолчал. - Подождите минуту, я уже заканчиваю.

Кара решила заполнить паузу в общении встречным вопросом:

- А Вы чем занимаетесь?

- Пока постоянной работы нет. Я только-только вернулся из армии. Вот и хожу, ищу работу. Дед мне предлагает на него работать. Но я отказываюсь. Не мое это. Тут нужна усидчивость, въедливость, тяга к старым вещам. У меня же такой тяги нет.

- Да как же нет тяги? - удивилась Кара. - Вон Вы как интересно про фигурки динозавров рассказывали.

- А и в самом деле! - воскликнул Корсон. - Может и есть чуть-чуть. А Вы наблюдательная, - похвалил он Кару.

- И как там в армии? - Кара решила хоть как-то поддержать начавшуюся беседу. - Участвовали в боях?

Корсон почему-то не ответил. Кара решила, что он не расслышал ее вопрос и повторила:

- Корсон, а Вы участвовали в боях?

- Участвовал… Но мне бы не хотелось рассказывать Вам про это. Простите меня, Кара, я не хочу Вас обидеть, но, пожалуйста, не спрашивайте больше, хорошо?

- Хорошо, - ответила Кара. Она немного обиделась на то, как неприветливо Корсон отказал ей. «Мог бы быть и помягче», - подумала она.

Корсон, кажется, уловил перемену в ее лице: оно на секунду застыло, голубые глаза девушки потемнели, а брови нахмурились. Ему стало неловко за свою резкость.

- Простите, если я Вас обидел, Кара. Мне правда не хочется вспоминать. Мне хотелось бы вообще забыть все. Забыть раз и навсегда. Много бы я за это отдал. Очень много…

- Извините меня, я не знала, что Вам так тяжело думать об этом. Я просто хронику сегодня в кинотеатре смотрела, потому и спросила. Думала, раз вы бывший военный, может что-нибудь расскажете интересного…

- Хронику? Понятно, - мрачно ответил Корсон. - Хроника, она такая. Хроника-похороника.

Кара промолчала. Напряжение росло и ситуация становилась хуже некуда. И ее надо было как-то исправлять.

- А пойдемте со мною в кафе? - неожиданно для самой себя выпалила Кара. - А то я, честно говоря, уже жутко проголодалась. С утра легко поела, да в кино мороженое съела. И все. Если и Вам есть хочется, могли бы вместе сходить.

Корсон снова нагнулся и внимательно посмотрел на девушку.

- Хорошо, - сказал он, - но сначала я деду доложу, что у него с крышей творится и мы пойдем. Договорились?

- Договорились.

Корсон с осторожностью слез вниз, стараясь не отдавить девушке пальцы своими тяжелыми ботинками, сложил стремянку и попросил Кару: «Подождите, пожалуйста, чуть-чуть, я скоро». Аккуратно держа лестницу обеими руками, чтобы ненароком не ударить по какой-нибудь стеклянной витрине, он ушел искать деда. Кара пообещала подождать его и, от нечего делать, стала разглядывать костяную фигурку бородатого паяца, стоявшую за стеклом ближайшего к ней стеллажа. Крючконосый человечек, ловко пританцовывая на полусогнутых ногах, щерился редкозубым ртом, гадко ухмыляясь из-под давно нечесаной бороды. Левой рукой он держал рыболовную сеть, а его правая рука, прижатая к бедру, была сложена в древний знак Mano Pantea, которым он, видимо, старался оградить себя от неприятностей. На постаменте фигурки черными буквами была сделана надпись Loke. Каре, которая с интересом разглядывала эту пляшущую фигурку, даже показалось, что человечек игриво подмигивал ей, настолько натуралистически было вырезано лицо танцующего хитреца. Было похоже, что этот скверный человечек тщательно скрывал внутри себя жажду разрушительного безумства, словно он мог впасть в полное помешательство, неся с собою всепоглощающий хаос. Каре облик человечка показался одновременно и отталкивающим, и притягательным, - это означало (так она решила), что ему неподвластен баланс добра и зла, - Loke постоянно соблазнялся то одним, то другим. Кара знала, что повседневная веселость и безостановочные проказы поначалу приносят живость в человеческие отношения, но постепенно, раз за разом, они начинают надоедать, а потом и пугать, особенно, если они выливаются в злые шутки, и эти шутки касаются исключительно близких людей. На своем жизненном пути Кара как-то встретила похожего человека, и он чуть не свел ее с ума. Больше подобных отношений Кара иметь не хотела. Но как же иногда заводит желание ввязаться в какую-нибудь авантюру, как же иногда тянет к плохим парням!

Подошел Корсон и, заметив, что Кара разглядывает фигурку, спросил:

- Что, нравится?

- М-м-м, необычно, - неопределенно откликнулась Кара.

- У деда много чего необычного есть, - пояснил Корсон: - Здесь, на стеллажах, в основном всякие безделушки лежат. Для особых клиентов у деда особые предметы имеются. Если что-то интересное появляется, он садится обзванивать своих постоянных покупателей. Иногда даже что-то вроде аукциона устраивает, если вещь стоящая. В общем, крепкий и предприимчивый еще старик. Все меня закабалить пытается. Предлагал даже в Рангун оплатить командировку, чтобы я там на рынках поискал редкие экземпляры янтаря. С мухами, комарами, тараканами, бабочками и прочими такими, как он сказал, инклюзами. Выгодное дело, говорит.

- А почему Вы не поехали?

- Слушай, давай на ты, - попросил Корсон, - а то стоим и друг другу выкаем. Не против?

- Я не против, - согласилась Кара. - Давай на ты.

- Вот и отлично, Кара. А не поехал я потому, что не лежит душа у меня к дедовой работе. Нет, оно, конечно, хорошо бы было съездить куда-нибудь подальше, развеяться, погулять. Я, кстати, по дедовым заданиям, бывало, мальчишкой часто ездил в разные города. Молодой еще был, до армии дело было. Дед позвонит в школу, что я заболел, а я в это время уже в другой город еду. Приходилось на междугородних автобусах трястись, иногда даже с пересадками, спал прямо в автобусе. Приедешь в новый город - новые виды, новые люди, новые впечатления. Дед, правда, на гостиницы скуп был. Говорил: «Зайдешь к такому-то, отдашь ему деньги, заберешь товар, и езжай обратно». Как-то пришлось даже спать на скамейке в парке у вокзала. Зато весной раздолье было - приехал, сделал дела, а затем по городу шатаешься, школу прогуливаешь, мороженое ешь. Красота! - Корсон даже прикрыл глаза - настолько приятны для него были эти воспоминания. - Но вот затем сидеть, каталогизировать, оценивать этот привезенный хлам, расставлять его по полкам, азартно торговаться с покупателями, постоянно заваривать и попивать надоевший чай, лениво бродить по магазину, шаркая от стеллажа к стеллажу, проверять - а который уже час? и не пора ли уже идти на обед? Нет уж, увольте. Скажу откровенно - не мое это.

- Поня-а-атно, - протянула Кара. - А чем тогда заняться хочешь?

- Да вот думаю вступить в Сонасомо и потом устроиться в полицию.

- Что такое Сонасомо? - удивилась Кара. - Ни разу не слышала.

- Ты разве не знаешь?

- Нет, - отрицательно помотала головой Кара.

- Это Социально-национальный союз молодежи. Его только-только образовали. Знающие люди мне подсказали, что лучше всего стать партийным до поступления на госслужбу. Якобы, только тогда можно рассчитывать на карьерный рост. Есть, правда, одно обстоятельство - очень жесткий отбор: всех они не берут. Но у меня за плечами есть служба в армии. Да и опыт командования у меня имеется. Как-никак я фельдфебель.

- Ого! - восхитилась Кара. - А ты молодец!

- А я знаю, что я молодец, - рассмеялся Корсон. - Молодец-огурец.

- Ты, внук, дальше-то куда идти собрался? У меня останешься? - раздался сзади голос старика-антиквара, прервавший рассуждения Корсона.

Корсон обернулся:

- Нет, дед. Мы уходим. Пообедать хотим.

- Ну, бог вам в помощь, - ответил старик. - На обратном пути возьми мне булочек к чаю. С корицей и кардамоном. Держи денежку, - он протянул Корсону три талера.

- Да не надо, дед, куплю я тебе булочек.

- Держи, говорю. Слушайся деда.

Корсон неохотно принял деньги.

- На все купить?

- Купи на все, - разрешил старый антиквар, - чего там мелочится? А что насчет крыши?

- В общем, по твоей крыше, дед, ситуация такая. Я куплю или гернитовый, или бентонитовый шнур и заткну им щель. А летом уж придется основательно ремонтом заняться. Схожу в строительный магазин как появится время, а затем сразу к тебе. Хорошо?

- Хорошо, не тяни только, и я жду тебя с булочками.

- Договорились. Ладно, дед, мы пошли. Увидимся завтра-послезавтра.

- Иди давай, коли уж девушка с тобой, оболтусом, пообедать согласилась.

Кара вместе с Корсоном вышли на улицу из антикварной лавки. Мороз, как ей показалось, стал еще крепче, поэтому Кара снова стала мерзнуть. Она предложила своему спутнику ускорить шаг, несмотря на то, что они и так шли достаточно быстро.

- Очень холодно, может, пойдем немного быстрее? - попросила Кара.

- Да, в самом деле, похолодало, - согласился с ней Корсон. Он шел, выдыхая перед собой белые клубы, и изредка поглядывал на Кару, стараясь идти так, чтобы она не отставала от него.

- Не думала я, что будет так холодно, - пожаловалась ему Кара. Она натянула капюшон на самые глаза, и теперь из-под него торчал ее нос, который довольно быстро покраснел от холода. От ее дыхания на капюшоне осели белые кристаллики льда. Кара хотя и была в перчатках, но благоразумно спрятала руки в карманы. Она крепко сжимала телефон со студенческим билетом и брошюрой, а также порядком надоевшую ей связку ключей. Кара опасалась того, что при такой активной ходьбе все ее добро может запросто вывалиться из карманов. А потерять телефон или ключи Каре определенно не хотелось. Но, на беду, случилась новая напасть, с которой она никак не ожидала встретиться, - из-за быстрого темпа ходьбы у нее принялись болеть икры, да так, что ей захотелось мертвой хваткой вцепиться в рукав Корсона, повиснуть на нем, чтобы хоть таким способом добраться до кафе. Кара тщетно старалась приспособиться к быстрому шагу юноши, из-за которого ее ноги вмиг окаменели и боль в них стала такой невыносимой, словно ноги резали острым ножом. Ей даже пришлось неловко подпрыгивать на одеревенелых ногах, чтобы хоть как-то избавиться от мук, - Кара почему-то постеснялась сообщить о своих проблемах Корсону. А тот бодрым шагом шел рядом с ней, совсем не замечая ее страданий. К радости Кары, кафе находилось уже в паре минут ходьбы, и она, стиснув зубы, стоически переносила мучения, причиняемые ей быстрой ходьбой. Наконец, бедная Кара все-таки получила приз за свое долготерпение: они с Корсоном добрались-таки до кафе, хотя Кара была готова вот-вот расплакаться от боли. Корсон толкнул дверь, зазвенел колокольчик, и наша парочка, объятая белыми клубами, попала в нужное им заведение. Обеденное время давно настало, и все столики были заняты. Не в силах держаться на ногах, Кара тут же плюхнулась на круглый табурет, стоящий у входа. Стянув перчатки, она принялась согревать застывшие руки своим дыханием и растирать холодные пальцы. Корсон же оглядывался в поисках свободного места. Он решил пройтись по залу в надежде, что где-нибудь все-таки отыщется пустой столик. Дяди Барбаса за стойкой не было, но Кару уже заметил Хосе Эваристо и немедленно подошел к ней.

- Замерзла? Hoy hace mucho frío, ¿verdad? - спросил он Кару.

- Да, как-то ужасно холодно стало, Хосе, полюс холода к нам переместился, что ли? - согласилась с ним Кара. - Буквально бежали сюда, а я, видишь, даже запыхалась. Посижу вот, отдохну. Ты не против?

- Да нет проблем, сиди, дорогая…

- А где дядя Барбас?

- У себя в каморке. Кстати, а кто это с тобой?

- Это Корсон. Недавно познакомились.

- Недавно познакомились, а уже свидание?

- Да какое там свидание, Хосе! Просто так получилось.

- Ах, Кара, Кара, - покачал головой Хосе Эваристо, притворно обидевшись, - ты разбиваешь мне сердце. Нашла себе красавца, забудешь про меня. Придется мне сегодня ночью пить красное вино в одиночку и играть грустную мелодию на гитаре.

- Да уж, про тебя забудешь, Хосе, - улыбнулась Кара. - Только я перестаю думать о тебе, как ты сразу же о себе напоминаешь. А ночью спать надо, а не на гитарах играть.

- Ночью? Спать? Нет! - горячо возразил Хосе Эваристо. - Ночью нельзя спать. Ночь создана для приключений и жаркой любви. Кара, как же можно спать ночью? О! И это мне, старику, говорит молодая девушка!

- Эх, Хосе, не преувеличивай, во-первых, ты еще далеко не старик, а, во-вторых, был бы ты на моем месте, то уверяю тебя, ты бы ночью спал как сурок. Никакой тебе любви, никаких тебе приключений.

- Что-то печальное ты мне говоришь, Кара, - расстроился Хосе Эваристо.

- Так сижу я, голубка, одна-одинешенька, в четырех стенах заперта. Встала, поела, учебник почитала, поела, учебник почитала, поела и спать. На следующий день - встала, поела, учебник почитала, поела, снова учебник почитала, поела и опять спать. И так каждый день. На голове густо, а в голове пусто. Сидишь вот так, читаешь умные книги, но почему-то все тупеешь, тупеешь и тупеешь. Спасает только сон.

- Печально, весьма печально, - отозвался Хосе Эваристо. - Надеюсь, твой парень хоть как-то развеселит тебя.

- Я его, честно говоря, совсем не знаю. И это не мой парень. Но посмотрим...

Подошел Корсон.

- Освободилось место. Идем?

- Идем.

Кара приняла поданную Корсоном руку, встала с табурета и пошла вслед за ним к свободному столику. Посреди кафе они разминулись с парой, состоявшей из задумчивой девушки, полностью поглощенной своими мыслями, и молодого мужчины, который уныло таращился в пол. Было похоже, что пара только что закончила трудный разговор, и каждый по-своему осмысливал его результаты. Кара проводила пару внимательным взглядом. Когда молодой мужчина случайно заметил, что какая-то блондинка наблюдает за ним, он недовольно фыркнул и театрально отвернулся от Кары. Кара решила не смущать лишний раз покидавших кафе посетителей и поспешила вперед. Шаг, другой, и вот она вместе со своим провожатым достигла цели. Ангус Брат протирал освободившийся столик мокрой тряпкой, и Кара коротко поздоровалась с ним, одновременно стягивая с себя куртку. Она свернула ее и небрежно кинула вместе с перчатками на широкий пластиковый подоконник. Корсон, увидев это, поступил точно так же, предварительно засунув свою вязаную шапочку в карман пальто.

- Ничего, что на подоконник? - спросил он Кару.

- А, нормально, - Кара махнула рукой. - Здесь все так делают. Подожди немного, мне нужно вымыть руки.

Корсон кивнул и Кара ушла. Минуты через три она вернулась, и теперь настала очередь Корсона отлучиться.

К Каре подошел Хосе Эваристо, чтобы принять заказ. Кара выбрала суп из тертого картофеля с яйцами, кашу из нута со сливочным маслом и вишневую газировку. И только Кара совершила заказ, как к столику подошел Корсон, уселся на диван, взял меню, и, чтобы не задерживать Хосе, быстро выбрал себе шницель, вареный картофель, салат из редьки и моркови, а также стакан крепкого чая без сахара. Пока они сидели и ждали выполнения своих заказов, Кара, чтобы как-то поддержать разговор, принялась расспрашивать Корсона о его жизни. Где он родился, сколько полных лет ему уже исполнилось, где он живет, как поживают его родители и все такое прочее. Корсон рассказал, что родился от двадцать три года назад, и, соответственно, ему двадцать три года. Что его родители умерли, а точнее, утонули во время бушевавшего в Соомском заливе шторма, когда переправлялись через этот залив на пароме. Что его воспитанием занимались дед и бабушка, что бабушка давно умерла, и из родственников в живых у него остался только дед. Что он отучился в школе, был твердым хорошистом, занимался спортом в секции многоборья, затем попытался поступить в Hochschule für Technik, надеясь получить стипендию за свои спортивные достижения, но провалил экзамены, не набрав достаточный минимум проходных баллов. Что в это время начались активные боевые стычки с мазовейцами, и жребий в армейской лотерее пал на него. Что его, как спортсмена, призвали в штурмовую пехоту, где он отслужил два года. Что он ползал по болотам и бегал по лесам, преследуя неуловимых партизан. Что затем он демобилизовался, получив неплохие увольнительные. И что теперь ему хочется устроиться на службу в полицию, так как там обещали сохранить его армейское звание.

Только Кара открыла рот, чтобы расспросить его о том, почему он так жаждет попасть именно в полицию, как на улице началось непонятное движение, которое отвлекло ее от Корсона. Мимо кафе по улице пронеслась полицейская машина с неприятно воющей сиреной, за ней промчалась вторая. Не прошло и десяти секунд, как вслед за полицейскими экипажами, выбрасывая клубы черного дыма и надсадно ревя, спешно прокатил черный крутобокий бронеавтомобиль с надписью Nationalgarde на борту. Следом за ним проехал покрытый брезентовым тентом грузовик, затем второй, третий… Замыкал колонну четырехосный броневик. Он остановился напротив кафе, его боковая дверь распахнулась, и на улицу вышли двое, одетые в черную униформу. Один из черных подошел к бронеавтомобилю сзади, открыл кормовую дверь и, похлопав себя по бедру, поманил из машины большого пса черно-рыжего окраса. Пес спрыгнул на дорогу, а человек в черном пристегнул ошейник собаки к поводку, который держал в руке. Затем человек с собакой что-то доложил напарнику, и они направились в сторону кафе. Вслед за гвардейцами из броневика вылез водитель. Он обежал машину, закрыв все распахнутые двери, а затем закурил, выпуская густые клубы сигаретного дыма. На его животе болтался короткоствольный пистолет-пулемет, который он аккуратно придерживал правой рукой. А двое гвардейцев, между тем, уже вошли внутрь кафе, ведя впереди себя пса. Тот озирался, шумно дышал, высунув длинный розовый язык, и время от времени обнюхивал пол. Было видно, что животное было ошарашено широкой гаммой аппетитных ароматов, которые буквально шибанули ему в нос. Не успел дядя Барбас, вылезший из своей каморки, задать вопрос, что у них в кафе забыла Национальная гвардия, как гвардейцы остановились у барной стойки, и главный громким голосом обратился к посетителям: «Уважаемые граждане, прошу вашего внимания! В настоящее время проводится контртеррористическая операция. Прошу не покидать этого места, чтобы не мешать правоохранительным органам выполнять свою работу. Также надеюсь на ваше сотрудничество. Поэтому, в целях обнаружения наркотических средств, взрывчатых веществ и незаконно переносимого оружия, прошу приготовить документы и личные вещи к осмотру, а также прошу не препятствовать личному досмотру, если таковой понадобится. Обещаю, что все будет выполнено быстро и профессионально!» Он хлопнул своего напарника по плечу, а сам сжал рукоять пистолета-пулемета, висевшего у него на груди. Его напарник двинулся по коридору, указывая псу, где и кого нужно было обнюхивать. Старший гвардеец двинулся вслед за напарником. Пес тыкался мокрым носом в сумочки, портфели, рюкзаки, одежду, особенно внимательно принюхиваясь к карманам и обуви. Его очень привлекало содержимое тарелок, но люди отодвигали их подальше, так как пес все время норовил попробовать еду на вкус. Пса безудержно манили вкуснейшие запахи, которые неостановимым вихрем неслись на него с каждого стола, а особенно из кухни, которая до дрожи в ногах манила его к себе. Мелина, Левиафан, Ангус Брат, Хосе Эваристо и, естественно, дядя Барбас, все как один, давно уже покинули свои рабочие места и с любопытством наблюдали за работой гвардейцев. «Да что ж за день-то такой сегодня? - с раздражением подумала про себя Кара. - С самого утра какие-то неприятности. То чуть ли от скуки не умираешь, то приключения сами находят тебя». А гвардейцы, между тем, постепенно добрались до столика, за которым сидели Кара и Корсон.

- Предъявите ваши документы и вещи к досмотру, - попросил старший.

Кара взяла куртку с подоконника, оставив на нем свои перчатки, вынула ключи, студенческий билет, церковную брошюру, телефон, и отодвинув посуду, разложила все на столе.

- Держите, - недовольно буркнула она, дерзко, как ей казалось, глядя в глаза старшему гвардейцу.

Корсон, сидевший спиной к гвардейцам, тоже взял свое пальто и положил его на диван, но из карманов доставать ничего не стал.

- Встаньте, пожалуйста, - приказал ему старший.

И только пес собрался обнюхать их вещи, как старший воскликнул:

- Корсон, брат, ты ли это?

Корсон обернулся и замер. А гвардеец, между тем, уже сграбастал его в охапку, и они крепко обнялись, похлопывая друг друга по спинам.

- Бер, дружище! Я вижу, ты работаешь? То-то я подумал, что голос такой знакомый!

- Приходится, Кор, приходится. Ловим вот всяких негодяев.

- Все серьезно, Бер?

- Похоже, да, брат. Подняли по тревоге, да в такой мороз. И сразу же бросили на проверку. Нам вот эта пищеточка досталась. Эх, собъем мы здесь нюх собаке, а нам еще дальше идти, другие адреса отрабатывать.

- Так ты, дружище, в гвардии теперь?

- Ага, служу на благо родины. А сам-то как?

- Да вот в полицию намереваюсь поступить. Тоже служить. Обещали звание оставить.

- Кор, дружище, да на кой тебе эта полиция сдалась. Давай к нам, в гвардию. Я за тебя слово замолвлю. И платят у нас больше.

- Не хочется мне опять с низов подниматься, Бер. Снова бегать молодым фрицем? Отбегал я уже свое. Отбегал, отползал, отлазил.

- Ха-ха-ха, отлазил. Это уж точно. Да ты не беспокойся, брат, оставят тебе твое звание. А, глядишь, может и повыше дадут. Чем черт не шутит. А люди нам нужны, очень нужны. Хороших вот только мало. А в своей полиции ты только отупеешь. Туда наших отказников направляют. Ты же сам там через полгода взвоешь. Давай сначала у нас попробуй, не получится - переведешься в свою полицию.

- Ладно, уговорил, пиши свой номер, созвонимся.

Старший гвардеец кивнул проводнику, чтобы тот продолжал работать без него, а сам вынул из-за пазухи ручку, взял салфетку со стола и записал номер своего телефона.

- Позвони мне дня через три-четыре. Хорошо? Я за это время справки наведу.

Он сунул салфетку в руку Корсона, дружески хлопнул его по плечу, щеголевато козырнул Каре и пошел догонять своего товарища.

- Кто это? - спросила Кара Корсона.

- Это Бернхардт. Мы служили вместе. Он мне жизнь спас.

Корсон снова уселся за столик, но к еде не притронулся. Ему было неловко продолжать обед, когда по кафе ходили гвардейцы с собакой. Корсон сидел на краю дивана, наблюдая за работой своего бывшего армейского друга, а Кара понемногу отпивала газировку, так как во рту у нее от этой внезапной проверки резко пересохло. Минут через пять все закончилось и гвардейцы двинулись на выход.

- Не забудь - позвони через четыре дня, - предупредил Корсона Бернхардт, проходя мимо.

- Хорошо…

Обеденное время подходило к концу и народ постепенно стал расходиться. За окном все так же сновали гвардейцы, оцепляя улицу. Они останавливали прохожих, которые торопились по своим делам, и проверяли у них документы, некоторых из этих прохожих гвардейцы задерживали и вежливо препровождали в броневик.

Внезапно Корсон спросил Кару:

- Ты хотела узнать как мне служилось в армии?

- Ну-у-у… Я просто так спросила, чтобы разговор поддержать. Я же сказала: не хочешь об этом говорить, то я не настаиваю.

- Да почему же. Расскажу тебе одну историю. Несколько связанную с Бером. Увидел его, вот воспоминания и нахлынули. Ты, случаем, никуда не торопишься?

- Да нет, не особо, до вечера время еще есть. Просто надо успеть к проверке - я старшая по левому крылу нашей общаги, по второму этажу. Там мне еще с двумя парнями нужно поговорить насчет одной поездки. Просто мы через неделю уезжаем на конференцию…

- Ну вот, - притворно огорчился Корсон, - только познакомились, а ты уже с двумя парнями уезжаешь.

- Да я на неделю всего уезжаю, - сразу же возразила Кара. - И это с курса моего парни…

- Хорошо-хорошо, неудачно пошутил, - улыбнулся Корсон. - И куда едете?

- Отель «Эребус» знаешь? Выезд из города по шоссе «Via Ultima» на конфедеральную трассу, там пересечение дорог еще есть. Если ехать из города, то слева увидишь съезд в лес, отель как раз в лесу и располагается. К нему ведет асфальтированная дорога, а на самом въезде имеется шлагбаум с будкой. Территория отеля со всех сторон огорожена сплошным забором, везде камеры, охрана, в общем, все как положено. А на территории белочки скачут в траве, птички щебечут, летом грибы можно найти, - вспоминала Кара. - У нас там торжественный бал первокурсников проходил. Ректорат арендовал у отеля ресторан на полдня. Вот я по этой территории немного прошлась. Было бы замечательно, конечно, летом туда попасть, но, как говорится, от добра добра не ищут. Ну да ладно. Это все несбыточные мечты. Давай, рассказывай свою историю. И, кстати, можешь не торопиться, если у тебя полно времени. Но не забывай, что тебе дедушка дал задание купить ему булочек. Я и себе на ужин кое-что возьму, да и мальчишкам тоже что-нибудь прихвачу перекусить. Подожди чуток. Хосе! - Кара помахала рукой. Подошел Хосе Эваристо. - Хосе, мы еще посидим, погреемся. Мне кажется, что пока эта проверка не закончится, в кафе никто в ближайшее время не заглянет. Так ведь? Поэтому, Хосе, у вас тортики есть?

- Пирожные есть, - ответил Хосе.

- Давай нам по две штучки, на твой вкус, и по шипучке, - сделала заказ Кара. - Ты не возражаешь? - спросила она Корсона.

- Нет, не возражаю, - ответил он.

- Извини, что перебила, теперь слушаю тебя внимательно.

Глава 7. Часть I

Корсон откинулся на спинку дивана, положил руки на стол и принялся рассказывать.

«…В середине августа позапрошлого года наше подразделение получило задание выдвинуться в направлении населенного пункта Вельке-Донице и там расквартироваться. К этому времени я прослужил всего полгода и никогда не участвовал в боях. Попросту говоря, я был необстрелянным мальчишкой, мало что знающим и мало что умеющим. Через некоторое время я был направлен на трехмесячные курсы капралов, которые успешно закончил. И вот, наконец-то, настал день распределения, и каждый из нас, молодых капралов, напряженно гадал: куда же забросит его судьба. Но судьба благоволила мне, и меня направили обратно в родное подразделение, в котором я был несказанно рад вновь очутиться. Для дальнейшего продвижения по службе мне было необходимо хоть как-то проявить себя. Я стремился досрочно получить очередное воинское звание, которое перевело бы меня из должностей рядового состава в унтер-офицерский. А для того, чтобы получить очередное звание, мне было необходимо принять личное участие в боевых действиях. И, хотя я раз за разом писал рапорты на имя командира о переводе в подразделение, непосредственно участвующее в боях против партизан, командир каждый раз отказывал мне. Он уверял меня в том, что, во-первых, у меня отсутствует боевой опыт, во-вторых, что мне лучше заниматься подготовкой новобранцев на курсах молодого бойца, а, в-третьих, он планирует создать в подразделении спортивную команду, поэтому во мне, как в бывшем юниоре, он крайне нуждался, для него я являлся своего рода стрежнем будущей команды, которую он желал собрать. И торчал бы я в подразделении до самого окончания службы, если бы в середине августа все не пошло наперекосяк. Мазовейские партизаны при негласной поддержке полонийцев нанесли неожиданно мощный удар и захватили обширную территорию Мазовии, взяв ее под свой контроль. Мало того, они успели объявить о создании Восточной Мазовии с марионеточным правительством и немедленно запросили Полонийско-Куявийский Союз о военной помощи. Союз, естественно, сразу же оказал помощь, направив добровольцев, технику и оружие. Мы бы, конечно, смогли разгромить все это бандитское отребье, и, как мне кажется, даже сумели бы захватить предательский Союз, но, к несчастью, в конфликт вмешались скандийцы. Обладая достаточно мощной экономикой, они открыто поддержали Полонийско-Куявийский Союз, не позволяя нам объявить ему войну. С мазовейцами и их государственно-политическими поползновениями дела обстояли с точностью до наоборот: скандийцы явно не одобряли создание Восточной Мазовии и официально отказались ее признавать. Мы, конечно же, правильно поняли этот сигнал: скандийцы попросту умывали руки. Поэтому нами против самопровозглашенной псевдореспублики были сконцентрированы крупные армейские формирования. Но, в парадигме борьбы с партизанами есть одно незыблемое правило: против партизан нужно бороться партизанскими методами. Поэтому-то и были сформированы мобильные отряды, так называемые «летучки», которые вели разведку, купировали прорывы, вели наступательные бои, уничтожали бандитское подполье и различные партизанские группы, прочесывали местность, работали с агентурой среди населения. Штатные же воинские формирования занимали территории, поддерживали нас минометно-артиллерийским огнем, авиацией, живой силой и, в случае сосредоточения партизан в крупное соединение, принимали непосредственное участие в боевых действиях с объединенными силами противника. Вот примерно такую лекцию, Кара, нам прочитал политический офицер перед отправкой нашего подразделения в Чарны-Ляс. Мы, само собой, все были преисполнены патриотизма и готовности защитить Родину, чтобы показать этим мазовейским бандитам, кто такие тевтонские штурмовики и как они воюют. Но наш политофицер умолчал об одном: без поддержки местного населения ни один бандит не сможет закрепиться в какой-либо местности, чтобы производить вылазки, диверсии, налеты. Хотя любой из мазовейских партизан является по своей природе бандитом, прежде всего он человек, поэтому ему нужно что-то есть, а значит, нужна провизия, которую должны подвозить местные жители, крестьяне; ему нужно периодически отдыхать, а для этого он должен где-то останавливаться на ночлег, причем безопасный ночлег; ему нужно где-то лечить своих раненых, а для этого нужно иметь подготовленные места и иметь особых специалистов - военврачей; ему нужны толковые проводники, которые прекрасно знают местность, а это опять местные жители; для выполнения задачи партизану нужен боезапас и, следовательно, его кто-то должен постоянное снабжать боеприпасами; нужны связные между отрядами; нужна агентура в городах, там, где располагается наша комендатура и военно-гражданская администрация, и в селах, там, где находятся наши опорные пункты; и многое, многое другое. Не буду утомлять тебя, Кара, такими подробностями. Наконец меня направили в штурмовой отряд, куда я так долго просился. Настало время «Ч», и наша механизированная колонна выдвинулась из места дислокации по направлению к деревне Чарны-Ляс. Там, в этой самой деревне, мы должны были расквартироваться, а со следующего утра приняться за прочесывание близлежащих лесов. Нужно добавить, что сами мы были несколько похожи на партизанскую вольницу. Борясь с врагом, ты перенимаешь его тактику, постепенно становясь похожим на него. Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehn, dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird. Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein. Наша работа заключалась в отыскании следов пребывания партизан: мест их ночевок, остановок, пикетов, путей передвижения, укрепленных лагерей и прочего. При обнаружении партизан или их следов пребывания, например, срубленных деревьев, кострищ, окурков, промасленной ветоши или бумаги, листовок, консервных банок, утерянных личных вещей и тому подобное, мы, предварительно доложив об обнаружении таких следов, были обязаны незамедлительно начать преследование бандитов. Визуально обнаружив противника, мы бы действовали согласно приказу командира - вступать ли в бой прямо на месте или ожидать подмоги. Все зависело от количества обнаруженных бандитов и от качества их оружия. Примерно вот так… - Корсон замолчал, словно что-то вспоминая, а затем продолжил. - Двигались мы в колонне следующим образом: в авангарде колонны ехали три колясочных мотоцикла с пулеметами, на одном из них была оборудована рация - это был мотоцикл полевой жандармерии, сопровождавшей нас; за мотоциклистами следовали три тентованных грузовика со взводом солдат в каждом; арьегард состоял из водовозки с прицепом и автомобиля с кузовом-фургоном, который буксировал за собой полевую кухню; замыкал нашу колонну гусеничный вездеход, из которого торчало столько антенн, что он был похож на ощетинившегося ежа; из люка пулеметной башенки вездехода торчала одинокая голова пулеметчика в шлеме и очках. В каждом из грузовиков рядом с водителем восседал комвзвода - лейтенант, а замкомвзвода - фельдфебель должен был отбивать себе седалище о деревянную скамью в кузове наравне с солдатами. Правда, фельдфебельский афедрон в таких поездках обычно никогда не страдал, так как под начальствующей задницей всегда находилась куча солдатских матрасов или спальных ковриков. Хочу тебе, Кара, разъяснить. Путешествие в армейском грузовике - это то еще приключение. В кузове находятся раскладные скамейки, они деревянные, без мягких подушек из полиуретановой пены, которой обычно наполняют кресла водителей и их пассажиров. А рессоры на грузовиках - листовые, и если нет достаточной загрузки машины, то каждая неровность дороги, каждый камень отдается прямо в солдатский зад. Поэтому пока грузовики катили по асфальту - солдатам поездка казалась довольно приятным путешествием, но стоило только выехать на проселочную дорогу, как солдатская задница немедленно превращалась в один сплошной синяк. Сначала солдаты ехали покуривая, да поплевывая, да посмеиваясь. Но как только колонна съехала на грунтовую дорогу, ведущую к Чарны-Лясу, никто уже не сдерживался и все дружно материли водителей почем зря. Некоторые даже пытались вставать, чтобы на ногах перенести все тяготы от неровности дороги. Вспоминаю сейчас об этом - даже смешно становится! А ехали мы, хочу сказать, по довольно живописной местности. Дорогу окружали зеленые деревья, густо насаженные вдоль пути. Уж не знаю почему, но обычно это были тополя. Как я слышал, они были довольно неприхотливы и нетребовательны, и, может, именно из-за этого их и высаживали вдоль дорог. Меж этих высаженных деревьев проглядывали бескрайние поля со стоящими на них то тут, то там стогами сена. Неожиданно первый грузовик нашей колонны посигналил мотоциклистам, и колонна остановилась. Затем последовала команда покинуть машины для перекура и отправления естественных надобностей. На все про все нам выделили пятнадцать минут. Старлей Тотенкранц, командир первого взвода, исполнявший обязанности начальника колонны, ловко выскочил из грузовика и двинулся к мотоциклистам, которые уже слезли со своих машин и с удовольствием разминали затекшие от долгой поездки ноги; он что-то объяснял им, указывая на дорогу, ведущую в сторону Чарны-Ляса, а мотоциклисты молча слушали его и понимающе кивали в ответ; когда же он отошел от них, два экипажа немедленно уселись на мотоциклы и покатили дальше, покинув стоявшую на отдыхе колонну. Один экипаж из убывших мотоциклистов был нашим, армейским, а второй принадлежал полевой жандармерии. Второй армейский экипаж остался в составе колонны, чтобы продолжить ехать в авангарде. Как я понял, задача убывших состояла в том, чтобы добраться до деревни, осмотреться на месте и уведомить местного старосту о предстоящем расквартировании солдат и офицеров. Бойцы нашего отряда, между тем, вылезали один за одним из кузовов, разминались, стоя на дороге, некоторые мчались к деревьям, закидывая автоматы за спину. Кто не собирался оправиться, тот закуривал, стараясь не торопиться - время позволяло не спешить. Водители обходили свои грузовики, внимательно проверяя шины автомобилей и прицепов. Пулеметчик вездехода, опершись спиной на крышку люка, отчаянно дымил из курительной трубки. Мы с Бернхардтом ехали в третьей грузовой машине. Бернхардт на тот момент был уже фельдфебелем и служил заместителем командира взвода, а я, как капрал, считался его правой рукой. В кузове мы с ним сидели на четырех пустых термосах у самого края заднего борта. На термосы мы накидали свернутые палатки, одеяла, матрасы, все то, что могло уберечь наши задницы от дорожных ухабов. Нам было совершенно наплевать на перекур, так как во время поездки мы курили прямо в кузове грузовика, выкидывая окурки прямо под шины водовозки. Но размять ноги нам все же не мешало, так как приходилось все время упираться ботинками в борт, чтобы ненароком не вылететь наружу, когда машина подскочит на каком-нибудь коварном ухабе.

…Уже было за полдень, но солнце продолжало жарко печь. В воздухе стремительными пулями туда-сюда носились юркие мухи, за которыми не поспевал взгляд; в тени деревьев от резких порывов ветра, несшихся с далеких полей, прятались облачка порхающих в воздухе поденок; изредка через дорогу пролетал сердито гудящий полосатый шмель. Ветер, налетая горячими волнами, нес запах люцерны, скошенного сена и сухой земли. По бескрайнему куполу синего неба медленно ползли редкие белые облака, похожие на куски разбросанной то тут, то там белоснежной ваты. Но как облака ни старались, они не могли застить собою жаркое летнее солнце, и им приходилось лишь скользить по земле редкими тенями, неторопливо уплывая на восток. Солдаты трепались друг с другом о том, о сем, смеялись, изредка подшучивая друг над другом, травили армейские байки; наши мотоциклисты, оставшиеся с колонной, сняв свои стальные шлемы с защитными очками, с удовольствием подставляли ветру свои стриженые под полубокс головы; они оба, и водитель, и пулеметчик, лениво дымили сигаретами, щурясь на уходившую вперед дорогу. Их загорелые лица не выражали никаких эмоций - было видно, что они давно привыкли к подобным походам. Нужно сказать, что они были уже достаточно матерыми сверхсрочниками-добровольцами, к тому же немало послужившими, а, значит, и немало повидавшими на службе; хотя они были старше нас всего года на два-три, мы втайне завидовали им, желая быть похожими на них, на этих старых псов войны. Но, к сожалению, Кара, не все из нас были такими, была и иная категория бойцов, служивших во взводе. Для понимания всей картины армейских взаимоотношений я намерен сделать одно необходимое пояснение, - продолжил Корсон: - Во взводе Бернхардта служило несколько рядовых-вольноопределяющихся. Попали они туда вопреки желанию как младшего лейтенанта Липски, нашего командира взвода, так и самого Бернхардта, его заместителя. И Бернхардт, и Липски прекрасно понимали, что нахождение волонтеров во взводе приведет только к противостоянию между солдатами, что являлось совершенно недопустимым в отрядах, осуществляющих борьбу с партизанами. Вольноопределяющиеся обычно поступали служить в армию, чтобы всеми правдами и неправдами получить унтер-офицерское звание, которое им обычно присваивалось через год-полтора, поэтому остальные солдаты считали их простыми выскочками. Вольноопределяющимися становились обычно больные на всю голову ура-патриоты, студенты-недоучки, отчисленные из вуза, или безработные, которым было попросту некуда приткнуться, а работать за гроши они ни за что не хотели, предпочитая сидеть на пособии. Они имели особые льготы, не положенные другим бойцам, за что остальные солдаты их особенно недолюбливали. Например, вольноопределяющиеся никогда не заступали в суточные наряды, а прохлаждались посыльными, писарями, письмоносцами, то есть не тянули солдатскую лямку так, как это было положено по воинскому уставу. Вольноопределяющиеся кичились тем, что носили особые нашивки в виде нарукавного овального шеврона с вышитыми на нем золотом буквами FW, что означало Freiwilliger. Вольноопределяющиеся, несмотря на то, являлись ли они рядовыми или унтер-офицерами, служили в общей сложности не более двух лет, после чего имели право или на увольнение с повышенным выходным пособием, или на прохождение дальнейшей службы в качестве кадрового унтер-офицера, а по прошествии четырех лет с момента получения ими унтер-офицерского звания, при отсутствии грубых дисциплинарных нарушений, имели право на сдачу экзамена для получения офицерского чина. Также они имели право на повышенное денежное довольствие, на двойную порцию масла в солдатской столовой, на полностью юфтевые ботинки, без всяких там кирзовых вставок, право на ежемесячную дополнительную пачку сахара-рафинада, на сигареты с фильтром, все согласно нормам положенного им довольствия. И прочая, и прочая, и прочая… - Корсон помолчал, стараясь яснее обрисовать Каре обстановку во взводе. - Нелюбовь была взаимной. Видя плохо скрываемую к ним неприязнь, волонтеры, в свою очередь, тоже сторонились рядовых бойцов, за глаза называвших их «вольноперами», и поэтому кучковались обычно вместе. В общем, у солдат была своя группа, у волонтеров - своя. К тому же, вольноопределяющиеся, наивно полагая, что имеют с нами, то есть со мной и Бернхардтом, некую общность, что они по рангу ближе к нам, чем остальные солдаты, старались постоянно держаться нашей стороны и пытались всячески угодить нам. Они с удовольствием выполняли наши мелкие поручения, не совсем совместимые с суровыми армейским уставами, наушничали, докладывая о малейших происшествиях во взводе, а если какие-то проступки совершали они сами, то всякий раз искали у нас защиты, опасаясь гнева младшего лейтенанта Липски. Солдаты же считали их лизоблюдами, приживалами и подхалимами, - Корсон пододвинул Каре свою тарелку с пирожным. - Ешь, я не буду, - и продолжил. - В общем, спаянности у нас во взводе между вольноперами и солдатами особой не было. Но, извини, Кара, я что-то ушел от нити своего повествования. Поэтому продолжим по существу. Итак, время короткого отдыха колонны подошло к концу. Старший лейтенант Тотенкранц громко скомандовал «по машинам!» Солдаты спешно докуривали сигареты, толпились у бортов грузовиков, торопливо подталкивали друг друга в спины и, дождавшись своей очереди, быстро карабкались в кузов. Пулеметчик плюхнулся в коляску мотоцикла, отчего та просела, надел шлем и натянул очки на нос, его напарник-водитель взгромоздился на седло, завел тарахтящий мотор, периодически оборачиваясь через правое плечо в ожидании команды «марш». Тотенкранц обошел колонну, выслушал доклад лейтенантов о наличии личного состава взводов, затем сел в свой грузовик и помахал рукой мотоциклисту. Колонна вновь двинулась вперед. Не прошло и часа как машины достигли деревни Чарны-Ляс.

Колонна медленно въехала в деревню, а затем, повернув вправо, достигла центральной улицы и проехала вдоль нее прямо к каменному колодцу-журавлю, который являлся своеобразным центром Чарны-Ляса. Рядом с колодцем стояли два мотоцикла, рядом с которыми находились четверо военных и один гражданский: они внимательно наблюдали за тем, как к ним подъезжает техника. Наконец машины остановились, расположившись полукругом у деревенского журавля. Третий мотоцикл подъехал к остальным двум и встал с ними рядом. Мотоциклисты спешились и вновь закурили. Солдаты по приказу Тотенкранца принялись вылезать из машин и строиться, становясь во фронт. Старший лейтенант, дождавшись окончания построения, направился к гражданскому. Тот сорвал с себя видавшую виды кепку и, когда Тотенкранц протянул ему руку в знак приветствия, крепко ухватился за нее, пытаясь поцеловать. Тотенкранц, совершенно не ожидавший такой ретивости от гражданского шпака, брезгливо отдернул руку, невольно воскликнув: «Lass mich los, du alter Dummkopf!» Гражданский оказался местным старостой, который был ответственен за расквартирование взводов. Он был одет в темно-коричневый пиджак городского покроя с лоснящимися локтями, под пиджаком была надета рубашка-вышиванка с кисточками на шнурках, называвшимися на местном наречии кутасиками, заправлена она была в суконные домотканые штаны с узким кожаным пояском, штаны, в свою очередь, были также заправлены в давно нечищеные сапоги. Староста был лыс, но зато изрядно бородат и усат. Его заискивающие глаза, прятавшиеся в густых бровях, с подобострастием следили за движениями старшего лейтенанта. Староста мял в руках кепку, не решаясь надеть ее на голову, видимо полагая, что обидит этим его благородие пана офицера. Колодец, у которого стояли машины, находился в самой середине большой округлой площади, вокруг которой жались друг к другу побеленные хаты местных жителей. Эти хаты были обнесены кривыми плетеными заборами, из-под которых пробивалась колючая трава. На длинные жерди забора были надеты коричневые глиняные горшки, которые местные жители выставили сушиться на воздух. У Тотенкранца зачесалось и ему нестерпимо захотелось вынуть пистолет и немедленно расстрелять все эти горшки - настолько они были похожи на мишени стрельбища. Местные называли такой забор «тын с глечиками». За плетеными заборами домов торчали любопытствующие головы местного населения. Головы тех, кто был побогаче, украшали валяные шляпы, защищавшие от палящего солнца, остальные ходили с непокрытыми головами. Солдатам поступила команда и они стали доставать из машин личные вещи. Не прошло и десяти минут, как три взвода с автоматами «на грудь», вытянувшись по стойке смирно, замерли у своих машин. Перед каждым бойцом лежал его личный рюкзак и плащ-палатка. Водитель водовозки и водитель грузовика с провиантом молча стояли у своей техники, механик-водитель вездехода с пулеметчиком и радистом - у своей. Убедившись, что никто из бойцов не про*бал ни рюкзак, ни плащ-палатку, старший лейтенант Тотенкранц скомандовал «равняйсь-смирно» и выступил с краткой речью перед солдатами. Он ораторствовал о важности борьбы с мазовейскими бандитами, о необходимости установления мира на мазовейской земле, о посильной помощи войск местному населению в налаживании мирной жизни. После этого Тотенкранц обратился к старосте, и тот повел солдат на постой. Грузовики медленно двинулись вслед - каждый за своим взводом. Остановившись у хаты, предназначенной для постоя, командиры взводов распределяли кому в какую заселяться. Бойцы вытаскивали из грузовиков матрасы, подушки, одеяла, спальные мешки, разобранные кровати и прочий солдатский скарб. Они заносили армейское имущество в отведенную им комнату под хмурыми взглядами хозяев дома. Плата за постой владельцам дома начислялась за каждый полный день, но живыми деньгами она не выплачивалась. Командир взвода выдавал хозяевам расписку с указанием количества дней и общей суммы постоя, которую они затем могли предъявить через старосту в казначейство своего повета. Казначейство запрашивало информацию о расписках в полку, получая выписку для сверки, и затем учитывало эти расписки, чтобы утвердить необходимую сумму в бюджете следующего года на списание. И выходило так, что хозяева не получали на руки живых денег, - им лишь приходило уведомлении о возможности списания налоговой повинности, подушевой или общесемейной, или погашения задолженности полностью или частично за предыдущие три года. Но я, - стушевался Корсон, - что-то уж совсем полез в дебри, поэтому мы оставим за скобками эти подробности. Итак, мы поужинали, выставили караулы и легли спать. Не знаю, например, как тебе, Кара, но мне на новом месте спится довольно плохо, поэтому я всю ночь ворочался, все время думал о чем-то пустяковом, даже дважды выходил покурить на крыльцо, нервируя неторопливо прохаживавшихся в ночной темноте патрульных светящимся угольком сигареты. Ночь для меня тянулась долго, было душно, так как окна были закрыты хозяевами, чтобы в хату не залетали комары, сама комната была полным-полна храпящих и пердящих солдат. Прошу прощения за такие подробности. С утра, позавтракав, мы уже хотели было выдвинуться на прочесывание леса, но от мотоциклистов, стоявших в пикете на въезде и выезде в деревню, поступил доклад о неизвестных, которые двигались в пешем порядке по направлению в Чарны-Ляс. Услышав это сообщение, Тотенкранц немедленно отдал приказ о рассредоточении и занятии оборонительных позиций. Вездеход въехал в лесок, спрятавшись за ближайшей к дороге хате, под укрытие добротного плетеного забора. Пулеметчик вездехода взял под контроль восточную сторону дороги, то есть ту самую, по которой неизвестные должны были войти в Чарны-Ляс. Пулеметный расчет первого взвода был послан ему на помощь, - они перешли через дорогу и рассредоточились у хаты напротив, прикрывшись плетнем с приваленными к нему изнутри дровами. Пулеметные расчеты второго и третьего взводов прикрывали участок с другого, западного конца дороги. Позади пулеметных расчетов заняли оборону остальные бойцы наших взводов. Пулеметчики должны были вступить в скоротечный бой с неизвестными, и, в случае, если бы неизвестные не отступили, пулеметные расчеты, отступая, должны были заманить их в село, где бы мы их смогли окружить и уничтожить. Мы принялись ждать. Долгие же это были минуты. Кара, я могу поклясться, что время словно внезапно застыло. Замерло буквально все, и, как мне показалось, даже птицы перестали чирикать, а насекомые жужжать. Все мы, словно поддавшись этому наваждению, умолкли тоже, стараясь даже дышать как можно тише. Наш комвзвода Липски прятался в лесочке чуть впереди вездехода и пытался высмотреть противника в бинокль. В сторону Чарны-Ляса по дороге летел мотоцикл, и Липски выскочил ему навстречу. Коротко перекинувшись парой слов с мотоциклистами, младший лейтенант вскочил на заднее сиденье, и мотоцикл рванул в деревню. Через пять минут мотоцикл несся обратно в прежнем составе: водитель, пулеметчик и младший лейтенант Липски, который крепко вцепился в рукоятку заднего сидения. На ходу прокричав: «Без приказа не стрелять!», он махнул рукой, и наша боевая троица умчалась вперед навстречу противнику. Естественно, что мы были ошарашены таким безрассудным поведением младшего лейтенанта, но вскоре подоспело объяснение. Оказывается, по дороге, ведущей в сторону Чарны-Ляса, частью сидя на подводах, а частью пешим строем, двигался рутенийский отряд, который тоже преследовал мазовейских партизан. Рутенийцы оказией захватили три крестьянские подводы, на которые они наткнулись по совершенной случайности, когда прочесывали местность. Подводы были набиты доверху всякими съестными припасами, спрятанными под соломой: домашним хлебом, обернутым рушниками, картофелем, луком, вареными яйцами, жареными цыплятами в глиняных плошках, даже самогонкой в больших четвертинных бутылках. А в одной из подвод был спрятаны бутылочки с иодом, самодельные бинты, вязаные носки, портянки и свежевыстиранное исподнее белье. При допросе подводчиков выяснилось, что направлялись они к перекрестку дорог, который располагался в пяти километрах от Чарны-Ляса. Отряд сопроводил подводы до места встречи, оставив их у перекрестка в качестве наживки, а сам устроил засаду в ближайшем перелеске. Возницам приставили стволы к головам и убедительно попросили, чтобы они ничем не выдавали присутствие отряда, вели себя естественно и не нервничали. Что они, возницы, должны встретиться с партизанами и поехать вместе с ними туда, куда те им укажут. И, естественно, возницам предварительно от души намяли бока, чтобы они полностью прониклись всей серьезностью ситуации. Возницы кряхтели, крестились, низко кланялись и уверяли командира рутенийского отряда: «Розумием, ваше-бродие. Не звольте турбуватися». Не прошло и получаса, как показались двое конных; они неторопливо подъехали к подводам, спешились, и, держа коней за уздцы, подошли к первой подводе. За плечами у них висели короткие карабины. Один из них был еще совершенно молодым парнем, второй был намного старше своего напарника. Они о чем-то долго разговаривали с первым подводчиком, видимо, вызнавая последние новости, предложили ему закурить, но тот отказался, и чем дольше бандиты вели с ним непринужденную беседу, тем больше напрягался возница. Он начал нервничать и оглядываться, теребя поводья и постоянно отвечая невпопад, затем положил поводья себе на колени, снял соломенный капелюх и рукавом вытер изрядно выступивший на лбу пот. Руки его заметно дрожали, поэтому трясся и капелюх, который он нервно мял левой рукой, пока правой вытирал пот. Мазовейские бандиты, естественно, заметили эту его напряженность и принялись осторожно озираться, внимательно вглядываясь в гущу леса. Один из них, тот, что был моложе, по-видимому, все-таки обнаружил нечто подозрительное и, крикнув вознице: «Курва!», мигом вскочил на своего коня. За ним поспешил забраться в седло и пожилой мазовеец. Но командир рутенийцев опередил его, громко рявкнув: «Огонь!» Началась стрельба. Молодой бандит, не успевший развернуть своего коня, повалился вместе с ним набок; они оба упали перед лошадью первой подводы, которая в ужасе отпрянула назад, словно желая выскочить из оглоблей; старший товарищ молодого бандита, сраженный в голову двумя пулями, грузно рухнул на землю, видимо, он мало что успел понять перед своей смертью; к сожалению, огонь задел и его коня - ноги жеребца подломились, и он свалился рядом со своим хозяином. Здесь я хочу пояснить, Кара, - прервал свой рассказ Корсон, - что у командира рутенийцев после восклика молодого бандита оставался только один очевидный в такой обстановке вариант: не дать врагам уйти. Если бандиты обнаружили прячущихся в лесу солдат и смогли бы уйти от них, то местонахождение рутенийского отряда стало бы известным мазовейской банде, орудовавшей в тех местах, и за которой охотились рутенийцы. Тогда банда непременно ушла бы с насиженного места и пропала в лесах, а потом ищи их там, свищи. Но продолжу свой рассказ дальше. Как только началась стрельба, крестьяне-возницы тотчас слетели со своих подвод, стараясь спрятаться от пуль за колесами телег. Через секунду-другую командир рутенийцев, надрывно крича, отдал приказ прекратить огонь: он и его заместитель, выйдя из леса, направились прямо к телам бандитов. Один из них лежал, раскинув руки, нога его была крепко зажата тушей мертвой лошади. Это был молодой еще парень, вихрастый и курносый. На его полинялой льняной рубашке растекалось темное кровавое пятно. Пазушка с вышивкой была наполовину расстегнута, обнажая волосатую грудь. Рот парня был раскрыт, словно он хотел еще что-то прокричать, но не успел, - пуля ударила в грудь и оборвала его последние слова. Командир рутенийцев внимательно посмотрел на руки парня - было видно, что ладони у него были мозолистые, привычные к тяжелому крестьянскому труду. Глаза мертвеца были полуприкрыты, словно он, забавляясь, подсматривал за командиром из-под узких щелок век. Не в силах продолжать эти гляделки с мертвецом, командир тихо вздохнул и невольно отвел от него взгляд. Никогда не играй в игры с мертвецами, - прервал свой рассказ Корсон, словно предупреждая Кару, - ты никогда не выиграешь у них. (Хотя Кара и не поняла слов Корсона, она кивнула ему в ответ, словно обещая никогда в своей жизни не иметь никаких дел с мертвецами). Отойдя от мертвого парня, командир и его помощник подошли ко второму бандиту. Второй бандит, - продолжил Корсон, - пожилой дядька, лежал на животе, подогнув под себя правую руку. Его бритый сизый затылок, разорванный пулями, был заляпан красно-черными сгустками крови; кровь, вытекшая из расколотой головы, щедро пропитала и землю, и траву. Пальцы левой руки мертвеца, протянутой вперед, были скрючены, словно он хотел сгрести горсть земли себе в ладонь. Он был одет в серый ношеный жупан, который распластался по земле, накрыв собою мертвого человека словно саван; ноги убитого были обуты в старые кожаные сапоги с аккуратными вставками на заднике. Было заметно, что эта видавшая виды обувка была уже не раз латана-перелатана, но хозяин все же как мог заботился о ней. Известно, что мазовейское крестьянство живет небогато, стараясь как можно дольше пользовать в хозяйстве любую вещь, даже если она уже порядком истрепалась. Командиру рутенийцев было ясно, что пожилой мазовеец был и не из зажиточных, и не из бедняков. Крепкий середняк. Лежавший рядом со своим мертвым хозяином конь был еще жив: он натужно хрипел, нос и рот животного были покрыты красной пеной, на боку пузырилась кровь, мерными толчками вытекая из раны и заливая собою как конский бок, так и землю вокруг. Видимо, удила страшно мешали несчастному животному, - умирающий конь не переставая жевал окровавленными губами. Жеребец со страхом покосился своим карим глазом на подошедшего к нему командира рутенийцев. Тот поднял правую руку, и сопровождавший его заместитель остановился в ожидании дальнейших распоряжений. Командир расстегнул кобуру и, молча вынув пистолет, взвел курок. Конское веко задрожало, сомкнулось на секунду, а затем широко распахнулось, обнажая белок глаза. Неожиданно, дернув левым подплечьем, конь попытался встать, словно показывая, что не все так уж плохо, что он будет в порядке, что ему надо только чуть-чуть отлежаться, что боль уймется и он непременно подымется. Конь словно убеждал чужака: «Я жив, человек, видишь, я еще жив, я хочу жить. Постой, не надо торопиться и сразу решать мою судьбу, зачем? зачем ты спешишь? пожалуйста, остановись…» Конь выгнул шею, пытаясь подняться, но через мгновение безвольно уронил голову на землю. Он не смог. Он не смог... Он понял, что именно в это мгновение все было кончено. Он проиграл… Жизнь внезапно ужалась до нескольких секунд. Сердце заколотилось, заметалось, набирая бешеный темп, словно хотело выскочить из груди. Секунда, еще секунда, другая… Последние секунды жизни! Командир рутенийцев направил руку с пистолетом на голову жеребца, тихо произнес: «Прости нас, братец», прицелился чуть ниже уха и выстрелил. Пистолет дернулся, раздался хлесткий звук, словно от удара кнута. И мучившийся от боли конь умер. Трензель во рту больше не мешал ему. Командир немного постоял, глядя на коня, затем мягко спустил курок, сунул пистолет обратно в кобуру и, обернувшись к своему заместителю, коротко выдохнул: «Идем». Они вместе дошли до опушки, в которой укрывался отряд. Не желая больше находиться рядом с мертвыми телами, командир приказал заместителю немедля разыскать прятавшихся подводчиков, стащить мертвые тела на обочину, затем построить личный состав и продолжить движение в сторону, откуда приехали конные бандиты. Сам же он уселся на ствол сломанной березы, сдвинул фуражку на затылок, вынул из нагрудного кармана пачку сигарет и закурил, молча наблюдая за тем как исполняется его приказ.

Глава 7. Часть II

Случилось так, - продолжал Корсон свой рассказ, - что рутенийцы двигались в направлении Чарны-Ляса, поэтому наша встреча с ними была неизбежна. Младший лейтенант Липски вместе с мотоциклистами поехал им навстречу. Те, естественно, заметили одинокий мотоцикл с тремя пассажирами, который ехал к ним, и прекратили свое движение. Липски поднял руку и прокричал: «Ich bin Juniorleutnant Matthias Lipski! Ich bin der offizielle Vertreter der Teutonisch Kämpfergruppe!» Командир рутенийцев вышел вперед и прокричал ему в ответ: «Я капитан Драган Исаков! Командир рутенийского истребительного отряда имени Трех пламенных борцов Революции! Слушаю вас!» Липски слез с мотоцикла, одернул мундир и, расстегнув висевшую слева кобуру, направился навстречу капитану. Капитан Исаков понял, что Липски направляется к нему, поэтому тоже направился прямо к младшему лейтенанту. Они остановились в паре метров друг от друга, отдали честь и затем пожали друг другу руки. Между офицерами произошел непродолжительный разговор, после которого они разошлись: Липски пошел обратно к мотоциклу, а Исаков к своим бойцам. Капитан Исаков подозвал к себе заместителя, что-то пояснил ему, тот кивнул, отдал честь и отряд рутенийцев продолжил свой путь в деревню. Как оказалось, - пояснил Корсон, - мы с рутенийцами охотились за одной и той же бандой. Когда рутенийцы наконец добрался до Чарны-Ляса, наши командиры, Тотенкранц и Исаков, провели совместное совещание, на котором решили осуществить операцию по выявлению и поимке мазовейских бандитов. Нужно добавить, что рутенийцы оказались теми еще ребятами. Когда они, сидя на завалинке, чистили свое оружие, мы заметили, что спусковые крючки их пистолетов были синего цвета. Естественно, мы поинтересовались у них, что это значит. Оказывается, у них это считалось особым шиком. И рядовые, и офицеры проводили специальную закалку курков и спусковых крючков, чтобы получить особый, как они говорили, «отпуск в синий цвет». Это считалось отличительной особенностью бойца истребительного отряда. Простые рутенийские армейцы презрительно обзывали их за этот выпендреж «сизяками». Армейцы полагали, что если бы солдат был вооружен так же, как был вооружен «сизяк», если бы солдата кормили таким же усиленным питанием, какое было у «сизяка», если бы солдата освободили от постоянной армейской муштры и предоставили некоторые послабления, то любой рутенийский армеец ничем не отличался бы от обыкновенного «сизяка». «Сизяки» же яростно возражали им, утверждая, что каждый из бойцов истребительного отряда является добровольцем, а значит, имеет более высокий моральных дух, к тому же все бойцы-истребители являются членами Социально-национальной трудовой партии, а значит, обладают особым политическим чутьем на врагов и имеют твердые социал-национальные убеждения, что моральный дух бойца-истребителя совершенно не сравним с моральным духом обычного солдата. Наш отряд, - заметил Корсон, - тоже не был простым. Мы все-таки были штурмовиками, причем тевтонскими штурмовиками. А это вам не хухры-мухры на палочке. Но мы так не выпендривались, как эти рутенийские «ястребки», как они сами себя называли. В общем, опуская дальнейшие малозначительные подробности, скажу, что мы вместе с рутенийцами на следующий день выдвинулись в намеченные квадраты для поисков прячущихся в лесах бандитов. Захваченные подводы и их возниц рутенийцы оставили под нашей охраной в Чарны-Лясе. Чтобы тебе, Кара, было немного понятнее, дам краткое разъяснение о квадратах, в которые мы выдвинулись. Итак, карты Генерального Штаба всегда разбиваются на квадраты, называемые сеткой координат, вертикальные линии сетки идут параллельно осевому меридиану (оси абсцисс), а горизонтальные линии сетки – параллельно экватору (оси ординат), карты имеют различные масштабы, соответственно, карты как наших лейтенантов, так и рутенийцев имели одинаковый масштаб 1:50000, с шагом сетки в один километр. Такая карта считается довольно подробной, так как на ней обозначаются населенные пункты, рельеф, реки, ручьи и каналы, озера и реки, леса, кустарники и сады, мосты, переправы, броды, гати и прочие ориентиры. С помощью квадратов удобно сообщать где именно находится то или иное подразделение, либо где располагается противник. Вот в таким квадраты мы и выдвинулись, добравшись до опушки леса, того самого леса, где по агентурным данным обосновалась группа рутенийских бандитов. Дозорные сообщили, что опушка леса чиста, и что они не заметили никаких признаков присутствия противника. У самого леса наши отряды выстроились в длинную шеренгу. Мы, тевтонцы, заняли центр и правый фланг, рутенийцы заняли левый фланг. Выстраиваясь перед лесом, каждый из нас встал друг от друга на расстоянии нескольких метров. После последовала команда на движение вперед и мы, наконец-то, начали прочесывать лес. Лейтенанты находились на левой стороне своих взводов, фельдфебели, их заместители - на правой. Мы шли, стараясь внимательно смотреть под ноги, и, в то же время, пристально вглядывались в чащу впереди себя, следили за верхушками деревьев, осматривали спрятанные в кронах деревьев сучья, чтобы вовремя обнаружить вражеских наблюдателей. Также мы не забывали постоянно следить за своими товарищами, чтобы не терять их из виду и сохранять порядок строя. Как городской житель скажу тебе, Кара: лес хорошо просматривается на расстоянии пятнадцати-двадцати метров, но чем дальше, тем сложнее становится что-либо увидеть. Естественно, в каждом лесу по разному, это зависит от его типа. Но мы все равно упорно шли вперед, всматриваясь в большие кусты, вглядываясь в черные комли поваленных ветром деревьев, вслушиваясь в шум леса, стараясь уловить не присущие ему звуки и шорохи. Мы продвигались, прикрываясь стволами деревьев, обходили лесные поляны и лужайки, а если попадали в редколесье, то низко пригибались и старались быстрым броском преодолеть опасное пространство. Ха-ха-ха, пару раз нам приходилось даже двигаться ползком. Двигались мы не так быстро, так как шеренга постоянно ломалась из-за того, что бойцам приходилось преодолевать поваленные деревья, обходить намертво сплетенные между собой заросли кустарника, огибать глубокие овраги с осыпавшейся светло-коричневой землей, на дне которых скапливалась вода. Иногда мы останавливались просто передохнуть. Лейтенант поднимал вверх руку, сообщая тем, что он видит бойца справа, затем следующий боец вздергивал руку, и такой жест волной шел по цепочке. Так мы выравнивая свою шеренгу, командиры уточняли направление и затем мы снова продолжали идти вперед. Все делалось в полном молчании, лишь изредка раздавался треск валежника или негромкие чертыхания, если кто-то ненароком запинался о кочку или цеплялся ногой за корень дерева. Мы шли уже больше часа, как внезапно по шеренге прокатилась волна: шеренга внезапно остановилась, и все принялись ожидать дальнейших указаний. Позади шеренги, метрах в десяти от нас, галопом пробежал вестовой. Вскоре поступил приказ рассредоточиться и залечь. Стало ясно, что дозор обнаружил противника. Мы выполнили приказ и стали ждать врага. Нужно заметить, - пояснил Корсон, - что как в лиственном лесу, так и в смешанном, где повсюду растет кустарник, тянутся молодые деревца, а землю сплошным ковром покрывает папоротник и трава, даже при стрельбе с колена практически ни черта не видно: вся эта растущая зелень мешает просто неимоверно, когда пытаешься что-то высмотреть впереди себя. Благо, если перед тобой находится поляна или опушка леса, там еще можно что-то разглядеть, но в многоярусном лесу это просто сущее наказание. И только-только мы залегли, как вдруг неожиданно началась стрельба. Мы старались не тратить патронов, так как противника все равно не было видно. Раздавались то редкие, то частые щелчки выстрелов. Казалось, что бой то приближается, то удаляется. Над моей головой, как мне показалось - в метре-полутора от макушки, цвикнула пуля. Затем другая. Сразу же поступила команда идти в атаку, и мы, пригибаясь к земле, на полусогнутых ногах побежали вперед. Проклятая каска все время норовила сползти мне на нос и я пожалел, что не затянул ремень посильнее. Я несся по лесу как лось, удирающий от стаи волков, бежал сам не зная куда. Перед глазами прыгала зеленая масса леса, и я молился лишь об одном, чтобы ненароком не запнуться о какую-нибудь корягу и не грохнуться вниз. О том, чтобы меня не ранило или, тьфу-тьфу, не убило, я как-то совершенно не думал. Вот над головой прожужжала еще одна пуля и я понял, что враг уже близко. И вот тут, Кара, на меня напал дикий раж, я даже поразился своему состоянию. Мне казалось, что я могу все, что я чуть ли не бессмертен, и готов голыми руками раздирать врагов. Помню, что я даже принялся орать во всю глотку, - признался Корсон. - И если бы прямо передо мной в этот самый момент появился мазовейский партизан, я, несомненно, не стал бы стрелять в него, а просто забил до смерти прикладом своего штурмового ружья. До того я был на взводе. Пробежав шагов десять, я наткнулся на труп бандита, но не остановился для того, чтобы выстрелить в него, а продолжал лететь вперед. Слева и справа от меня бежали мои товарищи. Господи, мы чувствовали себя богами во время битвы! Мы принялись стрелять одиночными выстрелами, держа перед собой автоматы и хохотали от счастья. Нервы это были или мы все на мгновение сошли с ума - я не знаю. Но, клянусь, это было полное сумасшествие! Мне казалось, что мы бежим уже не менее получаса, но позже младший лейтенант Липски сообщил, что наша атака длилась всего две-три минуты, и что он специально засекал время на часах. Вдруг совершенно неожиданно прозвучала устная команда к прекращению наступления, и я скажу тебе, Кара, многие из нас были крайне недовольны таким поворотом, крайне недовольны. Но тут ничего не поделаешь: приказ есть приказ. Нам пришлось остановиться. И только позже, когда мы уже вернулись в Чарны-Ляс, Тотенкранц описал полную картину того, что происходило в лесу. А дело обстояло так. Наши дозорные возвращались с разведки местности и решили взять чуть левее, чтобы выйти прямо на взвод Тотенкранца, когда неожиданно для себя они наткнулись на сидящих в траве у самой опушки мазовейских бандитов. Оказалось, что это был их пикет. Вели они себя довольно безалаберно, вовсю курили, смеялись и травили байки. Один из дозорных был послан доложить об обнаружении врага. Вскоре к нашим дозорным, оставшимся наблюдать за этим беспечным пикетом, прибыл запыхавшийся старший лейтенант Тотенкранц с подмогой: он, видимо, решил действовать нахрапом, поэтому незаметно подкрался к мазовейцам и, укрывшись за стволом дерева, громким голосом предложил им сдаться. Те, застигнутые врасплох, ответили огнем и сразу же стали разбегаться кто куда, бесцельно стреляя во все стороны: видимо, они были страшно напуганы и палили туда, где, как им казалось, прятались наши штурмовики. Чтобы бандиты не разбежались по лесу словно зайцы, нас послали в атаку. Двоих из мазовейцев завалили рутенийские «ястребки», двоих - взвод Тотенкранца, троих - неизвестно кто, а лично самим Тотенкранцем был захвачен один бандит, который выскочил прямо на него и просто замер от испуга, неожиданно увидев перед собой военного. Тотенкранц, естественно, не растерялся и со всей силы ударил рукоятью пистолета партизана по виску. Тот мешком рухнул под ноги старшему лейтенанту. Затем Тотенкранц послал дозорных на другую сторону леса, чтобы они там разведали обстановку. Через полтора часа один из дозорных примчался и, тяжело дыша, доложил, что следов противника нигде не обнаружено, а на проселочной дороге нас ожидают мотоцикл с вездеходом и отряд прикрытия из шести штурмовиков. Тотенкранц объявил всеобщий сбор, проверил наличие людей, и мы вместе с рутенийцами двинулись в направлении ждавшей нас техники. Скорым шагом пройдя редкую опушку, мы вышли на просеку с грунтовой дорогой, которая находилась аккурат посреди этой самой просеки. Просека была ровной и широкой, похоже, что когда-то через нее хотели тянуть либо высоковольтную линию, либо какую-нибудь трубу нефте- или газопровода. Но, как говорится, то ли звезды не сошлись, то ли карты не так легли, - просека была, а того, для чего она была вырублена, на ней не было. Но не будем гадать что там, да как… Лишнее. На дороге стоял вездеход и мотоцикл. Пулеметчик вездехода развернул пулеметную башенку по левую руку, взяв на себя левый сектор обстрела, пулеметчик-мотоциклист взял правый сектор, а штурмовики из отряда прикрытия и посланные на разведку дозорные рассредоточились вдоль дороги. Водитель-мотоциклист, заметив нас, приветственно помахал рукой. Мы подошли к вездеходу и построились. Наши дозорные, которые помогали охранять дорогу, по приказу старшего лейтенанта направились прочесывать лес, находившийся по другую сторону дороги. Связанного пленного, которого задержал Тотенкранц, мы закинули в гусеничный вездеход. Настало время поразмыслить над тем, что было делать дальше. Рутенийские «ястребки» настаивали на ночлежке в лесу, чтобы с раннего утра продолжить поиск оставшихся бандитов, разгром одиночного пикета их совершенно не устраивал. Тотенкранц сомневался в разумности ночевки в лесу и предлагал возвратиться в деревню. Капитан Исаков горячо возражал ему, поясняя, что пока мы дойдем до Чарны-Ляса, станет совсем темно, а атаковать отряд, находящийся на марше, из леса, устроив засаду на дороге, проще простого. Если же мы заночуем в лесу, то мы окажемся в равных условиях с бандитами. Тем более, как резонно заметил капитан Исаков, на нашем вездеходе у пулемета имелся тепловизионный прицел, а поэтому задача обороны подразделений существенно упрощалась, так как замаскированный деревцами и ветками вездеход, прячущийся в окопе на лесном пригорке, мог надежно прикрыть наш тыл, простреливая как дорогу. Мотоцикл с пулеметом на коляске можно было замаскировать неподалеку от вездехода для его огневой поддержки. Три взводных пулемета охраняли бы лагерь в глубине леса. Тотенкранц, немного поразмыслив, посетовал, что половина личного состава точно не выспится, но согласился с доводами Исакова и решил-таки остановиться на ночлег в лесу. Поэтому мы принялись обосновывать свой лагерь в перелеске. Штурмовики, подгоняемые скабрезными издевками фельдфебелей, быстро соорудили окоп, насыпали крутой бруствер, заложив его дерном с травяным покровом, и вездеход, осторожно съехав по склону окопа, спрятался за валом бруствера. Перед ним в землю воткнули несколько свежесрубленных деревцев, а сверху навалили ветвей с листьями. Затем пара минеров раскидала в траве между перелеском и грунтовой дорогой мины с натяжными датчиками, поставив время самоликвидации на шесть часов. Строго настрого остальным бойцам было запрещено подходить к дороге, чтобы не задеть чувствительную нить мины и не подорвать себя вместе с ней. Мы стали скреплять свои личные плащ-палатки в одну стандартную палатку - получалось убежище на четверых человек. Солдаты вбивали колышки, устанавливали эти самосборные тенты, укладывали на землю срубленные ветви, а сверху пенные коврики, чтобы не пришлось спать на голой земле, затем раскладывали на ковриках спальные мешки, а под голову вместо подушек шли рюкзаки. От установок палатки и рытья окопа меня отстранили, так как мне предстояло охранять захваченного Тотенкранцем пленного. Сначала его хотели приковать к вездеходу снаружи, так как Тотенкранц находился в полной уверенности, что тот не будет пытаться убежать из нашего лагеря. Бернхардт же по своей доброте душевной подарил мне грязную тряпку, чтобы я заткнул пленному рот на ночь. Но я уже отдал свою плащ-палатку другим бойцам, поэтому Тотенкранц, поразмыслив, разрешил мне оставить пленного в десантном отделение вездехода, чтобы я караулил его изнутри машины. Благо, что в вездеходе, кроме меня и пленного, должны были ночевать еще механик-водитель, пулеметчик, радист и сам Тотенкранц. Старший лейтенант поставил мне одно условие - у меня не будет смены, всю ночь караулить задержанного буду исключительно я и только я. Деваться мне было некуда и я, естественно, ответил, что приказ мною понят. Далее Тотенкранц распорядился, что после двадцати двух ноль-ноль вечера и до шести ноль-ноль утра пулеметчик остается старшим по машине и производит непрерывную разведку местности непосредственно через тепловизионный прицел, а радист, если что, будет находиться в его прямом подчинении в качестве посыльного, а так же на любую неотложную подмену или будет использован по иным обстоятельствам, не терпящим отлагательства. Затем Тотенкранц сухим голосом сообщил, что если он будет разбужен нами совершенно зазря по какому-нибудь по пустяковому поводу, то на наши головы обрушатся такие кары, которых мы раньше никогда не видывали, что мы пожалеем, что вообще родились на свет, и что если мы, упав перед ним, старшим лейтенантом Тотенкранцем, на колени, будем умолять его, чтобы он немедленно пристрелил нас, завершив таким гуманным способом наши никчемные жизни, то он, старший лейтенант Тотенкранц, останется глух к нашим мольбам, что он, старший лейтенант Тотенкранц, не исполнит таковой акт милосердного правосудия и не позволит нам так легко уйти из жизни, и что остаток нашей службы он превратит в совершенный ад, после которого мы возненавидим сначала самого Тотенкранца, а затем и самих себя за содеянную глупость, и что на гражданке мы каждый раз с содроганием будем вспоминать остаток армейской службы под его, старшего лейтенанта Тотенкранца, строгим, но справедливым командованием. После своей речи Тотенкранц распустил нас, а сам пошел выставлять караулы и раздавать необходимые указания. Потихоньку стало темнеть, а в лесу темнеет довольно быстро, ночь вступала в свои права, поэтому все наскоро поели и принялись занимать свои места в вездеходе. Мы же с пленником, сделавшим свои дела прямо на каток вездехода, залезли в десантное отделение позже всех и теперь сидели друг напротив друга. Я не стал завязывать ему рот, так как предупредить своим криком, находясь в брюхе бронированной машины, он бы все равно никого не смог. Правую руку пленного я приковал к поручню бронедвери, хотя было видно, что это причиняет ему неудобство: если он опускал руку, но наручники врезались в кисть, а если он держал ее на весу, то со временем начинали ныть постепенно затекающие мышцы и ему постоянно приходилось разминать руку свободной рукой. Нашим пленником оказался сельский учитель, так сказать, «деревенский интеллигент». Он с удовольствием съел галеты, которые я ему предложил, выпил из кружки воды и коротко поблагодарил меня. Затем мы сидели молча и глупо пялились друг на друга. Было очевидно, что он боялся меня, так как часто отводил глаза, но затем снова и снова принимался изучать выражение моего лица, словно стараясь хорошо его запомнить. Меня это постепенно стало раздражать и я сердитым голосом поинтересовался, какого черта он на меня так таращится. Пленный неловко кашлянул и тихим голосом сообщил мне, что он потерял свои очки, а без них все предметы кажутся ему до ужаса размытыми, и именно из-за этого ему все время приходится пристально вглядываться. И пусть это меня не смущает, он не старается обидеть меня: это его обычное поведение из-за профессиональной близорукости, он просто пытается сфокусировать взгляд, особенно при таком неярком свете, который освещал десантный отсек, и что если бы его очки были бы при нем, он бы так на меня не таращился. Бронедверь вездехода распахнулась, впустив комаров, показалась голова караульного, от которой резко пахло дешевым табаком: «Все, отбой, по лагерю не шастать, застрелю. Захочется ссать - ссыте рядом с машиной, не покидая окоп. Ясно?» Я ответил, что ясно и попросил его захлопнуть за собой дверь. Механик-водитель, сидевший впереди, строго-настрого предупредил нас: «Плафоны в десантном отделении выключаем, свет горит только у пулеметчика, посадите мне аккумуляторы - убью». Далее он сообщил, что собирается «давить на массу», откинул спинку сиденья, отключил освещение места механика-водителя и радиста, достал невесть откуда взявшееся одеяло, накрылся им с головой и тотчас отрубился. Минут через десять в машину залез Тотенкранц и, устроившись рядом с механиком-водителем на сиденьи радиста, расстегнул кожаные ремешки скатки офицерской плащ-накидки, расправил ее и, откинув, как это сделал до этого механик-водитель, спинку сиденья, лег и, накрывшись палаткой, тоже вскоре заснул. Пулеметчик, сидевший в пулеметной башенке вездехода, молча поглядывал в тепловизионный прицел, наблюдая за окружающей обстановкой. В башенке горел тусклый красный свет, который не сбивал зрения, поэтому пулеметчик время от времени отрывался от визира, вылавливал очередной сухарь из лежавшей перед ним пачки, немедленно бросал сухарь в рот, а затем вновь продолжал наблюдение. В десантном же отделении остались бодрствовать три человека: я, пленный и радист, согнанный Тотенкранцем со своего места. Радист, который словно мокрая ворона, сидел все это время скрючившись на кресле, вдруг смачно зевнул, пожелал всем доброй ночи, выключил плафоны и растянулся на свободных местах, буквально уткнувшись своей стриженой головой мне в бедро. Мы с пленником остались сидеть в кромешной тьме. Красный свет выхватывал из темноты лишь металлическое сиденье пулеметного гнезда, восседающую на нем задницу пулеметчика и его ноги, обутые в крепкие солдатские ботинки. Пленный учитель вел себя спокойно, но мне было слышно, как он время от времени массирует свою затекшую от наручников руку. Мы продолжали молча сидеть друг против друга один час, затем другой, третий, и после полуночи мне вдруг страшно захотелось спать. Я протер кулаком глаза, чтобы прогнать внезапно напавшую на меня сонливость. Мазовеец, видимо, услышал как я зашевелился, пытаясь сбить сон, и шепотом спросил меня: «Что-то случилось?» Я ответил, что все в порядке, и что я просто стараюсь устроиться поудобнее. Затем я пояснил ему, что ни мне с пленным, ни пленному со мной общаться не положено. На что мазовеец ответил: «Извините» - и замолк. Но прошло минут пятнадцать, и он снова принялся задавать вопросы. Первым делом он поинтересовался каким образом я попал в армию. Мне, как я уже сказал, не положено было отвечать, но проклятый сон одолевал меня, поэтому, чтобы хоть как-то развеяться я сообщил, что таков был мой жребий. А жребий не выбирают. Вот поэтому мне и приходится служить. «Так значит вы не доброволец?» - «Нет, не доброволец». - «Понятно…» - «Что вам понятно?» - «Понятно, что это не ваше решение воевать с нами, что это вам приказали, вы действуете против своей воли». - «Если я призван и действую по приказу, это еще не значит, что я действую против своей воли. Может наоборот? Может, приказы как раз совпадают с моими устремлениями». - «Интересно, я об этом не подумал». - «Ну вот и подумайте». - «…Постойте. Здесь есть логическое противоречие. Если вы согласны воевать с нами, то почему тогда не пошли добровольцем?» - «Потому что я не хотел воевать». - «Вы меня запутали. Вы не хотите идти воевать, но согласны с тем, что воевать с нами нужно?» - «Ага…» - «Не понимаю…» - «Господи, да что тут вам не понятно? Я полностью согласен с нашим правительством в том, что с вашим бандитизмом нужно покончить раз и навсегда. И покончить как можно скорее. Вы не даете нормально жить обычным людям». - «Но мы защищаем свою родину». - «Это демагогия. Кого вы защищаете? Вы держите в страхе свой народ, грабите его, заставляете пособничать, угрожая оружием, жестоко и прилюдно убиваете так называемых «здрайцев», запугивая крестьян такими зверскими казнями, что и вообразить страшно. Нормальные люди не ведут себя так, как поступаете вы. Не вы ли недавно сожгли зернохранилище в Конське-Блотах? Погибло все зерно крестьян Лисецкого повета. Это так вы за родину воюете?» - «Это зерно досталось бы вам, оккупантам». - «Ах да, мы же для вас оккупанты! А не наш ли император в свое время пустил вас на эти земли, когда вы бежали от своих панов и умоляли нас о спасении? Взял вас под защиту, помог с расселением, дал скот, зерно. Кто вам помог?» - «Ну, это когда было. Давным-давно». - «То есть, вы просили спасти вас, просили приютить вас, защитить всей мощью нашего государства. И как только вы обосновались на наших землях, как только вы достаточно хорошо укрепились на них, прошло какое-то время, ан глядь, - вы уже переметнулись обратно к своим бывшим хозяевам, от которых когда-то бежали к нам? Эти ли не есть чистейшее предательство? Это ли не есть полнейшая неблагодарность? Вот поэтому-то я полностью согласен с действиями нашего правительства по вашему усмирению. Да, я не хотел воевать, да, я думал, что и без меня найдутся многие, желающие наказать вас, неблагодарных, но уж коли на то пошло, если мне пришлось принять в этом личное участие, чтобы покончить с вашим бандитизмом, то и я приложу все усилия, чтобы вы уяснили простую истину, - когда пес кусает руку кормящую, то от такого пса лучше избавиться». После этих слов я замолк, - вздохнул Корсон. - Мне больше не хотелось разговаривать с пленным мазовейцем. А тот, видимо, сидел и что-то обдумывал, надеясь аргументированно возразить мне. Но, честно говоря, я отчасти был даже рад тому обстоятельству, что из-за нашего спора мне расхотелось спать. Мазовеец вдруг заерзал на своем месте. «Чего вам еще?» - буркнул я недовольно. «Я хочу вам объяснить одно, молодой человек, сказать все что я думаю, на чем я стоял и буду стоять». - «Ну?» - «Слушайте, молодой человек, слушайте и постарайтесь понять. Человек должен служить кому-либо или чему-либо только в погашение своего долга, из-за внутренних убеждений или из-за денег. В остальных случаях человек не несет ни перед кем никаких обязательств. Служить по приказу, как служите вы, - одно это уже означает подчинение себя чужой воле. Вы служите только благодаря принуждению, которое применяется вашими командирами и вашей страной по отношению к вам. И мотивация, о которой вы мне тут говорите, здесь совершенно не причем. Мотивация не есть убеждение. Даже добровольческая армия, имея назначенных сверху командиров, несет в себе самой насилие, а, значит, она тоже есть аппарат принуждения. Только группы свободных вооруженных людей с выборными командирами - вот высшая форма защиты своей родины. Такие люди непобедимы. Поэтому-то вы и проиграете нам. Нельзя воевать с пистолетом у виска». - «Выговорился? А теперь не пора ли тебе заткнуться? Иначе прямо сейчас узнаешь как защищают родину штурмовики», - ответил ему я. И пленный учитель, наконец-то, умолк, видимо, не желая на собственной шкуре узнать мои способы защиты родины и силу моих убеждений. А я сидел, откинувшись на спинку кресла и успокаивая себя, ведь еще мгновение, и я бы точно врезал от всей души этому болтливому ублюдку. Кстати, прости, Кара, что заболтался, сижу тут, ругаюсь перед тобой, - извинился Корсон, - может тебе что-то купить? Не надо? Тогда продолжу, осталось совсем немного. Через полчаса я услышал, как пленный мерно засопел носом. «Хорошо то, что он не будет мне больше докучать, - подумал я, - но плохо то, что меня снова может потянуть в сон, а взбодрить меня своей болтовней он уже не сможет». Я подумывал даже о том, чтобы двинуть ботинком по ноге пленника, чтобы он проснулся, но тут пулеметчик внезапно согнулся пополам и, выглядывая из башенки, громким шепотом обратился ко мне:

- Эй, охранник, не спишь?

- Нет, не сплю.

- Толкни-ка рацуху, пусть просыпается.

- А что случилось?

- Я что-то странное увидел. Надо бы проверить.

- Мазовейцы? Тогда лучше Тотенкранца разбудить.

- Не, не надо его будить. Это не мазовейцы. Баба какая-то.

- Баба?

- Ну да, баба. Стоит и руками размахивает.

- Наверное, нас заметила и нам машет.

- Да не машет, а размахивает. Стоит на дороге в длинном таком балахоне и водит руками туда-сюда. А времени-то уже далеко за полночь. Ты это, не томи давай. Буди рацуху. Пусть сбегает, проверит. Там все равно, кроме этой бабы, никого нет. Мне нельзя оставлять наблюдение, тебе нельзя пленного оставить. Мехвода нашего будить бесполезно, а если и проснется, то весь на говно изойдет. Бухтеть час будет, но никуда не сдвинется. Тотенкранц проснется опять же. А Тотенкранца разбудить - от него не только оплеух получишь, но и такой ушат дерьма, вовек потом не отмоешься. Пусть рацуха сбегает, посмотрит, все равно он Тотенкранцем назначен быть на побегушках.

- Хорошо.

Я легонько похлопал радиста по голове, но тот не просыпался. Тогда я ткнул кулаком ему в плечо. Никакого результата. Тогда мне пришлось крепко схватить и начать сильно трясти. Радист недовольно замычал, лягнул ногой спинку сиденья и наконец-то проснулся.

- А? Что? Что случилось?

- Вставай, соня, возьми автомат и проверь что там на грунтовке творится. Я вижу, что там на дороге женщина какая-то, странная женщина. Рядом с минами стоит, но в лес не заходит, словно мины чует. Шугани-ка ее оттуда, а то подорвется, и сама погибнет, и нас выдаст, - приказал пулеметчик.

- Какая еще женщина? Который час вообще?

- Перестань болтать и чеши быстрей. Шугани ее по-быстрому. Да из леса не выбегай, чтоб самому не подорваться. Осторожней там будь. И фонарик не забудь.

- Ну спасибо тебе, удружил, в самую ночь посылать, - тянул время трусивший радист. - Может тебе привиделось?

- Да какое там привиделось. На дороге она стоит… Вот, опять руками машет, словно она летит.

- Вот же черт, - недовольно пробурчал радист, садясь. Он потянулся за автоматом, который протянул ему пулеметчик, само собой уронил его, от чего тот звонко грохнулся на стальной пол, чертыхнулся, поднял автомат, а потом сидел и зевал, стараясь при тусклом красном свете фонаря пулеметной башенки вставить рожок с патронами. Было видно, что ему страшно не хотелось продираться в ночь через кусты к какой-то невесть откуда появившейся женщине.

Естественно, что от звука упавшего автомата и возни радиста проснулся наш пленник:

- Панове, цо ще стало?

- Ничего, молчи, - приказал я мазовейцу.

Мимо нас, пригибаясь, чтоб не удариться ненароком головой о потолок, прошел радист. Он открыл бронедверь десантного отделения и спрыгнул вниз. Захлопнув дверь за собою, он тихо чертыхнулся и включил фонарик, который осветил окоп с вездеходом мягким красным светом. Выбравшись из окопа, радист переговорил со скучавшим в паре метров от бронированной машины караульным, которому сообщил, что пулеметчик заметил какую-то женщину, видимо гражданскую, у самой кромки леса, и он, радист, собирается проверить что это за женщина и что она делает на дороге, стоя напротив их лагеря. Он попросил в случае чего оказать ему помощь. Караульный несколько ободрил его, пообещав незамедлительно помочь. Конечно, только в случае экстраординарных обстоятельств. Радист на дорожку опорожнил мочевой пузырь, здраво рассудив, что налегке бежится куда быстрее, а затем, медленно обойдя окоп, стал спускаться с пригорка к дороге, туда, где находилась неизвестная. Идти ему было метров пятьдесят-шестьдесят, путь пролегал среди редкого низкорослого кустарника. Радист отчаянно трусил, крепко сжимая в руках свой автомат. Он дал себе клятву, что если случится что-то неприятное, то он не будет молча отбиваться от неизвестной бабы прикладом, а сразу же пальнет по ней очередью, даже если стрельба выдаст расположение отряда. Как-никак, но себя он любил больше, чем свое начальство. Красный свет фонарика, болтающегося в лямке разгрузочного жилета, освещал пространство на расстоянии, не превышавшем пяти метров, а дальше, за этим красным светом, скрывалась полная неизвестности тьма. Радист осторожно обходил каждый куст, стараясь не шуметь, тщательно освещая местность, в опаске, что хитрая баба могла прошмыгнуть через мины и внезапно напасть на него. Но, на его радость, на него так никто и не напал. Радист вспомнил как прабабка рассказывала ему, еще совсем маленькому ребенку, про jungfrouwa, которые по ночам соблазняли молодых людей, уводя с собой подальше в леса и тайные места, а там раздирали их на части и съедали. Он сразу же проклял себя за то, что совершенно не к месту вспомнил эти прабабкины страшилки, поэтому принялся отгонять от себя прочь детские воспоминания, чтобы еще больше не накрутить себя. Но ему отчего-то становилось только страшнее и страшнее. Он вдруг вообразил, что с ним обязательно случится что-то ужасное и начал паниковать. Но приказ есть приказ, и радист таки дошел до последнего куста. Все. Перелесок закончился. Дальше росла только трава, в которой пролегала грунтовая дорога. Идти вперед было нельзя, так как можно было наткнуться на растяжку мины. Радист начал озираться вокруг себя, но как он ни напрягал глаза, никакой женщины он не увидел. Он осторожно посветил налево-направо фонариком, но снова никого не обнаружил. Радист решил, что либо пулеметчик что-то напутал, либо просто зло пошутил над ним, и радист облегченно выдохнул, сделав такой неожиданный вывод из своего недолгого приключения. Страх начал улетучиваться и его постепенно стала замещать ярость. Радист поклялся себе в том, что если это была такая жестокая шутка со стороны пулеметчика, то, добравшись до вездехода, он непременно набьет пулеметчику его самодовольную рожу. Плевать даже на то, что он разбудит Тотенкранца. Обуреваемый жаждой мести, радист собрался было повернуть уже обратно, как легкое дуновение ветерка коснулось его правой щеки. А в ухо кто-то тихо шепнул: «Вот ты и пришел, мой милый». Радист был настолько потрясен, что забыл, что у него имеется автомат. Он просто упал на колени и зажмурил от страха глаза. В мгновение ока он забыл где находится его оружие, где находится он сам, как его зовут и как он вообще очутился здесь, ночью, на краю этого мрачного леса. Но, в ту же секунду, хотя он и был смертельно испуган, он сообразил, что зажмурившись, он превращается в легкую добычу, поэтому радист, пересилив свой страх, заставил себя широко раскрыть глаза. От страха слезы потекли по его щекам, и радист медленно поднял голову - он увидел перед собою черное небо с мириадами звезд, полную луну, светившую отчаянно ярким светом и, о проклятье!, стоявшую перед ним женщину в белом одеянии. Радист в ужасе отвел взгляд от белой фигуры. «Посмотри же на меня, не бойся». - «Я не могу». - «Отчего же ты не можешь посмотреть на меня?» - «Я боюсь, что умру». - «Не бойся, сегодня ты не умрешь… Хочешь я повеселю тебя? Хочешь я спою тебе песенку?» Радист не мог не согласиться с предложением женщины и молча кивнул. Ему оставалось только верить ее обещаниям. Несомненно, - подумал он, - это была она, jungfrouwa из прабабкиных сказок. Длинные серебристые волосы струились по плечам белой дамы, прекрасное бледное лицо, белоснежные губы и глаза, ее удивительные глаза, которые лучились мягким сиянием, зачаровывали, преследовали, прожигали до самого нутра, словно старались пролезть в душу и разбудить нечто греховное. Глаза этой прекрасной незнакомки, как показалось радисту, не были злыми, но не были они и приветливыми, - они, наоборот, словно чего-то требовали, чего-то ждали от него. В них скрывался некий призыв, о котором он должен был догадаться сам. В голове радиста стало зарождаться понимание, что глаза незнакомки требовали от него нечто такого, что было необходимо не ей самой, а именно ему, радисту. Эти глаза, спокойно взирающие на него, ожидали от радиста решительных действий, но без насилия, без принуждения, без докучливых намеков, без излишних понуканий. Jungfrouwa ждала терпеливо, но с молчаливым укором - когда же ты уже сам поймешь, что тебе нужно в этой жизни? Когда ты уже осознаешь себя? Когда ты уже повзрослеешь? Радист шмыгнул носом и молча вздохнул. А что ему еще оставалось делать? Он был в полной власти этой jungfrouwa. Она хотела спеть ему. Да, конечно, да, само собой, он хотел услышать ее песенку, хоть и до ужаса боялся. И jungfrouwa поняла его, она не заставила себя долго ждать, - вскинула руки, словно собираясь взлететь. Рукава ее одежды мягко скользнули вниз. Она нежно улыбнулась радисту и запела:

Грозно воскликнул Мардук: «Уннаш тенешети!», мотыгой могучей своею ударил по черному камню,

Грянула молния с горних высот, пала блескучей змеею на землю, злобно шипя, и в мгновение канула в бездну.

Небо накрыла огромная мрачная туча, льется из тучи холодный поток на иссохшие красные земли.

Смыло всех гадов, ослов и коров без остатка вместе с людьми, что трудились согбенно на поле.

Крепко упершись пятою, за карой Мардук наблюдает, вопли людские он слышит и громкие стоны животных,

Нет в нем ни жалости, нет в нем ни радости, Бык Золотой племя людское клянет: «Кешери абтати!»

Камень, разбитый мотыгой, треснул, разверзся, исторгнув из недра палящее красное пламя,

Пламя Нергала, то, что сжигает мгновенно, самое грозное пламя, известное этому миру.

Каждый из смертных, кто не погиб от жестокости бога, молит смиренно его о пощаде, о спасении просит,

Бог же дарует терзаемым лишь раскаленные камни, воды бескрайние шлет на погибель живущих.

«Анаку ре’ум мушаллимум!» - Бык призывает назад к послушанью, к вере в бессмертных богов, к их почитанью,

Если же в людях отступники есть, то не будет несчастным пощады: пламя Нергала, холодные воды их всеконечно погубят.

Пела jungfrouwa неожиданно громким меццо-сопрано, которое эхом разлеталось по окрестностям. Радист, не в силах больше сдерживаться, жалобно простонал: «Мама, мамочка, зачем ты бросила меня?», выронил свой автомат, упал на бок, свернулся калачиком и зарыдал. В это самое время в тепловизор за ними внимательно наблюдал потрясенный пулеметчик. Он увидел, что, добравшись до незнакомки, радист, видимо, о чем-то с ней заговорил, потом упал на колени. Женщина засияла, раскинула руки и запела. Ее песнь обрывками доносилась до лагеря, но понять смысл слов было совершенно невозможно. Радист же, стоявший до этого перед женщиной на коленях, по окончании песнопения вдруг упал на бок, скрючившись, словно ему в живот попала пуля. «Ах ты, сука!» - заорал пулеметчик и дал очередь по незнакомке. Механик-водитель и Тотенкранц мгновенно проснулись и услышали, как в пулеметной башенке густым трехэтажным матом ругается пулеметчик, производя очередной залп. «Какого дьявола ты творишь? - заорал Тотенкранц. - Что, черт побери, здесь происходит? Немедленно доложи обстановку». «Ведьма, перед нами ведьма, господин старший лейтенант!» - прокричал ему в ответ пулеметчик: он был обуян ужасом - только что из леса вышли пятеро серебристых волков, глаза их сияли белым пламенем, таким же, как и у незнакомки. Волки встали рядом с женщиной и уставились, как и она, на лес, туда, где скрывался отряд штурмовиков. Пулеметчик понимал, что звери не могут его видеть, но он каким-то образом чувствовал их пристальный взгляд, сконцентрированный прямо на нем. И этот взгляд не предвещал ему ничего хорошего. Тогда он, в отчаянии, дал третий залп по этим серебристым зверям. Лагерь зашевелился, словно разворошенный муравейник. Люди просыпались, хватаясь за оружие. А пулеметная башенка продолжала плеваться огнем в сторону дороги, хотя была не в силах покончить со стоявшими на дороге призраками.

В общем, - закончил Корсон свой рассказ, - этим делом потом занялся Особый отдел. Допросили сначала меня, потом пленного мазовейца, затем Тотенкранца, механика-водителя, пулеметчика, радиста, караульного, с которым радист общался. В общем, допросили всех, кто был в машине или около, а радиста - с пристрастием. Про остальных бойцов в лагере я не знаю. Не стал у парней спрашивать: во-первых, особо и не хотелось, во-вторых, был наложен строгий запрет на обсуждение случившегося происшествия. Да уж, Кара, скажу тебе прямо - все нервы мне особисты измотали. Чего только не сулили, чем только не угрожали. Наконец, как я понял из дошедших до меня обрывочных слухов, они пришли к выводу, что мазовейские бандиты использовали против нас какой-то новый психологический прием, какое-то новое волновое оружие. Я конечно, сам лично ничего не видел, но песню, сидя в вездеходе, я услышал. Утверждать не могу, что это пел человек. Женский голос, да, сильный был, да. Но так громко петь, как мне кажется, было попросту невозможно. Что-то, видимо, оригинальное эти мазовейские черти применили. Что на психику человека так действует. Излучение? Не знаю. Пусть с этим разбираются те, кто в этом компетентен. Что же было дальше? По увольнении из армии я навестил радиста в больничке. Там я воочию увидел, как плох он был: он основательно поехал кукухой. Клялся мне, что ему особисты посоветовали держать язык за зубами, и что он, якобы, даже бумагу какую-то подписал. Подписал он ее, как я понял из его слов, совершенно не читая, но верил, что если начнет болтать об этом случае налево-направо, то ему не поздоровится. Посидели мы с ним в палате, чаю крепкого по две кружки выдули с печеньем, а после он предложил выйти в больничный двор, чтобы там покурить. И в этом самом больничном дворе, сидя на скамейке, он мне поклялся, что jungfrouwa была совершенно настоящая, из рассказов его прабабки. За рукав даже меня схватил и все время причитал: «Я видел, видел ее!..» Но можно ли верить сошедшему с ума человеку? Долго мы с ним перетирали эти события, часа полтора обсуждали, не хотел он меня отпускать. Только я уйти порываюсь, а он за рукав меня хватает, не дает мне, значит, встать со скамейки. А потом его на обед санитарки погнали. Только тогда я от него избавился. Он торопливо поблагодарил меня за принесенные апельсины, стрельнул оставшуюся у меня пачку сигарет и неуклюже побежал в столовую. Строго, видимо, там у них с распорядком было. Так мы и расстались с ним, больше уже никогда не виделись…».

Глава 8

Так Корсон закончил свой рассказ. Кара сидела молча, о чем-то задумавшись.

- Да уж, чего только не бывает на этом свете, - наконец-то вымолвила она.

- Всякое бывает, - согласился с ней Корсон. - И хорошее бывает, и плохое. И обыкновенное бывает, и странное.

- А вот со мной ничего такого не случалось.

- И не советую. Например, говорят, что с возвестниками смерти лучше вообще никогда не встречаться.

- С возвестниками смерти? Никогда о таких не слышала.

- Ну, это дед однажды рассказал мне про них. Он же всякие поделки антикварные собирает и любит узнавать всю их подноготную. И как-то раз он поведал о том, что были у него три статуэтки возвестников смерти, никто не знал об этом, но однажды к нему пришел незнакомец и принялся настаивать на том, чтобы дед продал статуэтки именно ему. Угрожал даже. Дед мой тот еще упрямец: он возмутился и в довольно грубой форме отказал покупателю, выгнав того на улицу. А вечером пришла бабушка и стала умолять деда избавиться от проклятых фигурок возвестников. Она так умоляла деда, что даже заплакала. Дед сдался. Незнакомец пришел на следующее утро и купил все три фигурки, причем очень задорого. Но это были лишь статуэтки. А существуют, якобы, твари, которые являются реальными возвестниками смерти. Вот их-то человеку лучше никогда в своей жизни не встречать.

- Ух ты! - воскликнула Кара. - Как интересно, расскажи о них, пожалуйста.

- Мне кажется, что уже поздно, мне еще булочки нужно для деда купить, ты же сама мне об этом напоминала. В магазин стройматериалов нужно зайти, шнур гернитовый приобрести, затем к деду забежать и все эти покупки ему отдать. А после, если успею, в райотдел Сонасомо зайти необходимо, чтобы анкету заполнить. Хлопот полон рот. Да и тебя еще проводить до кампуса нужно.

- Да я сама дойду, - буркнула Кара и, неожиданно для самой себя, покраснела.

- Мужик я или не мужик, - улыбнулся Корсон. - А про возвестников, обещаю, я в следующий раз тебе расскажу, если ты не против еще раз со мной встретиться.

- Совершенно не против, - сразу же согласилась Кара. Она попросила у Корсона ручку и написала на салфетке номер своего телефона. Кара пояснила, что обычно любит валяться в кровати чуть ли не до обеда, так как зубрит по вечерам учебники, поэтому попросила звонить не ранее десяти утра. Корсон уверил ее, что не будет беспокоить слишком рано. Затем они оба оделись и подошли к стоявшему за стойкой дяде Барбасу, чтобы купить булочек, - Корсон взял два пакета: для себя и для деда, а Кара сложила все булочки в один пакет. Купив сдобы, Кара попрощалась с Хосе Эваристо, дядей Барбасом и попросила передать привет от ее имени остальным работникам. Корсон уже стоял ее у входа, терпеливо ожидая ее. Он держал пакеты с вкусно пахнущими горячими булочками и про себя сожалел о том, что по дороге они все равно остынут. Наконец Кара подошла к Корсону, неловко тронула его за локоть, и они вместе вышли на улицу. На улице было страшно холодно, и Кара даже пожалела, что им пришлось покинуть такое теплое и уютное место, как кафе «Уткин нос». Из-за усилившегося к вечеру мороза Кара вновь предложила Корсону разойтись прямо сейчас, чтобы не задерживать его, что она сама доберется до кампуса, что она уже взрослая девочка, но Корсон отказался, категорично помотав головой. Тогда Кара взяла его под руку, прижалась, произнесла: «Ну что ж, тогда идем!», и они быстрым шагом двинулись вдоль улицы имени Героев Перманентной революции, а затем, пройдя ее, свернули на соседнюю улочку, которая вела прямо к институтскому кампусу. Шли они молча, Корсон время от времени поглядывал на Кару. Ее нос и щеки на морозе раскраснелись, она сосредоточенно смотрела прямо перед собой и упрямо шла вперед. Он чувствовал ее бедро и, старался идти с нею шаг в шаг, но постоянно сбивался с темпа ходьбы, отчего Кара еще крепче вцеплялась в рукав его пальто. В какое-то мгновение ему безумно захотелось обнять ее за талию, но он здраво рассудил, что это будет и неудобно, и неуместно, поэтому он прогнал прочь от себя это вожделение А сейчас, когда они шли бок о бок, ему только и оставалось, что считать про себя: «Раз-два, раз-два», стараясь не сбиться с ритма ее шагов. Корсон нервничал, но Кара словно не замечала его душевных терзаний и того, что он, отвлекаясь на свои мысли, раз за разом сбивался с шага. Когда он начинал идти невпопад, Кара просто тянула его за собой, словно он был неуклюжим мальчишкой. Они словно поменялись местами, и теперь ведущей в их паре был не он, а она. Корсон решил, что Кара по-видимому совершенно замерзла и старается как можно скорее добраться до институтского общежития, поэтому, не желая морозить девушку, ускорил шаг, уже не обращая внимание на то, сбивался его шаг или нет. Они уже не просто шли быстрым шагом, а чуть ли не бежали, поэтому во мгновение ока добрались до кованых ворот, в которых находилась дверь, ведущая в кампус.

- Вот и пришли, - сказала Кара, осторожно вынув свою руку из-под локтя Корсона.

- Вот и пришли, - словно эхо ответил он ей.

- Ну давай, иди, дальше провожать меня не нужно. Это уже территория моего института, а на ней могут находиться лишь студенты, преподаватели и приглашенные гости.

- А я разве не гость? - попытался пошутить Корсон.

- Пока нет, но, возможно, когда-нибудь им станешь, - загадочно улыбнулась Кара. - Иди, а то замерзнешь. Пальто у тебя совершенно не годится для таких холодов.

- Хорошо, иду, - ответил Корсон. - Я тебе позвоню…

- Пока, - ответила Кара и неожиданно для самой себя схватила его за лацкан пальто, притянула к себе вплотную и поцеловала в щеку.

- Это за что? - спросил удивленный Корсон.

- Это в благодарность. Спасибо за сегодняшний день, - Кара легонько оттолкнула его от себя, повернулась к двери, и, переложив пакет с булочками в левую руку, достала из кармана ключи, а затем отперла дверь. Ледяная скоба-ручка обожгла пальцы холодом, хотя Кара и была в перчатках. Затем она зашла на территорию кампуса и, упираясь ногами в застывшую землю, потянула на себя дверь, с трудом захлопнув ее, а затем закрыла дверь на ключ.

Пройдя по дорожке через белые поля кампуса, ни на что не отвлекаясь, Кара быстро добралась до здания общежития. Дойдя до двери, она открыла ее и мигом попала в вестибюль, который сразу окутал ее спасительным теплом. Кара кинула бумажный пакет с булочками на широкий диван и плюхнулась рядом. Стянув с рук перчатки, Кара принялась ожесточенно тереть ладони друг о дружку, чтобы поскорее согреть озябшие руки. Вестибюль общежития представлял собой обширный зал с мягкими диванами, креслами из кожи цвета жженой умбры. Словно в тон креслам пол был покрыт коричневым мрамором, добытым в далекой стране Хиндустан. Затейливым рисунком камня с лощеной фактурой можно было любоваться бесконечно долго. Темные прожилки струились по плитам резкими, ломаными линиями, то сплетаясь между собой, то пересекая друг друга. Они были похожи на рисунок вен человеческого тела, словно пол вестибюля представлял собой атлас анатомии некоего рефаима. В самом мраморе имелись вкрапления серых и красных зерен, что придавало ему незабываемую похожесть на шкуру сказочного дракона. По всей длине вестибюля вверх тянулись десять колонн, которые подпирали тяжелый свод огромного потолка; две колонны из этих десяти стояли по обе стороны широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Ровно двадцать ступеней, изготовленных из мрамора, но уже белого, вели наверх к площадке, покрытой большим красным ковром. Над площадкой нависало огромное мозаичное панно, представлявшее собой сцену сражения конных рыцарей в белых балахонах с огромными черными крестами, которые были вооружены длинными копьями и мечами. Рыцари бились с пешими жмудийцами, оборонявшимися от них цепами, рогатинами и косами. Жмудийцы хотя и терпели поражение от конников, но сражались достойно, стараясь нанести врагу как можно больший урон. Слева и справа от покрытой ковром лестничной площадки, друг напротив друга, чернелись два широких проема: это были проходы, которые вели в левое и правое крыло второго этажа. А у основания лестницы, соответственно, располагались аналогичные проходы для первого этажа. Девственно белый куполообразный потолок вестибюля был усеян звездами-кабошонами из ярко-синего лазурита. Посреди потолка на толстой чугунной цепи висела тяжелая люстра с тысячей играющих на свету кристаллов. Кара, уже привыкшая к такому великолепию, совершенно не обращала на него никакого внимания. Она сидела, отогреваясь, и уже успела позвонить Николасу, который жил на первом этаже. Ей не хотелось бегать и искать его по всему общежитию, было гораздо проще, если бы он сам вышел к ней в вестибюль. Николас наконец-то взял трубку.

- Привет, это Каминская.

- Привет, Кара.

- Ты где сейчас находишься?

- Я в гостях на втором, а что?

- Поговорить хотела.

- О чем?

- Можешь спуститься в вестибюль?

- Да не вопрос. Сейчас приду.

Переговорив с Николасом, Кара набрала номер Хорса.

- Здравствуй, друг мой дорогой!

- Привет, подруга.

- Ты можешь прямо сейчас спуститься в вестибюль?

- Могу, пока еще могу. Спуститься в ад еще смогу я, подняться в рай мне уж невмочь.

- Ты на что это намекаешь?

- Да ни на что, настроение просто хреновое. Недавно был для Вас героем, а нынче - прах, увы и ах!

- Слушай, Хорс, ты же со своей бывшей давно расстался, радоваться надо, а ты опять смурной ходишь? И что это ты загадками говорить начал? Снова печаль-хандра напала?

- Эх, Каминская, подруга близкая, от тебя ничего не скроешь… Я жизнь с тобой прожить хотел, но для тебя был кратким развлеченьем…

- Давай-ка топай вниз. Хватит мне тут свои унылые стихи читать. Дело есть.

Пока Кара ждала парней, она набрала номер своей лучшей подруги Эль.

- Привет, Елка!

- Привет, Каркуша!

- Елчик, выручай-помогай. Хотела тебе с утра позвонить, да замоталась-забегалась, носилась туда-сюда как бешеная лошадь, из головы совершенно все вылетело. Вот, звоню с опозданием, прости. Дело такое. Через неделю едем на конференцию, а народа для массовости не хватает. Гризельде позвонила, она поехать не может, семейные проблемы. А у нас по части женского пола недобор. Хочу тебя обязать поехать. Ты же передо мной виновата.

- Это в чем я, Каминская, перед тобой виновата?

- Как в чем? Бросила меня одну, бедную-несчастную в холодной общаге, никуда меня не зовешь, никаких культурных мероприятий мне не организуешь, сама сидишь, небось, дома, мамины блинчики с малиновым джемом за обе щеки наворачиваешь. А мы, бедные студенты на государственной стипендии, вареные макарошки да надоевшие яйца каждый день давимся, но едим.

- Ох, Каркушечка бедненькая! А кто лабораторные работы софоморам за денежку пишет? Купи себе джема, пусечка, а я, так и быть, приду и блинчиков тебе нажарю.

- Злая ты, Елка, торчат из тебя одни иголки!

- Ой, вот кто бы говорил… Ладно, что тебе нужно?

- Нужно под шефство одного молодого человека взять из моей группы.

- Это кого?

- Знаешь Хорса?

- Неа…

- Эх ты, художница. Это ж не парень, а золото. Неограненный кусок…

- Кусок чего? - перебила Кару Эль и захохотала. - Ты, Каминская, кусок чего мне хочешь подсунуть?

Но Кара уже сама рассмеялась, так как поняла, что неправильно выразилась.

- Фу-ты, я хотела сказать: неограненный алмаз и цельный кусок золота.

- Смотри, Каминская, не ошибись с куском. Во всяком случае чего это кусок, как я понимаю, придется мне самой оценивать?

- Ты права, подруга. Ты права. Так поедешь или нет?

- А парень-то хоть не страшный, не маньяк, не зануда, не маменькин сынок, не рукожоп, умеет вести себя с девушками?

- Ну, Елка, клянусь, категорию «Г» и категорию «Д» я тебе предлагать никогда не буду. Даже категорию «В». И, кстати, он мой хороший друг. В смысле друг-парень, а не парень-друг. Понимаешь?

- Нет, совершенно не понимаю…

Кара не стала упоминать, что Хорса бросила девушка, так как она была твердо уверена в том, что Эль, узнав такое, категорически откажется куда-либо ехать, чтобы не стать эмоциональной отдушиной для брошенного парня. Кара, конечно, понимала, что она поступила совершенно не по-дружески, не поставив Эль в известность о сердечных терзаниях Хорса, но втайне надеялась, что ко времени поездки на конференцию все как-то само собой рассосется.

- Нам важна не сама конференция, а халява, которую предоставляет отель, - Кара терпеливо разъясняла подруге свой план. - В отеле у нас будет бесплатное проживание в течение пяти дней и бесплатная кормежка. Кстати, мы хотим еще на субботу-воскресенье остаться. Но это уже за свой счет. Если согласна, готовь талеры. И, кстати, как парни, так и девчонки будут проживать в отдельных трехместных или четырехместных номерах, так что не бойся, по ночам никто к тебе приставать не будет. Только лишь я смогу нежно прижаться к тебе.

- Нежно прижаться ко мне дорогого стоит, - возразила Эль. - Но я подумаю над твоим предложением. И про твои прижимания тоже подумаю.

- Ой, а вот и мальчишки подоспели, - воскликнула Кара, когда увидела парней. Хорс вышел из прохода левого крыла второго этажа, а Николас - из нижнего правого. Они появились практически одномоментно и, встретившись у лестницы, поздоровались друг с другом.

- Каминская, чего молчишь? Отбой пока? - спросила Кару Эль. - Потом переговорим?

- Хорошо, солнышко, пока, но жду твоего звонка. А, может, и сама тебе позвоню, если очень скучать буду.

- Пока.

- Пока.

Парни подошли к Каре.

- Мальчики, я вам сладенького принесла, - Кара протянула пакет с булочками Хорсу. - Простите, но все они задубели: на улице просто неимоверный холод. Пару штучек мне оставьте, вечером чай попью.

- Потянуло же тебя, Каминская, в такой-то холод куда-то еще идти, - удивился Хорс, с любопытством рассматривая содержимое пакета. Обнаружив там свои любимые булочки, Хорс довольно улыбнулся. - А вот за это большое спасибо. Деньги отдам завтра.

- Ой, да не беспокойся. Не такие уж они и дорогие, - отмахнулась Кара. - В следующий раз мне купишь чего-нибудь сладенького в качестве компенсации.

- Хорошо, - согласился с нею Хорс, присаживаясь рядом с Карой. - Так зачем ты нас позвала?

Кара похлопала по дивану, приглашая сесть рядом с ней Николаса.

- Садись, дорогой, ты знаешь, что будешь моей парой?

- Нет, - глаза Николаса стали круглыми от удивления.

- Я что, не нравлюсь тебе? - притворно поразилась Кара. - Тебе не нравятся стройные, спортивные и веселые девушки? Блондинки с голубыми глазами? Удивительный ты молодой человек, Николас! Может, тебе нравятся нестройные, неспортивные и невеселые девушки? И, к тому же, брюнетки? Нет, само собой, я не буду с тобой спорить: у каждого, само собой, имеется свой вкус. А на вкус и цвет товарищей нет.

- Нет, - смутился Николас, - конечно, мне нравятся блондинки.

- Хм, - Кара продолжала издеваться над бедным Николасом. - Я что-то тебя совершенно перестала понимать: так кто же тебе нравится?

- Ну, ты мне нравишься, - вздохнул Николас. - Ты красивая.

- Ох, от сердца отлегло, - выдохнула с облегчением Кара, - а то я уж задумалась, не пора ли мне постричься в монашки?

Хорс, между делом, совершенно не обращал внимания на подтрунивание Кары над Николасом: он деловито засунул руку в пакет, достал из него булочку, отхватил от нее не менее половины и принялся пережевывать откушенное, совершенно, как показалось Каре, не интересуясь тем, что она говорит. Когда же Кара буквально на одну секунду умолкла, она поняла, что ошибалась, так как Хорс сразу же спросил:

- Ты, Каминская, перестань смущать парня. Лучше поясни, что конкретно ты от нас хочешь?

- Фу-у-у, - протянула Кара, - какой же ты сегодня трудный. Я только-только пришла, рада быть дома, так сказать. Вас, моих друзей-знакомых встретила, поговорить хотела о том, о сем. Нет, чтобы порадоваться за девушку, у которой такое хорошее настроение, а ты, Хорс, сразу о делах. Эх, взял ты меня, девицу, сизу голубицу, да об землю грешную от всего сердца сразу шмякнул, крылья пташке заломал. Эх, ты!.. Птица обломинго. …Ладно уж, рассказываю.

И Кара поведала парням о том, что в следующий понедельник в отеле «Эребус» состоится конференция. Она будет посвящена анализу существующей действительности, как ей сказали, но это не так уж и важно. Важно то, что профессор Септентрион набирает группу для прослушивания лекций, а проживание в отеле с понедельника по пятницу, питание и трансфер будет оплачен спонсором. Кара объяснила, что ее план, вкратце, состоит в том, чтобы до обеда прослушивать лекции докладчиков, а после - заниматься своими делами. В конце своих пространных объяснений она сообщила, что ей бы очень хотелось, чтобы оба парня смогли остаться еще и на субботу-воскресенье, оплатив проживание в выходные дни из своего кармана, ну, и, само собой, что у них также найдутся деньги на обратную дорогу. Она уже хорошо потрудилась и разбила собираемую группу на пары. Сама она, Кара, возьмет под свое крыло Николаса. Хорсу предназначена ее лучшая подруга Эль. С Будимиром парой поедет Ева. Кара рассчитывала на то, что с ними еще будет Гризельда Тюрсдоттир, но у нее неприятности в семье, поэтому она отпадает. Старшим назначен профессор Септентрион. И, к сожалению, в составе группы довеском поедет фамулус профессора по имени Хумсафар.

- В общем, я рассказала почти все, жду вашего решения.

- Еду, - коротко ответил Николас.

Хорс, который уже доедал вторую булочку, утвердительно кивнул:

- Хорошо, тоже еду. Столби за мной место. И еще, кстати, расскажи-ка поподробнее о своей подруге.

- Да вы два сапога-пара. Уверяю тебя, что вы подойдете друг другу. Вот ведь, любопытные какие вы оба, расскажи им да расскажи. Умница, красавица, черные до попы волосы, льются словно речные волны. Художница. Есть правда у нее одна особенность.

- Какая?

- У нее гетерохромия глаз. Левый глаз светло-голубой, а правый - темно-карий. Тебя это не смущает?

- Пока не особенно. Посмотрим…

- И, кстати, Хорс, хватит уже трескать булочки, оставь мне и Николасу.

- Ну так раздели их между нами, а то я, и в самом деле, все съем.

Кара отобрала у Хорса пакет и разделила между парнями булочки, оставив себе две штуки.

- Мальчишки, объясняю сразу. Я не говорю о том, что у нас образуются какие-то парочки. Может быть так, что девочки будут тусить с девчонками, а мальчики с мальчишками, это уже как вы, парни, себя поведете и как мы, девушки решим. В студенческой группе Септентриона должны присутствовать как дамы, так и господа. Такое правило. Чтобы не возникало у спонсора излишних вопросов. Вы же знаете, как спонсоры относятся к чисто мужским кампаниям? Сразу же начинаются всяческие подозрения насчет загулов и драк. А тут все будет чинно - будут мальчики, будут девочки, будут генетики и физики, художники и математики. Схема понятна? К тому же, я надеюсь воспользоваться оказией и протащить в отель что-нибудь покрепче. Так что думайте, предлагайте, решайте. Уяснили?

Оба парня кивнули головами.

- Уяснили, - в унисон ответили они.

- Ну а теперь, друзья мои, я с вами попрощаюсь, что-то устала я за этот день, вымоталась, и, к тому же, ужас как замерзла. Пойду к себе, поем, почитаю что-нибудь или передачу какую-нибудь посмотрю. Николас, - напомнила Кара, - а ты давай готовься, я же твоя пара, как ты развлекать меня будешь? Давай, дружок, целая неделя у тебя впереди.

- Задачу понял, - подмигнул ей Николас.

«Что это он себе уже напридумывал? - удивилась его ретивости Кара. - Ну да ладно, потом узнаем».

Кара схватила перчатки, взяла пакет со своими булочками и, легко взбежав вверх по лестнице, направилась в левое крыло здания. Добравшись до своей комнаты, она открыла дверь. Да, ей сначала показалось, что в комнате было значительно теплее, чем в вестибюле, но уже буквально через полчаса она стала ощущать предательскую прохладу и снова принялась проклинать бережливого завхоза, самовольно понизившего температуру в их общежитии. Сняв куртку и ботинки, Кара достала булочки, налила себе молока, поела, а затем позвонила Хумсафару:

- Привет, дорогой. Команда в сборе. Каминская выполнила обещание, как обстоят дела по участию группы в конференции? Вопрос решен?

- В целом да, но мне нужно знать перечень факультетов, на которых учатся студенты. Им будут розданы пропуска, а там, оказывается, должно быть указано не только название нашего института, но и названия факультетов. У каждого студента - свой факультет.

- Хорошо, диктую.

- Подожди, ручку возьму, - ответил Хумсафар, видимо, он был чем-то занят, а Кара оторвала его от занятий. - Диктуй, записываю.

- Кара Каминская…

- Давай так: с отчеством, с курсом и факультетом. Чтобы я в предыдущей записи не путался.

- Хорошо. Кара Рольфовна Каминская, четвертый курс, биологический факультет, кафедра генетики.

- Не надо мне кафедру, говори факультет и хватит, - поправил Кару Хумсафар.

- Хорошо, как скажешь.

- Следующий.

- Николас Теофанович Мирский, второй курс физического факультета.

- Записал, дальше.

- Будимир Гудимирович Свят, четвертый курс математического факультета.

- Ага, записал.

- Ева Рахмановна Кори, третий курс математического факультета.

- Довольно странная фамилия. Записал. Следующий.

- Хорс Родимович Асур, биологичекий факультет, четвертый курс.

- И у этого фамилия странная. Ладно. Следующий.

- Эль Федрунгсдоттир, четвертый курс, художественный факультет.

- Ты отчество пропустила.

- Нет у нее отчества. Принято у них так, без отчеств.

- И как мне изволите пропуска заказывать?

- Хумсафарчик, миленький, а я знаю? Она и в ведомостях так же числится, насколько мне известно. Без отчества. Честно-честно…

- Все?

- И плюс ты, и профессор тоже.

- Сам знаю. Ладно. Сейчас профессору позвоню. Доложу, что все данные собраны.

- А они потом возраст не запросят? Для внесения в пропуск?

- Издеваешься? Вы ж студенты, а, значит, совершеннолетние. Зачем возраст указывать? Вы, надеюсь, все совершеннолетние? Малолетних вундеркиндов среди вас, случайно, не имеется?

- Хорошо-хорошо. Это я так спросила, на всякий случай. Все совершеннолетние.

- И, Каминская, еще: во вторник с утра вся ваша банда должна быть у меня. Будем фотографироваться на пропуска. Кто не придет - тот сам виноват. Понятно?

- Понятно.

- Кабинет № 3. Первый этаж, налево. Я там обычно с понедельника по пятницу, с девяти до пяти. Обед с часу до двух. Ожидаю с утра, жду до обеда. Во вторник. Это завтра. Запомнила? Давай, обзванивай всех. А то знаю я вашу студенческую братию, наверняка кто-то опоздает.

- Да нет, Хумсафар, трое уже здесь, в общежитии, можем хоть прямо сейчас прийти.

- Нет уж, рабочее время закончилось, и я уже дома. Давай-ка сделаем, как я сказал: во вторник с утра. И звони остальным, звони, звони, не откладывай.

- Хорошо, - печально ответила Кара, так как опять на нее навалилась нежданная общественная работа, - прямо сейчас начну всех обзванивать.

- И не забудьте принести студенческие билеты. Мне их номера нужны.

- Ну вот, началось. Принеси то, принеси это, как все это сложно.

- Каминская, я выполняю свою часть сделки, ты - свою. Я отвечаю, что во вторник я заполню ваши данные на сайте конференции, чтобы для указанных тобою людей были готовы пропуска. Ты отвечаешь за то, что люди точно будут?

- Ладно, ладно, Хумсафарчик, успокойся, я поняла тебя.

- Тогда давай, работай.

- Пока.

Тяжело вздохнув и посетовав на свое вечное невезение, Кара принялась дозваниваться до Эль, Евы и Будимира. Дозвонившись, она объясняла каждому из них, что во вторник, к девяти часам нужно будет подойти со своими студенческими билетами к фамулусу профессора Септентриона Хумсафару в кабинет № 3 для оформления пропуска. Кара каждому сделала строгое внушение, чтобы не опаздывали и обязательно принесли то, что от них требуется. Кара уже было собралась пойти к Николасу и Хорсу, чтобы лично сообщить им о том, что завтра с утра нужно подойти к Хумсафару, но, подумав, что ей придется таскаться по холодным коридорам общаги, все-таки решила тоже переговорить с ними по телефону. На обзвон всей группы Кара потратила не менее получаса, и все, что могла, она выполнила, оставалось только пройти последние шаги на пути к заветной цели. Кара уже собиралась прилечь, чтобы посмотреть на телефоне какую-нибудь развлекательную передачу, как раздался звонок - это был Корсон.

- Привет! - радостно поприветствовал он Кару. - Я в Сонасомо сижу, в предбаннике. Охрана не пускает. Говорят, что опоздал. Сейчас домой пойду, поэтому дай, думаю, Каре позвоню, а то она завтра, как и обещала, до обеда спать будет…

- Ну, не каждый же день я так долго валяюсь. Тут такой холодище, что долго спать просто невозможно. Разве что еще куртку сверху на одеяло накинуть. Видишь, как все печально. Никто не согревает меня, одинокую. Только девичьи мечты и призрачные надежды.

- Ха-ха-ха, - засмеялся Корсон, - а ты веселая девушка.

- Что есть, то есть. Зачем звонишь?

- Ну, в среду я занят буду, деду надо крышу отремонтировать, щели гернитом затыкать, в четверг я позвоню Бернхардту, тут, как говорится, нужно быть на низком старте: вдруг он скажет, что мне необходимо срочно подойти на собеседование к его начальству. А вот завтра я свободен. Ты же хотела про возвестников смерти рассказ услышать. Вот, могу и готов рассказать.

- Хотела. Давай. Я и сама в среду буду занята, скорее всего. Только давай сначала с утра я сфотографируюсь на пропуск у помощника нашего профессора, а потом уже созвонимся и в кафе сходим. Фото для конференции необходимо. Номер твой я вижу.

- Хорошо, не вопрос. Занята с утра, значит занята. Давай чуть позже сходим. Одевайся только потеплее. Хорошо?

- Хорошо, - улыбнулась Кара.

- Ну тогда пока, до завтра.

- До завтра. Пока.

Глава 9

Кара упала на кровать и принялась изучать неровности потолка комнаты. Ей было интересно: как далеко зайдут ее отношения с Корсоном? Она не спорила с тем, что Корсон ей страшно нравился, поэтому ей бы не хотелось вот так сразу потерять его. Но имелся один немаловажный фактор, который мог все испортить. Корсон страстно мечтал поступить на службу или в гвардию, или в полицию, а Кара, как-никак, была дочерью государственных преступников. И как же тогда они будут ладить друг с другом? Не помешает ли это обстоятельство их дальнейшим отношениям? Не завершится ли все, когда Корсону станет известно, что она является дочерью врагов народа, не оттолкнет ли тогда он ее от себя? «Ой, Каминская, ладно, хватит уже накручивать себя, - упрекнула Кара саму себя. - Хватит думать о том, чего пока нет. Ты только расстроишься от всего такого. Новый день - новые хлопоты». Кара встала с кровати, вскипятила воду, заварила чай, размешала в нем сахар и достала длинную шоколадную конфету с лесными орехами, припасенную для особых случаев. Сидя за столом, она устало подперла щеку рукой и принялась механически жевать, запивая конфету сладким чаем. Вскоре ей стало тепло, потянуло в сон, но, к сожалению, было нужно дождаться ненавистных охранников с их дурацким ежедневным обходом. Кара долила воды в чашку и, поставив ее на тумбочку рядом с кроватью, затем со вздохом заползла под одеяло, где включила телефон и принялась смотреть свежие новости. Напыщенный от своего великолепия диктор сообщил, что мазовейские бандиты, известные своей подлостью, беспринципностью и коварством, намеревались осуществить покушение на массовое убийство невинных граждан прямо в сердце Великой Конфедерации, в ее столице, но доблестная Национальная гвардия вовремя пресекла их зловещие планы и выжгла каленым железом их змеиное гнездо. Каре новость была совершенно безразлична, хотя они с Корсоном невольно поучаствовали, если это можно было так назвать, в описанных диктором событиях. Вскоре этот патриотический бред, который широкой струей изливался на нее, Каре ужасно надоел, поэтому она сунула телефон в ящик тумбочки. Кара протянула руку, выключила ночной светильник, повернулась набок и молча продолжала лежать в темноте, закрыв глаза. За окном с неба нескончаемым потоком сыпалась мелкая ледяная крупа, и холод, проникавший с улицы через рамы рассохшегося окна, постоянно напоминал о себе. «Поскорей бы свалить из этого холодильника, - мечтала о предстоящей поездке Кара. - Придется неделю еще потерпеть. Не заклеила окна вовремя, протянула резину, сама виновата, клуша, но и завхоз тоже хорош: заморозить всех, по-видимому, решил». Чтобы не замерзнуть, Кара натянула одеяло до подбородка, а голову накрыла второй подушкой. Ей стало гораздо теплее. Прошло полчаса: Кара уже спала. Проснулась Кара от того, что кто-то усердно колотил в ее дверь. Кара стянула с головы подушку и откинула одеяло. Бр-р-р! В комнате было страшно холодно. Она включила ночник, нащупала босыми ногами меховые тапочки, лежавшие на коврике рядом с кроватью, схватила связку ключей с полки этажерки и пошла открывать дверь. Естественно, что перед нею стояли они - охранники кампуса. Ну, и кто же еще это мог быть? Охранники самодовольно ухмылялись, всем своим видом показывая, что они были несказанно рады, разбудив ее. Кара сунула одному из них под нос связку ключей и процедила сквозь зубы: «Вот она я, а вот они ключи. Все?» Охранники поинтересовались, есть ли посторонние в ее комнате. Кара ответила, что никого, кроме нее, в комнате нет и попросила их отстать от нее. Охранники загадочно ухмыльнулись, молча переглянулись и пожелали ей спокойной ночи. Кара, которая уже закрывала дверь, вдруг хлопнула себя по лбу, чертыхнувшись: «Вот же я растяпа», и выскочила в коридор. Она крикнула охранникам: «Постойте!», подбежала к ним и выпалила, что от института официально набирается группа студентов для поездки на конференцию, и что завтра с утра к фамулусу профессора Септентриона должна подойти группа студентов для заполнения анкет. Для этого было необходимо к восьми утра отпереть дверь в воротах забора. Кара продиктовала одному из охранников телефон Хумсафара, чтобы они согласовали с ним вопрос допуска студентов. Охранники принялись возражать, что согласовывать такие вопросы ей нужно было гораздо заранее, что у них имеется свое начальство, а они никаких инструкций на сей счет не получали, но Кара строгим тоном сообщила, что если у них имеются какие-то сомнения на этот счет, то они вольны самостоятельно позвонить господину ректору и лично с ним решить вопрос о допуске студентов на территорию кампуса. И если они, охранники, побоятся в столь поздний час позвонить господину ректору, а завтра они не откроют ворота и не пустят студентов в общежитие, то господин ректор, проведав о таковом их решении, останется крайне недоволен, и они, охранники, понесут личную дисциплинарную ответственность непосредственно перед самим господином ректором. После этого Кара, которая уже порядком замерзла, приветливо помахала охранникам рукой, нежно проворковав: «Пока, голубчики», развернулась и влетела обратно к себе в комнату, захлопнув за собой дверь. «Пусть-ка эти голубчики немного понервничают, - мстительно рассудила Кара. - Пусть-ка помучаются, думая, как им поступить дальше. Зато мне завтра с утра не нужно будет вставать, одеваться и самой бежать открывать дверь. Вот же какая я коварная». Если бы Кара была дьяволом, она бы непременно расхохоталась, но Кара пока не доросла до уровня князя тьмы, поэтому она лишь немного похихикала. Ключи, которые она предъявила охранникам, Кара положила обратно на полку, и, усевшись на кровать, достала из тумбочки телефон, чтобы узнать который час. Было десять минуть одиннадцатого. Кара выпила пару глотков чаю и пошла чистить зубы. Приняв горячий душ, она выскочила из ванной комнаты, быстро нырнула в кровать, натянула на себя одеяло, а на голову подушку и сразу же заснула. Кара мгновенно провалилась в сон. Ей снился ночной пустой город. Было прохладно, но она почему-то была одета лишь в белую блузку навыпуск и голубые джинсы. Она стояла на тротуаре, который не был огорожен бордюром от проезжей части: как тротуар, так и сама дорога представляли собой выложенную камнем мостовую. Отличить тротуар от проезжей части можно было лишь по типу камней: тротуар был выложен брусчаткой, а проезжая часть - булыжником. В булыжнике проезжей части прятались блестящие рельсы, рядом с которыми пробивались редкие пучки пожухлой травы. Прямо из тротуара торчала покосившаяся стойка, сооруженная из непокрашеной металлической трубы, поверху которой заржавевшими болтами была прикреплена табличка с надписью «Трамвай № 3». Неподалеку от места, где находилась Кара, булыжниковую дорогу пересекала другая, и на перекрестке дорог стояли четыре столба со светофорами, постоянно мигавшими то красным, то желтым, то зеленым светом. Вдоль дороги, на которой были уложены трамвайные рельсы, тянулись двух- и трехэтажные дома, окрашенные в кипенно-белый цвет. Окна в этих домах были повсюду застеклены, но ни одно из них не было занавешено ни гардиной, ни портьерой, и, что самое удивительное, ни в одном из этих окон не горел свет. Эти дома показались Каре похожими на черепа диковинных зверей - белые стены тянулись на всю улицу, словно чудовищно широкие лицевые кости, а окна на их фоне выглядели как черные провалы пустых глазниц. По углам неприветливых домов торчали чугунные фонари, излучавшие мягкое желтое сияние, совершенно недостаточное для нормального освещения улиц. Кара стояла на трамвайной остановке, с тревогой разглядывая этот пугающий пейзаж незнакомого ей города. Подул холодный ветер и Кара вновь зябко поежилась. Внезапно ей в голову ударила мысль, что ей необходимо подготовить мелочь для оплаты проезда, поэтому она инстинктивно потянулась за сумочкой… И внезвпно Кара осознала, что сумочки с деньгами и телефоном у нее при себе быть просто не могло. Кару охватил ужас из-за того, что она так и останется одиноко торчать на этой забытой всеми остановке, на этой безлюдной улице, в этом безлюдном городе, что она, растяпа этакая, упустила свой последний шанс выбраться отсюда поскорее восвояси, и что этот город с домами, так похожими на уродливые черепа, к утру просто возьмет и проглотит ее, переварит, растворит в себе, а кости отрыгнет наружу, навсегда избавившись от девушки, которую когда-то звали Карой. В отчаянии Кара полезла в карман джинсовых брюк в поисках хоть какой-нибудь мелочи. Она имела дурную привычку постоянно оставляла мелочь в карманах, она так делала еще с детства, но вдруг это сейчас поможет ей? Кара тщательно обшарила карманы джинсовых брюк, и ей повезло: удалось найти несколько монет, вполне достаточных для того, чтобы совершить однократную поездку на трамвае. Но не прошло и минуты как Кара стала сомневаться в том, правильно ли она посчитала все найденные ею монеты. Мысли прыгали и путались, сердце колотилось, и Кара раз за разом сбивалась со счета, - из-за всего этого она принялась нервничать, отчего ей приходилось вновь и вновь пересчитывать свои денежные запасы. Пока Кара в уме плюсовала сумму стоимости горсти монет, которую она держала перед собой на ладони, стараясь вновь не сбиться со счета, к остановке подошел молодой человек и остановился поодаль от нее. Поначалу он стоял, глядя прямо перед собой: видимо, его заинтересовала игра светофоров на перекрестке, но затем он принялся переминаться с ноги на ногу: было заметно, что он пытается что-то спросить у Кары, но не решается первым завести разговор. Кара, краем глаза наблюдавшая за молодым человеком, в разговор не вступала. Да и зачем, собственно говоря, ей было нужно проявлять инициативу первой? Ведь это не ей что-то было нужно от молодого человека, а ему от нее. Но молодой человек, по-видимому, уже достаточно набрался смелости, поэтому он громко кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание, и, наконец-то, спросил:

- Простите, здесь остановка трамвая номер три? Я не ошибся?

Кара вздохнула, сжала монеты в кулаке и повернулась к молодому человеку:

- Честно говоря, я сама не знаю, я тут впервые, мне бы хотелось попросту уехать отсюда подальше. Но, судя по табличке, остановка находится именно здесь. Да, думаю, что Вы правы.

- А Вы, случайно, не знаете, в это время общественный транспорт еще ходит, а то, может быть, мы зря здесь стоим?

- И этого, к сожалению, я тоже знать точно не могу, - ответила ему Кара.

- Жаль, - опечалился молодой человек. Было заметно, что он находился в смятении. Похоже, что он хотел как можно быстрее убраться из городского квартала, но слишком поздно решился на этот шаг. «С девушкой поссорился, - решила про себя Кара. - Или из дома выгнали».

Кара и молодой человек стояли метрах в пяти друг от друга и продолжали молча ждать трамвай. Разговаривая друг о друге им, видимо, было совершенно не о чем, да и сама Кара не была расположена к тому, чтобы начать вести с кем-то легкомысленную беседу. А между тем с противоположной стороны дороги из ночной тьмы выплыла, словно из ниоткуда, довольно пышная дама в широкополой белой шляпе и колыхающемся в такт ее шагам белом платье с длинными рукавами. В левой руке она несла белый ридикюль с фермуаром, а в правой держала белый кружевной парасоль, которым зачем-то прикрывала себя от ночного неба. Все это выглядело, как подумала Кара, совершенно нелепо. Дама пересекла улицу по пешеходному переходу, проигнорировав запрещающий сигнал светофора, и твердым шагом направилась к остановке прямо к Каре и молодому человеку. Она, словно белое облако, пересекла трамвайные пути и подошла вплотную к молодым людям. Дама оказалась на редкость наблюдательной и, заметив удивленное лицо Кары, поведала, что у нее слишком чувствительная кожа, поэтому ей приходится совершать моцион исключительно ночью, а днем она предпочитает на улицу не выходить и в это время отсыпается от ночных бдений. Затем она похвалила Кару за белизну ее кожи и блеск ее голубых глаз, заметив, что Каре, как и ей, нужно беречься от прямых солнечных лучей, а после добавила, что недавно похоронила мужа, и на кладбище всем родственникам, друзьям и знакомым для прощания с покойным пришлось собираться исключительно в ночное время. Да, ночью, и именно из-за нее, из-за дамы, а точнее - из-за ее нежной кожи. Она добавила, что, к ее ужасу, когда гроб был опущен в могилу, на кладбище вдруг заявилась полиция и ей пришлось долго объяснять им, что собравшиеся вокруг могилы люди отнюдь не откапывали гроб такого-то имярек, а, наоборот, закапывали его. Дама пожаловалась Каре, что от всех этих хлопот у нее затем разболелась голова, и что она из-за этого толком не попрощалась с любимым мужем. Вскоре болтливость полной дамы постепенно сошла на нет: она то ли загрустила от своих воспоминаний, то ли у нее закончились темы для разговора. Минут через двадцать после появления полной дамы наконец-то подъехал столь долгожданный трамвай, гремя колесами и скрипя тележкой. Радости Кары не было предела: она с облегчением выдохнула, что наконец-то избавилась от назойливой товарки и, вслед за молодым человеком и печальной полной дамой, вошла в салон. Наконец-то, дождалась… В салоне сидело несколько человек, отчужденно таращившихся в окна. Кара заплатила кондуктору за билет мелочью, которую она еле наскребла в своих джинсах, взяла протянутый им билет и устало опустилась в кресло. Трижды прозвенел сигнал к отправке, и трамвай тронулся вперед, постепенно ускоряясь. Когда он разогнался, его стало мотать туда-сюда так, что Кара опасалась, что еще чуть-чуть и он сойдет с рельс, но трамвай продолжал мчаться вперед, гремя колесами на стыках и резво подпрыгивая на криво уложенных рельсах. Мимо пролетали бесконечные белые здания, и Кара все время удивлялась тому, как люди могут спокойно спать под этот грохот. Звук стальных ударов колес отскакивал от фасадов домов, летел по улицам, усиливая лязг многократным эхом. «Та-та-та-та, та-та-та-та», - гремели колеса. Трамвай несся по путям, еле заметным в слабом свете уличных фонарей, а когда освещение пропадало, он нырял во тьму, и только тусклые фары его позволяли вагоновожатому хоть что-то замечать впереди себя. Но эта бешеная гонка скоро закончилась: трамвай наконец-то сбросил скорость, так как въехал на кривые улочки городской окраины, где он долго тащился в кромешной тьме. Городские здания, белые фасады которых свет фар время от времени выхватывал из густого мрака улиц, появлялись все реже и реже. Пассажиры все чаще и чаще покидали салон, выходя на нужных им остановках. Вот сошел на одной из остановок молодой человек, с которым Кара так толком и не поговорила, сошла на другой остановке полная дама, помахавшая Каре своим ридикюлем на прощание. Теперь Кара сидела в салоне одна-одинешенька, совершенно не понимая, куда ее везет последний трамвай. На кресле, рядом с кабинкой вагоновожатого, вытянув длинные ноги, клевал носом кондуктор. Он то и дело подтягивал себе на колени сумку с мелочью и свернутыми в рулон билетами, которая так и норовила сползти с его плеча. Кара молча смотрела на сладко дремавшего человека, и ей самой постепенно захотелось спать. Она сидела, сложив руки на коленях, и упорно боролась со сном, который упорно пытался заключить ее в свои объятия. Трамвай ехал по колее, плавно переваливаясь с бока на бок, словно лодка на волнах, и Кара ощущала себя младенцем в колыбели, качаемой заботливой материнской рукой. Она понимала, что засыпать было совершенно нельзя, поэтому она как могла сопротивлялась чарам упрямого Морфея. Внезапно трамвай резко затормозил. Вожатый громко, на весь салон, объявил: «Конечная, всем на выход. Дальше трамвай следует в депо». Он достал табличку с надписью «В депо» и установил ее за лобовым стеклом. Кара немного замешкалась с выходом, и кондуктор, который уже был на ногах, попросил ее поторопиться. Кара недовольно зыркнула на него и наконец вышла наружу. Трамвай на прощанье троекратно прозвенел и исчез во мраке. А Кара осталась стоять одиноко на конечной остановке, на зная, что ей делать дальше. У остановки раскинулось поле, поросшее высокой травой и редкими кустарниками. Кара не могла определить его величину, так как оно пряталось в бесконечной темноте ночи, поэтому она решила, что поле было безмерно-бесконечным. Поле пересекала асфальтированная дорожка, узкая даже для одного человека. Кара спустилась к ней и прикидывала, идти ли ей дальше через все поле, прямо в эту черную неизвестность, или все же остаться на остановке, благо, что последняя была довольно неплохо освещена. Подул ветер, по высокой траве пробежала рябь, и Каре вновь стало зябко. Она повернулась так, чтобы ветер дул в спину, и сложила руки на груди, чтобы хоть как-то согреться. Сзади послышался голос:

- Тоже ждете?

Кара обернулась. За нею стоял крепкий мужчина в белом плаще. Похоже, что он добрался до остановки с другой стороны поля.

- Кого жду?

- Их. Они всегда прилетают в это время. Обычно прилетают, - поправил себя мужчина.

Кара удивилась:

- Извините, но я Вас не понимаю. Я ехала на трамвае, мне было крайне необходимо покинуть город. Я ехала-ехала. И вот, как оказалось, здесь находится конечная остановка. Я, может быть, уехала бы еще дальше, но, как Вы видите, мое путешествие на этом закончено. Именно здесь, именно на этой остановке. Но, скажу Вам откровенно, про ваших летунов мне совершенно ничего не известно.

- Вы правы, здесь находится конечная остановка, - подтвердил слова Кары мужчина в белом плаще. - Но они-то все равно летают. Хотите ли Вы ехать дальше или нет. Это не зависит от вашего желания. Вот прямо над этим полем они и летают.

- Это довольно странно, - возразила Кара. - Трамвайная остановка, которая находится посреди поля. Зачем она тут нужна? Я прямо сейчас покинула трамвай и все время думаю: куда же мне пойти? Это же поле, чистый пустырь. Потом какие-то Ваши загадочные летуны. Почему они здесь? Зачем они тут летают? И, самое главное, я-то тут причем?

- А Вы думаете, что остановки случаются именно там, где Вам удобно? - назидательно пояснил мужчина. - Тогда Вы страшно заблуждаетесь. Я Вас уверяю, что они случаются даже там, где Вы совершенно не ожидаете их увидеть.

- А в чем тогда смысл? - Кара была непреклонна. - В чем тогда смысл такой бесполезной остановки?

- Смысл любой остановки заключается в самой остановке. Иногда нужно просто остановиться. Даже неизвестно где. Остановиться и подумать. И, может быть, даже осмотреться. И, Вы не поверите, даже поменять что-то в своей жизни.

- Мне кажется, что Вы просто морочите мне голову, - резко возразила Кара, которую начал раздражать этот назидающий белый плащ. - Я задала простой вопрос: какого черта эта проклятая остановка находится посреди поля? Вы же утверждаете, что так и должно быть. Я просто никак не пойму: какой идиот прокладывал именно сюда эти рельсы и тянул эти контактные провода?

- Может быть, этот идиот прокладывал рельсы и тянул провода, чтобы увидеть Их?

- Да кого Их-то? - нервно огрызнулась Кара.

- Их, - мужчина протянул руку и указал на далекий горизонт.

На горизонте полыхало голубое марево, в котором танцевали далекие разноцветные точки.

- Вы когда-нибудь видели такое? - спросил мужчина Кару.

- Нет, - коротко ответила она, заинтригованная происходящим. - А что это?..

- Эх, знать бы… - ответил мужчина.

- Танцуют? - Кара услышала позади себя новый голос.

- Танцуют, - не оборачиваясь ответил мужчина в белом плаще, - танцуют, Роберт, как всегда танцуют.

Кара обернулась. К ним подошел пожилой мужчина, одетый в клетчатую фермерскую куртку. На его лбу ярко сиял альпинистский фонарик на широкой резинке. Кара поняла, что и этот неизвестный тоже пришел на остановку с той стороны поля.

- Что-то я Вас, девушка, здесь ни разу не видел, - сообщил Каре пожилой фермер.

- Я тут оказалась совершенно случайно, - коротко ответила она, не желая вступать в пререкания еще с одним незнакомцем.

- Ее тут высадили, она сама не знала, что это конечная остановка, - белый плащ разъяснил клетчатой куртке обстоятельства появления Кары.

- Тогда я-а-асно, - протянула клетчатая куртка. - Но ты, девушка, здесь совершенно замерзнешь в одной-то блузке. Накося, держи-ка плед. Для себя брал на всякий случай. Но, вижу, что тебе нужнее.

Клетчатая куртка протянул ей плед, который, на удивление, оказался тоже клетчатым. Кара поблагодарила фермера и накинула плед себе на плечи. Ей стало гораздо теплее. Марево на горизонте разгоралось все ярче, зримо приближаясь к трем зрителям, наблюдавшим за ним.

- Самогон будете? - участливо спросил через некоторое время клетчатая куртка. - Для себя брал, так, на всякий случай.

Кара и мужчина в белом сообщили клетчатой куртке, что они ему крайне признательны за столь щедрое предложение, но от самогона отказались. Клетчатая куртка, немного обидевшись, заметил:

- Ну, не хотите, как хотите. Мне же больше достанется. А отказались вы зря. Самолично на десяти травах настаивал. Мой самогон хоть пить можно, хоть притирания им делать. Потница, может, какая наметится, или опрелость образуется, ты помажь моим самогоном - все как рукой снимет. Да, будет больно, да, придется покричать немного. Так ты его до того, до притираний, сначала внутрь употреби, а потом уже мажь им больное место. Зато польза будет обоюдная: лекарственное действие возникнет как внутри, так и снаружи. Это же натуральная кладезь витаминов в жидком виде. Это ж вам не воробей с дерева чирикнул. Эх, зря, зря, скажу я вам, вы отказываетесь. Тэ-э-эк, а где моя луковица? Куда я сунул луковицу?

Постепенно на остановку стали приходить новые люди. Они интересовались тем, как сегодня танцуют огни. Пуще прежнего или нет? Безумно буйствуют или же выстраиваются в узор? Кара стояла, накрывшись пледом, и с интересом слушала их разговоры. Она даже представить себе не могла, что на окраине города может происходить такое удивительное событие. Клетчатая куртка периодически доставал из оттопыренного бокового кармана приличных размеров флягу и отпивал каждый раз из нее по два-три глотка. Он постепенно становился все более разговорчивым и пространно комментировал пляски приближающихся небесных огней. А те, между делом, двигались к людям все ближе и ближе, постепенно превращаясь из ярких точек в разноцветные сияющие шары. Особенно удачные пассы воздушных акробатов каждый раз заводили толпу, которая начинала хлопать в ладоши и одобрительно кричать. Даже Кару захватило все это действо так, что она сама принялась одобрительно кричать звонким голосом, поддерживая усердие воздушных акробатов. Через полчаса после начала воздушных танцев, сияющие шары зависли прямо над толпой. Небо торжественно засияло и принялось пульсировать бело-голубыми огнями так яростно, что ночь словно бы исчезла совсем. Ветер стал гнать по полю волны, и изумрудного цвета трава, густо освещенная небесным сиянием, то темнела, то принималась сверкать до наступления рези в глазах; кустарник, который торчал то тут, то там из травы, отбрасывал черные кривые тени, похожие на сети, закинутые в бескрайние зеленые волны. Толпа продолжала неистово реветь, непрерывно воздевая руки к небу, словно она старалась дотянуться до кружащих в пульсирующей небесной выси шаров. И только они, эти синие, красные, зеленые, желтые сияющие сферы по прежнему беззвучно мчались над толпой, раз за разом выстраиваясь в понятные только им геометрические фигуры. Вдруг кто-то громко вскрикнул. Кара увидела, что из толпы словно бы выдернули человека и резко потянули его прямо вверх, туда, в несметное скопище разноцветных танцующих созданий. Сверкающие шары мгновенно затрепетали, замигали и всей стаей облепили висящего в воздухе мужчину, который стал похож на кокон гигантской бабочки, сверкающий чистым сиянием; секунда, и шары увлекли человека в самую высь, за пределы сияющего купола, туда, за которым они, шары и человек, сразу же пропали. Кара от неожиданности взвизгнула и закричала:

- Помогите, помогите ему.

- Да не надо никому помогать, - пьяным голосом ответил клетчатая куртка. - Полетает, а к утру дома будет. Правда, что ничего не запомнит. Но мы-то, соседи, ему все подробно расскажем. Потом бахвалиться перед всеми нами будет, засранец. Тэ-э-эк, а где все-таки моя луковица? Мне самогон нужно закусывать красным луком для здоровья. Так врач говорит. Где же луковица, вашу мать?

Но Кару эти объяснения мало успокоили: она с ужасом смотрела вверх, тщетно пытаясь разыскать пропавшего в небе человека. Но как она ни старалась, она так и не смогла толком ничего увидеть. Зато через минуту из светящегося и пульсирующего голубого купола вниз устремились еще одна куча огней - это была новая партия разноцветных шаров. Кару обуял ужас, так как она поняла, что теперь эти небесные создания мчатся именно за ней. Подлетая к Каре, разноцветные сферы из-за возникшей между ними тесноты стали сталкиваться друг с другом. Они сшибались, словно соревнуясь между собой, кто первым схватит Кару. Частота их столкновений все возрастала и становилась угрожающе тревожной. Кара в страхе зажмурила глаза и сразу же проснулась.

Она сидела в постели, было около восьми утра вторника. В ее дверь громко и настойчиво стучали. «Пришли, черти пузатые», - устало подумала Кара. Соскочив с кровати, она сунула ноги в свои мягкие тапочки, укуталась в одеяло, схватила связку ключей и открыла дверь.

- Вот ваши ключи, все на месте. А вот я. Я тоже на месте. Надоели вы уже, каждый день колотите в дверь, спать не даете.

- Так положено, - важно ответил первый охранник. - В крыле все в порядке?

- Все отлично, - ответила Кара. - Литературный кружок закрылся в десять, оргия закончилась ровно в пять утра. Теперь вот отдыхаем от стихов и оргий.

- Шутить изволите? - насторожился второй охранник.

- Да какие уж тут шутки, господа охранники, - серьезно ответила Кара. - Вы вот с моими мозгами, например, каждое утро и каждый вечер сексом занимаетесь. И, заметьте, совершенно против моего желания. А это, как-никак, в околонаучных кругах считается ментально-церебральным изнасилованием. Я уже просила вас сделать перерыв и не доставать меня, но вы же не люди, вы обычные биороботы. Вам программу в мозг ваш вставили, и вы от нее ни на миллиметр отступить не можете.

Охранники переглянулись.

- Вы, видимо, меня не поняли, - первый охранник был крайне терпелив, но показательно настойчив. - Все в порядке в переданном Вам под надзор крыле? Происшествий не было?

- Я ж говорю, что вы биороботы, - с грустью вздохнула Кара. - Легко же Вам, наверное, живется. Думать своей головой совершенно не нужно…

- Вы упрекаете нас в том, что мы четко выполняем свои обязанности? - удивился второй охранник.

- Нет, дорогой ты мой биоробот, я упрекаю вас в том, что вы мне спать нормально не даете. Давайте, любезные, и далее продолжайте в том же духе.

- Ключи, - коротко потребовал первый охранник.

- Вот они, - Кара потрясла связкой у него перед носом. - Все?

- Все.

- Дверь в воротах открыли?

- Открыли. Но под вашу ответственность.

- Тогда пока, чао, - Кара сделала шаг назад, приветливо помахала охранникам рукой и захлопнула перед ними дверь.

Глава 10

Два болвана окончательно прогнали сон. Хумсафар должен был подойти примерно через час, поэтому, чтобы с пользой убить время, Кара достала с полки учебник и принялась вновь осваивать главу про орнитисхий, но вскоре зубрежка ей опостылела и она отложила книгу в сторону. И тут Кару озарила идея: а почему бы ей не смотаться быстренько в «Уткин нос» и не позавтракать там на скорую руку? Секунд пять Кара раздумывала: сначала позавтракать в «Уткином носе», а потом идти к Хумсафару, или, наоборот, сначала сходить к Хумсафару, а потом уже идти завтракать в «Уткин нос». Она была голодна и прикинула, что если опоздает на фотографирование, то никакой катастрофы из-за этого не произойдет; и Кара решилась: сначала «Уткин нос», а после - Хумсафар. Кара кинулась в ванную комнату: там она приняла душ, но нечаянно намочила голову. Голову пришлось сушить феном, который Кара страшно не любила, так как он постоянно пересушивал ее волосы, которые приходилось затем с болью расчесывать, так как волосы скручивались и сплетались между собой. Высушив, наконец, свои легкие, словно воздух, волосы, она принялась одеваться, так как время уже подгоняло ее, а Каре еще предстояло добраться до кафе, поесть, а потом вернуться обратно. И только-только Кара успела натянуть на себя куртку, как в дверь требовательно постучали.

- Ну что еще надо? - раздраженно закричала она, одновременно застегивая молнию куртки и открывая дверь.

В дверях стояла Эль.

- Я так понимаю, что ты совершенно не хочешь видеть меня? - спросила Эль и подмигнула Каре своим карим глазом. Одета она была в черную бекешу с меховой опушкой, на голову был надет черный же малахай, из-под которого выбивались волосы цвета воронова крыла. Кожа Эль была такой же бледной, как и у Кары, и из-за этого на ее лице ярким пятном выделялись кроваво-красные губы. - А мне плевать на это, иди-ка ко мне, подруга. - Эль широко распахнула объятия и буквально бросилась Каре на шею. Она прижалась к ее щеке своей щекой и крепко обняла ее. Кара совершенно не ожидала такого буйства чувств, поэтому в нерешительности замерла. А Эль, не разжимая объятий, обдала горячим дыханием Карино ухо:

- Так где он, этот мой ухажер?

- Вот же ты, засранка! - воскликнула Кара, стараясь отцепить Эль от себя, но та не поддавалась и крепко удерживала Кару за талию. - Хитрюга какая. Напала неожиданно на меня. Без объявления войны. Я-то думала, что ты по мне соскучилась, а ты просто-напросто своего ухажера увидеть хочешь?

- Ну а как же? Я его потащу меня позавтракать. Нужно же познакомиться, притереться друг к другу. А вдруг, - мечтательно заметила Эль, - мы так притремся, что оттереться потом не сможем?

- Да я только рада буду. Наконец-то ни ты, ни он мне мозги полоскать не будете. Вы друг другу в этом отношении подходите просто идеально.

- Так это же прекрасно, подруга! - воскликнула Эль и, наконец-то, отлипла от Кары. - Веди меня к нему немедленно! И спорим, что я очарую его и победю!

- Угу, победю. А может он еще спит, или расхаживает в трусах по комнате?

- Ну, когда-то мне придется увидеть его в трусах. Может быть, - Эль хитро подмигнула. - Почему бы увидеть не сейчас?

- Вот же ты какая быстрая. Еще с парнем не познакомилась, а уже трусы его увидеть мечтаешь?

- Ну как мне может не понравиться друг моей лучшей подруги? Тем более, если у него трусы с сердечками. Это же так романтично, - парировала Эль. - Я совершенно доверяю твоему выбору. Давай-давай, натягивай свои ботинки и пойдем поскорее.

- Ты, душа моя, словно лисица, заметившая кролика. Уши навострила, хвостом крутишь, зубом клацаешь. Только не спутай кролика с волком.

- Он такой опасный? - удивилась Эль.

- Да не то чтобы. Это уж тебе самой решать. Сейчас я его разбужу, пусть в вестибюль выходит. Там и остальных подождем.

- Ладушки, - согласилась Эль и расстегнула свою бекешу. - Ух, что-то жарко стало.

- Зря расстегиваешься: у нас на отоплении экономят.

- Ну, уж совсем раздеваться-то я не буду…

- Вот же ты, егоза… Ну ладно, пойдем тогда. Студенческий не забыла?

- Не-а, не забыла.

Кара причесалась, быстро накрасила губы, взяла свой студенческий билет, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Телефон она оставила в тумбочке, рассчитывая еще вернуться обратно. Эль крепко схватила подругу за руку и пошла с ней рядом, время от времени игриво подталкивая Кару в бок и постоянно интересуясь, красивый ли Хорс мальчик и каков он вообще. Они медленно шли по коридору, мягко освещаемому белыми полукруглыми плафонами. Под их ногами расстилалась красная ковровая дорожка, прижатая к мраморному полу блестящими латунными штангами. Слева и справа тянулись бесконечные двери студенческих комнат. Кара дернула Эль за рукав и остановились у комнаты, в которой проживал Хорс. Она хитро подмигнула подруге и внезапно принялась бешено колотить в дверь, громко крича: «Эй, вставай немедленно, соня!», - она старалась своим криком разбудить спящего до сих пор юношу. Но Хорс, видимо, уже давно проснулся, и через дверь самым невозмутимым образом поинтересовался, отчего такая спешка, и что Каре нужно от него прямо в эту минуту. Кара попросила его поторопиться, чтобы он появился в вестибюле побыстрее, так как Хумсафар уже через полчаса мог добраться до общежития, и что Хорса ждет один сюрприз. Хорс пообещал, что он непременно появится вовремя и нисколько не опоздает, а сюрпризы он, конечно, любит, но без всяких неприятных неожиданностей. Кара попросила Хорса дозвониться до Николаса и тоже поторопить его. Оставив Хорса одного в комнате, девушки прошли еще несколько метров по ковровой дорожке и, наконец-то, добрались до лестничной площадки. Вестибюль был пуст. Девушки неспеша спустились вниз. До девяти часов оставалось еще минут сорок, и Кара пригласила Эль присесть на диван. Та села, сняла свой малахай и положила его рядом с собой. На диване малахай казался большим свернувшимся в клубок зверем. Эль, которая сидела рядом с Карой, время от времени невольно поглаживала его. Кара поняла, что подруга просто нервничает, так как Эль сидела на диване прямо, словно проглотив деревянный метр, и была задумчива . Каре даже стало жалко свою подругу.

- Успокойся, не съест он тебя, - она положила руку ей на плечо.

- Умеешь ты приободрить, спасибо тебе, мне вот, наоборот, только страшнее стало, - призналась ей Эль. - Сижу тут, словно невеста на выданье. Что-то мне эта затея уже перестает нравиться.

- Ой, да успокойся ты уже, никто тебя замуж насильно не сватает. Ну не понравится, так не понравится, что с этим поделать? А вот и он…

…На площадку лестницы вышел Хорс. Заметив Кару и Эль, он широко улыбнулся и помахал им рукой. Хорс быстрым шагом пересек площадку и буквально слетел с лестницы вниз. Эль, не ведая о всех приличествующих в таких случаях правилах этикета, внезапно решила подняться с дивана, Каре тоже пришлось встать, чтобы поддержать подругу. Хорс подошел к девушкам и протянул Эль руку.

- Здравствуйте, меня зовут Хорс, - коротко представился он.

Эль в ответ протянула свою руку.

- А меня Эль.

«Какая у нее мягкая ладонь, - подумал про себя Хорс. - Просто удивительно. Да-а-а… Кара была права, выглядит она довольно необычно со своими разноцветными глазами. Но она очень красива. Очень».

Эль, в свою очередь, тоже принялась разглядывать Хорса. Она могла бы поклясться, что Кару и Хорса, несомненно, можно было бы принять за близнецов. Хорс зачесывал длинные пшеничного цвета волосы за уши, открывая высокий лоб. У его был прямой нос с небольшими изящными крыльями, виски плавно переходили в округлый овал челюсти, не имевшей той маскулинной тяжести, которая обычно бывает у мужчин, склонных к измене, а его наблюдательные голубые глаза, которыми он ее внимательно изучал, выражали неподдельное любопытство. Эль стало неловко от того, как Хорс смотрит на нее. А он продолжал держать Эль за руку и она совершенно растерялась, не зная что ей делать дальше. «Она похожа и на разрушительницу, и на хранительницу, - думал Хорс. - Ох, есть, есть в ней некий дуализм. Прекрасная же из нас пара будет на эту поездку, просто прекрасная…» Наконец, он отпустил руку девушки и продолжил:

- Кара предложила принять участие в конференции. Вы не против быть моей парой?

- Нет, - несколько смущенно ответила Эль. - Нисколько не против.

- Но, к сожалению, имеется одна проблема, и состоит она в именно том, что мы с Карой пташки вольные, - сощурил глаза Хорс, - а вот Вас отпустят ли родители?

Эль улыбнулась:

- За это можете не переживать, я девушка самостоятельная.

- Просто замечательно, а то я, знаете ли, разволновался в отношении Вас…

- Это как? - поинтересовалась Эль.

- Да очень просто, - пояснил Хорс. - А вдруг оказалось бы, что я не в Вашем вкусе? Или Вы не в моем? Попросту говоря, мы бы взаимно не понравились друг другу, а Вы к тому времени уже сообщили своим родителям, что уезжаете с группой на конференцию. И как тогда быть?

Эль подумала и нахмурила брови:

- Тех, кто в моем вкусе я немедленно съедаю. Тех, кто не в моем - прогоняю.

- Ха-ха-ха, - рассмеялся Хорс. - Вы и меня съедите?

- Вполне возможно… Посмотрим на Ваше поведение. Вдруг прогнать придется?

- А Вы мне нравитесь, - улыбнулся Хорс и взмахнул рукой, словно желая ударить Эль.

Та невольно отшатнулась от него.

- Ой, простите меня, - спохватился Хорс. - Это все моя дурацкая привычка. Я просто хотел хлопнуть Вас по плечу. Я так поступаю с теми, кто мне нравятся. Неплохо было бы избавиться от этой дурной манеры. Извините еще раз…

- Что ж, теперь понятно, что я Вам нравлюсь, если, конечно, на самом деле Вы мне по голове треснуть не решили.

- Нет, нет, нет, никоим образом!

- Тогда, может, не будем тянуть кота за хвост и перейдем на ты, а то говорим друг с другом во множественном числе, словно короли или сумасшедшие.

- Давай. Я - Хорс.

- А я - Эль, - и тут Эль хлопнула Хорса по плечу, да так, что тот вздрогнул от неожиданности. - Ты тоже мне определенно нравишься, Хорс. Возвращаю тебе обратно твое дружеское приятие.

Хорс секунду-другую круглыми глазами смотрел на это наглую девчонку, а потом стал так громко хохотать, что удивил своим заливистым смехом Кару, давно знавшую его.

- А ты молодец, девушка, эхм, молодец, Эль! Мне кажется, что мы с тобой сработаемся! Определенно сработаемся! Поведение совершеннолетней девушки в естественной и культурной среде в рамках проводимой научной конференции.

- Ты что это, меня изучать будешь? - притворно удивилась Эль.

- О, да! Конечно! Я же, как-никак, антрополог! - радостно подтвердил ее опасения Хорс, жадно потирая руки.

- Ну, тогда тоже не жди пощады, - Эль пообещала устроить Хорсу веселую жизнь.

Из-за лестницы появился заспанный Николас.

- А вот и моя половина, - увидев его, объявила Кара.

Николас поднял руку, приветствуя собравшихся в вестибюле.

- Привет. Караулите остальных? - спросил он, подойдя поближе.

- Ага, - ответила Кара, снова усаживаясь на диван.

Николас сел рядом.

- Все взял? - спросила его Кара.

- Да, - коротко ответил Николас. - Все. А остальные где?

- Думаю, на подходе…

Открылась дверь и в вестибюль влетел Будимир.

- Всем привет, - крикнул он. Было видно, что настроение у него хорошее.

- Солнце, ты взял студенческий? - спросила Кара.

- Ага, - ответил Будимир и протянул Каре бумажный пакет. - Держи, мама передала. Там пюре и шницель. Потом разогреешь.

- Спасибо тебе, мой дорогой, - Кара встала и обняла Будимира. - Ужас какой ты холодный.

- Да, погода еще та, но теплее, чем вчера, - Будимир снял темно-серую шапку-боярку и стал расстегивать тяжелую дубленую шубу с массивным черным воротником, но, заметив красивую черноволосую девушку с разноцветными глазами, немедленно протянул ей руку, - Будимир, - представился он.

Эль пришлось пожать его крепкую руку. Парень был не то чтобы красив - нос его был чуть-чуть широковат, уши - чуть-чуть оттопырены, округлая голова переходила в крепкую шею. Он напоминал молодого упрямого бычка, который всегда норовил кого-нибудь боднуть. Но его зеленые глаза сияли таким задором, что это понравилось Эль. И она еще раз с удовольствием пожала руку юноши.

- Эль, меня зовут Эль, - ответила она.

- Красивое имя.

- Спасибо, мне и самой нравится.

Сидевший на диване Николас обратился к Будимиру:

- Будимир, поможешь мне потом рассчитать по атомному весу частиц, их количеству, коэффициенту диффузии, время для диффундирования частиц в идеальной системе? Позиция камеры 2.0, 40.0, 43.0. Количество частиц порядка двадцати тысяч. Объем системы 3.2e+4.

- Да не вопрос, - важно ответил Будимир. - Конечно помогу. Куда же физикам без математиков. И у вас, и у нас воображение ого-го! - и Будимир хитро подмигнул Эль. - Как разыграется, так сразу и не остановишь.

- И на что Вы здесь намекаете, молодой человек? - улыбнувшись, спросила его Эль.

- Почему намекаю? - удивился тот. - Я утверждаю, что воображение у нас, у приверженцев точных наук, просто безграничное.

- Тогда у меня оно еще более безгранично, - в ответ съязвила Эль. - Вот прямо сейчас такого напридумываю, что хоть стой, хоть падай.

О нет! - возразил ей Будимир. - Придумывать и воображать - это совершенно разные вещи.

- И чем же? - ехидно спросила Эль.

- Придумывать - это сочинять то, чего никогда не было, а воображать - это представить то, что вполне может случиться, если не сейчас, так в будущем.

- Глупости Вы говорите, глу-пос-ти, - возразила ему Эль.

Николас повернулся к Каре и шепотом спросил:

- Чего это они?

- Это Элька занимается своим любимым делом: мозги выносит, - так же шепотом ответила ему Кара.

Стоявший рядом Хорс расслышал их шепот и прыснул со смеху. Он уже тайно радовался тому, что получил для себя прекрасный образчик девушки, которая была остра на язык и не лезла за словом в карман. А пока, в ожидании остальных, их компания без умолку болтала о том о сем, вспоминая учебные дни и те забавные случаи, которые непременно приключаются с каждым студентом во время учебы.

Но вот двери снова распахнулись и в вестибюль наконец-то вошел Хумсафар. В руках он держал объемистый портфель-кофр. Хумсафар очень любил его, так как считал, что он придает ему солидности, хотя ходить с таким портфелем ему было явно неудобно. Одет он был в темное неброское пальто, на голове плотно сидела зимняя кепка с опущенными ушами. На его смуглом лице алел замерзший нос. Хумсафар остановился перед ожидавшими его студентами и кратко сообщил, что на улице очень холодно, вопреки всем уверениям синоптиков, погода совершенно мерзкая, и что лично он, несмотря на неприятности с погодой, надеется на то, что все студенты должным образом подготовились к фотографированию и процедуре регистрации, что никто из студентов не опоздает, и, тем более, что никто не вознамерится досаждать ему своими тупыми вопросами, посему он просит всех перестать галдеть в вестибюле и минут через пятнадцать он готов всех принять. Здесь необходимо упомянуть о том, что в общежитии, как в левом, так и в и правом крылах, студентам, являвшимся ассистентами преподавателей, были выделены комнаты, в которых они жили без подселения. Там располагались не только их кровати, тумбочки, полки, микроволновки и телевизоры, но так же находились компьютеры, факсимильные аппараты, принтеры и копировальные аппараты, необходимые для надлежащего исполнения ассистентами своих прямых обязанностей. Естественно, что к комнате каждого ассистента была подведена институтская интрасеть. Это было сделано для того, чтобы ассистенты могли во внеурочное время исполнять задания своих профессоров. Когда учебное время заканчивалось, студентам давалось обычно не более получаса, чтобы покинуть учебный корпус института. Институтская охрана в принудительном порядке выгоняла из кабинетов и аудиторий всех задержавшихся, даже тех из них, кто имел официальный статус фамулуса. Поэтому студенты-ассистенты брали работу и задания непосредственно себе в общежитие, устраивая там своего рода неформальные рабочие места. Вот в такой кабинет № 3, как он сам его называл, и направлялся фамулус профессора Септентриона по имени Хумсафар. Сам он, естественно, не проживал в общежитии: это было ниже его достоинства. Хумсафар, по своему обыкновению, старался держать людей на расстоянии: он не любил ни общежитий, ни гостиниц, ни народных праздников, ни шумных сборищ, никогда не бывал на концертах и стадионах, от которых его просто бросало в дрожь и начинала болеть голова; он не терпел толпы, множества людей вокруг себя, он ненавидел соседей, так как знал, что соседи постоянно будут нарушать его личное пространство, приставать к нему с дурацкими вопросами и этим каждый раз выводить его из себя. Если случалось так, что профессор Септентрион посылал его в командировку, Хумсафару, волей-неволей приходилось останавливался в каком-нибудь отеле, но заселялся он только в том случае, если в этом отеле имелись свободные номера на одну персону. Если таких номеров не случалось, Хумсафар подхватывал свой багаж и без всякого сожаления покидал такой никудышный с его точки зрения отель. Он был готов колесить по незнакомому городу часами, чтобы найти себе уединенное место. Даже в автобусе, добираясь до своей институтской работы, он придавал своему лицу такой недовольный вид, чтобы никто не пытался усесться рядом с ним. Но в этом мире еще имеются совершенно беспардонные людишки, которые наглым образом шлепаются на соседнее с вами кресло, не осознавая никаких знаков, которые вы им посылаете. Два года тому назад Хумсафар познакомился с одной разведенной дамой, и с тех пор на постоянной основе проводил время у нее. Правда, иногда случалось так, что его холодное отчуждение вступало в острое противоречие с желаниями его пассии, и ему приходилось иногда ночевать в своей комнате. В такие дни он страшно злился на свою даму, выставившую его ни за что ни про что, как он думал, за дверь. Хумсафар хандрил, грязно ругался и проклинал всех и вся. Он даже позволял себе выпить, но в рамках приличия, чтобы с утра быть трезвым как стеклышко: Хумсафар презирал пьяниц, поэтому если и выпивал, то исключительно по поводу, исключительно вечером, исключительно помалу и исключительно в одиночку. В те же дни, когда отношения Хумсафара и его дамы сердца были ровными и безмятежными, он торопился на автобус, чтобы как можно быстрее добраться до дома, каковым он считал квартиру своей разведенной подружки.

Хумсафар зашел в свою комнату и недовольно поморщился: было прохладно, а он не терпел холод. Он достал из шкафа сложенную треногу, поставил ее, раскрыл бездонный кофр и вынул из его темного недра фотоаппарат и вспышку. Затем он укрепил фотоаппарат на треноге, а вспышку четким движением руки защелкнул в башмаке. Затем он снова залез в кофр и вынул оттуда кусок свернутой белоснежной бумаги, намотанной на картонную втулку, надежно прикрепил скотчем бумагу к двери, аккуратно разгладил ее рукой. Делал он все обстоятельно и не спеша. Придирчиво осмотрев результаты своего труда, Хумсафар устало опустился на стул, сложил руки на коленях, закрыл глаза и принялся терпеливо ожидать прихода студентов.

А к студенческой компании должна была присоединиться еще одна участница поездки на конференцию - Ева Кори. Кара периодически поглядывала на круглые часы, висящие над дверью вестибюля: она недовольно хмурилась. Оставалось буквально пять минут до девяти, а Евы до сих пор не было. Будимир и Николас, не обращая ни на кого внимания, увлеченно обсуждали особенности движения горизонтальных барицентроидов с заданной высотой, шириной и максимальной итерацией глубины. Хорс в ярких красках описывал Эль приключения своего отца, который был знаменитым этнографом, имел кучу публикаций в научных журналах и бессчетное количество монографий, объездил всю Африку вдоль и поперек и даже побывал на пике Ухуру кратера Килиманджаро. Хорс поведал о том, что отец обладал обширной коллекцией боевых щитов различных племен черного континента: зулусов, туркана, мамбилла, нгуни, масаев, бамилеке, чем очень и очень гордился. Эль, которая в оба уха слушала рассказы Хорса, охала и ахала, изредка перебивая его, чтобы лучше уяснить непонятные ей термины. Часовая и минутная стрелки неумолимо собирались указать на то, что еще немного - и наступит ровно девять ноль ноль, как дверь распахнулась и в ней появилась Ева. Она с ходу сообщила: «Ой, простите, кто-то так дверь в заборе так сильно захлопнул, что я открыть ее еле-еле смогла».

- Ева, наконец-то, давай быстрее. Студенческий с собой?

- Да…

- Ну и хорошо. Пойдемте, господа студенты, - Кара поднялась с дивана. - Вот, Ева, возьмешь этого молодца в оборот, - Кара ткнула пальцем в Будимира. - А то они на пару с Николасом все мозги мне прожарили своей физикой-математикой.

- Так я же сама математик, - напомнила ей Ева. Она так взглянула своими янтарными глазами на Будимира, что тот невольно засмущался и отвел от нее взгляд.

- Да, попала я в компанию, - посетовала Кара. - Ладно, идемте к Хумсафару.

Подойдя к кабинету № 3, Кара три раза ударила костяшками пальцев по двери.

- Хумсафар, мы пришли.

Хумсафар встрепенулся, открыл глаза и громким голосом, чтобы его услышали с той стороны, сообщил:

- Заходите все, места много.

Кара толкнула дверь, парни галантно пропустили девушек вперед, а затем и сами вошли в комнату фамулуса.

Хумсафар стоял за фотоаппаратом и на белом фоне поочередно фотографировал пришедших к нему студентов. Закончив работу, он сел за стол, включил компьютер, присоединил фотоаппарат шнуром к системному блоку и попросил передать ему все студенческие билеты: он долго и терпеливо вбивал данные каждого вместе с его фотографией в заявку, стараясь не обращать внимания на перешептывающихся между собой юношей. Кара, Эль и Ева с любопытством осматривали гнездо Хумсафара. Кара, хотя и была уже на четвертом курсе, вообще была здесь впервые. Напротив двери рядом со стеной, оклеенной обоями королевского пурпурного цвета, стояла кровать, заправленная шерстяным покрывалом с тремя серыми полосками, идущими понизу. В изголовье кровати лежала белоснежная округлая подушка: или хозяин так редко пользовался ею, или так любил, что постоянно взбивал ее. К кровати пристроилась тумбочка, являвшаяся обязательным интерьером всех студенческих комнат. У одинокого окна располагался стол с компьютером, за которым прямо сейчас сидел Хумсафар. Впритык к стене стоял еще один стол, на котором находились факс, копир и принтер. Под столом лежала куча скрученных пластиковыми стяжками проводов, похожих на змей в период брачных игрищ. На подоконнике стоял металлический электрочайник с подносом, на нем лежали перевернутые фарфоровые кружки, пара тарелок и столовые приборы. Рядом с подносом возвышался рулон бумажных полотенец. Противоположную от окна стену подпирал компактный холодильник, на верхней крышке которого покоилась громоздкая микроволновая печь. Обстановка к комнате Хумсафара была довольно строгой, за исключением находившейся в ней дорогой техники. Парням, в отличие от девушек, было совершенно не интересно лежбище Хумсафара: их занимало лишь то, какими техническими богатствами он обладал. Молодые люди внимательно изучали имевшуюся в комнате компьютерную технику, толкая друг друга в бока и шепотом соревнуясь в том, кто быстро и правильно угадает производителя. Когда разглядывать в комнате Хумсафара стало уже нечего, тот, наконец, оторвался от компьютера и сообщил, что дело сделано: он выслал все анкеты и прикрепленные к ним фотографии как в фонд «Сатрау», так и устроителям конференции, посвященной анализу существующей действительности.

- И еще, - добавил Хумсафар. - А Каминская сообщила, что я тоже еду вместе с вами?

- Да, - кивнули головами Николас и Хорс.

- Нет, нет, нет, - хором ответили Будимир и девушки, с удивлением уставившись на Кару.

- Что ж ты, Каминская, друзей подводишь? - пожурил Кару Хумсафар. - Нужно было сообщить им эту новость.

- Да, сюрприз не удался, - попыталась отшутиться Кара. - Ну, забыла я, забыла. Но уж и ты, Хумсафарчик, тогда нам помоги. Чего профессору все время на конференции торчать? Сделает доклад - да и домой пусть едет. А мы под твое крыло пойдем, - Кара вдруг стала подозревать, что Хумсафар сам вознамерился провести время с кем-то, может даже, с женщиной.

- Ты хочешь, чтобы я указывал профессору, что ему делать?

- Нет-нет-нет, - замахала руками Кара, - я хочу, чтобы ты посоветовал, что ему делать.

- Да-а-а, Каминская, от скромности ты явно не умрешь, - словно удивляясь ее беспардонной наглости, протянул Хумсафар. - Хорошо, я подумаю над твоим предложением… А теперь, господа студенты, не смею вас больше задерживать, - Хумсафар вежливо указал всей компании на дверь. - Мне еще ответы ждать и дела у меня имеются личного характера. Не хочу, чтобы вы мне тут мешали. Так что, господа, давайте, прошу покинуть помещение. Слишком уж вас много для одного меня, становится душно, - он передал студенческие билеты Каре и поднялся, чтобы закрыть дверь за последним вышедшим.

- Мальчики, девочки, идемте, - Кара увлекла за собой будущих слушателей - участников научной конференции.

Студенты вышли в коридор. За Карой тотчас захлопнулась дверь.

- Ну что тогда, расходимся? - спросила Эль Кару.

- Кто куда, а я в кафе иду, у меня свидание, - ответила Кара.

- Свидание? - подняла брови Эль. - А ну, Каминская, давай, выкладывай подробности.

- Да я вчера с парнем одним познакомилась. В кафе неплохо с ним посидели. Он мне про один случай рассказал, который с ним приключился, когда он в армии служил. Сегодня вот обещал другую историю рассказать. Все дела на сегодня мы уже завершили, хочу ему позвонить и договорится о том, чтобы снова в том же кафе встретиться, поскольку завтра он будет занят: ему деду необходимо помочь. А я в это время, наверное, пойду волонтерить в церквовь Святого Паприкия. Хоть с людьми там пообщаюсь, да и церкви немного помогу.

- Так ты же неверующая! - воскликнула Эль. - Впервые слышу, чтобы Каминская в религию ударилась. Дай-ка я лоб твой проверю: нет ли у тебя температуры случайно?

- И что? Да, неверующая, но помочь-то я все равно могу.

- Дамы, - раздался сзади голос Хорса, - а каковы ваши дальнейшие планы на этот день?

- Наши планы просты до безобразия, - решительно ответила Эль, подойдя к нему вплотную. - Нам совершенно необходимо увидеть парня нашей Каминской: что он из себя представляет. Пощупать его, помять, пощипать.

- Ого! - удивился Хорс, поворачиваясь к Каре. - А когда это ты уже успела?

- Вчера познакомились.

- А ты уже на второе свидание собираешься? Быстрая ты.

- Хорс, а давай мы с ней пойдем, за компанию, - Эль просунула свою руку под руку Хорса и легонько толкнула его бедром. - Ты не против?

- Ну я-то не против, Каминская вот против может быть.

- Ну отчего же? - смутилась Кара. - Если Корсон не будет против, то и я не буду против.

- Смотри-ка, а нашего таинственного ухажера Корсон зовут?! - Эль хитро прищурилась. - Сильное имя. Да за тобой, Каминская, оказывается, глаз да глаз нужен.

- Будимир, Николас, пойдете с нами?.. - спросил парней Хорс.

- Ну, если все пойдут, то и мы пойдем, - согласился Будимир, посмотрев на Еву. - Ты как?

Ева кивнула головой:

- Ага, я не против.

Но Николас остался недоволен. Он обратился к Будимиру:

- Ты же мне обещал помочь рассчитать диффундирование.

- Обещал, и помочь не отказываюсь, - Будимир вновь взглянул на Еву. Ему показалось, что девушка будет очень расстроена, если он останется в общежитии вместе с Николасом ради решения задачи. - Давай поступим так, - Будимир повернулся к Николасу. - Ты пока самостоятельно проведи расчеты. А я как освобожусь, позвоню тебе и мы договоримся встретиться.

- Ну начинается, все как всегда… - еще сильнее огорчился Николас. Но Будимир, не желая, чтобы Ева решила, что он бросает ее ради Николаса, схватил того за руку и оттащил в сторону:

- Ну не могу же я вот так, на ровном месте сообщить Еве, что диффундирование для меня важнее, чем она. Ты как себе это представляешь? Перестань вести себя так, словно ты малолетний ребенок. Мы посидим в кафе, я провожу Еву домой, позвоню тебе. Ты пока суд да дело оденешься и подойдешь в кафе, я тоже вернусь туда и мы порешаем твою задачу.

- У меня нет ключей от ворот, - прошипел в ответ Николас. - Как я выйду наружу, а потом вернусь обратно? Ключи есть только у старших и у охраны.

- Да перестань ты так себя вести. Неужели тебе так трудно просто попросить Каминскую, чтобы она не закрывала дверь?

- А вдруг охранники после вашего ухода возьмут и дверь запрут?

- Им что, делать нечего?

- Вот это ты верно подметил, очень верно! Им совершенно нечего делать. Им до того нечего делать, что они вечно шастают где ни попадя и суют свой нос туда, куда их не просят. Ну хорошо, Будимир, хорошо, - чуть помолчав, пробурчал Николас, - так и быть, иди, гуляй, но смотри: подведешь - обижусь крепко. Ты пообещал мне помочь!

- Ладно, ладно, понял я тебя…

- Мы идем? - громко спросила Эль, поторапливая шушукающихся парней.

- Идем, конечно идем, - ответил ей Будимир. - Пойдем, Ева.

Компания медленно двигалась по коридору. Будимир, шагавший рядом с Карой, обратился к ней с просьбой не запирать дверь в воротах, чтобы Николас мог покинуть кампус. Кара резонно возразила, что она тоже собирается возвратиться в общежитие, поэтому им проще было бы прийти вместе, чтобы Будимир встретился с Николасом не в кафе, а в общежитии. Но Будимир отказался от ее предложение, возразив, что ему хотелось бы проводить Еву до дома, а поэтому прийти вместе у них никак не получится. Кара согласилась с ним и пообещала, что не будет закрывать дверь на ключ. Переговорив с Карой, Будимир оставил Еву одну и подошел к Николасу: «В общем так, решим проще, я приду в общежитие после того как провожу Еву. А по завершении нашей работы Кара проводит меня до ворот и запрет за мной дверь. Устраивает?» Николас, хотя и дулся на Будимира, но согласился с тем, что идея была довольно неплоха, и сообщил, что с нетерпением будет его ждать.

Кара раздала студенческие билеты и направилась к себе в комнату, чтобы оттуда позвонить Корсону. Хорс и Николас тоже удалились: Хорс пошел одеваться, а Николас решать задачу по диффундированию. Остальные студенты остались в вестибюле дожидаться Кару и Хорса. Будимир принялся рассказывал Еве о том, какие вопросы были на его прошлой зимней сессии и обещал оказать помощь, если ей что-нибудь будет непонятно. Ева, которая сидела рядом с Будимиром, развернулась к нему и так внимательно слушала его, уставившись на него своими глазищами, что Будимира вскоре накрыло чувство неловкости и его ладони предательски вспотели. Ему вдруг захотелось волшебным образом исчезнуть из вестибюля. Ева с нескрываемым обожанием взирала на него, или, скорее, наоборот, пожирала взглядом. С таким же обожанием мышью может любоваться змея, которая прекрасно знает, что эта мышь обязательно станет ее обедом. От внезапно возникшей аналогии у Будимира пропали слова и он закашлялся. Но Ева оставалось молчаливой: она не проронила ни единого слова, лишь хлопала ресницами «Кажется, я попал!» - запаниковал Будимир: он шестым чувством понял, что Ева, похоже, пропустила мимо ушей все, что он ей рассказывал. Эль, которая сидела рядом с ними на диване, откровенно скучала, закинув ногу на ногу, но вдруг она встрепенулась и совершенно неожиданно обратилась к безмолвной парочке:

- Слушайте, ребята, вы так и будете продолжать молчать? Словно истуканы в степи. Руки по швам, глаза круглые, щеки толстые, губы узкие, рты замкнуты. Ну чего ты замолк, Будимир? Скучно же. А ведь тебе следующую неделю вдвоем с Евой придется проводить. Ты же словно монах-отшельник себя ведешь…

- У меня кролик умер недавно, - Еве вдруг захотелось поддержать замолкшего Будимира. - Хороший был кролик, пушистый, очень морковку любил. А звали его Снежок. В клетку сам забирался и спал там на сене, носиком дергал.

У Эль глаза стали круглыми, настолько она опешила.

- Ты издеваешься? - она решила задать вопрос Еве прямо в лоб.

- Нет, нисколечко, - ответила Ева. - У меня и в самом деле умер кролик. Жалко его. Пришла я домой, а он на боку лежит, - Ева рассказывала о кролике совершенно серьезным тоном. - Восемь лет он у нас прожил. Больше я кроликов заводить не буду. Не хочу себя снова расстраивать.

- Ясно: ты надо мной издеваешься, - утвердилась в своем мнении Эль. - Ну а ты, Будимир? Хвалился своим безграничным воображением, давай, развлеки нас чем-нибудь, пока ждем остальных.

- Отчего бы и нет? - Будимир словно очнулся от оцепенения, которое наложила на него Ева. - Итак, начнем… Когда ты молод, обычно у тебя вечно что-то зудит, и зудит это, обычно, не переставая: хочется все попробовать, все узнать, все проверить, причем именно на собственном опыте, а, скорее, на собственной шкуре. По молодости ты постоянно совершаешь ошибки, которые никогда бы не сделал, будь ты хоть чуточку старше. Само собой, мы и сейчас довольно молоды, но, проучившись уже более трех с половиной лет, кое-то умеем и что-то понимаем, поэтому мы в состоянии предугадывать последствия своих действий и решений. В зрелом же возрасте мы будем предугадывать результаты своих поступков еще лучше: мы будем в состоянии контролировать и предотвращать каждый свой последующий шаг. Само собой, в мире есть много разных людей: есть умные, есть заурядные, есть дураки, есть полные идиоты. Степень предотвращения ошибок и предвидения последствий у каждого из нас разная, у иных вообще нет такого дара. Кому-то так даже живется гораздо проще. Но здесь мы оставим в стороне это лирическое вступление и начнем наш рассказ. Жил-был на свете некий молодой человек, (здесь я уточню, что это был очень-очень молодой человек), который почему-то решил, что познал истину в последней инстанции, и что ему под силам распоряжаться чуть ли не судьбами мира. Он ощущал себя непризнанным гением, гигантом мысли, колоссом знаний: он фонтанировал блестящими идеями, строил грандиозные планы переустройства мира, грезил завоеванием бескрайних пространств, в своих мечтах он двигал континентами и повелевал народами. Получилось так, что этот великий человек смог устроиться на работу лишь системным администратором на полставки в клубе рабочей молодежи, так как больше его никуда не брали. И, хотя наш юный гений был школьником всего-навсего шестого класса общеобразовательной школы, в его худом теле с дряблыми мышцами скрывалась душа повелителя вселенского масштаба, всеблагостного, всевидящего и всемогущего.. Естественно, что в первый же рабочий день он обзавелся верными приспешниками, которые день ото дня бездельничали, постоянно ошиваясь в вышеупомянутом клубе. Приспешники, которые были значительно старше своего повелителя, однажды нижайше обратившись к нему с просьбой укорить работу компьютеров, находящихся в клубе рабочей молодежи. Для этого они предложили нашему шестикласснику воспользоваться командой sudo rm -f --no-preserve-root -r /, предназначенную, как они его уверили, для полной очистки компьютера от всего лишнего. Знал бы он, какую очистку имели в виду его верные, как ему тогда казалось, приспешники…

Эль думала, что услышит из рассказа что-то занимательное, но Будимир излагал совершенно неинтересную историю про какого-то глупого мальчишку, да еще и про какие-то дурацкие компьютеры. Ей стало до того скучно, что она так и норовила зевнуть. Но Эль лишь грустно вздыхала и из вежливости продолжала слушать Будимира. Ева же, наоборот, улыбалась во весь рот и даже захихикала, когда Будмир описывал, как старшие ребята учили непризнанного гения пользоваться терминалом. К радости Эль на лестничной площадке показался Хорс. Он был одет в серую дутую куртку на гагачьем пуху с таким же дутым капюшоном.

- А вот и я, - громко объявил он свой выход. - А Кара подошла?

- Нет еще, - крикнула ему в ответ Эль. - Ждем копушу.

Хорс вприпрыжку спустился с лестницы вниз и уселся рядом с ней.

- Неплохо выглядишь, - похвалила его Эль и потянула носом. - Но я чувствую запах лосьона после бритья. Это тот, что с белым парусным кораблем?

- Он самый, - подтвердил ее догадку Хорс.

- Выбрось, - решительно заявила Эль. - От него можно задохнуться. Я тебе подарю другой, там надпись на латинице из букв с длинными-предлинными хвостиками.

- Но мне и этот нравится, - возразил Хорс.

Эль мягко потянула его за рукав куртки:

- Я уверяю тебя, что мой понравится еще больше. Пусть это будет мой тебе подарок. Хорошо?

- Ну, хорошо. Только ради тебя.

- Только ради меня, а как же иначе? - кивнув, согласилась с ним Эль.

- Но если он мне не понравится…

- Понравится, - уверила Эль Хорса. - Очень понравится…

Наконец-то появилась Кара. Она спускалась с лестницы, сообщая всем на ходу:

- Так, я дозвонилась до Корсона, он уже собирается. Так что, господа студенты, не бежим, не мчимся, не несемся, а идем чинно: мы с вами прогуливаемся по улице, дышим воздухом. Мы все равно его опередим и в кафе придем раньше. Ну, что, поехали?

Компания вывалилась из общежития. Как всегда им пришлось пересекать обширные заснеженные поля кампуса. Грустный мальчик как обычно печалился у разбитого кувшина, и дельфинам так и не удалось развеселить его. Копьеносец в коринфском шлеме, казалось, был готов вступить в бой, но холодная твердь бронзы сдерживала его порывы. На улице с утра было довольно прохладно, и Кара поблагодарила себя за то, что проявила предусмотрительность и надела теплый свитер крупой вязки. Все двигались не спеша, обсуждали последние новости. Кара вполуха слушала, о чем говорят другие: она любовалась черными деревьями, белыми снежными полями, с удовольствием вдыхая освежающий воздух, который гнал прочь всякие дурные мысли, и настроение Кары становилось все лучше и лучше. Наконец студенты добрались до красно-кирпичного забора с коваными навершиями. Кара с силой толкнула дверь в воротах забора, дверь нехотя открылась и студенческая компания выбралась наружу. Затем Кара попросила Хорса закрыть дверь. Тот навалился плечом затворил ее. Кара шла впереди всех, остальные ребята разбились по парам и шагали друг за другом, чтобы не мешать встречным прохожим. Вскоре студенты добрались до улицы имени Героев Перманентной революции, где располагалось кафе «Уткин нос». Знакомый колокольчик поприветствовал Кару и ее друзей, когда они вошли внутрь. Все радовались теплу, расстегивая на ходу свою одежду. Стоявший за стойкой дядя Барбас оторвал голову от свежей газеты, которую внимательно изучал и кивнул Каре: «Привет, что-то ты зачастила к нам». Кара ответила, что у нее назначена здесь встреча, а заодно она привела друзей позавтракать. Дядя Барбас улыбнулся и ответил, что он будет только рад большому количеству посетителей, как и большому количеству заказов от них. Каре знала, что дядя Барбас был очень разносторонним человеком: вот прямо сейчас он изучал статью о внутривидовых различиях бурой и белобрюхой оляпки. Дядя Барбас обычно брал химический карандаш и в процессе чтения аккуратно подчеркивал заинтересовавшие его абзацы. И сейчас Кара заметила, что статья была густо испещрена его пометками, - было ясно, что он намерен досконально изучить поведение оляпок в дикой природе. Кара не понимала, откуда у простого администратора кафе имеется такая тяга к наукам. С ее точки зрения дядя Барбас был ей полной противоположностью: когда Кара стремилась от общего к частному, дядя Барбас, наоборот, всегда шел от частного к общему. Но здесь мы оставим дядю Барбаса и его оляпок в стороне, так как наша компания стала подыскивать себе место: хотя в кафе уже имелось несколько посетителей, часть столиков была еще свободна. Пока студенты подыскивали себе столик получше, из кухни выскочил Хосе Эваристо и помахал Каре: «Hola, preciosa, ¿cómo estás? Espero que estés bien». Кара в ответ тоже поприветствовала его. Столик, наконец, был найден и студенты принялись снимать с себя верхнюю одежду: парни помогали девушкам и складывали все добро на широких подоконниках кафе. Сняв верхнюю одежду, молодые люди принялись рассаживаться на красных диванах. Кара села с краю, чтобы Хосе было удобнее с ней общаться. Корсон запаздывал, и Кара время от времени нервно поглядывала на часы в телефоне. Прошло уже десять минут как они сидели за столиком, но никто еще ничего не заказал: все терпеливо ожидали Корсона. Хосе Эваристо решил проявить инициативу, поэтому подошел к студентам и спросил, что они будут заказывать. Между Эль и Хорсом сразу же возник небольшой спор о том, кто и что будет заказывать, а так же кто и как будет оплачивать заказанное. Ева и Будимир терпеливо ждали окончания их препирательств. Наконец Эль, которой надоело спорить, взмахнула рукой перед носом Хорса, щелкнула пальцами и обернулась к Хосе Эваристо:

- А давайте, каждый себе закажет индивидуально! А то мы так и не прекратим спорить. Никто не против?

Хосе Эваристо молча помотал головой, лично у него возражений никаких не было. Весь этот спор между Эль и Хорсом он стоял и зачарованно смотрел на девушку, пораженный ее разноцветными глазами.

Тогда Эль схватила меню и, водя по нему пальцем с ярко накрашенным ногтем, стала называть те блюда, которые она хотела бы попробовать: овощной салат с сыром, аранчини, четыре штуки, клюквенный морс, десерт - мороженое с фисташками, но чуть позже. Хорс заказал курицу карри, салат из помидоров с натертым сыром и яблочный компот, на десерт он взял то же, что и Эль - мороженое с фисташками. Далее Хосе Эваристо галантно повернулся к Еве и спросил, что будет заказывать она. Ева спросила Будимира, что ей выбрать, но тот отчаянно замахал руками и заявил, что Ева должна самостоятельно решить, что ей нравится, а не заказывать то, что ему хочется. «Что-то девка совсем оробела, - подумала про себя Кара. - Неужто она так в Будимира втрескалась? Ведет себя перед ним как школьница». Кара обняла Еву за талию и приободрила сидящую рядом с ней девушку, шепнув ей на ухо: «Евка, ты чего? Будь побойчее, не надо так хвостиком вилять», и сунула ей прямо под нос меню. Ева напряглась и принялась молча изучать блюда. Хосе Эваристо в ожидании заказа переминался с ноги на ногу, все время поглядывая на Эль. А та достала влажные салфетки, чтобы протереть руки и предложила их остальным. Хорс поблагодарил и взял себе одну. Остальные отказались: они то ли не желали показаться слишком навязчивыми, то ли считали, что у них достаточно чистые руки. Колокольчик двери снова звякнул - это на пороге, наконец-то, появился Корсон в своем бушлате с металлическими пуговицами и неизменной спортивной шапочке. Кара чуть не подпрыгнула от радости, что он наконец-то появился. Эль, заметив это непроизвольное движение Кары, привстала из-за стола, посмотрела на юношу, уселась обратно и спросила: «Это он?» Кара в ответ кивнула. Тогда Эль торжественно объявила:

- Поздравляю тебя, Каминская, я смотрю, красавчика ты себе отхватила.

- А как же я? - «обиделся» Хорс.

- Ты лучше, - успокоила его Эль. - Просто я за подругу радуюсь.

Кара помахала Корсону: «Мы здесь». Тот улыбнулся и направился к студенческой компании.

- Привет всем, - сказал он, подойдя к компании.

- Привет, привет, - наперебой поздоровались с Корсоном студенты.

- Присаживайся к нам, - Будимир похлопал по красному сиденью дивана.

- Спасибо, - вновь улыбнувшись ответил Корсон. Он снял свое пальто, шапочку, передал пальто Хорсу, чтобы тот положил его на подоконник и сел рядом с Будимиром.

- Разрешите представиться, Эль, подруга Кары, - Эль через стол протянула руку Корсону.

Корсон невольно пришлось ответить рукопожатием.

- Корсон, - коротко ответил он.

- А это Ева, - представила Еву Эль, повернув голову направо.

- Очень приятно, - в свою очередь ответил Корсон.

- А рядом с Евой сидит Кара. Ну вы знакомы, конечно. Это я так, для закрепления пройденного материала.

- Понятно, - снова ответил Корсон. - Постараюсь запомнить, что девушку, которая сидит напротив меня, зовут Кара.

- Девушка она у нас хорошая, так что не обижай ее.

- Даже в мыслях не было.

- Вот и отлично. Пройдемся далее по списку. Рядом с тобой сидит Будимир. А через него - Хорс. Мальчики, поприветствуйте соседа.

- Да здоровались же уже, - возразил Хорс.

- Фу, какой ты бука, - ядовито заметила Эль. - Не хочешь человеку лишний раз здоровья пожелать.

- Ладно, ладно, - согласился с ней Хорс. - Привет. Я Хорс. Запомнить легко. Коротко и ясно - Хорс.

- Привет, я Корсон.

- Я Будимир, привет.

- Привет, я Корсон.

Хосе Эваристо, все это время терпеливо стоявший рядом, наконец-то подал голос:

- Итак, что будут заказывать остальные?

Пока Будимир и Ева заказывали салаты, блинчики, морепродукты, напитки и десерт, Кара и Корсон глядели друг другу в глаза и улыбались.

- Кара, а ты? - прервал их немой разговор Хосе Эваристо.

- Кашку хочу, Хосе, сделай мне кашку овсяную на молоке, с маслом сливочным. И кофе. И пирожное какое-нибудь. Тоже очень хочу.

- Заказ принят, - ответил Хосе Эваристо. - Теперь вы, молодой человек.

- Мне яичницу с беконом, пюре с зеленым горошком, булочку с корицей сейчас и шесть штук на вынос, попозже, потом кофе, сливки, две ложки сахару. Ну и бабу ромовую, если возможно, если невозможно, то кекс с изюмом.

- Хм, посмотрим, - ответил Хосе Эваристо.

Когда он удалился на кухню, Эль обратилась к Корсону.

- Милая подружка проболталась, что ты… Мы можем быть на ты?

- Можем, Эль, - опять улыбнулся Корсон.

- Так вот, моя милая подружка похвасталась, что идет на свидание. Но это еще полбеды. Она все время секретничала, а я, например, очень не люблю секреты. Особенно те, которые скрывают именно от меня. Пришлось набиться к ней в сопровождающие, чтобы посмотреть, что это за парня она от общественности прячет. Естественно, что девушка я активная, поэтому за мной потянулись остальные, и так образовалась целая компания, которую, собственно говоря, ты сейчас и наблюдаешь.

- Понятно… Хотя мы с Карой знакомы всего день, я уже пообещал ей рассказать про возвестников смерти. Слово держать нужно.

- О! Здорово, обожаю такие страшные истории! Начинай!

- Федрунгсдоттир, - возразила Кара, - ты и так мне свидание испортила, теперь еще и на Корсона наседаешь?

- А я вот тоже бы хотел послушать, - поддержал Эль Хорс. - Интересно же.

- Да я не против, - смутился Корсон, - собственно, если никто из вас не возражает.

- И мы не против, - чуть ли не хором ответили Будимимр и Ева.

- Тогда начнем, - загадочно подмигнув, ответил всем Корсон.

Глава 11

«Однажды Абд-Аллах ибн-Хасиб очень прогневал своего отца. Абд-Аллаху было приказано отвезти торговцу зерном три кинтара ячменя в счет оплаты отцовского долга, и для этого на трех ослов погрузили по одному мешку с ячменем, а на четвертом осле поехал сам Абд-Аллах ибн-Хасиб. Было жарко, и Абд-Аллах постоянно утирал лоб платком, чтобы соленый пот не разъедал глаза. Добравшись до лавки торговца, Абд-Аллах слез с осла, зашел в лавку и велел работникам торговца снять с навьюченных животных поклажу. Работники сняли мешки с ослов и занесли их в амбар, а когда они заперли амбар на ключ, Абд-Аллах принялся требовать с них деньги. Работники лишь посмеялись над ним и заявили, что их хозяин не оставлял никаких распоряжений насчет оплаты ячменя, так что от них Абд-Аллах никаких денег не получит. Он вправе дождаться их хозяина и истребовать деньги лично от него, но хозяин вернется только завтра вечером, поэтому Абд-Аллах волен провести сутки на улице в пыли, ожидая хозяина, если ему так заблагорассудится. Услышав эти обидные слова, Абд-Аллах вышел из себя и ударил одного работника палкой по голове, затем пнул другого, и вновь потребовал деньги в размере трех дирхамов, по одному за каждый кинтар ячменя. Работники, страшась его гнева, стремглав выбежали на улицу, а Абд-Аллах кинулся за ними. Он вынул из-за пояса наджранский кинжал «джамбия» и пригрозил разрезать мешки с ячменем, чтобы разметать зерна по земле, если он прямо сейчас не получит положенную ему плату. В это время подоспела сельская стража, которая задержала Абд-Аллаха ибн-Хасиба. Его окружили, выставив вперед копья, и предложили сдать оружие под угрозой того, что его жизнь может закончиться прямо сейчас на этой сельской улице. Абд-Аллах крикнул: «Халас!», а затем сдался воинственным сельчанам. Его поместили в глинобитную тюрьму с двумя узкими оконцами и толстыми стенами. В углу темницы находилась глубокая яма, выполнявшая функцию отхожего места: слева и справа от отхожей дыры на земле лежали два огромных полувкопанных кирпича из обожженной глины, служившие упорами для ног. Из глинобитной стены торчала толстая палка, чтобы каждый правоверный мог держаться за нее, дабы ненароком не оступиться и не осквернить себя, случайно попав ногой в нечистое место. Поодаль стоял кувшин с водой для омовения и небольшая глиняная плошка.

На следующий день кади наложил на Абд-Аллаха тазир и приговорил к десяти ударам палками. Абд-Аллах испытывал неимоверный позор, стоя на коленях перед собравшейся на рыночной площади толпой. Сзади к нему подошел человек с закрытым тканью лицом и прорезями для глаз и принялся сечь его палкой. Толпа, окружившая место наказания, молча наблюдала как вздрагивает от ударов тело Абд-Аллаха. Сам Абд-Аллах, опустив голову, уставился на землю, лицо его кривилось от боли, но он как мог терпел удары и молчал. Помощник кади вел счет количеству ударов, и когда Абд-Аллах получил свой последний удар, помощник громко крикнул: «Хватит, наказание совершено!» Руки Абд-Аллаха развязали, помогли ему встать и он, скрипя зубами и охая, побрел прочь сквозь медленно расходившуюся перед ним толпу. Некоторые селяне неодобрительно цокали, провожая его осуждающими взглядами, некоторые плевали ему вслед. Вскоре его окрикнул знакомый голос. Абд-Аллах замер: это был его отец - Абу-Малик Хасиб-ибн-Абид. Отец одиноко стоял на самом краю площади и Абд-Аллаху волей-неволей пришлось подойти к нему.

- Ты помнишь, что я тебе наказывал?

- Помню, - буркнул Абд-Аллах в ответ.

- Ты понимаешь, что опозорил меня?

- Понимаю, - снова буркнул Абд-Аллах.

- Так зачем же ты так поступил со мной, сын мой? По своей глупости, по чьему-то злому наущению или шайтан поселился в твоем сердце?

- Я решил, что это несправедливый обмен, отец. Цена на ячмень выросла в два раза из-за неурожая. А ты отдал долг по прошлогодней цене.

- Мой долг возник в прошлом году, поэтому я рассчитываюсь по старым ценам. Разве тебе это непонятно?

- Нет, непонятно, отец. Цена за товар такова, какова она есть сегодня, а не какой она была вчера.

- Я понимаю тебя, но я обещал три кинтара ячменя, и я возвращаю три кинтара ячменя. Я обещал товар, а не деньги. Никто не знал, что в этом году будет неурожай и цены так вырастут. В следующий раз буду рассчитываться деньгами по действующим ценам. Тебя это устроит?

- Да, отец.

- Хорошо. Но именно сейчас я отдал товар по уговору, который заключил ранее, ты же, ослушавшись, опозорил меня перед всей уммой. Тебя прилюдно пороли на площади. Что будут говорить соседи? Что скажет твой старший брат? Сын, который не слушается своего отца, позорит брата и семью! - Абу-Малик с горечью произносил эти слова.

- Но я же хотел только помочь!

- Молчи. Ох, молчи! Иначе порку совершу уже лично я… - Абу-Малик вздохнул. - Я, как отец, уже определил тебе наказание. Ты проведешь в пустыне три дня в молитвах и раздумьях. Может, одиночество чему-то научит тебя.

- Это так необходимо, отец?

- К сожалению, да. Собирай свои вещи, мы едем домой. Там я прилюдно объявлю, какое отцовское наказание назначил тебе за этот проступок.

Когда они, наконец, добрались до дома, Абу-Малик дал сыну ровно неделю на лечение. По прошествии недели, он распорядился выдать Абд-Аллаху трех верблюдов: одного белого и одного красного, купленных у магрибских купцов, и одного черного, выращенного в родной Аравии. На красного верблюда погрузили лепешки ракак и хебаб, хлеб маркук, муртабак с овощами и мясом, финики и вяленую говядину, мешочки с нутом, красной чечевицей и молотыми зернами пшеницы, чтобы в дороге можно было сварить суп, а также горшок с горячим таджином, запеченным до хрустящей корочки и укутанным в холщовую ткань; также навьючили четыре азиляльских и четыре буджадских ковра, на которых должен был молиться и спать Абд-Аллах; эти ковры был вытканы из овечьей шерсти, так как всем известно, что пустынные скорпионы терпеть не могут запах овец и обходят изделия из овечьей шерсти стороной; также на красного верблюда навьючили жерди и расшитый кругами и ромбами светло-коричневый тент, под которым можно было спрятаться как от палящего солнца, так и укрыться от пустынного холода. На белого верблюда слуги Абу-Малика погрузили четыре пузатых глиняных кувшина с водой, которые были запечатаны воском, один серебряный кувшин с джаллябом, пиалы, тарелки, большую квадратную сковороду и прочую посуду, кофе, специи и благовония, а также тюфяк и стеганое одеяло, чтобы надежно укрываться от холода. Дополнительно белый верблюд вез большую вязанку дров, нарубленных из тонких стволов и ветвей мескита и акации. На черном верблюде должен был ехать сам Абд-Аллах ибн-Хасиб. На этого верблюда слуги водрузили седло с подушкой «махави», так как Абд-Аллах любил сидеть позади горба верблюда, а не на его шее. Завершив сборы, Абу-Малик позвал домочадцев и слуг и объявил, что отправляет сына в пустыню на три дня и три ночи для того, чтобы тот побыл в одиночестве и подумал о своем поведении. Абу-Малик хотел показать всем, что он нетерпим к проступкам сына и обязан помимо закона наказать его самолично. Но наказание не есть приговор к смерти, поэтому сыну выдали все необходимое, чтобы он не погиб в пустыне. Абд-Аллах попросил отца дать ему одного барана, чтобы не питаться исключительно вяленым мясом, но отец ответил ему так: «Пустыня, в которую я отправляю тебя, не терпит крови. В ней человеку запрещено первому проливать кровь. Запомни: человеку это категорически запрещено. Пустыня эта есть место для раздумий и молитв, а не для кровопролития. Ее название - Сахраа Эль-Ахлям, Пустыня Грез. Поэтому умоляю тебя, сын мой, - не смей первым проливать кровь на песок. Ты понял меня? Запомни: лучше не открывать ту дверь, которую не сможешь потом закрыть!» Абд-Аллах уверил отца, что прекрасно выучил все его наставления и будет строго придерживаться их. Затем он обнял отца и залез на своего черного верблюда, который лежал на земле; слуги подали ему лук, колчан со стрелами и длинный обоюдоострый стальной меч-саиф, выкованный в Йемене еще до времен Праведного халифата. Абд-Аллах лягнул верблюда в бок, тот поднялся. «Ар-р-р! Кар-кар-кар!» - крикнул Абд-Аллах и повел свой небольшой караван прочь от родного дома.

К вечеру солнце спряталось в тучах, плотно нависавших над горизонтом. Верблюды прошли уже не менее двух баридов и Абд-Аллах, наконец, решил сделать привал. Животные опустились на песок, поджав под себя ноги, и Абд-Аллах разгрузил красного и белого верблюжов, избавив их от тяжелой ноши, а легкую поклажу он снимать с них не стал. Он не использовал имевшиеся у него дрова, которые были навьючены на белого верблюда, а сам набрал сухих ветвей у пустынных колючек, сложил их вместе и развел небольшой костер. Из пустыни уже потянуло холодом, и Абд-Аллах, завернувшись в теплое одеяло, лежал спиной на одном из тюков, глядя прямо в звездное небо. Костер щелкал и красные искры роем взлетали кверху. Он сел и потянулся за едой, которую прежде достал из поклажи: сначала съел одну лепешку, потом другую, запивая все сладким напитком, приготовленным из джалляба. Пустыня медленно погружалась в сон, и холод усилился, но тент Абд-Аллаху устанавливать не хотелось: он попросту бросил рядом со своим черным верблюдом тюфяк и улегся, прислонившись спиной к теплому верблюжьему боку, затем плотно укутался в стеганое одеяло и накрыл им голову.

Было около четырех утра: постепенно стало светать. Замерзший Абд-Аллах, мелко трясясь, проснулся от пронизывающего насквозь холода. Настроение у него было совершенно паршивое и ему, несмотря на озноб, совершенно ничего не хотелось делать, но встать все-таки пришлось, иначе можно было запросто замерзнуть от холода. Верблюды мирно дремали на песке, в уголках их ртов собралась пена: погода тоже не лучшим образом повлияла на них. Абд-Аллах постарался побыстрее развести костер из ветвей колючек, собранных накануне, а после сидел и грелся, протянув застывшие руки и ноги поближе к огню. Немного согревшись, он налил в котелок «мерджиль» воды, вскипятил ее и кинул туда чечевицу с пшеницей, добавив вяленого мяса. Съев горячую похлебку вместе с лепешками, он почистил песком котелок, протер его тряпкой, а затем разметал угли, оставшиеся от костра, по песку. Пришло время продолжать путь, поэтому Абд-Аллах вновь навьючил верблюдов, проверил крепость упряжи и здоровы ли ноги животных, уселся поудобнее на черного верблюда и поехал к месту своего назначения, в Сахраа Эль-Ахлям, Пустыню Грез. Караван двигался не спеша, и Абд-Аллах, лениво поглядывая по сторонам, зябко кутался в одеяло, наброшенное на плечи: ни одной живой души вокруг каравана так и не появилось. Пустыня постепенно прогревалась лучами солнца, прогоняя от себя ночную прохладу. Черный верблюд мерно шагал по песку, плавно покачиваясь туда-сюда: его ходьба успокаивала и прогоняла прочь тревожные остатки сна. Абд-Аллах заметно приободрился и время от времени дружески похлопывал верблюда по крупу, на что тот одобрительно отвечал ему глухим хрипом. Прошло достаточно времени, и когда полуденное солнце нависло прямо над головой, Абд-Аллах снова решил сделать привал. Переждав палящий зной под легким навесом, он успел поесть, немного отдохнуть, а затем снова пустился в путь, надеясь до полуночи достичь своей цели. Черный верблюд продолжал мягко идти, все так же мерно покачиваясь, и Абд-Аллаха от его ходьбы потянуло в сон. Он не выдержал и поддался этой слабости, склонив голову на грудь. Долго ли он спал, Абд-Аллах того не ведал, но очнулся он от того, что черный верблюд встал как вкопанный: перед караваном во всю ширь простиралась невысокая каменная гряда, сложенная частью из округлых, а частью из остроконечных скал таким образом, словно бы это было не хаотичное нагромождение гигантских по размеру глыб, а неприступная стена, предназначенная для защиты страны от нападения врага. Перед грядой прямо на песке покоились плоские камни, выложенные в огромную спираль. Высотой они были не более одного черного локтя, а длиной - около восьми черных локтей. Абд-Аллах смекнул, что именно тут находится вход в Сахраа Эль-Ахлям. Здесь, на этих камнях, ему нужно было оставить одну из своих личных вещей, чтобы сохранить возможность вернуться назад. Пустыня Грез имела дурную славу: считалось, что на ее территорию было лучше не соваться, так как предания утверждали, что в ее песках скитались духи, которые были рады любому, кто мог бы их позабавить. Что, якобы, поначалу они требовали рассказать им свежие новости с той стороны, затем просили или даже требовали развлекать их песнями, веселить рассказами и ублажать танцами. Когда же несчастный путник был уже не в состоянии утолить их жажду, то духи попросту убивали его из-за того, что он становился бесполезен им. Единственным выходом из такой ситуации, как утверждалось, было то, что за пределами Пустыни Грез путник должен был оставить вещь, принадлежавшую лично ему для того, чтобы духи отпустили его. По каким-то неизвестным причинам они не смели препятствовать желанию человека вернуться за оставленной вещью. Поэтому духи отпускали человека, но, как утверждалось, очень настойчиво просили его вернуться обратно, соблазняя тем, что могут показать места, где давным-давно были зарыты клады с сокровищами. Духи, конечно же, лукавили, и если человек, поверив им, возвращался к ним обратно, понадеявшись на их посулы, он уже никогда не покидал Пустыню Грез. Правда это, или вымысел, Абд-Аллах не знал, но он посадил черного верблюда на песок, слез с седла и достал из сумы гутру благородного белого цвета. Затем он подошел к одному из камней, из которых была сложена спираль, положил на него белую гутру, поднял лежавший рядом камень, и, с трудом удерживая его на уровне живота, прижал ее камнем, чтобы гутру не унесло ветром. Абд-Аллах опасался, что хитрые духи могли наслать вихрь, который поднял бы платок в воздух и перенес его на территорию Пустыни Грез, и тогда бы он совершенно потерял возможность возвратиться обратно. Солнце, между тем, практически село, и Абд-Аллах решил проехать сквозь проход в Пустыню Грез завтра утром. Ему не хотелось держать путь в кромешной тьме, буквально на ощупь пробираясь по тропе, которая пролегала между скалами гряды, защищавшей Пустыню Грез. Абд-Аллах очень надеялся на то, что все эти древние сказки о Пустыне Грез - лишь одна сплошная выдумка, и что ни одна душа, ни живая, ни мертвая, ему так и не повстречается. Он вновь снял тяжелую поклажу с верблюдов, давая им отдохнуть, и опять решил не натягивать тент, а просто кинуть ковер из овечьей шерсти на длинный и широкий камень, в надежде на то, что ночью камень будет отдавать накопленное днем тепло. Быстро перекусив лепешками, Абд-Аллах помолился, набросил на ковер тюфяк и лег спать, укутавшись стеганым одеялом. Он очень надеялся на то, что, ворочаясь во сне, не свалится с камня прямо на песок.

Рано утром, навьючив верблюдов, помолившись и позавтракав, Абд-Аллах, наконец-то, направился туда, куда приказал ему ехать отец - в Пустыню Грез. Караван медленно объезжал тяжелые валуны, служивших ориентиром для входя в Пустыню, и Абд-Аллах взглядом попрощался с тем камнем, на котором лежала его гутра. В Пустыню Грез вела тропа, которая находилась в узком проходе между скалами. Тропа не была видна со стороны скал, так как для несведущего человека эти скалы буквально сливались в единое целое, и если бы не огромная каменная спираль, указывавшая, что проход в пустыню находится именно тут, тропу невозможно было бы обнаружить. Но Абд-Аллах, знавший этот секрет, уже медленно пробирались вперед вместе со своим караваном. Он ехал, едва ли не задевая головой и плечами нависшие над ним слева и справа скалы. Скалы эти были порядочно изрыты ветром и дождем, зноем и холодом. То тут, то там под ногами лежали небольшие валуны, давным-давно отколовшиеся от скал. Хотя верблюды шли не торопясь, но Абд-Аллах все же был поражен, что гряда, отделявшая Пустыню Грез от остального мира, хоть и не была столь высока, но была достаточно широка: караван бесконечно долго пробирался между скал по узкому проходу, а тропа все не заканчивалась. По его подсчетам, он уже отъехал от дома не менее чем на пять баридов. А сколько еще ему предстояло ехать дальше? Но вот тропа стала понемногу расширяться, скалы словно раздвинулись и горячее пустынное солнце нависло сверху, слепя Абд-Аллаху глаза, когда он задирал голову: редкие кучевые облака проплывали в ярко-синем небе и каждое из них имело свою забавную форму. Абд-Аллах, развлекаясь, разглядывал эти облака, присваивая каждому из них свое название. Прошел еще один час их перехода в Пустыню Грез, и караван, наконец, вышел на открытую местность. Это была пустыня, мало похожая на ту, что осталась позади. Пустыня Грез была плоской, словно стол. Она не имела ни холмов, ни барханов. Песок пустыни был пепельно-серым, он мелкими волнами простирался до самого горизонта, заполняя собою все пространство. Этот песок был обильно усеян небольшими черными камнями, хотя на пути попадались камни побольше: темные, с острыми угловатыми гранями. Некоторые из таких камней были покрыты множественными трещинами, некоторые были расколоты, а некоторые вообще развалились на несколько обломков. Солнце, которое только что висело над головой, вдруг исчезло в низких свинцово-сизых облаках, словно свершилось какое-то чудо: еще минуту назад, когда караван шествовал по тропе, оно безжалостно палило Абд-Аллаха, но как только караван достиг Пустыни Грез, погода резко переменилась и солнце пропало за серой облачной хмарью. Абд-Аллах почувствовал беспокойство из-за такой необычной перемены погоды. Он впервые в своей жизни видел, чтобы облака, словно по мановению волшебной палочки, накрыли всю ширь бескрайнего неба. Абд-Аллах почувствовал, что небо давит на него страшной тяжестью: казалось, что еще немного, и оно рухнет вниз на землю, погубив все живое. Тревога поселилась в его сердце, и ему стало казаться, что то тут, то там то появляются, то исчезают длинные тени, отбрасываемые невидимыми ему предметами. Тени возникали на мгновение, а затем стремительно исчезали, поэтому невозможно было утверждать, что они на самом деле существовали, а не были простым обманом зрения или миражом. «Ар-р-р!» - Абд-Аллах хлопнул своего черного верблюда по крупу, чтобы тот двигался пошустрее. Верблюд горделиво задрал голову, недовольно захрипел, словно возражая своему хозяину, но ход свой ускорил. Здесь читателю необходимо пояснить, что черный верблюд Абд-Аллаха относился к так называемым боевым верблюдам «мехари»: он был ниже ростом, чтобы с него было удобно поражать противника, он был быстрее остальных своих сородичей, он был гораздо выносливее их и мог бежать дольше, нежели обычный верблюд. Сам же Абд-Аллах, ощущая в этот момент непонятную ему тревогу, вынул из ножен свой йеменский саиф и на всякий случай положил его себе на колени. Ему не хотелось быть застигнутым врасплох кем-либо или чем-либо. Меч был выкован из стали более трехсот лет назад, служил всегда верно и принес гибель многим соперникам его владельцев. Семья Абд-Аллаха очень дорожила этим мечом, утверждая, что за него в свое время было отдано целых десять верблюдов. Нужно сказать, что у Пустыни Грез имелись и свои плюсы: здесь не было так жарко, как там, откуда прибыл Абд-Аллах, здесь не было огромных дюн и барханов, из-за которых верблюдам постоянно приходилось то взбираться наверх, то спускаться вниз, прохладный ветерок постоянно обдувал разгоряченное тело, но не студил его. А нашему каравану, между тем, на пути стали попадаться потрескавшиеся плеши солончаков, на которых не произрасталоо ни одного солероса, как, впрочем, ничто не росло во всей Пустыне Грез. Верблюды привычно обходили соленые пространства, продолжая неторопливо продвигаться вперед. Абд-Аллах обязан был ехать строго на север, как ему было указано отцом. Для ориентирования на местности у него имелась круглая полированная пластина из меди с нанесенными на ней символами сторон света и ложка, которая, если ее ставили в центр этой медной пластины, всегда своим черенком указывала на юг. И пластина, и ложка достались его предкам во время их путешествия в далекую страну Ал-Син. Сам Абд-Аллах с детства был обучен пользоваться этим изумительным прибором, поэтому он время от времени слезал со своего верблюда, чтобы проверить, в правильном ли направлении движется караван. Ориентироваться по солнцу в Пустыне Грез было совершенно невозможно из-за постоянно закрытого темными облаками неба, которое надежно скрывало дневное светило. Удивительно, но несмотря на тяжелые грозовые тучи, нависавшие над головой Абд-Аллаха, ни разу не подул сильный ветер, предвестник обильного ливня, а из туч ни разу не начинал накрапывать дождь. Из отцовских наставлений Абд-Аллах знал, что ему было нужно добраться до сложенных в Пустыне грез белых камней, от которых исходит сияние. У этих самых белых камней, по словам отца, он должен был остановиться, разбить лагерь и провести три дня в одиночестве, раздумывая на своими поступками и своей судьбой. За мгновение до отъезда Абд-Аллах спросил отца, верит ли тот в духов Пустыни Грез, на что тот внимательно посмотрел на него и ответил: «Сын мой, ты веришь в то, во что ты веришь. Но если все-таки что-то в этой пустыне и существует, то у тебя есть лук, стрелы и меч. Как с ними обращаться - этому ты обучен. Со всем остальным, как я надеюсь, ты сможешь разобраться сам». Абд-Аллах возразил: «Но отец, как можно мечом поразить бесплотный дух?» «Если ты имеешь крепкую веру, то, несомненно, сможешь поразить даже дух», - ответил ему Абу-Малик. Абд-Аллах был в сомнении от этих слов отца, но продолжал выискивать белые камни и мегалиты, из которых должен был исходить столп еле видимого человеческому глазу сияния. Это был ориентир, указанный ему отцом. И, хотя Абд-Аллах сомневался в том, что он когда-нибудь сможет отыскать указанное отцом место, он все же продолжал настойчиво всматриваться в окружавшую его серую пустыню. Пустыня и солончаки, солончаки и пустыня, неспешный и мерный ход верблюда. Абд-Аллаху стало казаться, что с каждым шагом мехари он медленно возносится вверх, и вот он уже парит над пустыней, а под ним, далеко внизу, бредут три разноцветные точки - это его верблюды, которые идут в далекое никуда, никем не ведомые, никем не подгоняемые. Но Абд-Аллаху уже было все равно: он находился в состоянии абсолютного спокойствия и отрешенности от этого мира, лежавшего прямо под ним: никто и ничто не могло больше нарушить его полную безмятежность. Он летел все выше и выше, внизу уже пропали и верблюды, и исчезли пятна солончаков, - Абд-Аллах влетел в прохладное облако, в чреве которого он не был в состоянии что-либо разглядеть. И это словно отрезвило его: в голове зазвенела тревожная мысль: «А как же мои верблюды, а как же моя поклажа, а как же мое обещание отцу, а как же цель моего путешествия?» «Я хочу назад!» - крикнул он и мгновенно проснулся. Оказалось, что как ни старался, но он все-же задремал, пока ехал на черном верблюде. Абд-Аллах принялся отчаянно вертеть головой, опасаясь, что он пропустил белые камни, пока спал, и потерял их из виду. Но вот чуть правее, на самом горизонте он обнаружил тонкую белую иглу, уходящую прямо в затученное небо и исчезающую в нем. «Ар-р-р!» - воскликнул Абд-Аллах, ударил верблюда в бока и направил его прямо к вожделенной цели. Через час караван достиг нужного места. Спешившись, Абд-Аллах молча рассматривал огромные камни-мегалиты в три и даже четыре человеческих роста высотой. Мегалиты были грубо отесаны, разнились по высоте и размеру, на некоторых Абд-Аллах даже разглядел незнакомые надписи, выбитые на этих камнях. Огромные камни величественно стояли, образуя несколько концентрических окружностей. Абд-Аллах оставил верблюдов, а сам решил пройтись по капищу. Внимательно осматривая мегалиты, он определил, что они были чрезвычайно древними. Ветер и песок давно сточили их некогда острые грани, повсюду валялись обломки, некогда отколовшиеся от этих циклопических глыб. Абд-Аллах достал саиф и пошел вперед, осторожно обходя камни, преграждавшие ему путь. Он постоянно задирал голову, разглядывая надписи, сделанные на непонятном ему языке, и в нем росло чувство восхищения тем народом, который смог привезти в дикую пустыню эти тяжелые камни и выстроить из них гигантские круги. Вскоре Абд-Аллах понял, что, разглядывая эту постройку, он пересек все ее круговые дуги и достиг самой середины. В центре этого многотысячелетнего сооружения находился конусообразный камень, из которого вверх исходило еле заметное человеческому глазу сияние. Изредка из камня выскакивали белые искорки, которые медленно парили вверх, стремясь достичь темное небо. Но и небо не оставалось безучастным к сиянию, которое длинным лучом, словно раскаленной иглой, прокалывало его мглистую пелену. Оно тяжелыми мрачными тучами закручивалось вокруг луча, образуя гигантскую воронку с разбросанными по всей шири исполинскими хвостами. Воистину, Абд-Аллах был до глубины души потрясен этим величественным видом. Он впервые в жизни увидел такое чудо и испытывал трепет перед таинственными силами природы. От этого нечеловечески мрачного великолепия у Абд-Аллаха вдруг засосало под ложечкой: он стоял, открыв рот, и с восхищением наблюдал за небом. У него закружилась голова, и он хотел было присесть на песок, но нечто неуловимое отвлекло его, что-то такое, от чего по спине пробежал предательский холодок, и черно-красной ядовитой змеей в сердце вползла тревога: Абд-Аллаху вдруг почудилось, что за его спиной кто-то стоит. Сердце его бешено заколотилось, и он, покрепче сжав в руке свой старый саиф, неловко оглянулся через плечо. Сзади никого не было: его окружали лишь огромные белые камни. «Здесь есть кто-либо живой?» - крикнул Абд-Аллах. Ответом ему было молчание. «Есть кто-либо мертвый?» - задал он следующий вопрос. И опять молчание. «Есть ли здесь дух или духи?» - снова крикнул Абд-Аллах. И снова молчание было ответом на его вопрос. «Что же, - подумал Абд-Аллах. - Похоже, что Пустыня Грез и в самом деле оказалась необитаема, как я и предполагал. Это лишь мои страхи». Абд-Аллах успокоился: получалось, что он без особых тревог мог провести в пустыне время, определенное ему отцом, а потом со спокойной совестью вернуться обратно домой. Обрадовавшись, Абд-Аллах вернулся к своим верблюдам и стал устраиваться на ночлег. Он вырыл глубокие ямки в песке, воткнул в них жерди, а затем засыпал их песком. Обложив вкопанные жерди камнями для более прочной фиксации, сверху он накинул тент, а затем натянул его, обмотав оттяжки вокруг тяжелых булыжников, чтобы шнуры не перетерлись об острые грани, которые имелись у других камней. Булыжники он, в свою очередь, положил в предварительно вырытые ямы, присыпал их песком, а сверху прижал тяжелыми плоскими камнями. Внутри шатра Абд-Аллах аккуратно расстелил ковры. Снизу положил азиляльские, сверху - буджадские. Сверху на ковры он положил тюфяк, на котором собирался спать, и накрыл его стеганым одеялом. Затем он развьючил верблюдов, чтобы они наконец-то хорошо отдохнули, посадил животных на колени, а сам принялся готовить пищу. К сожалению, в Пустыне Грез напрочь отсутствовала растительность, поэтому ему пришлось воспользоваться вязанкой, притороченной к белому верблюду. Абд-Аллах достал из переметной сумы, снятой с черного мехари, кресало, кремневый камень и пучок трута из птичьего пуха. Он аккуратно наломал маленьких веточек, торчащих из стволов мескита, и положил их поверх трута, а сам принялся высекать искры и осторожно дуть на трут. Наконец-то огонь занялся, трут и веточки загорелись: Абд-Аллах положил сверху несколько ветвей потолще, а после подкинул в костер стволы мескита и акации, чтобы подкормить огонь более добротной пищей. Едва костер прогорел и на песке остались лежать только серые угли, он сгреб их в кучу и установил кофейник прямо поверх груды углей, чтобы приготовить себе светлый кофе «кахва». А немного после Абд-Аллах уже пил свежесваренный кофе, с удовольствием заедая горечь напитка сладкими финиками. Хотя он и съел их уже не менее двадцати штук, но чувство голода все еще не покинуло его, поэтому ему пришлось доесть оставшийся таджин, чтобы тот не пропал понапрасну; Абд-Аллах положил на тлеющие, но все еще горячие угли плоскую квадратную сковороду и разогрел на ней остатки таджина и пару лепешек. Как только он закончил ужинать, ему пришлось замочить в горшке размолотые пшеничные зерна и вяленое мясо, чтобы с утра приготовить харис. Последним блюдом в этот вечер был разведенный водой джалляб, которым Абд-Аллах наслаждался, уже лежа в своем шатре. Желто-белый огонек масляной лампы, стоявшей на сложенных друг на друге плоских камнях, постоянно подрагивал, из сопла лампы на камни падала очередная капля масла, поэтому в шатре стоял приятный аромат орехов и кунжута. День завершался неплохо, и Абд-Аллах радовался, словно ребенок, так как был сыт и доволен началом своего пребыванием в Пустыне Грез. Покончив с джаллябом, он помолился и выглянул наружу: верблюды мирно спали, все было безмятежно. Абд-Аллах собрался было задернуть полог шатра, чтобы пустынный холод не проник внутрь его временного жилища, но ему почему-то показалось, что за одним из белых мегалитов кто-то скрывается. Абд-Аллах тотчас бросился к саифу и, отбросив полог, выскочил наружу. Стоя перед шатром, Абд-Аллах внимательно вглядывался в то место, откуда, как ему показалось, за ним кто-то наблюдал. «Эй, выходи!» - громко крикнул Абд-Аллах, показывая неизвестному, что он вооружен. Удивительно, но к ночи все тучи таинственным образом куда-то исчезли, и теперь на небе мерцали редкие звезды и светила круглая одинокая луна. И хотя в самой пустыне было уже достаточно темно, но в ярком сиянии лунного света Абд-Аллаху удалось разглядеть, как от одного из камней осторожно отделилась черная фигура, похожая на человека, и молча предстала перед ним.

Глава 12

- Ты кто?! - воскликнул Абд-Аллах.

- Ты видишь меня? - в ответ спросила черная фигура.

- Да, я вижу тебя. Кто ты?

- Ты хочешь поговорить со мной? - черная фигура снова не ответила на заданный вопрос.

- Я уже, как ты видишь, разговариваю с тобой. Скажи, кто ты такой?

- Мне бы самому очень хотелось узнать, кто я такой. Думаю, как и тебе хотелось бы узнать, кем являешься ты.

- Не говори загадками. Ты хочешь причинить мне вред?

- Само собой… - ответила черная фигура. - Это будет зависеть только от твоего желания.

- Так да или нет?

- Как ты пожелаешь.

- Ты исполняешь желания? Ты джинн?

- Джинн ли тот, кто может причинить тебе вред, но не хочет? Джинн ли тот, кто хочет причинить тебе вред, но не может? Джинн ли тот, кто и хочет, и может причинить тебе вред?

- Я понял тебя! Понял! Далее ты скажешь: джинн ли тот, кто не хочет и не может причинить вред. Я прав?

- Нет, ты не прав. Джинном не может являться тот, кто не хочет и не может причинить вред. Это противоречит самой природе джиннов.

- Тогда кем же является тот, кто не хочет и не может причинить мне вред?

- Тем, кто страшится тебя всей душой, и тем, кто любит тебя всей душой.

- Ты снова говоришь загадками!..

- Загадками? Разве ты не понял, что тот, кто до ужаса боится тебя, никогда не захочет причинить тебе вред или покуситься на тебя, страшась твоего гнева или мести. И тот, кто беззаветно любит тебя, никогда и ни за что не навредит тебе, потому что он обожает тебя.

- Может, в этом ты прав, незнакомец.

- У меня возник вопрос к тебе, человек: поведай мне, кто у кого находится в гостях? Ты пробрался в мою пустыню, и я могу утверждать, что непрошеным гостем являешься именно ты. Но ты поставил свой шатер рядом с моим очагом, поселился тут и, как я вижу, неплохо обосновался. Можно ли утверждать тогда, что именно я пришел к тебе в гости? Скажи мне, человек, кто кого тогда должен приглашать? Я тебя или ты меня?

Абд-Аллах задумался: «Каков должен быть мой ответ, чтобы хозяин пустыни не обиделся?»

- О хозяин пустыни, отвечу я следующим образом. Мне думается, что если эмир позволит садовнику построить дом в пределах своего дворца, то получается, что эмир пригласил садовника к себе домой. А когда эмир, гуляя по саду, набредет на дом садовника, который тот построил с позволения эмира, то благодарный садовник пригласит эмира уже в свой дом, хотя он и располагается на территории дворца эмира. Поэтому Вы вправе пригласить меня к себе из позволения, а я могу пригласить Вас к себе из обязанности. У каждого из нас свой дом. И каждый из нас вправе пригласить друг друга к себе в гости.

- Прекрасная речь, похвальная речь, вижу, что ты умный и образованный человек, хоть и был бит из-за своей глупости. Но ответь мне на один вопрос: разве я позволял тебе войти в мой дом?

Абд-Аллах был озадачен тем, что незнакомцу было известно то, что его подвергли позорному наказанию. Но откуда Абд-Аллах мог знать, что находиться в Пустыне Грез можно было только с позволения черного незнакомца?! Нужно было что-то ответить, и желательно побыстрее, поэтому Абд-Аллах решил просто извиниться за свое невольное вторжение.

- Зовут меня Абд-Аллах. Отец мой дал мне наказ приехать сюда, дабы я мог подумать над своим поведением, а, может, и над своей дальнейшей жизнью. Но я клянусь жизнью отца моего, Абу-Малика Хасиба-ибн-Абида, что он не приказывал мне ни вторгаться в чужой дом, ни как-либо унижать хозяина дома. Отец мой, как мне кажется, совершенно не знал, что Сахраа Эль-Ахлям служит кому-то пристанищем. Он хотел только одного: чтобы я побыл наедине с собой и прожил здесь три дня, не осуждаемый и не поощряемый никем, чтобы рядом со мной не было ни друзей, ни врагов, ни всех тех, кто постоянно отвлекает от праведных мыслей. И, уж коли на то пошло, если я Вас так раздражаю, о хозяин пустыни, если Вы считаете, что мне тут не место, если Вы не приглашаете меня к себе в дом и не позволяете мне здесь остаться, прямо у Вашего очага, то я немедленно покину это место, принеся свои извинения. В качестве доброй воли я могу оставить белого верблюда, чтобы он послужил Вам утешением за причиненные мною неудобства. Прошу только одного: не забывайте поить и кормить животное. А отцу я передам, что в Сахраа Эль-Ахлям живет некто, кому неприятно присутствие в пустыне непрошеных гостей. Посему я немедленно собираюсь и покидаю Вашу обитель.

- Вашу? Ах, прекращай, зови меня, как до того, на «ты». Так проще мне. Но не желаешь ли сам задать один вопрос? - спросил незнакомец.

«Какой же вопрос должен я ему задать? - подумал Абд-Аллах. - Снова он говорит загадками, и опять мне следует догадаться о чем-то. Думай, думай, думай! Задать вопрос, как стать богатым? А, может, как стать всевластным? Скорее всего, нет… Мы с этим черным существом совершенно незнакомы. Зачем ему помогать мне? Думай, думай, думай! Какой же вопрос ему задать? Это должен быть сложный вопрос или простой? Думай, думай, думай!» И вдруг Абд-Аллаха осенило: он вспомнил их предыдущий разговор.

- Да, незнакомец! Ты прав! Мне очень хочется задать тебе один вопрос! - крикнул Абд-Аллах. - Позволишь ли ты мне остаться в качестве гостя в твоем доме на три полных дня? Мне нужно поселиться у тебя во исполнение воли моего отца, следуя моим обязательствам перед ним.

- Исполнено! - хлопнул в ладоши незнакомец. - Мне кажется, что все эти дни ты будешь мне неплохим собеседником. И не бойся, я не буду мешать тебе. Ешь, молись, но не отходи далеко от моего очага.

- Почему?

- Здесь бродят по ночам дивы. Но к очагу моему они не приближаются. Им запрещено. Ты, конечно, удивишься и спросишь меня, как в сердце Аравии очутились эти злобные существа? Но если ты не торопишься отойти ко сну, я поясню тебе, послушай мой рассказ.

У Абд-Аллаха не осталось вариантов, поэтому он махнул рукой в знак своего согласия, а затем уселся на камень, чтобы выслушать рассказ незнакомца. Свой йеменский саиф он прислонил к камню, чтобы держать его под рукой. Так, на всякий случай. А черный незнакомец принялся за повествование:

«Мазендеранцы последними пали на колени перед Халифатом. Человек, ты, как я вижу, араб и, скорее всего, не знаешь, что земли горских персов некогда были заселены дивами, с которыми персы кроваво воевали, и которых они все-таки покорили себе. Но вот настала пора расцвета арабского Халифата, который нес миру новое учение. Не все приняли его, поэтому арабам пришлось огнем и мечом нести новое знание миру. Под ударами Халифата Иран, который давно уже не знал жестоких войн, начал рассыпаться, дисциплина в войсках упала и военачальники перестали слушаться шахиншаха Ездигерда Третьего, перебегая на сторону воинственных арабов, несущих с собой свет Истины и Книгу Пророка. Дехканы провинций один за одним отворачивались от Ездигерда, считая его слабым правителем. Услышав то, что арабы не разрушают города, которые добровольно сдаются им, и то, что арабы оставляют жителям личную свободу и имущество, довольствуясь лишь налагаемой данью, дехканы встали на путь прямого предательства шахиншаха. К этому времени от вас, арабов, Ездигерд Третий уже понес несколько поражений: при Кадисии, где погиб испехбед Хорасана великий Рустам и где персам не помогли тридцать боевых слонов, при Нехавенде, когда вы, арабы, захватили Западный Иран, где персам не помогли скованные между собой цепями воины, а также в кровавой битве при Рейшехре близ Тавваджа под предводительством марзбана Парса Шехреха. Великий некогда Ездигерд Третий, в конце концов, был предан марзбаном Хорасана по имени Махуйя, который закрыл перед своим царем ворота города, а затем сдался вам, арабам. У города Балх тюркские кочевники разбили остаток персидской армии, а последний шахиншах Ирана Ездигерд Третий был зарезан простым мельником, у которого беглый правитель остановился на ночлег: мельник польстился на его драгоценности. Но Мазендеран, Табаристан, Гилян, Систан и Тохаристан еще долго сопротивлялись арабам под началом царевича Пероза, сына Ездигерда Третьего, а затем и Нерсэ - сына Пероза, внука Ездигерда. Остатки Ирана воевали с Халифатом еще около пятидесяти лет. Но силы были неравны: арабы теснили персов, чтобы окончательно уничтожить их на берегах Каспийского моря; поэтому мазендеранцы, которые всей душой ненавидели арабов, уничтоживших их некогда великую страну, предложили Перозу использовать против арабских воинов прирученных ими дивов, известных в Мазендеране и его окрестностях своим необузданным нравом. И, хотя царевич Пероз поначалу долго колебался, но, в конце концов, все-таки решил использовать против захватчиков столь ужасающее оружие. Когда арабы в первый раз увидели дивов, их объял животный ужас. Войска Халифата, столь беспощадные в битве, пришли в полное замешательство. Косматые дивы яростно ревели, совершенно не обращая внимания на наносимые им раны, своими мускулистыми руками они, словно шутя, отрывали головы арабским воинам. Дивы визжали, бросались на арабов, выли, и своими крепкими дубинами, из которых торчали железные шипы, крушили головы воинов Халифата, словно это были глиняные горшки, а самые ненасытные из них попросту разрывали воинов Халифата на куски и пожирали их плоть. Все поле битвы было залито человеческой кровью, дивы потрясали дубинками и истошно выли. Сами персы, державшие на цепях этих буйствующих полузверей, были напуганы их жаждой крови, и некоторые из персидских военачальников принялись сожалеть, что привлекли дивов к битве. Но внезапно арабы организованно отступили, а затем, на дистанции, из луков принялись расстреливать диких тварей. К вечеру битва была завершена, арабы победили… Им удалость даже захватить нескольких дивов, которых в железных клетках вывезли в Аравию. Дивов показывали на базарах и площадях, рассказывая о доблести воинов Халифата, их победивших. Дикие рогатые существа рычали и выли в тесных клетках: зубастыми пастями они рвали подаваемое им на копьях мясо, поражая народ своей звериной сущностью. А некоторые из людей развлекались тем, что кидали в дивов огрызки фруктов и остатки еды… А затем этих чудовищ выслали сюда, в мою пустыню, и они поселились здесь. И теперь мне приходится жить здесь вместе с ними и ждать, когда же они подохнут от старости, ибо дивы живут обычно не менее трехсот лет. Они кровожадны и глупы, но иногда развлекают меня, когда дерутся друг с другом».

Так черный незнакомец закончил свой рассказ.

- Разве ты не знаешь эту историю про дивов? Она должна была быть широко известна в твоей стране.

- Нет, - покачал головой Абд-Аллах. - Я ничего подобного не слышал.

- Видимо, с тех пор прошло уже немало времени, а я и не заметил этого, видимо, потерял счет времени. И, кстати, чуть не забыл упомянуть: в этой пустыне живет один ифрит. И именно его ты должен опасаться, а не персидских дивов. Ибо дивы - это дикие злобные животные, а ифрит постоянно ведет себя так, как он захочет: он может оказаться как другом, так и врагом.

- А кем являешься ты, незнакомец, - спросил Абд-Аллах. - Другом или врагом?

- Я и есть тот ифрит. Именно я, ифрит, - хозяин этой пустыни, которую ты называешь Пустыней Грез.

Абд-Аллах схватился за свой саиф.

- О! Так ты все-таки считаешь меня врагом? - удивился ифрит.

- Я не знаю этого, но уж лучше быть готовым к тому, что ты для меня являешься врагом.

- Успокойся, человек, успокойся: тебе я не враг , - примирительно заявил ифрит. - Имел бы я такое намерение, ты уже давно был бы мертв. Но, как видишь, ты до сих пор жив, хотя совершенно недружелюбно хватаешься за меч. А ну, если бы я заявился к тебе домой, развалился бы на твоей кушетке, а потом бы еще и угрожал тебе оружием? Скажи мне, был бы ты столь миролюбив, как я?

- Прости, ифрит. В этом ты совершенно прав. Прости меняи еще раз и позволь поинтересоваться: имеется ли у тебя какое-нибудь имя, чтобы я мог хоть как-то звать тебя? - спросил незнакомца Абд-Аллах и снова прислонил саиф к камню, на котором сидел.

- Зови меня Абрак.

- Хорошо, Абрак, буду называть тебя этим именем. Объясни мне, Абрак, почему я вижу тебя? Ты же бесплотный дух.

- Потому, что некоторые люди имеют свойство видеть духов, дарованное им Всевышним, так я отвечу на твой вопрос. И, кажется, ты один из таких людей. Мы, ифриты, созданы Всевышним из огня. А огонь - это пламя, смешанное с чернотой. Я на время погасил свое пламя, чтобы ненароком не сжечь тебя, поэтому ты должен видеть меня как совершенно черную фигуру. Но долго с погашенным пламенем я существовать не могу, поэтому уделяю тебе исключительно ночное время. Утром мне придется покинуть тебя, чтобы возжечь свое пламя вновь. Иначе, хоть я и живу уже около тысячи лет, я могу умереть. Ты же умрешь, если в тебе погаснет твоя душа? Точно так и у меня.

- Мне понятны эти слова, о Абрак, и я совершенно не желаю тебе смерти. Но, пожалуйста, скажи мне, Абрак, откуда тебе стало известно, что я понес телесное наказание?

- Ты же знаешь, что некоторые из нас живут рядом с человеческими домами, но вы нас не видите?

- Знаю… Но тебя-то я вижу, а домашних джиннов раньше не замечал.

- Ха-ха-ха, ты просто не обращал на них внимания, ты не вглядывался. Скажи мне, Абд-Аллах, бывало такое, что тебе казалось, что за тобой кто-то пристально наблюдает, а когда ты оборачивался, то никого не замечал?

- Да, бывало такое…

- Так вот, за тобой наблюдал джинн. И он находился близко от тебя: если бы ты внимательно пригляделся, то смог бы распознать его. Черная собака, кошка, змея, скорпион, незнакомец или прозрачный дым - все они могут быть джиннами. Подуй на прозрачным дым, и если он не рассеется - это джинн, заговори с незнакомцем, расспроси его, кто он таков, кто его отец и брат, и если он смутится и убежит - это тоже джинн, черная собака, поджав хвост, пустится наутек от тебя, кошка спрячется в кустах. Джинны боятся, что их распознают. Нужно быть более внимательным, Абд-Аллах, ведь у тебя есть талант видеть.

- Я понял тебя, о Абрак. Теперь я буду куда пристальнее присматриваться ко всему, что окружает меня, чтобы оно не было сокрытым, - Абд-Аллах хлопнул себя по лбу. - Как же я раньше был таким глупцом?!

- Когда твой отец повелел тебе ехать в мою пустыню, весть о твоем путешествии уже понеслась ко мне. Она летела от джинна по имени Инад к джиннам озер, песков, гор, и так эта весть о тебе, наконец, добралась до меня. Последний в этой цепочке джинн, живущий по ту сторону стены совместно с пустынными кобрами и скорпионами, имени которого я даже не знаю, был разбужен, чтобы передать эту весть мне, но ему пришлось долго бродить рядом со скалами и громогласно призывать меня. Боюсь, своим криком он поднял в пустыне, где он сам обитает, такую бурю, что она могла погубить целые караваны, находившиеся в ней. .

- Когда я ехал сюда, я не заметил никакой бури.

- Естественно, к тому моменту она уже улеглась. Мне же пришлось взлететь выше белых скал и высказать ему претензию по поводу его громогласных воплей. Ах, какой же глупый сосед живет рядом со мной! - произнес Абрак с сожалением. - Но в свое оправдание могу сказать, что совершенно не общаюсь с ним. Ему нравится ползать по пустыне огромным змеем и трясти золото с каждого встречного. И о чем же мне говорить с жадной до сокровищ змеей? И куда он прячет все эти награбленные им богатства? И зачем они вообще ему нужны? Однажды я его спросил об этом, но он быстренько обернулся змеей, что-то прошипел мне в ответ, а мгновенно уполз в свои барханы. Так что, если увидишь огромную змею, которая захочет ограбить тебя, то передай привет от Абрака.

- Хорошо, если увижу, то передам. У нас ходят слухи, - ответил Абд-Аллах, - что природа джиннов абсолютно непостоянна: одни из них гордятся своей силой, другие гордятся тем, что прельщают и соблазняют людей, третьи жаждут богатства из-за природы своей, четвертые же, самые жестокие, питаются людьми или их трупами, предпочитая людское мясо любому другому. Я расскажу тебе, ифрит, одну историю, послушай ее, пожалуйста:

Был в одной деревне писарь по имени Умар. Он заверял сделки между людьми, записывал клятвы и обязательства, помогал составлять жалобы. Также он подрабатывал при долговой тюрьме, получая там твердый доход. На вид он был тихим и спокойным человеком, никогда не повышал голос, сторонился конфликтов, всегда помогал, если его об этом просили. И вот однажды в деревне стали пропадать люди, находившиеся в заключении в этой самой долговой тюрьме. Об исчезновении людей уведомили хакима, так как встревоженные родственники, погасившие долг за своего близкого, стали жаловаться на то, что их родные отсутствуют в тюрьме, а тюремщики не знают, где они находятся. Власти принялись расследовать это непростое дело, разыскивая того, кто мог бы отпустить узников без взыскания с них или их родственников долга, а также занялись поисками пропавших заключенных. Подозрения, в конце концов, пали на писаря Умара, которого допросили с пристрастием и он сознался в том, что, руководствуясь состраданием, отпускал заключенных на подработки, чтобы они личным трудом добыли хоть несколько дирхамов для возврата своего долга. Но все отпущенные Умаром оказались безответственными негодяями и сразу же скрылись от него. Узнав о такой беде, сбежавших должников принялись разыскивать по всей округе. Хаким, неприятно пораженный столь безрассудной халатностью писаря, повелел выделить особый отряд вооруженной стражи для поиска беглецов, но сколько их не искали, так и не смогли найти, будто их след простыл. Прошло несколько томительных дней, и однажды мальчишки, которые рылись в мусорной свалке в поисках цветных черепков от разбитой посуды, нечаянно обнаружили человеческие останки. С костей рук и ног было аккуратно срезано все мясо, а кости черепов раскололи так, чтобы было удобнее вытаскивать мозг. Все правоверные были в ужасе от такого неслыханного злодейства. И, по повелению хакима, власти возбудили новое следствие. Опрашивали буквально всех, даже купцов, которые приезжали лишь на время, чтобы оптом продать товар на местном рынке. Всех опрашивали до тех пор, пока один из купцов не вспомнил, что когда он ехал на свалку вместе с двумя слугами для того, чтобы выбросить корзины со сгнившими фруктами, навстречу им попался Умар, который нарочито отвернулся от них, чтобы не раскрывать свою личность. Купец был удивлен такой невежливостью писаря, которому буквально днем ранее заплатил за проделанную работу целый дирхам. Естественно, что Умара схватили и допросили вновь, так как три человека, согласно закону «шариа» показали, что он находился рядом с местом, где были захоронены в мусоре человеческие останки. Поначалу Умар упорствовал, но по приказу кади ему насильно вливали в рот уксус до тех пор, пока он не согласится рассказать всю правду. Измученный допросом Умар плакал и умолял дать ему воды, а затем признался, что он одержим джинном и ничего не может поделать с собой. Его все время тянет сожрать человечину, а злой гуль нашептывает в ухо, кого именно он должен съесть. Кади никак не мог помочь Умару избавиться от джинна, поскольку тот был так очарован своим гулем, что не позволял изгнать его из себя. Он совершенно не поддавался на уговоры и даже откусил себе язык, чтобы истечь кровью и умереть, не раскаявшись в грехах. Видя такое безрассудное поведение Умара, кади приказал отсечь писарю голову, чтобы гуль не перекинулся еще на кого-нибудь.

- Печальная история, - посочувствовал ифрит, внимательно выслушав рассказ Абд-Аллаха, - и вполне жизненная. Но, как я уже сказал ранее, я тебе не враг. Ложись себе спокойно спать, а завтра вечером я навещу тебя и мы с тобой поговорим.

- О чем же?

- Обо всем. Ты же хотел каяться. Можешь излить свою душу мне. Мне кажется, что лучше иметь рядом с собой внимательного слушателя, а не разговаривать в одиночку с ветром.

- Хорошо, я так и поступлю. И дивы не будут меня беспокоить?

- Нет. Я же поклялся, что они не побеспокоят тебя у моего очага.

- Хотелось бы мне на них посмотреть, ведь я никогда не видел дивов.

- Мне казалось, что ты пришел сюда раскаиваться, а не развлекаться.

- Вдруг, когда я их увижу, то раскаюсь во всем, даже в том, что вообще сюда попал.

- Ха-ха-ха! А ты, как я погляжу, любишь пошутить. Хорошо. Если и дальше будет на то твоя воля, мы сходим посмотреть на них.

- Мне нужно будет взять с собой меч?

- Всему свое время. А теперь я покину тебя. Приводи себя в порядок и ложись отдыхать, человек.

Глава 13

Абд-Аллах снял с себя верхнюю одежду, помолился и лег спать. Ему снилось яркое солнце, которое раскинулось практически на полнеба. В его свете стоял ангел с огненным мечом. «В тебе растет семя зла, - прокричал ангел. - Ты жаждешь справедливости, это похвально, но ты хочешь добиться ее через злые поступки, через страсти, которые открывают в твоей душе двери шайтану. Ты начнешь творить добро со злом в сердце. Пред людьми ты предстанешь одним человеком, но в душе ты будешь совершенно другим. Будешь ли ты радоваться своим благородным поступкам или, наоборот, мучиться, творя добро из ненависти и злобы? Сможешь ли ты жить, вечно раздираемый своими деяниями, с одной стороны, и тайными желаниями - с другой? Не начнешь ли ты творить зло, оправдывая его тем, что оно необходимо для установления справедливости и принесения блага народам? Подумай об этом! И тогда не проще ли мне разрубить тебя прямо сейчас, Абд-Аллах ибн-Хасиб, на две половины, если со временем ты все равно расколешься пополам?». - «Постой, я не хочу быть разрубленным тобой, я здесь лишь для того, чтобы понять себя». - «Понять? Погоди, ведь ты уже не мальчик, ты должен был определиться уже давным-давно. Стыдись таких речей! Убийца, вор, насильник - и тот честнее тебя, он злом своим живет от своих дурных мыслей, от постоянной тяги к мерзким преступленьям, а ты же станешь оправдывать себя тем, что приносишь справедливость, хотя обуян гневом будешь, жаждой мести и, как я вижу, даже смерти. Ты будешь лгать другим, и будешь лгать себе». - «Постой, дай время мне, тебя я понимаю, я понимаю, ангел, что ты хочешь мне сказать!» - «Не будет ли отсрочка идти тебе во вред, когда не сможешь ты себя перебороть? Не лучше ли решить проблему сразу, чем мне смотреть, как отдаешт свою ты душу злу?» - «Нет, дай мне шанс! Дай времени на исправленье, а после уже решай!» - «Ну хорошо, зарок себе даю, что ровно десять лет тебе я предоставлю… Запомни - десять лет, а коль не справишься, то разрублю тебя мечом напополам, тебе я обещаю». И ангел вдруг исчез. Абд-Аллах проснулся весь в поту. Он выбрался из-под одеяла, поднялся, откинул полог, и, зябко ежась, вышел наружу. Было холодно. Верблюды спали, вытянув длинные шеи и положив головы на песок. На черном небе ярко сияли звезды, и, как всегда, светила полная луна. Изредка с неба срывалась то одна, то другая звезда: они вспыхивали и стремительно неслись вниз, исчезая у самого горизонта. Абд-Аллаху когда-то рассказали, что если падает звезда - то это означает, что где-то умер человек, но Абд-Аллах никогда не верил этим россказням. Он здраво рассуждал, что в таком случае звезды должны были бы падать с неба бесконечным роем и вскоре засыпали бы собой всю землю. Абд-Аллах зевнул, поморгал, привыкая к темноте, и для надежности протер глаза. Такой сон-предупреждение он видел впервые в своей жизни. Он был сбит с толку, так как не знал, действительно ли его обещание, если оно дано во сне? Если оно действительно, то что ему должно было делать дальше? Исправляться? Но как? Заставить себя вести праведную жизнь? Но как? Такая жизнь была бы совершенно неискренней с его стороны. А если обещание было недействительным, так как оно давалось в сновидении, то зачем ему тогда нужно было исправляться? Но ведь отец как раз послал его в Пустыню Грез, чтобы он подумал над своей дальнейшей жизнью, и, получалось так, что менять что-то в своей жизни все-таки было необходимо. Абд-Аллах понял, что он окончательно запутался в своих рассуждениях, и решил, что по возвращении домой он расскажет о своем сне почтенным ученым мужам и узнает их мнение.

На следующее утро тучи снова появились словно из ниоткуда, мгновенно накрыв собою небо; Абд-Аллаху вдруг показалось, что они стали лететь еще ниже, словно пытаясь дотянуться до земли. От неба к земле пошла сырость, и Абд-Аллах, который вышел на пару минут подышать свежим воздухом, взглянул вверх с нескрываемой тревогой: он мог поклясться, что еще немного, и небо не выдержит и все-таки рухнет вниз, похоронив его, верблюдов, Пустыню Грез и всю Землю под своими обломками; поэтому, чтобы не лицезреть долго столь устрашающую картину, он как можно быстрее забрался в шатер, где провел день в молитвах и размышлениях. Естественно, что ему изредка приходилось выходить наружу, чтобы приготовить себе еду, а также справить нужду, но он старался не задерживаться снаружи слишком долго и старался не смотреть вверх, чтобы гнетущая величавость мрачного неба не вгоняла его в необъяснимую тоску; к его удивлению, верблюды мало обращали внимания на причуды здешней погоды, и это хоть как-то успокаивало его. А к вечеру Абд-Аллаха навестил Абрак. Он возник из ночной темноты и молчаливо ждал, пока Абд-Аллах, чистивший посуду песком, случайно не зацепил его взглядом. К вечеру тяжелые тучи опять исчезли, и на небе вновь засияли редкие звезды и огромная круглая луна. Абд-Аллах понимал, что по законам движения небесных светил такого просто не может происходить, но, по-видимому, в этой пустыне каждый день наступало новое полнолуние. Когда Абд-Аллах заметил ожидавшего его ифрита, ему вдруг стало нестерпимо интересно, как ифрит выглядит: есть ли у него лицо и каково оно; каково его тело: мускулистое оно или тощее; есть ли у него на ногах пальцы? но ифрит был похож на плоскую черную фигуру, на раскрашенный углем контур человеческого тела. Наконец хозяин Пустыни Грез, заметив, что Абд-Аллах прекратил свою работу и смотрит на него, поднял левую руку в приветствии.

- Здравствуй, Абд-Аллах.

- Приветствую тебя, Абрак, хозяин пустыни, - вежливо ответил Абд-Аллах. - Сегодня ты хотел со мною о чем-то поговорить?

- Так и есть. А для вступления послушай мой рассказ: «Наконец-то Великий город Сурру победил Сидун и стал столицей Финикии. Финикийцы были очень беспокойным народом, так как они старались пролезть повсюду, где только можно: или в поисках выгодной торговли, или с целью грабежа, или просто из неуемного любопытства и жажды странствий. Поэтому финикийцами на находящемся в Средиземном море острове Айнук во времена Нового Египетского царства в качестве форпоста был построен город Арвад. Город был защищен каменной стеной от нападения пиратов, в городе для жителей были построены многоэтажные дома, выстроена укрепленная гавань, которую устроили сами горожане, имелся мощный флот. Греки, появившиеся в этих местах гораздо позже, называли этот островной город на свой манер - Арадос и основали на сирийском берегу другой город - Анти-Арадос, или Антарадос. То есть, город напротив Арада. Но давай-ка мы с тобой остановим этот экскурс в историю. Во времена жизни пророка Айюба из пролива, находящегося между этим островным городом и нынешней Сирией, вышло на берег чудовище. Похоже, что оно теперь непременно жаждало разорить Арвад, но не смогло этого сделать, так как жители города сплотились вокруг военных вождей и порешили вместе изгнали живого трупа. А знаешь, Абд-Аллах, как они его изгнали? Горожане натянули канаты на пути чудовища и попытались ими опутать его ноги, чтобы оно не смогло двигаться. Но канаты они натянули лишь после того, как поняли, что оружием со зверем не совладать. Они здраво рассудили, что от голода такое огромное животное умрет гораздо быстрее, чем от лука, копья или бронзового хопша. Ах, если бы они опутали его цепями, а не канатами. Но в те времена люди еще не знали, что такое железные цепи! Чудовище, хотя было медлительным и крайне неуклюжим, ощутив, что не может двигаться, громогласно взревело и разорвало все путы, которыми горожане пытались изловить его. До его глупого сознания, видимо, дошло, что люди могут изловить его на этом самом каменистом острове, не давая никакой возможности пошевелиться. А на острове, где среди камней растут лишь пучки травы да редкий кустарник, на такую прожорливую громадину еды было никак не напастись. Поэтому зверь, стряхнув с себя путы, разбил своим могучим хвостом корабли, стоявшие в гавани, сжег своим дыханием общественные постройки и склады, окружавшие гавань, и скрылся под водой. Не прошло и часа, как он снова выполз на сушу, но уже в долине Акко. Там чудовище принялось разрушать дома земледельцев и пожирать их урожай. Похоже, что оно шло прямо к Тивериадскому озеру для того, чтобы навсегда поселится на его берегах. Подойди-ка ближе, Абд-Аллах. Это животное давно уже известно человеку: египтяне две с половиной тысячи лет тому назад уже начертали его имя. Однажды любознательный фараон Сенеферкар отправил своего дворецкого Хенну в экспедицию в землю Та-Нечер, предоставив ему в сопровождение три тысячи человек. И, по-видимому, египтяне во время своего путешествия по Та-Нечер каким-то непостижимым образом разбудили это животное от крепкого сна, и с тех пор чудовище время от времени нападает на народы, нанося им страшный ущерб и разрушения. Абрак длинными черными пальцами решительно отломил от вязанки дров, лежавшей на песке, ветку и, наклонившись, начертал на песке имя зверя.

Это Метни, он же Бегемот, он же бог-гиппопотам, бог зла в Египте, - пояснил он. - Именно его увидел пророк Айюб. Мало того, что существо имело огромный хвост, которым сметало все на своем пути, также оно изрыгало губительное пламя, в огромном как пещера рту был двойной ряд зубов, а тело покрывала такая крепкая шкура, которую не брал ни меч, ни стрела, ни копье. Метни обожал лежать в болоте или в прохладной грязи, а когда его мучала жажда, он мог выпить целую реку. Это для него было совершенно естественным состоянием. Именно от него еле-еле избавились финикийцы из Арвада. И я задам тебе, Абд-Аллах, один вопрос. Что бы сделал с таким животным, как бы ты с ним поступил?

- Если оно единственное в этом подлунном мире, то я бы на стал трогать его, а дал бы жить спокойно в той местности, которую оно себе выберет.

- Почему ты бы так сделал? - удивился ифрит.

- Я исхожу из твоих слов, что с ним обычным оружием никак не сладить. А если его разозлить, то оно может разрушить все на своем пути, а потом спалить огнем то, что осталось не разрушенным. Поэтому остается надеяться только на то, что оно когда-нибудь умрет от старости. Позволь спросить: оно смертное?

- Да, оно смертное. Но ты, как я вижу, исходишь исключительно из рациональных рассуждений? То есть, если ты не можешь справиться с чем-то, то лучше с этим смириться?

- Да, Абрак, я воспринимаю твое чудовище именно как стихийное бедствие, которое невозможно предотвратить, с которым нужно просто смириться и просто избегать его. И постоянно молиться о том, что та местность, в которой оно поселится, полностью удовлетворит его и оно не будет совершать периодические вылазки для нападения на людей, их посевы и их жилища.

- А если оно проживет тысячу дет и будет нападать постоянно?

- Тогда придется как-то отгородиться от него. Это будет грандиозная задача, которая объединит всех людей.

- Общий враг?

- Да, общий враг.

- А если оно одно-единственное в этом мире? Тебе не жалко было бы избавляться от него?

- Нет. Тогда мы можем считать его не стихийным бедствием, а обыкновенным взбесившимся животным. Бешеные животные должны уничтожаться, ибо они опасны, когда находятся вне своей воли и обстоятельств.

- Интересная у тебя логика, Абд-Аллах. Очень удобная.

- Зато я сплю по ночам спокойно.

- Ха-ха-ха, - рассмеялся Абрак. - Что ж, может ты в чем-то прав. Но выслушай меня внимательно, Абд-Аллах: когда-то, это будет не так скоро, ты можешь повстречаться с Секером, богом смерти, как его величали египтяне. Он имел титул под названием «Неб Раста», так как Секер раньше жил в городе с названием Раста.

- А разве Бог не един? - удивился Абд-Аллах.

- Ты прав, Бог един, поэтому это ложный бог, один из огромного сонма лжебогов древнего Египта. Мы-то с тобой понимаем, что это простой презренный прислужник Иблиса. Но у него имеется личное имя, которое ему нравится, и зовут его именно так, как и лживого бога смерти Египта - Секер.

- Зачем ты мне это говоришь?

- Затем, что он совершенно свихнулся и взаправду считает себя богом смерти. Боюсь, что со временем он будет безумствовать все больше и больше, пока совершенно не выйдет из себя и не начнет бесчинствовать по всей земле благословенной Аравии, а так же в землях Египта, Йемена и Магриба. И остановишь его именно ты.

- И что я должен буду сделать? - спросил Абрака Абд-Аллах.

- Ты должен будешь вовремя покончить с ним, чтобы он не натворил бед.

- Но как? Как я смогу покончить с приспешником Иблиса? Он же явно сильнее меня.

- Ошибаешься. Ты справишься с ним.

- А откуда ты все это знаешь?

- Вчера я получил откровение.

- Откуда?

Ифрит многозначительно указал на небо:

- Оттуда.

Он отошел на минуту и пришел обратно с большой лакированной шкатулкой. Своими черными руками он поставил ее на песок перед Абд-Аллахом, который закутался в мишлах из верблюжьей шерсти.

- Что там?

- Там Запретная Книга, которая позволит тебе победить Секера.

Абд-Аллах потянулся, чтобы открыть шкатулку, но ифрит в ужасе отпрянул и закричал: «Не надо, не делай этого: ты погубишь меня!» Абд-Аллах, не ожидавший от Абрака такой реакции, в испуге отдернул от шкатулки руку.

- Не открывай шкатулку перед людьми без необходимости, а если переносишь Запретную Книгу без шкатулки, то плотнее укутывай ее в ткань, ибо от нее идет ослепительный свет, когда она раскрыта, и этот свет может лишить зрения любого человека, кроме тебя. Будь с ней крайне осторожен.

- А что мне нужно будет делать с этой Книгой?

- Поскольку она тебе не навредит, возьми ее, прочитай и ты сразу все поймешь. Прочитай Книгу по приезде домой, но умоляю тебя: читай ее в одиночестве. Найми слугу, чтобы он постоянно носил эту Книгу за тобой: она постоянно должна быть рядом с тобой. Ну что же, человек, кажется мне, что мы с тобой завершили все наши дела…

- У меня остался один вопрос к тебе, Абрак.

- Задавай.

- Какое отношение Секер имеет к Метни-Бегемоту?

- Секер поклялся разбудить Метни и подчинить его Иблису, чтобы они оба уничтожили подлунный мир. Тебя удовлетворил мой ответ? Если да, то настало веремя прощаться, Абд-Аллах. Наша с тобою первая ночь закончилась. Жди меня завтра. До скорой встречи.

- Удачи тебе, о Абрак, - попрощался с ифритом Абд-Аллах.

Глава 14

К вечеру второго дня Абрак снова посетил Абд-Аллаха. Под мышкой он держал новый подарок: это было нечто, тщательно замотанное в ткань.

- Приветствую тебя снова, гость, у моего очага.

- Приветствую и я тебя, о Абрак.

- Ты хотел увидеть дивов. Тогда собирайся, я покажу тебе их.

- Скажи мне, а далеко ли нам идти?

- Да, далеко, и поэтому мы не пойдем, а полетим, - Абрак размотал ткань. В ней находился плотно свернутый ковер. - Стань на середину ковра и произнеси слово «эрукья», а потом направляй взгляд туда, куда ты захочешь полететь. Если захочешь приземлиться, то произнеси слово «ябша». Запомнил?

Абд-Аллах кивнул в ответ головой.

- Повтори слова.

- Эрукья и ябша…

- Хорошо, ты запомнил эти слова, постарайся их не забыть. И да, я бы посоветовал тебе сесть на ковер, чтобы не упасть. Если ты свалишься с ковра во время полета, то я с уверенностью могу сказать, что ты разобьешься насмерть.

Абд-Аллах осторожно уселся на ковер, скрестил ноги, положив саиф себе на колени, и произнес: «Эрукья!» Ковер мелко затрясся, чем изрядно напугал Абд-Аллаха, у которого на лице застыла гримаса неподдельного ужаса. Сам Абрак во мгновение ока распахнул черные крылья и резко взмыл вверх. Абд-Аллах, охнув от такой неожиданности, слегка замешкался, но устремился вслед за ним, чтобы не отстать. Нужно заметить, что Абд-Аллах никогда в жизни не летал, поэтому он страшно испугался, когда у него заложило уши, а желудок вдруг решил избавиться от съеденного накануне ужина. Голова кружилась, звезды на небе вертелись колесом, и Абд-Аллаху внезапно стало так плохо, что его чуть не стошнило. Он попытался вцепился в ковер, но ему не удалось этого сделать, поэтому пришлось расставить руки как можно шире и упереться ими в ковер, таким образом удерживая равновесие. Свой саиф Абд-Аллах на всякий случай сунул себе под ноги, чтобы тот ненароком не соскользнул с ковра и не сгинул в черной бездне, которая простиралась прямо под ним. Но вот сердце немного успокоилось, и Абд-Аллах смог приспособиться к полету. Со временем ему даже стало нравиться ощущение легкости и свободы, а душу стало наполнять чувство эйфории. К вечеру тучи, каждый раз закрывавшие собою Пустыню Грез от лучей солнца, вновь исчезли: часть из них растаяла, а часть унеслась прочь, за самый горизонт. Пустыню теперь освещали лишь одинокая луна и звезды. За спиной Абд-Аллаха тонкой серебряной нитью сиял луч, исходивший из круга таинственных камней, но по мере удаления луч постепенно начал бледнеть и, наконец, растворился во мраке ночи. Порывы холодного ветра нещадно трепали одежду Абд-Аллаха, в которую он тщетно пытался укутаться: оказывается, что здесь, высоко над пустыней, дул беспощадный ледяной ветер, который пробирал тело до самых костей. Руки Абд-Аллаха стали застывать, а пальцы перестали сгибаться. Он подносил кисти рук ко рту и дыханием пытался хоть как-то согреть замерзающие руки. Как гутра, так и гафия совершенно не спасали голову от ветра: голова страшно мерзла, особенно уши, которых Абд-Аллах уже практически не чувствовал. Черный ифрит, между тем, упрямо летел вперед, мерно хлопая крыльями, он не обращал на бедного Абд-Аллаха совершенно никакого внимания. Вскоре так спокойно лететь ифриту явно надоело, серьезность его куда-то пропала, и кураж, который он так тщательно скрывал, все-таки вырвался наружу: Абрак принялся дурачиться, не будучи в силах хоть как-то сдерживать себя. Он взлетал ввысь, к самой луне, яростно хлопая крыльями и набирая высоту, а затем складывал крылья, прижимая их к телу, как это делают охотничьи соколы, черной молнией устремляясь вниз. И пока Абд-Аллах тщетно искал взглядом исчезнувшего где-то внизу ифрита, тот вдруг неожиданно подлетел к ему сзади-сбоку и восторженно прокричал, что скоро перед ними предстанет озеро, на краю которого находится огромный провал, ведущий прямо в ад. Паря рядом а Абд-Аллахом, Абрак поведал историю о том, что давным-давно это озеро использовалось для омовения душ, которые направлялись в преисподнюю. Но потом Сахраа Эль-Ахлям, Пустыня Грез, была запечатана и вход душам был закрыт навсегда. Абд-Аллах напряг голос и поинтересовался: «Зачем нужно было омовение для направляющихся в ад? Не все ли равно, ведь они будут мучимы пламенем?»

- О нет, - возразил Абрак. - Омовение означает то, что грешник, каков бы он ни был, осознает свои грехи и совершает попытку смыть их в надежде на то, что когда-нибудь он будет помилован и отпущен из ада. Тот же, кто омовения страшится, показывает тем самым, что ему или все равно, или он хочет остаться жить в аду. Но таких строптивцев было очень мало. Насколько мне известно, даже отъявленные убийцы и злодеи с радостью совершали омовение… Смотри, смотри, Абд-Аллах, мы с тобой уже подлетаем к озеру омовений.

Абд-Аллах увидел перед собой гигантскую круглую чашу с водой, серебрившейся под светом луны. Стенками этой чаши служили невысокие, но довольно крутые и острые скалы, стоявшие вокруг озера плотным каменным забором, словно бы охраняя его. И если бы нашелся в подлунном мире гигант, который рискнул бы испить из этой чаши, он просто изрезал бы себе рот о ее края, столь похожие на зубья пилы. От озера в Пустыню Грез вела достаточно широкая дорога: для этого меж скал был прорублен проход, а конец дороги упиралась прямо в огромный черный провал, прорытый в песке до самых недр земли. Провал был столь глубок, что свет луны не мог попасть в его чрево. Абд-Аллах понял, что после омовения грешники двигались по дороге, проходя прямо по вырубленному в скалах коридору, а затем исчезали в бездонной адской впадине. Само же озеро омовений показалось ему идеально круглым, словно оно было бронзовым зеркалом из страны Ал-Син; озеро было тихим, безветренным, с ровной гладью воды, навевавшей покой и доставлявшей усладу сердцу.

- Раньше на этих скалах находились Темные стражи. Они следили за тем, чтобы ни одна душа не сбежала в пустыню, - громко сообщил Абрак, продолжавший лететь рядом с Абд-Аллахом.

- А бывало такое? - удивился Абд-Аллах.

- Редко, но бывало. Темные стражи тоже иногда уставали. От испарений озера их зрение затуманивалось и они допускали ошибки. Представляешь, Абд-Аллах, что было бы, если бы душа убийцы, злобная, неприкаянная, чудом избежавшая ада, вдруг попала во внешний мир и постаралась вселиться в тело хорошего человека? Это было бы просто ужасно! - Абрак вдруг резко умолк и, как показалось Абд-Аллаху, почернел еще сильнее: теперь он летел молча и только лишь хлопал своими крыльями. Но не прошло и десяти секунд, как он внезапно встрепенулся. - А не желаешь ли ты увидеть вход в ад? У нас есть целая гора времени. Отвечай быстрее, Абд-Аллах, иначе мы пролетим мимо озера. Так желаешь или нет?

- Конечно хочу! - воскликнул Абд-Аллах. - Если, конечно, это не запретное место и нас никто не утащит в ад за его осквернение.

- Ха-ха-ха, меня-то в ад точно не утащат, - «утешил» Абд-Аллаха ифрит, задорно рассмеявшись, а потом пояснил. - Нет, я же сказал, что в этом месте уже давно не провожают души в их последний путь. Пустыня запечатана, чтобы в ней существовали исключительно дивы, еще кое-кто кроме них, ну и я, само собой. И кто нас может утащить в ад? Стражи-то давно уже нет, тем более, что живых, насколько мне известно, в ад не забирают. Сначала нужно отделить душу от тела. Хотя… - ифрит снова засмеялся. - Если кто-то из стражей остался следить за озером и вратами ада, он, разумеется, будет в состоянии отделить твою душу от твоего тела и, как мне кажется, в этом случае у тебя появится неплохой шанс попасть в преисподнюю.

- Что-то мне уже расхотелось лететь туда! - воскликнул Абд-Аллах, испугавшись слов ифрита.

- Не бойся, человек, я с тобой и я не позволю, чтобы моему гостю отделили душу от тела без его на это позволения.

- Ты обещаешь? - Абд-Аллах потребовал принесения клятвы.

- Ах, человек, человек… Что такое клятва ифрита? Ты и вправду поверишь ей?

- Ты пугаешь меня все больше и больше, Абрак: то ты обещаешь мне защиту, то тут же говоришь, что твои обещания ненадежны и им не стоит верить.

- Зачем тогда тебе верить хрупким клятвам ифрита, всегда можно положиться на свой твердый меч, - возразил Абрак.

Абд-Аллах крепко сжал рукоятку йеменского саифа, мысленно пообещав себе полагаться в дальнейшем только на оружие, а Абрак вдруг ринулся вниз, махнув ему рукой, мол, следуй за мной. Абд-Аллах среагировал моментально и, крикнув «ябша!», помчался вслед за ифритом.

- Неужто тебе, Абрак, здесь не одиноко? - спросил ифрита Абд-Аллах, когда сошел с ковра и, крепко вцепившись в свой саиф, боязливо озирался по сторонам.

- Да. Мне тут очень одиноко, но раз в сто или более лет здесь появляются люди. Иных я убиваю сразу, так как не приветствую дураков, с иными, более разумными, я общаюсь. И такого общения мне хватает потом на десятки лет. Но воспоминания постепенно угасают, и, чтобы не сойти с ума, мне приходится вести разговоры вслух с самим собой, иначе без них я уже давно превратился бы в дикого зверя. Тебе повезло, человек, что ты просто-напросто не представляешь, что собою представляет безумный ифрит. Знаешь ли ты, Абд-Аллах, что безумный ифрит может полностью разрушить селение и даже целый город? Ярость его просто безгранична и мало кто в подлунном мире может его остановить.

Абд-Аллах опасливо посмотрел на ифрита: а не поселилось ли в Абраке уже безумие?

- Ха-ха-ха, - засмеялся тот. - Ты, видимо, опасаешься: не сошел ли я с ума? Не стану тебя разубеждать. Я и сам этого не знаю. Может я безумен, а может и нет. А если безумен, то какова степень моего безумства? Я обещал тебе свое покровительство, но если я безумен, можно ли тогда брать слова безумца на веру? А если я не безумен, то можно ли верить мне как ифриту?

- Ты уже говорил, что вам, ифритам, верить нельзя.

- Вот и исходи всегда из этого правила. Поверишь ли ты диким варварским племенам Яджудж и Маджудж, всех мужчин, женщин, детей, стариков которых, всех до единого, великий Зу-ль-Карнайн навсегда заточил за железными стенами, подобно тому как заточен я в этой пустыне? Яджудж и Маджудж постоянно безумствуют за железными стенами и пожирают самих себя. Скажи мне, человек: можно ли выпустить в подлунный мир дикарей, которые жрут людскую плоть и пьют людскую кровь? Можешь себе представить, что будет, если они проникнут за железные стены и вырвутся наружу, неся с собою ужас, смерть и разрушения? Так и я. Безумный, я буду убивать, разрывать на части, разрушать, утоплять, вешать, я стану и обвинителем, и судьей, и палачом. Я буду мстить за природу свою, за свое вечное заточение, так и за то, что мне дали избежать его.

- Почему же тогда ты не убил меня?

- А тебе разве не ясно? Ты мой гость. А убивать гостя запрещено.

- Но ты же сам говорил, что убивал людей, которые попадали сюда, в твою пустыню.

- Это были не гости, а воры, наглые вторженцы. И, к тому же, именно их я не приглашал к своему очагу.

- Интересная у тебя логика, о Абрак. Очень удобная.

- Зато я сплю по ночам спокойно, - со смехом ответил ифрит и звонко щелкнул зубами.

А Абд-Аллах лишь тяжко вздохнул.

- Ладно, чего же мы с тобой так бесцельно стоим? - внезапно заявил ифрит. - Идем, идем скорее, давай-ка насладимся видом на врата ада. Ах, здесь, в этом месте, я, несомненно, чувствую прилив сил, давненько меня тут не было, давненько. Мне помнится, тут оставался один страж, но уже тогда он был дряхлым и беспомощным стариком. А ведь когда-то, еще до моего появления здесь, в этой пустыне, он был мускулистым атлетом и одной рукой зашвыривал визжащие и брыкающиеся души в самую пасть ада. Затем, само собой, он постарел, подряхлел, стал болтлив, частенько плакал, вспоминая свою былую молодость, челюсть его дрожала и он каждый раз закатывал глаза. Признаюсь, я провел с ним вместе какое-то время, развлекая себя его болтовней, но потом он мне порядком поднадоел, и я покинул его и больше никогда сюда не возвращался.

- Ты же говорил, что стражи у адских врат нет! - возмущенно воскликнул Абд-Аллах. - А теперь сообщаешь о страже, который все-таки остался охранять этот адов провал в земле. Ты все-таки солгал мне, своему гостю, Абрак! Ты солгал гостю!

- Гость не должен злоупотреблять гостеприимством своего хозяина! - загремел железом голос ифрита: Абрак был явно рассержен. - Что-то часто ты стал возражать мне. И мне это совершенно не нравится. Я не солгал тебе, сообщив, что у озера нет стражи. Поведай-ка мне, Абд-Аллах, разумный ли ты человек? Разъясни мне: может ли бессильный старик исполнять обязанности Темного стража? А, может, он уже вообще умер? Или ты, молодой, полный сил мужчина, не одолеешь своим мечом немощного старика? Тогда кто ты? Ни на что не годный слабак? Таким ты видишь себя? Таким ты хочешь быть по жизни? Позор тебе, человек, вдвойне позор… Идем со мной, я сказал. Я обещал показать тебе провал, значит я выполню свое обещание. Идем немедленно, не раздражай меня понапрасну, меня, хозяина этой пустыни, того, кто приютил тебя у своего очага. Иначе я просто покину тебя и пусть будет, как тебе угодно: можешь скитаться себе в одиночку в незнакомой местности, горько сожалея о своих оскорбительных словах.

Абд-Аллах не на шутку испугался и решил, что ему будет куда лучше повиноваться настоятельным просьбам ифрита, ибо тот, и в самом деле, мог, находясь в запале, не на шутку разозлиться и бросить его на произвол судьбы.

- Прости меня за столь непристойное поведение и веди туда, куда ты пожелаешь Я с удовольствием присоединяюсь к тебе и отныне вверяю свою жизнь в твои руки, - ответил Абд-Аллах, стараясь быть как можно более вежливым.

- Вот так-то гораздо лучше, - довольно рассмеялся ифрит, хлопнул в ладоши и они двинулись вперед. Абд-Аллах понуро плелся за ифритом, который бодро шагал, увлекая его за собой в опасную неизвестность. Сложенные крылья Абрака трепетали от предвкушения предстоящих приключений, и это трепыхание начало раздражать Абд-Аллаха. Стараясь не привлекать внимание ифрита, он потихоньку вынул саиф из ножен и теперь шел вперед с обнаженным оружием в руках, что хоть как-то его успокаивало. Не прошли они и сотни шагов, как послышалось кряхтение, похожее на скрип рассохшегося дерева. Ифрит остановился, замерев на месте, и, хотя Абд-Аллах не мог узреть ни черт лица ифрита, ни, тем более, каким-то образом ощутить его эмоции, но он непостижимым образом почувствовал, что Абрак был совершенно сбит с толку. Но уже буквально через секунду он громогласно захохотал и воскликнул:

- Воистину, этот старик живуч, словно дикий кот!

Навстречу им из-за ближайшей скалы вышел бледный как смерть старик в остроконечном шлеме с султаном: он был одет в черную тобу, грудь его защищал пластинчатый доспех, на ногах этот старик носил сафьяновые туфли с загнутыми кверху носами. Все его лицо было изрезано морщинами, от подбородка вниз по груди струилась длинная седая борода, доросшая до самого пояса, бесцветные стариковские глаза прятались в густых бровях, а кончик крючковатого носа дотягивался до верхней губы, на которой напрочь отсутствовала какая-либо растительность, нижняя же губа выступала далеко вперед, отчего лицо выражало то ли презрение, то ли безразличие ко всему на свете. Правой рукой старик держал рукоять меча, лезвие которого покоилось на его плече.

- А-а-а, это ты, - проскрипел старик, заметив ифрита. - Долго же ты тут не появлялся.

- Прости, но я думал, что ты давно уже умер.

- Ах, если бы. Ты разве не слышал о проклятии этого места?

- О каком проклятии ты говоришь? - удивился ифрит. - Ты раньше не упоминал ни о каком проклятии.

- Разве? - старик поморщился, словно что-то вспоминая, затем пошамкал бескровными губами и снял меч с плеча, воткнув его прямо в песок. - Как так не упоминал?

- Ах, уверяю тебя… Я-то прекрасно все помню… Но изволь мне узнать, что за проклятие преследует тебя в этом месте?

- Да, - проскрипел старик в ответ. - Оно заключается в том, что последний оставшийся в живых Темный страж не в силах умереть. Он обязан продолжать охранять путь в ад во что бы то ни стало. Боюсь, я иссохну, мышцы мои превратятся в тонкие веревки, кожа моя истончится как пергамент и полопается, глаза вытекут, но я все-таки буду жив. Я буду лежать на песке, словно труп, и в таком позорном состоянии буду продолжать якобы охранять давным-давно запечатанный вход. Почему все забыли обо мне, и даже Он? Ах, если бы мне кто-то помог умереть, то я бы открыл ему тайну этого озера. От тебя, ифрит, не дождешься помощи, может, мне твой друг пособит? У него есть сила и желание помочь старику? Сможет ли он убить меня?

- Но ты же сказал, что умереть не можешь, так как являешься самым последним стражем.

- Умереть-то я не могу, это правда, но, как мне кажется, я могу быть убитым. Если меня раскромсать на мелкие куски и разбросать по всей пустыне, разве я буду жив?

- Интересный вопрос ты задал, старик, очень интересный, - ответил ифрит и задумался.

- Кто твой друг? Он стоит и все время молчит.

- Грешник… - коротко ответил ифрит, не прерывая своих размышлений.

Рука старика-стража невольно потянулась за торчащим из песка мечом.

- Постой-постой! - быстро воскликнул Абд-Аллах, до этого завороженно слушавший разговор старика-стража с ифритом. - Я не дух, я живой, во плоти. И я не направляюсь в ад, я просто любопытствующий странник в этих местах.

- Ха-ха-ха, - рассмеялся Абрак. - Что, испугался?

- Испугаешься тут! - воскликнул Абд-Аллах.

Старик недоверчиво посмотрел на ифрита.

- Это правда? - проскрипел он.

- Да, это грешник, но живой. Так что он пока не в твоей власти.

- Но я могу зарубить его и попытаться отослать душу в ад, если Он разрешит.

- Пожалуй, что да, - согласился Абрак. - Ты, конечно, можешь это сделать. Но я, все-таки, не советовал бы так с ним поступать. Этот человек находится здесь для того, чтобы поразмыслить о бренности своего существования. Вдруг, в дальнейшем, он станет праведником? Вдруг он станет образцом для будущих поколений? А ты не дашь ему шанса. Вот если он отринет от себя благость, то когда умрет, тогда и можно будет забрать его душу в ад.

- Я тоже так думаю, дайте мне шанс и немного времени! - умоляюще попросил старика Абд-Аллах.

- Хорошо, хорошо, я не собираюсь убивать тебя. Ведь в своей жизни я только и делал, что отправлял души грешников в ад. Привычка. Ты уж извини старика, юноша. Но послушай меня: если ты выполнишь мою просьбу, то я, как уже сказал, открою тебе тайну, и тебе в дальнейшем не придется опасаться за свою жизнь. Ифриту я не доверяю, да и тайна моя ему без надобности, - старик-страж махнул рукой в сторону Абрака, - но если ты, юноша, пообещаешь исполнить мою просьбу, то и я исполню свое обещание.

- Итак, что я должен сделать? - вопросил Абд-Аллах. - Клянусь при свидетеле, что постараюсь выполнить твою просьбу.

- Покончи со мной ударом меча, и, когда я буду недвижим и буду выглядеть так, словно бы я умер, то разрежь, пожалуйста, меня на мелкие кусочки и разбросай их по пустыне. Боюсь, что только таким образом я смогу получить упокоение.

- Хотел бы я выполнить твою просьбу, Темный страж, но мне запрещено первым проливать кровь на песок этой пустыни.

- А как ты, ифрит, можешь помочь юноше в том, чтобы именно ты первым пролил мою кровь?

- Да отчего бы нет? - ответил Абрак. - Помогу, конечно же.

- Тогда и ты, юноша, исполни все, о чем я тебя просил, а я открою сейчас тебе тайну этого озера. Слушай меня внимательно: если смертный человек искупается в нем, он станет неуязвим для камня, выпущенного из пращи, для стрелы, для меча и для копья. Лишь яд сможет погубить его. Окунись в озере три раза, а затем немедля выйди из воды. Четвертый раз нырять опасно, это запрещено, так как озеро похоронит тебя в своих глубинах навсегда.

- Все понятно, старик! - закричал ифрит, схватил огромный камень, лежавший на песке и в мгновение ока размозжил старику голову. Затем он повернулся к Абд-Аллаху и недовольно поинтересовался. - И чего же ты ждешь, человек? Я первым пролил кровь, а не ты. Теперь выполняй обещание, руби его на куски. Поблагодари меня и начинай действовать!

- Что ты наделал, Абрак?! - от ужаса завопил Абд-Аллах, потрясенный жестокостью ифрита. - Ты же убил его!

- Убил? Не-е-ет! Чуть погоди. Говорю тебе, что не успеет змея сбросить свою кожу, как он очнется. Но, ха-ха-ха, это будет воистину ужасное зрелище. Голова-то у него теперь похожа на лопнувший нильский арбуз. Представляешь, каково будет зрелище, когда он придет в себя? Живой труп с разбитой головой. Интересно, он все-таки сможет подняться на ноги или будет ползать на четвереньках? А, может быть он поползет на брюхе?

- Да ты безумен, ифрит! - в ужасе закричал Абд-Аллах.

- Да, возможно, что я безумен, но и ты должен понять, что постоянно проводя время в одиночестве, постепенно начинаешь дичать и понемногу лишаться разума. Но взгляни на все с другой стороны: как же хорошо мы общаемся друг с другом: мы говорим о том, о сем, и ругаемся, и спорим, и соглашаемся, и миримся. Заметь, как хорошо мы ладим. Ужели я не прав? Но чу! постой, мне кажется, ты, человек, обязан поскорей исполнить данное тобою обещание. Так что, друг мой, бери скорее меч и начинай кромсать им старикашку.

- Я пришел сюда за раскаянием, а не за убийством! Как я смогу раскаяться, если в этой пустыне, в этом месте, куда я приехал, дабы сожалеть о совершенном мною поступке, я, наоборот, принял деятельное участие в убийстве?

- Да посмотри же ты, наконец, правде в глаза: этот старик не может умереть! Он обретет покой тогда и только тогда, когда будет разбросан кусками плоти по пустыне. Он думает, что будучи то тут, то там разбросан меж собой на расстоянии, не находясь в едином теле, ему станет невозможно валяться здесь живым трупом с ясным, а, может, и с сумрачным, но, все-таки, сознанием. Он уже давным давно все обдумал, Абд-Аллах! Какое самосознание может быть у живого, но расчлененного на куски человека, если он не в силах будет ощущать ни рук, ни ног, ни туловища, ни головы, ни биения сердца, не сможет ни дышать, ни видеть и ни слышать? Воистину, хоть части его тела останутся живы, но ощущать себя он будет, словно как мертвец. Так ему кажется. Лично мне довольно трудно описать те чувства, которые будет ощущать старик, если он вообще хоть что-то сможет ощущать, но я могу лишь вообразить, насколько странными и удивительными эти чувства будут, но, ха-ха-ха, похоже, что старик все-таки прав. Он будет жить, но будет жить он жизнью мертвеца. Ха-ха-ха, Абд-Аллах, ну разве это не смешно звучит, согласись, - жить жизнью мертвеца? Я назову такую жизнь какбыжизнью! Так что давай, руби старикашку, пока не поздно, ведь время для него течет неумолимо. Как видишь, я помог тебе, так и ты не стой столбом, не малодушничай, примись за дело. Не ты убийца здесь, а я. Ты здесь лишь гробовщик. Давай, встряхнись и исполняй свой долг. В моей пустыне негоже нарушать обещание, данное при свидетеле. Запомни: дар, принесенный в ответ, не есть дар истинный, а лишь услуга за услугу. Так окажи себе услугу: руби быстрее старика! У нас еще дела остались…

И Абд-Аллах, рыдая, содрал с тела старика доспех и отшвырнул его подальше, затем разрезал стариковскую одежду и принялся неистово кромсать тощее неподвижное тело. Он старался как можно быстрее закончить свою работу, чтобы избавиться, наконец, от своего страшного обета. А над ухом гудел насмешливый голос ифрита: «Давай, руби его, вот здесь сподручнее, руби, где тоньше, бей по хрящу! Смотри-ка, какой жилистый старик попался. Быстрей-быстрей, человек, мне кажется, что старикашка начинает шевелиться!» Абд-Аллах, который все еще совершал свой страшный труд, с содроганием увидел, что ифрит был прав. И, хотя труп был уже изрублен до самой груди, тощие руки старика вдруг зашевелились и начали в агонии загребать песок, но немного позже их движения стали куда более осмысленными, и руки принялись ощупывать камень, размозживший старику голову. Руки тщетно пытались сбросить камень с разбитой головы, но он был слишком тяжел для них, и Абд-Аллах, не в силах лицезреть столь ужасающее поведение мертвого тела, отрубил сначала одну руку, а затем другую. «Ай, человек, какой ты молодец! - словно продолжал издеваться ифрит. - Правильно, старикашкины руки только помешали бы тебе: представь, как они хватаются за твой меч, и тебе приходится выдирать его из цепких узловатых пальцев. Бр-р-р, даже мне это зрелище показалось бы довольно неприятным. И, кстати, ты молодец, быстро управился! Осталось последнее. Сними с головы камень и раскроши ему голову!» Абд-Аллах злобно посмотрел на веселящегося ифрита, воткнул саиф в песок и, кряхтя, скинул камень с разбитой головы старика. Перед ним предстало страшное зрелище: голова старика-стража была превращена в совершенно плоскую лепешку. На боку этой лепешки торчал нос, а на Абд-Аллаха смотрел внимательный глаз. Видимо, надбровные дуги защитили глаз от страшного удара камнем и он остался цел. Неподалеку от глаза оттопыривалось хрящеватое стариковское ухо с мясистой мочкой. Под носом чернел рваный полуоткрытый рот с торчащими вкривь и вкось выбитыми зубами. Меж зубов дрожал кончик измазанного кровью языка; кровь медленно вытекала из носа и изо рта головы, пропитывая собой бороду, лежавшую на песке. За затылком в луже липкой крови лежал кусок мозга, выдавленный из головы старика. Зрелище было просто ужасающее.

- Ну и чего же ты ждешь? - участливо спросил Абрак Абд-Аллаха. - Руби его скорей, складывай порубленное в кучу, да полетели раскидывать куски по пустыне. На обратном пути вернемся и ты, наконец, искупаешься в озере, отмоешь тело, а заодно смоешь все свои грехи. Я могу принять омовение вместе с тобой, но только ради компании, чтоб поддержать тебя, мой дорогой человеческий друг.

- Заткнись, уймись ты, наконец, дай мне завершить работу в одиночестве! - заорал на ифрита Абд-Аллах.

- Молчу-молчу! Какой обидчивый! - захохотал ифрит и отошел от Абд-Аллаха. Его черная фигура замерла, с любопытством наблюдая за работой человека.

Абд-Аллах достал из песка воткнутый в него саиф и замахнулся. Стариковский глаз дернулся и уставился на его меч. Мгновение, и глаз уже смотрел на Абд-Аллаха, остолбеневшего от неожиданности и страха. Еще миг и морщинистое веко навечно запечатало этот проклятый глаз. Абд-Аллаха словно пронзила молния: он выкрикнул «ах-х-х!» и мощным ударом разрубил пополам расплющенную голову старика. Абд-Аллах находился в каком-то полубезумном состоянии, совершенно не ощущая себя, он только и делал, что остервенело рубил, рубил и рубил. Он наносил удары по голове старика, по его груди, рукам и шее, по всему тому, что хоть как-то напоминало часть человеческого тела. Велик и ужасен был труд Абд-Аллаха: ничто в его жизни не было таким тяжким, как эта проклятая работа, которую было необходимо доделать до конца. Наконец, выполнив свою работу, Абд-Аллах упал на колени, выронил саиф из рук и повалился на серый песок: из глаз его текли горькие слезы. Губы Абд-Аллаха кривились: он скулил, осыпая проклятиями себя, своего отца, ифрита и старика-стража. И в это самое мгновение в Пустыне Грез случилось чудо: у адских врат больше не осталось ни одного живого стража, а приложил к этому руку смертный человек по имени Абд-Аллах, который прибыл в пустыню всего-навсего на три дня, и лишь только для того, чтобы поразмышлять на досуге о своем неправедном поведении.

…При ярком свете луны, заливавшим пустыню призрачным светом, Абд-Аллах молча собирал куски тела старика-стража и складывал их в черную гутру, заботливо поданную ему ифритом. Душа его была пуста и он безвольно бродил туда-сюда, собирая куски плоти. Он был бесконечно благодарен луне: она сияла так ярко, что все было видно как на ладони. Руки его стали липкими от крови и жира, но Абд-Аллаху было уже все равно: словно механическая кукла, без души и проблесков сознания, кланялся он каждой части тела разрубленного им старика.

Глава 15

- Ладно, хватит, - вдруг раздался голос ифрита, которому наскучило наблюдать за унылыми брождениями Абд-Аллаха. - Давай-ка, пошевеливайся. Исполним пожелание старика, посетим дивов, и затем вернемся назад к озеру омовений: ах! как же я хочу увидеть, станешь ли ты таким неуязвимым, как это обещал противный старикашка.

- И как мы это проверим?

- Ты уже видел как. Я возьму камень потяжелее и этим камнем размозжу тебе голову. Если ты останешься жив, значит - старик не солгал, а если умрешь, то что ж тогда поделать? В подлунном мире появится еще одна сказка о том, как молодой безумец вознамерился испытать судьбу в Пустыне Грез, но не сумел пройти проверку, ибо повстречал на своем пути злобного ифрита, который однозначно определил судьбу молодого безумца, покончив с ним.

- Ты мне казался более человечным, Абрак.

- Человечным? Ой, да не смеши ты меня! Я ифрит, я не могу быть человечным. Само собой, я могу проявить как сочувствие к кому-либо, так и понимание, но обычно я руководствуюсь либо необходимостью, либо любопытством. Однажды великий Зу-ль-Карнайн наблюдал, как по наущению слуги-афинянина обмазанный нефтью мальчик вспыхнул, когда к нему поднесли огонь. Этот эксперимент страшно напугал Зу-ль-Карнайна. Пылающий словно факел, орущий от боли ребенок - все это стало невыносимым зрелищем для великого царя. С огромным трудом с мальчика сбили пламя - он был сильно обожжен. А вот меня бы это зрелище совершенно не смутило. Наоборот, я был бы весьма заинтересован в том, чтобы до конца провести этот крайне интересный для меня эксперимент. И именно этим я и отличаюсь от вас, людей: у меня напрочь отсутствует понятие морали, оно чуждо мне, я попросту не знаю, что это такое. Но что-то заболтались мы с тобой. Забирай-ка с собой старикашку и давай, взлетай за мною, не отставай.

Ифрит взмахнул крыльями, взмыл вверх и пропал в ночном небе. Абд-Аллах мигом схватил саиф, черную гутру с останками старика-стража, вскочил на ковер и поспешно выдохнул: «Эрукья!», устремившись вслед за Абраком. В мгновение ока Абд-Аллах нагнал одиноко парящего среди звезд Абрака, но тот совершенно не обратил на него никакого внимания, понимая, что Абд-Аллах и так будет неотступно следовать за ним. А наверху снова гулял холодный ветер, поэтому Абд-Аллах как мог плотнее кутался в свои одежды, тщетно пытаясь спастись от пронизывающего его тело холода. Так они, человек и ифрит, летели уже около четверти часа, когда Абрак вдруг кувырнулся в воздухе и, приблизившись к Абд-Аллаху, крикнул: «Начинай разбрасывать понемногу останки. Бросай влево и вправо, считая до трех в промежутках. Ты понял меня?!» Абд-Аллах поднял руку в знак того, что он понял слова ифрита, развязал ифритову гутру и принялся раскидывать останки старика налево и направо.

Долго ли, коротко ли, но вскоре гутра опустела и Абд-Аллах помахал ифриту, сообщая, что он выполнил работу. Абрак подлетел поближе и попросил показать пустой платок. Раздосадованный его недоверием Абд-Аллах показал ему опустевшую гутру, а Абрак в ответ лишь громко хлопнул крыльями и ринулся вперед, словно говоря: давай, догоняй меня, человек. Абд-Аллах поднял руку в знак того, что он понял намерение ифрита, и взглядом отправил ковер вслед за ним. Минут через пять они долетели до группы высоких скал, теснившихся вокруг бесплодного оазиса в самом сердце бескрайней Пустыни Грез. Наметанным глазом Абрак выбрал наиболее удобное место, куда можно было приземлиться и, расправив крылья, мягко опустился на широкий уступ отвесной скалы. Абд-Аллах тотчас скомандовал: «Ябша!» и приземлился рядом.

- А теперь веди себя потише, не пугай их, - скомандовал ифрит. - Их очень раздражают громкие звуки. Взгляни на моих красавцев, - черный палец Абрака указывал вниз.

Абрак и Абд-Аллах молча стояли на уступе скалы, а внизу, при ярком свете луны дрались меж собою три дива: они завывали, кусались и били друг друга по рогатым головам тяжелыми кулаками. У каждого из пасти торчали тупые белые клыки, которые, очевидно, указывали на то, что все дивы были мальчиками и, к тому же, питались исключительно мясом, совершенно не признавая растительной пищи. Клыки дивов были чуть-чуть загнуты, их толщина составляла не менее двух человеческих пальцев, а в их ушах и носах болтались тяжелые медные кольца. Под огромными надбровными дугами скрывались налитые кровью глаза, которые у каждого из них в данный момент жаждали только одного - убийства. Один из дивов был белого цвета: он был покрыт короткой блестящей шерстью, похожей на одеяние ледяного джинна. Мощь его была просто ужасающа: руки белого дива были похожи на ветви деревьев - такие же узловатые, толстые и длинные; другой див был неимоверно лохмат, его рыжеватая шерсть свисала повсюду , и только лишь грудь и живот этого дива оставались обнаженными; третий див был черным как смола, с короткой стоячей шерстью: на его морде росли усы, полностью закрывавшие губы, а с подбородка свисала длинная борода, похожая на помело. Чресла всех трех дивов были покрыты набедренными повязками, изготовленными из бычьих шкур. Ифрит заметил, что порядком пораженный необычным зрелищем Абд-Аллах никак не может оторвать глаз от дивов, и довольно сообщил:

- А набедренные повязки они соорудили себе сами. Содрали с быков шкуры, отскоблили их от мяса и жира, затем долго вымачивали в собственной моче, постоянно их мяли, жевали. Вонища кругом стояла просто ужасная. Но, согласись, человек, в итоге неплохо же получилось? Удивительно, но эти полулюди-полузвери обладают чувством стыда! Прямо как ты. Какая же это для меня неожиданность!

- Странно, - тихо произнес пораженный видом дивов Абд-Аллах. - Почему они так похожи на моих верблюдов? Те же цвета!..

- А может это твои верблюды похожи на них? - возразил ему Абрак. - Смотри, смотри, какие они забавные!

Ифрит наклонился, поднял камешек, который исчез в его черной руке, а затем размашисто швырнул им в белого дива. Камешек попал тому точно в голову, отчего див совершенно рассвирепел: он заревел от обиды и принялся размахивать руками, как ветряная мельница. Было похоже, что белый вознамерился сначала свалить своих соперников с ног, а затем отлупить, когда они будут обессиленно валяться на песке. Красный и черный дивы старательно уворачивались от своего белого собрата, но он непостижимым образом дотягивался до них и несчастные каждый раз получали свою порцию звонких оплеух.

- Это три священных цвета древности, - внезапно вымолвил ифрит, совершенно не обращая внимания на драку дивов. - Именно этим ты меня и заинтересовал, когда остановился у моего очага. Но, как я понимаю, ты совершенно ничего не ведаешь о трех священных цветах? Похоже, человек, что родитель твой, который даровал тебе сначала жизнь, а затем верблюдов, оказался не так уж и прост. О да! Он не так уж прост! И вот теперь объясни-ка мне, Абд-Аллах, почему у такого умного отца родился такой глупый сын? - ифрит посмотрел на Абд-Аллаха и широко улыбнулся, обнажив острые как иглы зубы.

- Я ничего не знаю, Абрак, о трех священных цветах древности. Отец, конечно, отправил меня учиться, но учиться исключительно богословию, математике и медицине. Ни в какие тайные знания он меня не посвящал, ведь ведовство и колдовство - это грех!

- Ну да, ну да. Вполне возможно, что он оберегал тебя от запретных знаний, я могу с эти согласиться. Но случилось так, что именно он послал понятную мне весть, и этой вестью, на удивление, являются трое твоих верблюдов. Твой отец, несомненно, хотел, чтобы с тобой обошлись в Пустыне Грез любезно, по-дружески, если бы тебе здесь встретилось обладающее древними знаниями существо. Цени это. И вот такое существо тебе повстречалось, и я уважу твоего отца, этого мудрого и, как мне кажется, добропорядочного человека. Я буду дружелюбен. А теперь, считаешь ты это грехом, или не считаешь, послушай, что я тебе расскажу. В очень древние времена, которые уже мало кто помнит, священными считались три цвета. Белый цвет означал чистоту, ясность, жизнь, это цвет взросления; черный цвет означал мрак, страх, смерть, это цвет увядания; красный цвет означал благородство, силу, храбрость, это цвет жизни. Цвета эти имели свое начало, свой исток из того обычая, что Великий Создатель первым создал свет. Он был белым. Свет породил жизнь. До света мир был черным, в нем не было жизни. А красный цвет - это срединный цвет, находящийся между ними. Ангелы были созданы из света, джинны - из черноты и пламени. Люди - из красной глины, и в них течет красная кровь. Эти три цвета, Абд-Аллах, и есть три основы гармоничного мироздания.

Между тем рев, издаваемый дивами усиливался: дивы совершенно озверели и уже на полном серьезе бились между собой, время от времени пуская друг другу кровь.

- Что будет, если они покалечат друг друга или убьют? - спросил Абд-Аллах ифрита.

- Будет плохо. Я могу понести за это наказание.

- От кого? - любопытствуя, спросил Абд-Аллах.

Ифрит молча поднял указательный палец вверх и ткнул им в небо.

- От Него. Поэтому во избежание наказания, мне, все-таки, придется их немного успокоить.

Абд-Аллаху стало интересно: каким же образом ифрит сможет угомонить разбушевавшихся дивов? Но не успел он что-то предположить, как Абрак бесшумно слетел вниз прямо на импровизированную арену, туда, где дрались полудикие существа. Он уперся обеими ногами в песок, затем не спеша сложил крылья, чуть присел, шумно вбирая в себя воздух, и издал такой рев, что скала, на уступе которой находился Абд-Аллах, задрожала так, что с нее посыпался песок и мелкие камни. Абд-Аллах инстинктивно заткнул уши, чтобы в одночасье не оглохнуть, но из-за дрожи скалы он, не в силах устоять на ногах, упал набок, пребольно ударившись локтем. Абд-Аллах старался не отрывать ладони от ушей, чтобы не оглохнуть окончательно, голова его гудела, словно колокол, а из носа стала течь кровь; мышцы в теле затвердели как камень, причиняя страшную боль. Абд-Аллах ощущал себя пустынной колючкой, которую медленно пережевывает рот огромного верблюда, поэтому, не в состоянии дальше терпеть боль, он издал страшный вопль муки и отчаяния. И внезапно рев ифрита резко прекратился. Пошатываясь, Абд-Аллах медленно поднялся, вытирая пальцами кровь, которая все еще текла из носа, а затем, распахнув шерстяной мишлах и задрав тобу, ощупал свои шальвары. Шальвары были сухими, а это значило, что кишки его не выпали наружу и он не опозорил себя непроизвольным опорожнением. Абд-Аллах поправил сафию с гутрой и осторожно взглянул вниз, чтобы узнать, что там делает ифрит. А ифрит в это время одаривал своих питомцев увесистыми тумаками: дивы пытались убежать от Абрака, но он, взмахнув крыльями, мгновенно настигал их, хватал за холку или кольцо в носу - первое, что ему попалось под руку - и зашвыривал непослушных дивов обратно на импровизированную арену. Дивы с глухим стуком падали оземь, рявкали от боли, но попыток удрать все-же не оставляли. Но Абрак был гораздо упрямее каждого из них и всякий раз он возвращал их обратно: он, словно шутя, подбрасывал массивные туши прямо в воздух, как мальчишка, который кидает камни в птиц, склевывающих финики на поле его семьи. Дивы летели молча, вращались в воздухе, падали, рявкали от боли, охали, вставали, убегали, их опять ловили, кидали обратно, они опять летели, кувыркались в воздухе, падали, расшибали ноги, руки, тела, головы, вставали, убегали, в общем, все повторялось снова и снова… Но такая забава бесконечно долго продолжаться не могла: дивы, наконец-то, сдались. Они сидели втроем на сером песке и тихонько подвывали, словно жалуясь на свою нелегкую судьбу. Ни разу не уставший ифрит повернулся к Абд-Аллаху и весело помахал ему рукой. «Да он один, наверное, сможет разбить целое войско, если он так шутя забавлялся с этими дикими дивами. Эх, если бы он служил нашему халифу…» - вздохнул про себя Абд-Аллах. «Что стоишь? Спускайся сюда!» - крикнул Абрак. Абд-Аллах сел на ковер и осторожно подлетел к ифриту.

- Гляди, какие красавцы! - горделиво похвастался ифрит. Дивы были мускулисты, коренасты, с внушающими трепет клыками, торчащими из зубастой пасти. - Белого зовут Хисам, мой любимчик. Красного - Хасан. Черного - Халим. Рядом с местом, где ты проживаешь, бродят еще несколько, но я отогнал их подальше, чтобы они не мешали тебе спокойно гостить у меня.

- Спасибо за заботу, - с благодарностью ответил Абд-Аллах. - Но скажи мне пожалуйста, Абрак, а чем они питаются? Как я вижу, они должны питаться исключительно мясом?

- Раз в месяц к границе пустыни через скалистый проход приводят трех волов. Я убиваю и разделываю их, часть я уношу на гору, которая возвышается аккурат посреди пустыни: там, на ее вершине, находятся вечные снега, где я храню мясо. По мере необходимости я достаю изо льда части туш и скармливаю их этим прожорливым существам. Но, если быть до конца честным, скажу, что белый, - ифрит пальцем указал на дива, - является истинным людоедом. Уж очень он грустно охает, когда ест воловье мясо… Да и сейчас, гляди, он с нескрываемым интересом поглядывает на тебя, а из его пасти на землю капает слюна.

- Буду крайне признателен, если ты не позволишь ему сожрать меня, - испуганно пролепетал Абд-Аллах, шаг за шагом отступая назад, чтобы затем быстро спрятаться за ифритом.

- Конечно не позволю, - обиделся ифрит. - Я же уже объяснял тебе, что ты мой гость. Как я могу допустить такого попрания правил гостеприимства? Чтоб гостем накормить свою зверушку? Это что-то новое! Но, - подумав сказал ифрит и поднял вверх указательный палец, - от этого не менее забавное.

- Как же мне трудно иногда понимать тебя, Абрак! - грустно выдохнул Абд-Аллах.

- А что так?

- Ты всегда клянешься, что я, как гость нахожусь под твоей защитой, но через минуту тебе кажется забавным скормить меня диву. Я уже просто не понимаю, каким образом мне вести себя рядом с тобой.

- Законы гостеприимства никто еще не отменял, они священны, - торжественно заявил Абрак, - успокойся, я же уже тысячу раз объяснил, что я признаю тебя своим гостем, а ты всякий раз норовишь обвинить меня в каком-то двуличии. Не устану тебе повторять вновь и вновь: если бы я признал тебя вторженцем, ты был бы давно мертв. А про то, чтобы накормить дива гостем - эта мысль мне кажется просто забавной, так как вторженцами я все-таки их иногда подкармливаю. Редко, конечно, но подкармливаю. Знал бы ты, как рад бывает такому щедрому подарку мой белый див. Уж он вторженца обхаживает, уж он его обнюхивает, уж он так аппетитно щелкает зубами, что, право, самому иногда есть хочется. Но полно, полно, не опасайся за свою жизнь, хватит нам говорить о смерти, давай-ка лучше поговорим о бессмертии. Близится рассвет, и я разожгу в себе огонь, от которого ты непременно сгоришь, находясь рядом со мной. Ты еще помнишь, Абд-Аллах, что сказал старый страж об омовении в озере? Так что, давай полетим обратно, да побыстрее. Мне ужасно хочется увидеть, выдержишь ли ты мой огонь, если тебя не возьмет ни камень, ни стрела, ни копье, ни меч. Сделаем так: после твоего омовения я возьму твой меч и ударю тебя им. Если ты выживешь, это значит, что старик не соврал нам, если погибнешь, то, надеюсь, простишь меня, находясь в раю или в аду, в общем, там, где ты будешь, - ибо я всеми силами пытался помочь тебе. Если не погибнешь от меча, то я испытаю тебя своим пламенем. Так как про пламя старик ничего не говорил. Правда же? От ядов ты умереть можешь, но вот от пламени?! Тебе самому не любопытно, Абд-Аллах? Давай попробуем?!

Абд-Аллах невольно поежился, представляя себе, как этот могучий ифрит сначала ударит по нему его же саифом, а потом постарается сжечь своим пламенем, якобы, для его же, Абд-Аллаха, пользы, и, якобы, исключительно для того, чтобы проверить слова безумного старика. В словах ифрита чувствовался такой неуемный задор, что Абд-Аллах с печалью осознал, что ему невозможно будет избежать придуманных ифритом испытаний: просто так его ифрит, видимо, не отпустит. «Но, может быть стоит сначала уговорить его не на удар, а на простой порез? - призадумался Абд-Аллах. - Зачем мне гибнуть вот так сразу? Порез сразу же определит, буду я уязвим или нет. Если из пореза потечет кровь, значит я не неуязвим, и старик солгал. Зачем сразу брать и рубить меня? Мне такого совершенно не хочется. Так и сделаем - сначала попрошу ифрита порезать мне руку, а там увидим, что будет дальше».

«Что же, летим сейчас же к озеру, ты должен совершить омовение, да не забудь, что нужно нырнуть не более трех раз, на четвертый ты навсегда останешься на дне озера! Дивов ты уже увидел, а теперь мне нужно увидеть чудо!» - прокричал Абд-Аллаху возбужденный ифрит, который жаждал продолжения приключений.

Абд-Аллах, с опаской косясь на дивов, которые принялись шумно принюхиваться к нему, почуяв кровь, размазанную его по лицу, поспешил запрыгнуть на ковер, сунул саиф под мышку и крикнул: «Эрукья!» Ковер, послушный приказу, устремился вслед за Абраком. Черную гутру, которую дал ему ифрит, Абд-Аллах обмотал вокруг ножен меча и крепко завязал узлом, чтобы она не слетела от резких порывов ветра. Зачем Абд-Аллаху нужна была гутра ифрита? Тем более та, в которую он собирал останки старика-стража, гутра, о которую он затем вытер руки, измазанные в крови. Честно признаться, Абд-Аллаху очень хотелось похвастаться перед домашними тем, что могучий ифрит подарил ему личный головной платок. К тому же Абд-Аллах подозревал, что эта гутра была не так проста: она, по всей видимости, не сгорала в пламени ифрита, поэтому Абд-Аллах, немного поразмыслив, решил, что она будет надежно защищать его от палящего солнца. Свою гутру Абд-Аллах повязал вокруг шеи и молился, чтобы гафия хоть как-то согревала голову от ледянго ветра, нещадно бившего в лицо. Человек и ифрит летели обратно к озеру омовений, чтобы воочию увидеть, правдиво ли предсказание старика. Озеро уже не казалось Абд-Аллаху таким безмятежно спокойным, наоборот, оно стало напоминать ему широко распахнутую пасть Иблиса, усеянную острыми зубами. И что-то ему совершенно расхотелось лететь туда, подвергая свою жизнь смертельной опасности на потеху ифриту. А Абрак, словно шаловливый мальчишка, пролетал то слева от ковра, то справа, то подныривал под него, то, хлопая крыльями, выскакивал прямо перед носом Абд-Аллаха, пугая его опасными маневрами. А Абд-Аллах, который очень старался не свалиться с ковра вниз из-за опасных шалостей Абрака, всякий раз удивлялся, что столь древнее существо продолжает вести себя так, словно оно еще не достигло возраста совершеннолетия. Долго ли, коротко ли, но вскоре показались скалы, окружавшие озеро омовений. Ифрит рухнул вниз, и Абд-Аллах громко скомандовал: «Ябша!», и ковер принялся снижаться. Опустившись рядом с проходом в скалах, Абд-Аллах встал и сошел с ковра, разминая затекшие ноги и растирая замерзшие руки.

- Оставь свое оружие здесь, не будем тревожить покой мертвых. Незачем нам угрожать обитателям озера твоим мечом, - негромко приказал ифрит Абд-Аллаху.

- А вдруг там на нас кто-то нападет, а у меня при себе ничего не будет? - возразил ему Абд-Аллах.

- Не бойся… Ты же живой, тебе не сулит дорога в ад и омовение перед последней дорогой предназначено не для тебя. Ты должен просто использовать чары озера, о которых рассказал старый страж. Но повторю еще раз: ты не должен угрожать своим мечом. Сам посуди, если ты появишься на берегу, размахивая столь опасным предметом, то за кого тебя примут? Как отнесутся обитатели озера к тому, кто пришел к ним с угрозой?

- Хорошо. Но я оставлю саиф за камнем прямо у входа в озеро. Не хочу, чтобы кто-то здесь присвоил его.

- И кто же его украдет? Тут, кроме нас, больше никого нет.

- Ты же сам сказал, что есть обитатели озера, вот они-то и смогут украсть мой меч.

- Неразумный ты человек, обитатели озера живут в самом озере, не выходят на поверхность и не гуляют по округе, ибо тяжесть земная для них просто невыносима.

- Тогда тем более, чего мне их бояться? Возьму саиф с собой. Что они мне сделают?

- Воистину ты глуп, человек. Тебе же нужно будет зайти в само озеро хотя бы по грудь, чтобы окунуться в нем. А из глубины за тобой в это время будут внимательно наблюдать.

Абд-Аллах хлопнул себя по лбу:

- Прости меня, Абрак, я как-то не подумал о том, что из воды можно смотреть на мир суши.

- А как мы из мира суши смотрим на небесный мир? Так же обитатели мира воды смотрят на нас.

- Я понял тебя, о Абрак! Насколько же я глуп! Прости меня!

- Итак, ты идешь, человек?

- Иду, Абрак, иду.

Абд-Аллах снял с себя мишлах, снял туфли, гутру, гафию и остался в одной белой тобе, нижнюю часть его тела покрывали шальвары, крепившиеся на шнурке ниже пупка.

- Можешь раздеться догола, - посоветовал ифрит. - Здесь тебя никто не увидит и не осудит.

- Приличия не позволяют мне ходить полностью обнаженным.

- Но я же не человек, меня ты соблазнить не сможешь, - усмехнулся ифрит. - Я, скорее, съем тебя, чем буду соблазнен тобой. Кролику невозможно соблазнить человека, а человеку - ифрита.

- Нет уж, - твердо решил Абд-Аллах. - Это мои правила и устои, я с детства был воспитан в строгости и с отвращением отношусь ко всякому греху, соблазну и пороку, поэтому даже сейчас не буду менять свои взгляды. И не упрашивай.

- Уж кто бы рассуждал о своей безгреховности, но только не тот, кто отослан в эту пустыню отцом за свои неблаговидные поступки.

- Мне не хочется продолжать наш с тобою спор: он будет совершенно бесполезным, так как я все равно останусь при своем мнении, - отрезал Абд-Аллах, всем своим видом показывая, что он не намерен продолжать разговор в таком духе и снимать тобу с шальварами он тоже категорически не намерен.

- Как пожелаешь. Тогда идем, человек, - прекратил перепалку ифрит, ему, по-видимому, тоже надоело спорить с Абд-Аллахом.

Абд-Аллах прихватил снятую с себя одежду и туфли, взял саиф и пошел по песку босыми ногами, стараясь не наступать на разбросанные повсюду камешки. Они оба, человек и ифрит, молча прошли сквозь вырубленный в скалах проход и, наконец, добрались до пляжа. Абд-Аллах аккуратно сложил одежду у края скалы, положил сверху саиф, прижав им одежду, а затем встал как вкопанный, озирая озеро омовений.

- Чего же ты ждешь? - спросил, обернувшись, ифрит у Абд-Аллаха. - Или ты боишься? Если боишься, то я могу пойти вместе с тобой. Я погасил до утра свое пламя и тебе не нужно страшиться быть сваренным заживо, если я войду с тобою в воду. Как видишь: от меня осталась одна лишь чернота. Только попроси, и я сопровожу тебя.

- Не надо, я сам…

- Что ж, похвально, тогда иди. Иди, - ифрит махнул рукой в направлении воды.

Озеро омовений было угольно-черным, и лишь большая круглая луна, которая постоянно висела в ночном небе Пустыни Грез, отражалась в его водах длинной белой дорожкой. Абд-Аллах медленно брел по прохладному песку пляжа. Ступни его погружались в сырой песок, который застревал меж пальцев ног, и Абд-Аллаху вдруг захотелось побыстрее омыть ноги в воде, чтоб избавиться от неприятного ощущения, которое доставлял ему песок. Но он все-же не спешил, так как подспудно чувствовал, что прямо сейчас совершается некое таинство, которое совершенно не предполагало суеты. За его спиной громоздились белые скалы, охранявшие озеро, и Абд-Аллах всем телом ощущал их таинственную мощь. Шаг за шагом Абд-Аллах, наконец, добрался до озера и замер у самой кромки воды: прямо перед ним лежала плоская гладь, в которой отражалась лунная дорожка, тянувшаяся по зеркалу воды. Редкая рябь иногда пробегала по поверхности сразу же пропадала в глубине. «И почему в этой пустыне луна всегда полная? Днем здесь постоянно хмуро из-за туч, ночью постоянно ясно из-за луны. Но тут я ни разу не видел солнца, словно его лучам запрещено освещать эту землю», - совершенно не к месту задумался Абд-Аллах. Удивительно, но ифрит соблюдал тишину, не подгоняя, как обычно, его своими язвительными замечаниями: он не требовал, не издевался, не подначивал, и, что было самым удивительным, он даже не попытался столкнуть Абд-Аллаха в воду. Абд-Аллах, словно прогоняя морок, тяжело вздохнул и решительно шагнул в воду. Вода в озере была на удивление теплой, и, что особенно понравилось Абд-Аллаху, она сразу смыла песок, прилипший к ступням. Облаченный в белые одеяния он брел во тьме, медленно погружаясь в черную воду. Вода уже дошла до коленей, но Абд-Аллах продолжал двигаться вперед; и вот вода дошла уже до пояса, но он все еще шел вперед; наконец, когда вода достала до груди, только тогда он остановился. Абд-Аллах стоял в теплой, словно молоко верблюдицы, воде и был готов нырнуть в первый раз. Он закрыл глаза и зажал пальцами нос, чтобы случайно не нахлебаться озерной воды.

- Приди ко мне. И я упокою тебя, - нежно прошептало озеро пролетевшим над его гладью ветерком.

Абд-Аллах в испуге открыл глаза и спросил:

- Здесь кто-то есть?

- Я упокою тебя, не бойся, поверь мне, - снова прошептала зеркальная гладь озера и печально вздохнула. - Смотри на луну в моем отражении и иди вперед. Иди по лунной дорожке прямо, не сворачивая, и ты достигнешь упокоения. Не бойся ничего. Иди…

Сам не понимая, зачем он это делает, Абд-Аллах, безвольно поддавшись уговорам голоса, уже было двинулся вдоль лунной дорожки, как сзади раздался окрик ифрита.

- Человек, ты что, утонуть собрался?

Абд-Аллах резко остановился, едва сделав шаг, и оцепенение спало с него, он оттолкнулся ногой от дна и принялся пятиться к пляжу, стараясь на смотреть на отражение луны в черной воде. Он добрался до места, где вода была ему по пояс и быстро окунулся три раза, стараясь как можно быстрее совершить тройное омовение и покончить со всем этим наваждением. «Все, - подумал он. - Я, все-таки, окунулся как положено, и сделал именно так, как говорил об этом старик, теперь нужно быть предельно осторожным, чтобы случайно не запнуться за что-нибудь и не окунуться с головой в четвертый раз, иначе меня утащат на дно обитатели озера». Абд-Аллах развернулся и хотел было уже идти к берегу, туда, где его ждал ифрит, но что-то похожее на склизкие канаты, мгновенно окрутило его икры и медленно, но с упрямой настойчивостью, потащило назад, в глубину.

- Абрак, помоги! - завопил Абд-Аллах, смертельно испугавшись. - Меня что-то схватило и не дает выбраться из озера!

Ифрит мгновенно встрепенулся и на его черном лице показался зубастый оскал.

- Ах ты, старый лжец! - прорычал ифрит и, взмахнув крыльями, в два счета оказался над Абд-Аллахом.

- Руку, дай мне твою руку! - прокричал Абрак.

Абд-Аллах протянул ему обе руки, и схвативший их ифрит принялся тянуть человека вверх. Его крылья яростно хлопали, разгоняя по глади озера волны. Абд-Аллах завис в воздухе: ноги его по щиколотки скрывались в воде, удерживаемые чьими-то щупальцами, а руки выворачивал из суставов ифрит, отчаянно тянувший Абд-Аллаха вверх. Через мгновение ифрит осознал, что он запросто может оторвать Абд-Аллаху руки, отпустил его.

- Как только освободишься, беги прочь! Тебе ясно? - прокричал он Абд-Аллаху и нырнул в воды озера.

- Ясно, ясно! - в ответ прокричал Абд-Аллах, который упал в воду так, что над водой торчала лишь его голова. Но ифрит не расслышал его слов: он уже полностью исчез под водой и лишь кончики крыльев дрожали над поверхностью воды.

Вскоре Абд-Аллах почувствовал, что его ноги стали свободны и он, бешено разгребая перед собой воду, отталкиваясь ногами от дна, помчался на берег. А сзади него озеро внезапно вскипело многочисленными пузырями и забурлило, а над этой кипящей водой показались блестящие крылья ифрита. От воды повалил густой пар, который полностью накрыл прибрежную поверхность озера. Озеро плевалось кипятком, и Абд-Аллах отчаянно стремился вперед, чтобы не оказаться сваренным заживо. Секунда, другая, третья, и из клубов пара вверх взлетела крылатая фигура. Это был Абрак, с него ручьями лилась вода. Он звонко захохотал, выбросил в озеро длинные скользкие канаты, которые держал в обеих руках. Он принялся, словно юла, крутиться в воздухе вокруг оси, стряхивая с себя остатки влаги, - было видно, что он просто наслаждается вновь выпавшим на его долю приключением. Находясь в полнейшей ажитации, Абрак совершил несколько воздушных кульбитов, и белый пар стал рассеиваться от мощных взмахов его крыльев. Абд-Аллах уже выбрался на сушу, добежал до самых скал, тяжело опустился наземь, и, прислонившись спиной к скальному камню, сидел и тяжело дышал, бездумно наблюдая за резвящимся над озером ифритом. Он был совершенно сбит с толку и не понимал, что же такое приключилось с ним в водах озера. Абрак же, вдоволь нарезвившись и разметав остатки пара, взмахнул крыльями и ринулся прямо к Абд-Аллаху.

- Как же хорошо! - захохотал он, опускаясь на песок напротив Абд-Аллаха. - Как же замечательно! Как же я редко развлекаюсь и как я скучаю по таким вот небольшим радостям. Спасибо тебе, человек, что повеселил меня, давненько я так не забавлялся, - рот ифрита растянулся в улыбке, вновь обнажая острые зубы.

- А вот мне совершенно не весело! - в ответ закричал Абд-Аллах, вытирая капли воды с подбородка. - Я думал, что погибну там, в водах этого проклятого озера! Неужто я нырнул четыре раза и нарушил условия, о которых говорил старик?! Быть того не может! Клянусь, что я нырнул только три раза!

- Нет, что ты! - успокоил его ифрит. - Ты нырнул ровно столько раз, сколько было нужно, а именно: три, просто, как мне кажется, обитатели озера были настолько нетерпеливы, что не захотели упустить шанс, чтобы схватить тебя. Я же предупреждал тебя о том, чтобы ты не брал с собою меч. По-видимому, они хотели с тобой пообщаться, узнать твои истинные намерения, и почему ты пришел к ним с оружием.

- И как я смог бы пообщаться с ними, если бы я утонул?

- Ах, как же ты наивен, человек. Если ты утонешь сам, или тебя утопят, тогда да, ты, как обычно это бывает у вас, у людей, умрешь. Но если тебя на дно утянут морские или речные обитатели, то ты не задохнешься, а сможешь их властью дышать под водой. Ты будешь чувствовать себя как рыба, словно у тебя есть жабры. Но, к сожалению, имеется одно но: ты больше никогда не сможешь выйти на сушу, так как на поверхности твоя гортань пересохнет и станет твердой, словно пустынный камень, и ты попросту задохнешься. Да-да, тебя погубит тот самый воздух, которым ты прежде свободно дышал на суше и наслаждался этим. Не удивительно ли, правда? В противном случае, тебе придется выковать огромный серебряный чан, заполнить его водой и все время сидеть в нем, пока этот чан будут возить на телеге, чтобы ты смог попасть туда, куда тебе будет необходимо.

- А почему нужен серебряный чан, а не чугунный, например?..

- А потому, что в чугунном чане варят рыбу! - выпалил ифрит и закатился от смеха.

- Нет уж, спасибо, это была бы не жизнь, а сплошное мучение… - грустно вздохнул Абд-Аллах.

- Как сказать, как сказать, - ответил ифрит и хищно улыбнулся, выставляя напоказ свои острые зубы. - Представь себе: все моря и океаны принадлежали бы тебе, а по суше ты бы путешествовал в чане, водруженном на телегу. Две стихии были бы подвластны тебе. Ты мог бы нанять десять тысяч слуг за тот жемчуг, который добыл бы на дне моря. Ты мог бы присвоить себе все золото, которое покоится в трюмах погибших кораблей, а потом нанять еще десять тысяч слуг. Вот поэтому я и говорю - как сказать. Может, ты и прав, а может, и нет. Но хватит уже отдыхать, давай подымайся. Хочу взглянуть на тебя, может быть, в последний раз.

Абд-Аллах нехотя поднялся с песка, толком не понимая, о чем говорит ифрит, а Абрак, пока Абд-Аллах вставал, покинул его, направившись к проходу между скалами. Вскоре он вернулся, держа в руках старый йеменский саиф Абд-Аллаха.

- Что ж, давай попробуем! Прав был старик или нет. Снимай свою мокрую тобу.

- Я уже говорил о приличиях…

- Я не заставляю тебя снимать твои шальвары. Истинно говорю: из-за твоего, человек, бараньего упрямства, мне иногда хочется просто сожрать тебя, чем что-то долго и терпеливо объяснять тебе.

Ифрит подошел к скале, которая имела легкий уклон назад, крепко прижался к ней, постоял так секунд пять, а затем, отойдя, крикнул Абд-Аллаху:

- Снимай свою тобу и клади на камень, я нагрел его. Быстрей, поторопись.

Абд-Аллах подчинился и, сняв тобу, положил ее на нагретый ифритом камень.

- А теперь повернись ко мне, Абд-Аллах! - скомандовал ифрит.

Ничего не подозревавший Абд-Аллах обернулся, и Абрак с силой вогнал меч ему прямо в живот. Абд-Аллах от неожиданности охнул, согнулся пополам и стал было прощаться с жизнью, но резкой боли в животе он не почувствовал. Да, он ощутил сам удар, да, он понял, что удар был направлен именно в живот, да, он обратил внимание на то, что ифрит держит в руках его йеменский саиф, но острой боли от проникающей раны так и не возникло. И, готовый уже упасть наземь и умереть, Абд-Аллах, неожиданно для самого себя, продолжил стоять на ногах, безгранично пораженный крепостью своего тела.

- А сейчас я отрублю тебе голову! - в полном восхищении заорал ифрит, замахнулся мечом и ударил Абд-Аллаха по шее. Голова человека мотнулась от удара, но шея не поддалась мечу, оставшись совершенно невредимой, - без единой царапины, без какого-либо пореза.

- Ай да старик! - восторженно загоготал ифрит и немедленно рубанул Абд-Аллаха по ноге, не причинив ей тоже никакого вреда.

- Перестань, что ты делаешь?! - в ужасе воскликнул Абд-Аллах, закрываясь от ифрита голыми руками.

- Что я делаю?! - удивился ифрит. - А ты разве не видишь сам?! Да я же просто рублю тебя, мой милый человечек!!! - он снова замахнулся и ударил Абд-Аллаха по руке. Та осталась цела, лишь нелепо дернувшись от удара.

- Прошу тебя, перестань! - умоляюще закричал Абд-Аллах. - Ты хочешь убить меня?

- Нет, я лишь проверяю слова старика. И он-таки не солгал! Тебя невозможно убить мечом. Само собой, я могу, приложив чуточку усилий, сбить этим саифом тебя с ног, но вот разрубить тебя я не в состоянии. Ты, воистину, стал меднокожим и моим ударам сопротивляешься изрядно. Смотри, как крепко ты стоишь на песке, словно врытый в землю каменный столп. Понимаешь ли ты, как тебе повезло? Ты можешь стать величайшим воином Аравии, причем непобедимым воином! Никто и никаким оружием не сумеет тебя убить, и только лишь людское коварство, низкое и презренное, как это водится у вашего племени, сможет погубить тебя. Так что радуйся и ликуй!

- Как мне радоваться, если ты не оставляешь попыток меня зарубить?

- Успокойся, я лишь утолил свое любопытство, а ты самолично удостоверился в том, что неуязвим для клинка. А теперь идем: еще чуть-чуть и будет светать, а тебе еще нужно хорошенько выспаться, да и мой огонь очень скоро полностью вырвется наружу. Признаюсь, что мне хотелось бы опалить тебя своим пламенем, чтобы узнать, устойчив ли ты стал к огню, но из-за твоих моральных принципов делать этого я не буду, иначе я дотла сжег бы твой шальвары, а ты стал бы укорять меня за это. Очень мне это нужно! Пока будем считать, что ты неподвластен огню, но обещай, что как только вернешься к шатру - разожги костер и сунь туда руку, ибо только так ты узнаешь - можешь ли противостоять пламени.

Абд-Аллах снял с камня и натянул на себя высохшую тобу, а затем, сходив за остальной одеждой, накинул на плечи мишлах, чтобы побыстрее согреться, надел на ноги туфли, на голову - гафию, повязал гутру вокруг шеи и схватил протянутый ифритом меч, который вложил в ножны с обмотанным вокруг них черным платком, подаренным ему ифритом. Старый саиф в этих ножнах принял вид столь таинственный и зловещий, что Абд-Аллаху на секунду стало не по себе.

- Вот видишь, - подшучивал над Абд-Аллахом ифрит, когда они возвращались обратно в Пустыню Грез, - ты все время любуешься своим мечом и, как мне кажется, уже втайне мечтаешь о подвигах, которые жаждешь совершить.

- А что плохого в мечтах? - возражал ему Абд-Аллах. - Только благодаря мечтам человек устремляется вперед и чего-то добивается в своей жизни.

- Отнюдь, - не соглашался с ним ифрит. - Возьми ковер погрубее, кинь его на песок, сверху на него положи мягкий ковер, после кинь поверх всего тюфяк, ляг на него, да и предавайся себе мечтам, ничего не желая и никуда не стремясь. Нет. Чтобы чего-то достичь, человек должен действовать, а не потакать своим мечтаниям.

- Зачем действовать попусту, если не осознаешь своей цели? - снова возразил Абд-Аллах.

- Согласен с тобой! - хлопнул в ладоши ифрит. - Важно не только строить планы, но и стараться их реализовать. Лентяй ничего никогда не добьется.

- С этим я не буду спорить. Тут ты, конечно, прав.

Так они шли, болтая друг с другом, и вскоре, пройдя вырубленный в скалах проход, очутились в Пустыне Грез.

- Знаешь куда лететь? - спросил ифрит Абд-Аллаха?

- Примерно знаю.

- Лети строго во-о-он туда, - ифрит указал направление, куда следовало лететь Абд-Аллаху, - и никуда не сворачивай. Заметишь луч света, лети к нему, поешь и ложись отдыхать. Завтра вечером я снова навещу тебя и расскажу про возвестников смерти. Итак, прощай, человек.

- Прощай, Абрак.

Глава 16

На этом они и расстались, и ифрит, громко хлопнув черными крыльями, исчез в ночном небе. Абд-Аллах остался наедине с собой и его одинокую фигуру освещало мягкое сияние вечно полной луны Сахраа Эль-Ахлям, великой Пустыни Грез. Ночью снова похолодало, и Пустыня Грез, как всегда, стала неприветлива. Абд-Аллах понял, что настала пора собираться, поэтому он уселся на летающий ковер, примостил саиф себе под ноги, и собрался было взлететь, но некое гнетущее чувство неожиданно овладело им: черные тени, отбрасываемые лежавшими на песке камнями, принялись медленно тянуться к Абд-Аллаху, расспространяя вокруг себя ледяной холод. Поначалу Абд-Аллах впал в ступор, до конца не понимая, что же такое происходит вокруг него, но затем он с ужасом заметил, как тени, отбрасываемые пустынными камнями, медленно, но неумолимо ползут по песку в его направлении. Сердце Абд-Аллаха бешено заколотилось: уж очень зловеще выглядели эти длинные тени, которые совершенно не подчинялись природным законам. Ведь обычная тень всегда стремится прочь от источника света, словно бы убегая от него, но эти тени, наоборот, медленно тянулись к Абд-Аллаху, подобно щупальцам спрута, и - о ужас! - часть из них ползла по песку поперек света луны, а часть принялась двигаться даже в сторону самой луны! Это было просто невероятно! Абд-Аллах понял, что вот-вот, и с ним может случится что-то такое, что уже невозможно будет исправить, что это неизвестное может навсегда похоронить его в этой пустыне, поэтому он, охваченный диким страхом, что есть мочи выкрикнул слово «эрукья!» Но было уже поздно: тени тотчас прыгнули на него, накрыв собою и ковер, и самого Абд-Аллаха с ног до головы. Абд-Аллах был полностью укутан в темный саван из теней, словно его крепко запеленала заботливая материнская рука. Ковер, на котором он сидел, мелко затрясся, стараясь сбросить с себя цепкие тенистые путы, но, как он ни старался, он никак не мог взлететь. Абд-Аллах, объятый ужасом, уже стал ощущать, что адский холод, исходивший от теней, своими ледяными пальцами начал медленно проникать ему сквозь одежды, устремляясь прямо к сердцу, чтобы сжать его в своей мертвенно-холодной руке, мгновенно заморозить, а затем раздавить, раскрошив его на тысячу ледяных осколков. И вопль отчаяния вырвался изо рта Абд-Аллаха: он зарычал словно лев и из последних сил вытянул из-под ног йеменский саиф, схватил его покрепче и затем ткнул мечом прямо в прильнувшие к нему тени, которые немедленно отпрянули назад, опасаясь уколов старой надежной стали. И, воистину, надежный саиф, точная копия меча халифа Умара, как всегда, не подвел своего хозяина! Тени мигом исчезли, и ковер, свободный от их пут, так резко взмыл в небо, что Абд-Аллах чудом не свалился с него. Набирая высоту, он взглянул вниз: тени, прислужники старого зла, исчезли, в на песке остались лишь обычные тени, мертвые, недвижимые. «Все-таки ты проклята, Сахраа Эль-Ахлям!» - прокричал Абд-Аллах, потрясая мечом, и с негодованием плюнул вниз, выражая свое презрение этой предательской пустыне. Теперь он не опасался неприятностей: наваждение осталось позади и успокоившийся Абд-Аллах взглядом указал ковру, куда ему нужно лететь. Долго ли, коротко ли, но изрядно пропутешествовав в черном небе и страшно окоченев, он наконец-то заметил слабый поток света, прямой стрелой идущий в небо, и направил ковер прямо к этому потоку. Чем ближе он подлетал к источнику света, тем яснее проступали силуэты мегалитов, окружавшие поток, наконец показался шатер и трое спавших рядом с ним верблюдов. Абд-Аллах, не в силах сдерживаться, захохотал, что он, наконец, добрался до своего пристанища, но смех этот был скорее похож на карканье ворона, поэтому он, и сам испугавшись звуков своего голоса, поспешил замолкнуть и приказал ковру снижаться. …Спать, спать и только спать. Хоть в шатре и было страшно холодно, но Абд-Аллах очень надеялся согреть свое импровизированное гнездышко, заботливо свитое из тюфяка и одеяла, теплом своего тела: он был так измотан, что немедленно провалился в сон. Он был так вымотан, что снов ему никаких не привиделось. Да и видеть он их совершенно не хотел. Проснулся Абд-Аллах ближе к полудню. Ему страшно хотелось есть, и поэтому, слушая урчание в животе, пришлось варить чечевичную похлебку, кидая в нее куски вяленого мяса. Это был последний его полный день, который он был обязан провести в Пустыне Грез. Он с нетерпением ожидал ифрита, который должен был прибыть ближе к вечеру: Абрак хотел рассказать Абд-Аллаху о каких-то возвестниках смерти, о которых сам Абд-Аллах мало что слышал. Плотно пообедав, Абд-Аллах принялся страдать от безделья, и, чтобы хоть как-то занять себя, начал собирать вокруг своего шатра мелкие черные камешки, а затем, сидя на песке, принялся выкладывать из них небольшую пирамидку. Но пирамидка была очень непослушной и все время рассыпалась, словно ее камешки не желали складываться в единое целое. На мгновение Абд-Аллаху даже показалось, что кто-то невидимый забавляется с ним, щелчком пальца каждый раз разрушая его детскую забаву, поэтому ему скоро наскучили эти игры, и он пошел проверить верблюдов. Троица чувствовала себя прекрасно, и он расстреножил животных, чтобы они хоть немного побродили окрест, разминая свои затекшие ноги. Чтобы верблюды не потерялись, Абд-Аллах привязал каждого из них друг к другу длинной веревкой. Затем он остановился передохнуть и подумать, что бы ему еще нужно было сделать. Взгляд его упал вниз, прямо на песок Пустыни Грез и, немного подумав, он решил набрать в переметную суму пару-тройку горстей этого песка. Абд-Аллах просеял песок от мелких камней, загребая его и пропуская меж пальцев, затем осторожно ссыпал в другую руку и аккуратно продул от пыли, а после высыпал в кожаный кошель, в котором хранились монеты, выданные ему отцом. Абд-Аллах рассудил, что монеты ему на обратном пути вряд ли понадобятся, а вот сохранить воспоминание о пустыне, об ифрите, об озере, о дивах было бы совсем неплохо. Он уже представлял себе, как будет показывать отцу и семье, своим родным и близким этот песок, бахвалясь своим близким знакомством с ифритом и от всего сердца благодаря отца за подаренных разноцветных верблюдов, которые спасли ему жизнь. А потом, оставшись со своим отцом один на один, он непременно поведает ему, что он стал, как назвал его ифрит, «меднокожим» и попросит совета, как ему жить с этим дальше. Кошель Абд-Аллах сунул обратно в переметную суму и похлопал по ней рукой.

Тучи, которые, как показалось Абд-Аллаху, в этот день были еще темнее и суровее, к вечеру, по обыкновению своему, исчезли, раскрывая бездонную пустоту ночного неба Пустыни Грез. Абд-Аллах сидел у костра и осторожно ворошил горелой веткой кривые стволы акации, которые он привез с собой: он хотел, чтобы жадный огонь полностью насытился стволом сухого дерева, честно предоставив ему взамен свой жар. Абд-Аллах уже поужинал, съев остатки приготовленной днем пищи, и с нетерпением ожидал ифрита. Пока он ужинал, Абд-Аллах рискнул испробовать свою огнестойкость. Он закатал тобу до плеча и мигом сунул руку в огонь, ожидая, что тот опалит ее и запахнет горелым волосом. Но нет. Такого не случилось - волосы на руке не сгорели, да и сам он не ощутил никакой боли. Тогда Абд-Аллах сунул руку глубже в костер, рискуя сжечь тобу. Воистину, это было странное чувство: огонь лизал ладонь и пальцы, но Абд-Аллаху было лишь немного щекотно. «Получается, что я мог бы взойти на костер, и мне бы ничего не было?» - подумаль Абд-Аллах. И это было просто замечательно! Оставалось проверить еще одно - мог ли он утонуть в воде? Но попробовать это он мог лишь за пределами Пустыни Грез.

Ифрит не заставил себя долго ждать: не прошло и получаса после того, как с неба исчезли тучи, а из пустыни потянуло прохладой, скучающий Абд-Аллах услышал далекие звуки - это Абрак хлопал крыльями, по своему обыкновению кружась в воздухе. Он подлетел вплотную к Абд-Аллаху, да так близко, что едва не затушил его костер.

- Приветствую тебя, человек! - величественно произнес Абрак, опускаясь на ноги, и церемонно осклабился своей иглозубой улыбкой, легонько кивнув Абд-Аллаху.

- Приветствую тебя, ифрит! - так же напыщенно ответил ему Абд-Аллах, стараясь не рассмеяться. - Присаживайся у моего костра.

- Благодарю и надеюсь, день твой не был скучным или печальным? Ибо сегодня твой последний день у меня в гостях. Сегодня вечером мы распрощаемся друг с другом, так как завтра с утра я, к сожалению, я не буду иметь возможности проводить тебя до врат моей пустыни.

- Как скажешь, Абрак, я и так благодарен тебе за все то, что ты сделал для меня.

- Надеюсь, ты будешь помнить свое здешнее приключение до конца жизни?

- Обещаю тебе.

- А теперь скажи мне: ты пробовал сунуть руку в огонь?

- Пробовал. Рука цела, огонь лишь щекочет ее…

- Как замечательно! - Абрак всплеснул руками от радости. - Ты, получается, единственный среди людей такой неуязвимый. Ай, как хорошо! - он сложил крылья и, наконец-то, присел у костра напротив Абд-Аллаха. В руке он держал нечто продолговатое, плотно завернутое в ткань. Положив это нечто рядом с собой на песок, Абрак сообщил:

- Сегодня мы никуда не пойдем и никуда не полетим, поэтому оставь мой летающий ковер себе, может, он когда-нибудь тебе пригодится. А сегодня я расскажу тебе про возвестников смерти. Но прежде чем я начну свой рассказ, мне хочется сделать тебе еще один подарок.

- Спасибо, - ответил смущенный Абд-Аллах. - Я не ожидал от тебя дара и прошу тебя: дай мне немного времени, чтобы решить, что мне подарить тебе взамен, ибо это будет уже твой второй дар за сегодняшний день.

- Что ты, тебе не обязательно мне что-то дарить! Что может мне пригодиться в этой пустыне?

- И все же, мне хотелось бы ответить чем-то на твои дары.

- Но, право, ты же еще не знаешь, что я хочу тебе дать. Разве тебе не любопытно?

Ифрит взял в руку завернутый в ткань подарок, зубы его звонко щелкнули, и он крикнул: «Лови!», а затем перекинул предмет прямо через горящий костер. Абд-Аллах неловко схватил брошенный ему сверток, чуть-чуть не уронив его. Что ж, Абрак вел себя как Абрак - для него все было забавой. Абд-Аллах положил себе предмет на колени и принялся разворачивать ткань, сгорая от нетерпения. Перед ним предстала кривая сабля в черных узорчатых ножнах из змеиной кожи. Абд-Аллах осторожно вынул саблюиз ножен: клинок засиял в ярком свете луны.

- Это чудо… - невольно прошептал Абд-Аллах. - Она светится в лунном свете. Могу поклясться, что она светится…

- Нравится? - довольным голосом спросил ифрит Абд-Аллаха.

- Очень… - честно признался ему Абд-Аллах.

- Дарю ее тебе, дарю ради того, чтобы ты стал сильнейшим воином в Аравии. Надеюсь, что когда-нибудь кто-нибудь сообщит мне весть о том, что есть в Халифате непобедимый воин, и зовут его Абд-Аллах, и, когда я услышу эту весть, я буду знать, что и я причастен к тому, что ты стал великим человеком. Обещаю, что с ее помощью ты завоюешь многие страны. А посему хочу огласить тебе ее имя. Запомни его - «Змея». Жалит она смертельно!

- Я очень благодарен за такой подарок, но он слишком дорого стоит, как я могу его принять?

- Как принять? - спросил ифрит. - И, в самом деле, как же принять? Дай-ка я подумаю… Прими с благодарностью! - и ифрит весело рассмеялся.

- Но на такой дар я обязательно должен чем-то ответить, причем чем-то достойным, но вот что у меня есть?! - в сердцах выпалил Абд-Аллах, - Может, ты возьмешь мой шатер?

- Шатер? - удивился ифрит. - Ты предлагаешь мне забрать твой шатер? Но он мне совершенно ни к чему. Я не сплю в шатрах.

- Тогда, может, ты возьмешь верблюда? Бери любого, хоть черного, хоть белого, хоть красного.

- Зачем мне верблюд? Верблюд мне тоже не нужен, - отказался и от этого «подарка» ифрит.

- Тогда возьми двух, я оставлю себе лишь одного, чтобы на нем покинуть Пустыню Грез.

- Я уже сказал, что мне не нужны твои верблюды, чем я буду их тут кормить? Их проще тогда скормить дивам. Ты хотел бы, чтобы я скормил твоих верблюдов дивам?

- Нет, я бы этого не хотел.

- Вот видишь… Правда, у меня к тебе есть одно предложение, и если хочешь, я выскажу его тебе. И тогда, считай, мы квиты с тобой.

- Внимательно слушаю, тебя, о Абрак!

- Когда ты пройдешь сотню битв, поразишь тысячу воинов, покоришь десятки стран, женишься на четырех женщинах, вырастишь двадцать детей и сотню внуков, проживешь двадцать тысяч дней к тому времени, когда ты уже будешь уважаем, мудр и когда начнешь жить исключительно своим прошлым, не задумываясь о своем будущем, когда смерть начнет своим ледяным дыханием дуть тебе в затылок, я предлагаю тебе, человек, вернуться сюда, в Сахраа Эль-Ахлям, Пустыню Грез. Здесь течение времени остановится для тебя. Пусть твои потомки только привозят воду и еду раз в неделю или в две недели. Ты можешь под старость остаться жить здесь. Мы будем вести с тобой беседы, ты будешь рассказывать мне про свои битвы и поражения, про жен, детей и внуков, а я расскажу тебе сказки о том, что было так давно, что уже и не вспомнишь, о чудесах, о приключениях, о странствиях, о народах, населяющих этот мир и о чудовищах, которые живут рядом с ними. Послушай меня, Абд-Аллах! Я приглашаю тебя к себе: когда настигнет старость и немощь - стань моим гостем в обмен на эти мои дары. И обещаю тебе, что если когда-нибудь тебе надоест жить в Пустыне Грез, ты устанешь от праздных дел, от самой жизни, даже от меня, и когда ты попросишь у меня смерти, я дарую тебе смерть, это я тебе обещаю. Ты не можешь быть убит оружием, поэтому, я передам немощного тебя джиннам, которые вынесут тебя за пределы моей пустыни, и ты тихо скончаешься от старости, или я могу утопить тебя в озере омовений, и ты в неге и спокойствии будешь жить под водой как призрак, ни о чем не печалясь и не сожалея. Ты услышал меня, человек?

- Я услышал твои слова, о Абрак, благодарю тебя. Давать какое-либо обещание прямо сейчас я не собираюсь: ты сам понимаешь, что путь нашей жизни каждый раз разветвляется, и любой человек ежесекундно находится на развилке судьбоносных путей. Который из них выбрать - еще та задача, а выбрав - человеку нужно все хорошенько обдумать: не будет ли он затем сожалеть о своем выборе? Но я в любом случае буду помнить о твоем предложении, о Абрак, в любом случае! К тому же, я как раз хотел спросить тебя о том, что мне делать со своей неуязвимостью, как мне поступить с ней, как мне жить дальше? Ибо я, право, даже уже не знаю: сожалеть ли мне о том, что я стал таким неуязвимым, или радоваться?

- Хороший вопрос задал ты мне, человек. Отвечу так: только со временем ты поймешь - дар ли это для тебя или проклятие. Только со временем вы, люди, все время мудреете, и только с временем безнадежно глупеете. Если ты будешь познавать тайны этого подлунного мира, мне кажется, что неуязвимость пойдет тебе на пользу, а если ты будешь проводить время в праздности, лености или унынии, то твоя неуязвимость ничего не даст тебе, а, может, даже приведет к гибели. Так я думаю, - и Абрак умолк на мгновение, но потом встрепенулся и продолжил: - Ну да ладно, решать как тебе жить дальше нужно тебе, и только лишь тебе, а я же обещал поведать о возвестниках смерти. Ну так слушай меня внимательно, Абд-Аллах. Видел ли ты когда-нибудь нефудских бродяг, выходцев из бесплодной пустыни, той пустыни, откуда они бегут в поисках воды, хлеба и пристанища? Бродят они постоянно грязные, вечно голодные, все в струпьях, облаченные в рваные одежды, толкутся по торговым площадям со своей медной гривной, которая красит их шею в мерзкий зеленый цвет. Ногти их обломаны, они босы, не знают ни туфель, не сандалий, и раны их привлекают к себе мясных мух. От них несет резким потом, кислым немытым телом, а волосы их словно жгуты меж собою сплетенные, с издетства растут таковыми, вечно грязны и нечесаны. Одежды свои, кишащие гадами всякими, а чаще, что вшами и блохами, они никогда не стирают, ибо их обычай таков, и священным они его почитают, моются же только тогда, как лужу какую завидев, быстро срывают с себя одеянье и голыми немедленно лезут в ту лужу. Люди обычные их сторонятся, стараются место нефудцам как можно быстрей уступить, так как считается, что если нефудский бродяга к кому-либо чуть прикоснется, болячки свои он отдаст тому человеку, которого прикосновением проклял. Как по мне - обычные они попрошайки, живущие нищенством и кражами мелкими. Но свято хранят они шейную гривну свою, так как считается, что это их единственная плата за кровь и за выкуп убитого ими. Ежели плата мала, сзываются ближайшие к казни нефудцы, которые, с гривнами расставаясь, вносят потребную часть нужной им виры. Нужно заметить, что чаще всего, никому и никак вреда они не причиняют, но разве известно о них достоверно, что мирною жизнью живут те бродяги? Лишь так говорят. Но вот кажется мне, что только днем они мирные, а ночью, скорее всего, мирных путников грабят, налетевши толпою, или совсем убивают, до смерти, чтоб завладеть их одеждой, иль монетами встречного странника. Но речь я веду не об этих нефудских бродягах, а об их старом поверье про возвестников смерти. Нефудцы клянутся, что они в силах разглядеть возвестника смерти, деньги за это берут на торговищах разных, на улицах сидя, щелкают там языками и цокают, словно бы птицы какие. Кто же такие возвестники смерти, и как их описывают нефудцы? Они утверждают, что у того, кто умрет очень скоро, темная тень появляется рядом и руками своими нежно его обвивает. Медленно тень залезает на человека, левой рукою хватает за горло, правой - за лоб, ногами сжимает живот. Безглазую голову мягко кладет на плечо и плотно вжимается в спину несчастного. И словно бы горб вырастает у того человека. Но вы, обычные люди этого не видите, видно возвестников только нефудским бродягам - так они утверждают, клянутся при этом разными страшными клятвами. Люди советы у них часто ищут, и если нефудец вдруг скажет, что возвестник уж рядом с тобою, или уже оседлал твою спину, гонят они прочь человека, чтоб он торопился, нашел бы писца побыстрее, чтоб тот оформил последнее слово в присутствии свидетелей и огласил бы его непременно. Сделать то надо столь быстро, как только это можно, ибо одно достоверно: если возвестник находится рядом с человеком или уже его оседлал, - тот человек непременно умрет, но вот когда он умрет - никому не известно. Многие из полководцев брали в походы с собою нефудских бродяг, чтобы они озирали поле брани оком своим для выясненья того, рядом с каким войском больше толпятся возвестники смерти. Да, человек, так можно определить, у кого погибнет больше воинов, но вот кто выиграет битву или проиграет в ней - этого определить невозможно, ибо гений командира и доблесть его воинов многое решают на поле боя. Но, с другой стороны, если за войском толпится тьма-тьмущая возвестников смерти, можно с уверенностью предполагать, что именно это войско проиграет, потеряв умершими несчетное количество воинов. Поэтому я даю тебе совет: когда-то и ты будешь участвовать в какой-либо битве, будучи уже воеводой, поэтому постарайся перед битвой найти нефудского бродягу, найми его и попроси следовать за войском. Дай ему верблюда, дай ему воды и еды. Послужит тебе он хоть какой-то подмогой.

- Спасибо, о Абрак, за твой рассказ, это неоценимая помощь, я обязательно последую твоему совету, - ответил Абд-Аллах. - Но кто же они такие эти возвестники смерти? Это духи, джинны, ангелы, шайтаны?

- Давным-давно я имел разговор с одним ангелом, который рассказал мне историю возникновения возвестников смерти. Общались мы с ним довольно долго. Часто бродили по различным местам, спорили между собой, много смеялись и, конечно же, нередко злились друг на друга. Были ли мы с ним друзьями? То мне неведомо. Разве, что были приятелями. Мне было интересно с ним, а ему со мной: мне кажется, что общаясь с ним, я изучал его, а он исследовал меня, соответственно. Скажу прямо: в природе моей всегда кроется предательство, и предательство дружбы - это для меня не исключение. Кроется во мне и неверность, ибо во мне нет привязанности ни к кому и ни к чему, мне все любопытно, но как только я досконально изучу что-то, немедленно это бросаю, прочь посылаю, ибо оно уже не интересно мне. Все меньше и меньше вещей в этом мире, что привлекают меня, все меньше и меньше возбуждает во мне любопытство хоть что-то. Вещи везде одинаковы, люди везде одинаковы. Солнце встает на востоке и заходит на западе. И так уже тысячи лет. Ничто не меняется в мире подлунном.

Ангел сказал мне, что возвестников не было раньше, из ангелов не помнит никто, чтоб Всевышний их создавал. Но слухи такие идут, что когда-то давно камень огромный упал прямо с неба, погубив миллионы людей, их скотину, леса и поля. Что озера и реки испарились, земля же в воздух взлетела и падала долго потом на сотни и сотни баридов. А те, кто выжил, вдруг стали ссыхаться, не ели, не пили, и, вроде бы умерли, но не совсем. Говорили, что камень высасывал жизнь из несчастных людей. Ангел поведал, что, мол, слухи ходили, что в госте небесном как раз прятались те, кого называют сейчас «возвестники смерти». Правда то или нет, я не знаю, но будем считать, что ангел не ошибался. И похоже, что существа эти питаются жизненной силой людей. Они словно кубло червей в брюхе, которые тянут соки своего господина, вмиг изнемогая его. И по иному поступить они не могут, природа их такова. Да, они могли бы незаметно пить душу пойманного ими человека, медленно доводя его до смерти, человек бы сох постепенно, увядал, слабел потихоньку, день ото дня старясь на глазах своих родных и близких, но возвестники выпивают жизненную силу залпом, словно опрокидывают в свое ненасытное горло огромную чашу, полную жизни, мгновенно лишая себя источника пищи, поэтому тотчас сползают они с мертвеца и начинают искать себе новую жертву. Но не всех в жертву выбирают возвестники смерти, есть люди, которых они очень любят, этих они без промедленья сжирают себе на потеху. И далее могут просто по свету скитаться, не обращая вниманья ни на женщин, ни на мужчин, ни на детей, что мимо них постоянно проходят.

- А как они выглядят, на кого похожи?

- Как я слышал, нефудские бродяги утверждают, что похожи они на серые пыльные мешки из джута, имеют руки и ноги, похожие на стебли лиан, такие же серые, безглазую гладкую голову. Конечности их могут вытягиваться далеко вперед, чтобы успеть поймать заинтересовавшую их добычу.

- А кто может их видеть?

- Нефудские бродяги, как я уже сказал. Да и то не все выходцы из Нефуда. Лишь выходцы из нескольких племен. Но и среди нефудских бродяг попадаются мошенники, заявляющие, что видят возвестников, но это не так.

- А джинны и ангелы?

- С трудом, лишь как ускользающие тени на ярком солнце. Мы можем их видеть, только если не будем смотреть на них прямо, а зрением боковым. По-видимому, они чувствуют наш взгляд и ускользают, растворяясь в воздухе.

- Как интересно. Значит, возвестники не из нашего мира?

- Сколько Всевышний миров сотворил - нам не известно, на то Он и Всевышний, все в Его власти, делает Он то, что Сам пожелает. Нам известно лишь то, что Он Сам захочет нам что-то поведать. Можем ли мы угадать Его мысли или желанья? Конечно же нет, Он так Велик, что понять Его разумом нам никогда не возможно. Кажется мне, что лишь властью Его камень на землю упал, ведь только Он мог совершить это чудо, и камень огромный принес в мир наш возвестников смерти.

- Я понял тебя, о Абрак. И что надо лишь с этим смириться. Ни ангелам, ни джиннам, ни людям знать не положено то, что задумал Всевышний. Чтоб Он ни делал - все делает Он на всеобщее благо.

- Истинно так, - согласился с Абд-Аллахом ифрит. - Хочу рассказать тебе старую-престарую сказку. Ее поведал мне тот самый ангел, с которым я приятельствовал в былые годы. Послушай ее, человек. Давным-давно, так давно, что уже и не упомнишь, между реками, которые зовутся Тигр и Евфрат, располагалось одно древнее царство. Год в этом царстве состоял из шести месяцев, каждый месяц был по шестьдесят дней. А в самом конце лета жрецы выделяли еще пять дней. Их называли черными днями потому, что в эти дни сток этих двух рек, Тигра и Евфрата, падал так, что Евфрат в плохие годы бывало, что совсем пересыхал. Правил тою страной лугаль, царь, правил жестоко, страну свою держал под твердою рукою. Каждый подданный обязан был, несмотря ни на что, платить ежегодную подать. Если засушливый год поражал посевы иккарумов, как в тех местах называли крестьян, падеж случался скота, гибла домашняя птица, сгорал урожай без воды, но упрямый лугаль все равно требовал подать взыскать, причем ровно такую же, как годом раньше; и, хотя землепашцы разорялись, семьи их с голоду гибли или они побирались в мученьях, сборщики дани жестокого лугаля были немилосердны к несчастным, стража изымала все, все до последнего зернышка спельты и последнего стручка гороха. Каждую мину зерна подсчитывал властный чиновник: он восседал на циновке, а подле него возвышались мешки и корзины со спельтой, те, что в уплату налога были насильно изъяты. Эрешкигаль уж готовила для бедных чертоги в царстве печальном своем, но вдруг кто-то из этих несчастных иккарумов обнаружил, что бесполезных, просящих постоянно еды и питья младших детей можно с пользой продать, ведь лишние рты только мешают, являясь обузой, а дохода они не приносят в голодные годы. И стоят они именно так, какова ежегодная подать лугалю. И, чтоб сохранить остальную семью, иккарумы принялись продавать своих младших детей, всех, кто приглянулся бы требовательному покупателю, но старших детей берегли, если пищу они в дом приносили, если же нет - то и их продавали нещадно. Детей продавали своему господину, лугалю,, заезжим купцам, странникам, заемщикам, владельцам харчевен, погонщикам, ткачам и дубильщикам кож, в общем всем, кто мог дать нужную для уплаты налога цену. Некоторые бедные иккарумы поставили продажу своих детей на поток. Братья и сестры в семье деловито заботились о тех своих братьях и сестрах, что готовились отцом на продажу. Их мыли раз в шесть дней, им накрепко запрещали пачкать одежды, им запрещали сквернословить и учили улыбаться, даже через не могу. Мальчики стоили дороже, но и красивые девочки, которых брали в храм, чтобы те стали священными блудницами, или те, кого судьба уготовила быть наложницей для господина, тоже имели гораздую цену. Как только у иккарума рождался ребенок, ему сразу поступало несколько предложений на продажу. Покупатели приходили в дом с подарками для родителей, желая выразить им свое почтение, ведь те усердно старались, выращивая в своем доме будущего раба. Сидели, пили густое пиво, важно потягивая его с помощью длинных тростинок из пузатого глиняного горшка, вытирали с лица пот холщовыми платками, само пиво заедали жирными лепешками, горой наваленными на большом плоском блюде. Рассказывали друг другу последние вести и обсуждали свежие сплетни, хохотали над своими и чужими шутками. Затем приводили ребенка, раздевали его донага. Покупатели долго осматривали испуганное дитя, ощупывали мышцы, мяли живот, смотрели - втянут или вытянут пупок, сколько выпало и выросло зубов, не крив ли на глаз, не свернут ли нос, не надорвано ли ухо, ни хромец ли, ни суха ли рука или нога. Если была девочка - смотрели также на мать, стоявшую рядом - будет ли девочка красива, как и она. Ямки на щечках, мягкая улыбка, взгляд из-под пушистых ресниц, стать, не кривы ли ноги, цвет глаз и волос - все было важно для покупателя. Купленные мальчики попадали обычно в работники, ученики мастеров и надсмотрщиков, а также в военные рабы, те, что с пращами бегут впереди войска, и первыми же погибают от вражеских стрел. Самое лучшее мальчику было попасть в городскую или царскую стражу. Тогда там он с раннего детства учился охране порядка и защите царской особы лугаля. А когда подрастал, стражником он становился; раб, он имел право дубинкой свободных людей наказывать за беззаконное поведение и чинимые ими беспорядки. Если осматриваемый ребенок плакал, стеснялся и противился обследованию, покупатель в назидание бил дитя плоской деревянной лопаткой по спине, а слуги хватали ребенка за руки, насильно удерживая, чтобы тот не избегнул наказанья. Затем, если товар покупателю нравился, наступало время торга. От имени отца выступал деревенский поверенный. Торговались долго, упорно, информирую друг друга о ценах на юных рабов в разных городах царства, о затратах на их перевозку и еду, о плате за одежду и минимальное обучение. Покупатель цену старался понизить, поверенный старался набить, чтоб ребенка продать подороже, так как десять процентов стоимости раба-ребенка шли в деревенскую казну. Затем, нагрузившись пивом и, наконец, договорившись между собой, ударяли по рукам. Покупателю поверенный выдавал глиняную табличку с отверстием, где указывалось имя юного раба или рабыни и имена их родителей, ниже шел формальный текст с родительским согласием на продажу сына или дочери. Потом ребенка брили налысо, а на шею надевали бронзовое кольцо с концевиками. Концевики заводили в бронзовую втулку, которую деревенский кузнец, кряхтя от старательности, обжимал клещами. После его работы снять рабское кольцо с шеи было попросту невозможно, разве что можно было только распилить его. Постепенно вся страна стала работать на производство рабов. В нее потекли большие деньги и довольный лугаль объяснял приезжим посланникам других держав, что у него нет проблем с наполнением казны, а народ живет вольготно и сытно, в полном достатке. Вот на это-то страну и упад небесный камень, посланный, по-видимому, Всевышним. Произошел взрыв, случился потоп, и камни долго падали с неба: погибло бесчисленное множество подданных лугаля. А из тех, кто остался жив, насельниками из небесного камня была высосана вся жизнь. А потом все эти насельники покинули камень и разбрелись по миру в поисках новых жертв. Страна лугаля прекратила свое существование. Была ли вина в появлении вестников смерти самого лугаля и его жадных подданных, прогневавших Всевышнего? И чем они его прогневали, продажей невинных детей или же своим многобожием? Того мы не ведаем. Но случилось именно то, что случилось. Ну что ж, вот ты и выслушал мою сказку о появлении возвестников смерти. Видишь, человек, сколько полезного подарил я тебе и сколько полезного рассказал я тебе. Я подарил тебе свою гутру, свою кривую саблю, свой ковер, передал тебе Запретную Книгу, помог сделать тебя неуязвимым и рассказал о том, как использовать возвестников смерти, нефудских бродяг и как победить обезумевшего Секера.

- Я очень тебе благодарен, о Абрак! - горячо воскликнул Абд-Аллах. - Воистину, твои подарки бесценны, а рассказы поучительны.

- Похвально то, что ты благодарный человек, - заметил ифрит. - Ведь всякий раз мне попадаются ужасно грубые люди. В их жилах течет черная кровь, да такая, что съешь, бывало, негодяя, и горечь от него во рту целую неделю держится, и несварение, и мысли печальные. Как же я ненавижу таких людей! Бр-р-р! Со временем я научился выявлять неблагодарных чернокровцев среди вашего племени по одному лишь их виду и попросту разбивал им головы, чтоб они не отравляли ядом своим ни людей, ни джиннов. Эх, это были еще те времена! Но знай: если ты когда-либо услышишь, что в вашей местности пропадают люди, не списывай все на дело рук человеческих. Иногда это может быть джинн, который решил проредить вашу общину от людей с черной кровью.

- А у них и вправду черная кровь? - ужаснулся Абд-Аллах.

- Не у всех, полностью черная редко у кого бывает. Но она заметно темнее, чем у других людей.

- Но зачем вам, джиннам, вмешиваться в дела людей и истреблять тех, у кого в жилах течет черная кровь?

- Ах, как бы тебе объяснить понятнее? Они невкусные. Нам, среди которых есть людоеды, они совершенно противны, как протухшее мясо, на котором уже сидят мухи, тыча жалом своим в подгнившую плоть. Для вас же людей, это тоже презренные представители вашего рода, просто недостойные жить. Где бы не появились они, чернокровые, всюду несут с собою раздор, непорядок, унынье. Они насмехаются над людьми, занимаются их травлей, дразнят, муки душевные доставляют гонимым, иль хуже того - принуждают людей к самоубийству. Дай им отпор - и виновен ты будешь, все они вывернут наоборот, жизнь твою поломают, ославят тебя так, что родные места ты захочешь покинуть, чтобы в позоре не жить. Но если ты, доведенный до крайности их поведеньем, все же прикончишь чернокрового - горе тебе! Ведь убийство любого из чернокровых будет судом человеческим судиться как простое человечье убийство. Мы ж избавляем сей мир от них по нашей внутренней страсти, так же как вы, люди, стремитесь быстрее избавиться от ненавистной вам вещи. Мы делаем вашу работу за вас. Так что в этом ты будь благодарен.

- Но получается, что избавляясь от худших из нас, джинн-людоед пестует вкусных ему людей, словно бы стадо овец. За что же мне быть благодарным? Джинн избавляется от паршивых, чтобы питаться достойными?

- Ха-ха-ха! - рассмеялся ифрит. - Истинно так! Но губим мы в племени вашем своею рукой чернокровых практически всех. Джинны съедают из вас, из людей, лишь жалкие крохи. Мы же не все людоеды, не нужно так думать о всех нас. Так что не бойся. Для этого есть и преступники, и дети-уродцы, есть старики и старухи, совсем бесполезные, и сановники важные, жирные, с ливером мягким и нежным. Их-то и можно сожрать. Девы есть старые, их мы тоже часто съедаем. Ей тридцать лет, ей задуматься надо о смерти: лет через пять - и в могилу она попадет, ведь нет ни мужа, ни дома, жизнь проживает без милого чада. Вечно прядет, ткани из шерсти плетет, словно бы паучиха, иль жарит лепешки - бесполезная баба.

- Какие печальные новости поведал ты мне, о Абрак! Я даже не знал и не думал об этом!

- Так мы же не стражи вашему стаду, мы не обязаны вас охранять, защищать. Мы не вы, как и вы не мы. Мы разные и никогда не поймем мы друг друга. У нас разные мотивы наших поступков, разные чувства, отличные мысли, мир этот мы видим совершенно по-разному. Стремление к одному и тому же может нас как объединить, так и сделать врагами. Хочешь, чтоб джинн помогал? Обозначь ему выгоду от такого почина, покажи его интерес, или покажи, что следствием сего предприятия будет убежище ему или защита. Ты понял меня?

- Я понял тебя, о Абрак. Помощь от джинна возможна тогда, когда интересна она будет джинну, но не иначе.

- Ха-ха-ха! - снова рассмеялся ифрит. - Воистину так. Видишь, как многому ты у меня научился. Прибыл в пустыню преступником, сосланным в изгнанье собственным отцом, вернешься обратно знающим природу джиннов человеком. Что ж, приступай к ужину, завтра с утра тебе нужно возвращаться домой. Буду ли я тебя провожать? Я не знаю. Скорее, что нет. Прощай, Абд-Аллах!

- Прощай, Абрак!

Ифрит встал, отошел от костра, и затем, взмахнув крыльями, устремился вверх, прямо в черное небо.

Абд-Аллах помахал ему рукой. Ифрит кувырнулся в воздухе, показывая свою лихость, и полетел к луне, низко висящей на небосводе.

С утра, когда Абд-Аллах уже разобрал шатер, сворачивал пожитки и навьючивал своих верблюдов, серое небо вдруг полыхнуло ярким пламенем - Абд-Аллах понял, что это прилетел Абрак. Он все-таки решил попрощаться напоследок. Пылающий ярко-желтым пламенем ифрит вылетел из низких туч и опустился на землю. Он сложил руки на груди и молча наблюдал за тем, как собирает свои пожитки Абд-Аллах. Пару раз он поворачивал голову, словно прислушиваясь к чему-то далекому, пару раз отлучался, взлетая в небо, но к обеду прилетел окончательно и всячески подбадривал Абд-Аллаха, подгоняя его сборы.

- Торопись, человек, чтобы не путешествовать ночью по моей пустыне. Торопись. Надеюсь, что верблюды твои сильны, и ты сможешь сегодня достичь ворот, ведущих в мою пустыню. Как проедешь сквозь скалы, то заночуй там, рядом с ними: обещаю, что джинны по ту сторону не тронут тебя. И еще, хочу сказать тебе, человек: помни, что я обещал, - если ты устанешь от бренной жизни, то я жду тебя.

Внезапно ифрит наклонился и сгреб рукою приличную горсть песка Пустыни Грез. Он принялся мять его обеими руками так, словно старательно вымешивал тесто для лепешек. Одновременно он дул на руки горячим алым пламенем, плевал огненными струями, и песок в его руках стал превращаться в густую алую массу, но ифрит не прекращал усердно месить расплавленное стекло, которым становился песок. Вскоре он прекратил дуть и мять, развернул кисть левой руки и раскрыл ладонь: на ней покоился черный стеклянный шар. Ифрит схватил шар правой рукой и помотал им в воздухе, чтобы остудить его.

- Вот тебе еще один мой подарок, человек. Никому о нем не говори. Если попадешь в беду, из которой не сможешь своими силами выбраться, разбей этот стеклянный шар, и ты сразу же окажешься здесь, в Пустыне Грез. Но постарайся не попадать в такие ситуации. Моя сила тоже не безгранична…

Абрак подкинул стеклянный шар, тот взмыл вверх, а затем грузно упал на песок прямо у ног Абд-Аллаха. Абд-Аллах осторожно накрыл шар первой попавшейся под руку тряпкой, чтобы не обжечься, аккуратно взял столь дорогой подарок и положил его в суму, притороченную к черному верблюду; затем он горячо поблагодарил Абрака за еще один дар и сообщил ему, что он закончил свои сборы. Ифрит, весь в языках пламени, молча смотрел на то, как Абд-Аллах забрался на черного верблюда, уселся в седло «махави», ударил верблюда палкой, чтобы тот поднялся. Вскоре небольшой караван из трех верблюдов двинулись прочь из Сахраа Эль-Ахлям, Пустыни Грез.

- Прощай, о Абрак! - крикнул, обернувшись, Абд-Аллах на прощанье и помахал ифриту рукой. - Жди меня! Мы будем вести долгие разговоры!

- Прощай, человек! - ифрит взмахнул огненными крыльями и полетел на запад. Вскоре он превратился в огненную точку, которая исчезла в хмуром небе Пустыни Грез.

Черный, белый и красный верблюды шли развалистой походкой, мягко ступая по серому песку, и, хотя сверху, как обычно, на плечи тяжко давило затученное небо, Абд-Аллах улыбался… Теперь-то ангел будет не в силах зарубить его».

Глава 17

На этом Корсон закончил свой рассказ. За столиком стояла гробовая тишина: все поголовно молчали, из-за чего Корсону стало страшно неловко.

- Что-то вы все умолкли? Я чем-то расстроил вас?

- Да нет, - ответила за всех Эль. - Не то, чтобы расстроил. В общем. Но вот с этими твоими возвестниками смерти ты мне, например, настроение на весь сегодняшний вечер испортил совершенно. А вдруг, какой-то уже сзади меня притаился и только ждет, как бы полакомиться моими соками?

- Да нет, я не думаю, что они существуют. Это же сказка, хотя у деда моего имелись их фигурки, - загадочно улыбнулся Корсон. - И да, довольно страшными на вид они были.

- А ты так уверен в этом? Уж с таким ты воодушевлением о них рассказывал, - усомнилась в его словах Эль.

Корсон промолчал, не зная, что ответить.

- Елка, да отстань ты от Корсона, он же сказал, что это сказка, значит это сказка, - вступилась за своего парня Кара. - И вообще, чего это мы тут сидим? Давайте еще чего-нибудь закажем, а то нас попросят на выход. Все согласны?

- Да, да, да… - нестройными голосами одобрили ее предложение остальные ребята.

Кара помахала рукой. Подошел Хосе Эваристо с подносом, полным креманок с мороженым.

- ¿Quieres helado? - спросил он Кару. - ¿Estoy en lo cierto?

- Отлично! - похвалила его Кара. - Это именно то, что нам нужно. Рассчитаюсь потом, на стойке. Хорошо?

- ¡Ok, bien!

Когда креманки очутились на столе, вся компания принялась усердно уплетать мороженое.

- Чем завтра занимаешься? - спросила Кара Корсона.

- Ну, так как в Сонасомо я не попал, то, может быть, схожу туда с утра, потом к пойду к деду ремонтировать крышу, и, само собой, жду звонка от Бернхардта. Как мы с ним и договаривались.

- Ну а я тогда с утра в церкви Святого Паприкия будут волонтерить, если, конечно же, проснусь. Но, проснусь, к сожалению, я обязательно из-за пары наших болванов.

- Каких болванов? Ты про Хорса и Будимира? - тихо спросил Корсон.

- Про меня сплетничаете? - вмешался в разговор Будимир, услышавший, что произнесли его имя.

- Ха-ха-ха, - от души рассмеялась Кара, чуть не поперхнувшись от смеха мороженым. - Ой, мамочки, а я бы даже и не подумала! Два болвана!.. Нет, дорогой, успокойся, - Кара обратилась к Будимиру. - Речь идет не о тебе… Речь о наших охранниках из кампуса. Я рассказываю Корсону, что они за эти каникулы всю душу мне вымотали, да так, что я уже боюсь в общаге нашей оставаться ночевать. Я же поспать люблю, а ночью посидеть допоздна. Всем известно, что я сова, и что мне спать до обеда просто физиологически необходимо. А эти роботы в человеческом обличье каждый день и каждый вечер колотят мне в дверь, проверяя, на месте ли я. Иначе их и назвать по другому никак невозможно: автоматы они - самоуправляемые машины.

- Извини, что не знал таких подробностей… - смутился Корсон.

- Ай, да ну их! Вот удеру завтра пораньше в церковь, пусть стучат в дверь хоть до посинения. А начнут мне потом свои претензии высказывать, я им самим все накипевшее во мне прямо в лицо выплесну, и заявлю прямо, что занимаюсь благотворительной деятельностью, поэтому у меня вообще нет времени дожидаться их проверок; вот и посмотрим тогда, что они на это ответят.

- А что это тебя вдруг в церковь потянуло? - удивился Корсон. - Я, если честно, не заметил, что ты вся из себя такая церковная ревнительница. Конечно, это не мое дело, но все-таки мне любопытно.

- Да я недавно по улице шла, а рядом со мной церковный агитационный автобус остановился, и один молодой священник мне брошюру в руки сунул. А в ней было предложение поработать в церкви волонтером. И я подумала, почему бы мне не помочь несчастным людям? Тем более, что и меня в церкви, может быть, еще и накормят. Да и работа там не пыльная. Одежду и одеяла вынуть из коробок, разложить, рассортировать, упаковать для дальнейшей стирки. Ветхое пустить на тряпье. Помочь в приготовлении пищи и нарезке хлеба. Посуду затем помыть. Да мало ли что там придется делать. А еще мне интересно увидеть водителя приходского автобуса. Он показался мне каким-то странным, напуганным, что-ли. Вот и хочу выяснить для себя, что же его так испугало.

- Будь поосторожнее, я этим церковникам совершенно не доверяю, - предупредил Корсон. - Не нравятся они мне. Раньше они были более открытыми. Понятно, что партия, исходя из-за своих политических мотивов, их дармоедами считает, но это не афишируется, ведь в Конфедерации, все-таки, достаточно много верующих, а политическое руководство партии, естественно, все это учитывает. Но в последнее время, как мне кажется, да и не только мне, с Церковью что-то неладное творится. Похоже, что она постепенно превращается в некую секту.

- Как? - удивленно спросила Кара.

- Дед мне рассказал, что сейчас они принялись отбирать наиболее преданных им верующих и проводят с ними особые закрытые богослужения. Чего раньше никогда не случалось, хотя Церковь всегда была реакционна и строго охраняла постоянность и неизменность своих обрядов. Для Церкви издревле установленные правила всегда являлись святым каноном. От правил никто и никогда не отступал ни на йоту - об этом нельзя было даже подумать. Теперь же церковники внезапно отошли от канона и стали прогрессистами, разделив свою паству на две неравные части. Подавляющая часть паствы - простые люди, такие, как мы с тобой. Они как были, так и остались для Церкви обычными прихожанами: для этих людей, в сущности, ничего не поменялось. Но в Церкви прямо на наших глазах произошел отход от канона в целях отбора для особых богослужений избранных прихожан, что является странным и достаточно подозрительным. Не прошло и пяти лет, как Церковь выпестовала другую, совершенно особую группу прихожан. Прихожан с церковными привилегиями. По каким критериям отбирались эти люди - никому не известно. Но именно они принимают участие в закрытых богослужениях, куда допускаются даже не все представители Церкви, а только лишь избранные. К тому же, Церковь принялась активно создавать открытые неформальные кружки, в которых ведутся беседы не только на богословские, но и на общечеловеческие и общегражданские темы, непосредственно затрагивающие повседневную жизнь простых людей, обсуждаются их нужды, заботы, требования, чаяния, а также возможность помощи людям, попавшим в трудную жизненную ситуацию, а так же способы их дальнейшей поддержки. И мне кажется, из большого количества малоимущих церковь лепит себе еще одну когорту особых адептов. И снова неведомо с какой целью.

- Хм, а я даже и не знала об этом, - удивленно хмыкнула Кара.

- А про все это знает очень ограниченный круг лиц. Простые люди совершенно не обращают внимания на церковные странности. Они их просто не видят, хотя все творится прямо у них под носом.

- А государство разве не внедряет к церковникам своих агентов?

- Я деда тоже спросил об этом. Он утверждает, что церковники с легкостью вычисляют таких осведомителей и попросту изгоняют их из своей общины, а из открытых кружков по интересам выдавливают под любым удобным предлогом.

- А дед-то твой откуда об этом все знает?

- Есть у него один знакомый… - загадочно усмехнулся Корсон.

- Ну вот, ты меня только раззадорил, придется все-таки сходить, проверить, что эти церковники там задумали.

- Останавливать тебя я, конечно, не буду, - сказал Корсон, - но будь все-таки поосторожнее там, хорошо?

- Хорошо. Обещаю, что буду осторожнее, - серьезно ответила Кара, а затем обратилась к остальным ребятам. - Ну, что, господа студенты, а не пора ли нам уже расходиться по домам? Кавалеры провожают дам, а дамы выражают благодарность кавалерам и благосклонно позволяют себя проводить.

- Ага, хорошо, и правда, пора идти, - зашумела вся компания и студенты принялись одеваться. Странный диалог Кары и Корсона озадачил практически их всех, а Эль вообще с подозрением начала поглядывала на нового парня Кары, видимо что-то обдумывая про себя.

Кара подошла к дяде Барбасу и расплатилась с ним за мороженое. Тот сунул ей пакет.

- Что там? - спросила Кара.

- Маленький презент от заведения. Вечером съешь, - ответил дядя Барбас и тут же, пока Кара не отошла от стойки, задал вопрос. - А ты знала, что среди так называемых сороконожек только у одного вида четное количество пар ног, а у остальных - нечетное?

- Нет, я этого не знала, - честно призналась Кара.

- Теперь ты об этом знаешь, - довольным голосом объявил дядя Барбас, словно эти знания могли помочь Каре в ее дальнейшей жизни.

Кара вернулась к столику, быстро оделась и выскочила из кафе вслед за остальными студентами. Колокольчик, как обычно, звякнул ей вслед. Вся компания терпеливо дожидалась ее на улице, и, когда Кара, наконец, вышла наружу, студенты напоследок еще раз попрощавшись друг с другом, стали расходиться. Корсон пошел провожать Кару, Хорс - Эль, а Будимир - Еву. Кара едва успела крикнуть в спину уходящему прочь Будимиру:

- Будик, не забудь про Николаса!

Будимир оглянулся, помахал Каре рукой и галантно взял Еву под руку. Кара , в свою очередь, тоже просунула свою руку Корсону под локоть.

- Да, интересные же истории ты знаешь.

- О, я много чего знаю, как-никак я внук антиквара, поэтому дед много чего мне рассказывал, да и сейчас многое интересное рассказывать не прекращает.

- Оно и видно. Скажи мне, а мне в самой церкви и в самом деле может быть опасно?..

- Ну, насколько я понял деда, государство в последнее время все чаще с подозрением смотрит на Церковь, ожидая от нее подвоха, а тут еще эти слухи муссируются о каком-то внутрицерковном тайном круге для немногих посвященных. Быть может, что это именно церковники эти слухи и распускают. Поэтому, повторяю, будь поосторожней…

- А зачем им это? - удивилась Кара. - Они же не дети, чтобы в шпионов играть.

- Magna mysterium fatisque vocantia iterum atque iterum. Люди любят тайну. Она притягательна для них. Обладание тайной есть приобщение к закрытому кругу людей, посвященных в эту самую тайну. В этом мы, взрослые, практически ничем не отличаемся от детей. Дети придумывают себе тайну и хранят ее меж собой, оберегая от сверстников, что позволяет им ощущать свою особенность, самость, знаковость, позволяет выделяться на фоне других детей, которые не догадываются о том, что у их сверстников имеется некий секрет. Обладая сокрытым знанием, мы чувствуем себя гораздо значительнее людей, которые не имеют такового знания, мы словно говорим окружающим: «Эй, вы, обыкновенные людишки, ничего-то вы не смыслите в этой жизни, ничего-то вы не знаете… Вы даже не догадываетесь о том, что имеется некая тайная истина, самая истинная истина в этом мире, самая правдивая правда, самое откровенное откровение. И только мы, хранители священного секрета, достоверно знаем, что есть что в этом мире и кто есть кто в нем. Мы, в отличие от вас, необыкновенные, не такие, как вы, и лишь только потому, что мы обладаем своим собственным секретом, который мы так бережно храним вдали от вас. Но мы вам его никогда не раскроем, запомните - никогда! Мы никогда не примем вас, таких серых, таких обычных, таких ничтожных, в наше общество, ибо мы не хотим низвести себя до вашего уровня, как и не хотим возвести вас до нашего. И пусть вы думаете, что вы такие же, как и мы, но это совершенно не так. Вы нам не ровня. Мы словно жрецы, мы будто хранители, которым божественной волей запрещено делиться сокровенным знанием с кем бы то ни было, ибо тогда все это сокровенное знание опошлится, будучи извалянным в грязи людского любопытства».

- Получается, что Церковь и в самом деле что-то затевает?

- Трудно это подтвердить, но похоже, что это так, - ответил Корсон. - Как я уже говорил, они каким-то образом выявляют всех внедренных к ним правительственных агентов и изгоняют их из своего круга.

- А если просто задержать епископов и допросить их?

- А за что их задерживать? - спросил Корсон. - Что они такого сделали, чтобы их задерживать? Каковы будут мотивы их задержания? Ты что, на допросе, если придется, будешь пытать служителя Церкви ярким светом? Холодом? Голодом? Жаждой? Или раздражающей музыкой? Какие вопросы ты будешь задавать? О чем? Боюсь, что это только вызовет всеобщее возмущение, да и давление самой Церкви будет невероятно большим. К тому же, ты удивишься, но именно церковь всеми правдами и неправдами увещевает мазовейских повстанцев прекратить бесполезное сопротивление и вернуться домой к мирной жизни, и получается это у нее зачастую неплохо. А государство должно накинуться на Церковь из-за одних только подозрений? Церковь двуглава, она очень стара, очень умна. Боюсь, что священники готовы играть с государством в одну известную игру под названием «угадай кто». О, Кара, уверяю тебя, что Церковь прекрасно умеет играть в эту игру. Нам подсунут ложных отцов Церкви, фальшивых авторитетов, ничего не решающих, ничего не значащих, ничем не распоряжающихся. Да, на публике они будут энергичны, они поведут паству, они будут на виду и на слуху. Но это будут все-таки ложные отцы Церкви. А вот на шаг или на два позади них будут стоять истинные отцы. Это будут иереи, монахи, пономари, ими даже могут быть ничем не примечательные с виду и благочестивые в деяниях миряне; именно они будут являться главными действующими лицами в этой бесконечной игре, именно они будут двигать фигурами на шахматной доске. И как прикажешь государству бороться с этой непрерывно меняющейся сетью, с этими цепями, звенья которых то постоянно рассыпаются, то постоянно сцепляются друг с другом в самых неожиданных местах? Церковь выставляет нам напоказ свою иерархию, мол, глядите, любуйтесь, вот они мы, но у нее нет иерархии на самом деле. Она словно вода в реке, перемешивающая внутри себя слой за слоем, и ты уже понимаешь, что вошел в одну реку, но вышел-то из другой. Церковный организм - это амеба с вырастающими то тут, то там ложноножками, и единственный способ победить его - проткнуть эту самую амебу, выпустив наружу ее цитоплазму. Поясню: если прихожане совершат массовый исход из Церкви, она погибнет сама по себе, или, по крайней мере, от нее останется одна ничего не значащая иссохшая оболочка. Дед рассказал мне, что совершенно недавно монашеские ордена Церкви принялись бороться против храмовых орденов. Казалось бы, Церковь принялась разъедать самое себя, в Церкви началась междуусобная война между монахами и храмовниками. Но не тут-то было! Даже эту борьбу члены монашеских и храмовых орденов выставили словно напоказ всему миру, очевидно стараясь отвлечь внимание нашего государства от чего-то такого, о чем ему, государству, не положено знать. Поэтому, Кара, скажу лишь одно: мне кажется, что в стране происходит нечто, о чем мы даже не догадываемся. Это звучит смешно, не правда ли? - Корсон печально улыбнулся. - Мы знаем, что что-то где-то происходит, но вот что происходит и где именно - этого мы не знаем. А церковники, похоже, знают. Но нам не говорят.

- Да, все-таки ты неплохо осведомлен, Корсон, - Кару совершенно поразили объяснения Корсона. - Я и не думала, что ты так обеспокоен всеми этими церковными делами.

- Алтарь пламян, а церковь ледяна. Алтарь погаснет - церковь истает, - ответил Корсон. - Так получилось, что я с самого своего совершеннолетия служил государству и хочу продолжать ему служить, поэтому мне страсть как не хочется, чтобы в Великой Конфедерации возникли какие-нибудь серьезные беспорядки. Ведь, если мои догадки верны, то нас ждет трудное будущее.

- О чем это ты?

- Времена чудес ждут нас, Кара. Времена чудес…

- Объясни, пожалуйста, что за времена чудес ждут нас, я не совсем поняла, - Кара попросила Корсона разъяснить, что он имел в виду.

- Со времен Большого Поворота в нашем обществе возникли необъяснимые девиации, которые, как нам стало известно из найденных артефактов, доставшихся от предшествующей цивилизации, там, в этой прежней цивилизации, совершенно отсутствовали. Предыдущие люди, люди прежней цивилизации, которые жили до нас, до произошедшего Поворота, как выяснили наши ученые, часто описывали в своих книгах разные чудеса и волшебные явления, на самом деле которых в их мире никогда не существовало. Это был их, как они сами говорили, «художественный вымысел». Сейчас же, после Большого Поворота, так называемые чудеса возникают повсюду и являются неотъемлемой частью нашего бытия, и, хочу заметить, они весьма похожи на те, которые были описаны людьми, которые жили до нас. И таких непонятных явлений в нашем мире со временем становится все больше и больше. И мне кажется, что Церковь зашевелилась именно поэтому. Мне кажется, что церковники или о чем-то догадываются, или определенно что-то знают. Знают такое, чем почему-то категорически не хотят делиться с властями Великой Конфедерации. Перефразирую даже так: они не хотят делиться своим знанием ни с кем. И мне кажется, что им кто-то помогает. Как можно объяснить то, что они с такой легкостью обнаруживают внедренных к ним правительственных агентов? Похоже, что церковники либо обладают прямо-таки сверхъестественными силами, либо у них имеются крысы в правительстве.

- Да уж, после твоих слов мне совсем расхотелось идти волонтерствовать завтра, - с тревогой заметила Кара.

- Не такая ты для них важная птица, - успокоил ее Корсон. - Сходи, осмотрись. Не думаю, что в самом церковном храме тебе будет что-то угрожать. По крайней мере, сейчас.

- Ага, напугал девушку, а теперь понуждаешь ее в прямо осиное гнездо сунуться, - Кара недовольно дернула Корсона за рукав. - Вот зачем ты так сделал?

Корсон засмеялся:

- Прости, как-то к слову пришлось, вот и брякнул, не подумав.

- Ты в следующий раз хоть предупреждай, что сейчас начнешь страсти всякие рассказывать, а то я всю ночь спать не буду; буду лежать, думать, ворочаться с боку на бок, и мне все время будет казаться, что как только я спущу ноги с кровати, меня за лодыжки схватят две зеленые руки с крючковатыми пальцами и утащат во тьму.

- Ну, тогда звони мне, если будет страшно: если что, я приеду и всю нечистую силу из-под твоей кровати напрочь прогоню.

- Ловлю тебя на слове, - Кара умолкла, но через секунду недовольно воскликнула. - Ну вот что у меня за характер?! А теперь вот мне просто до жути захотелось попасть в церковь!

Так, болтая друг с другом о том и о сем, Кара и Корсон дошли до ворот кампуса. Дверь в воротах была плотно прикрыта, но не заперта.

- Что ж, будем прощаться? - спросил Корсон.

- Будем… - ответила Кара, схватила его за пальто обеими руками, притянула к себе и поцеловала, быстро отпрянув, чтобы Корсон не успел ее обнять.

- За какие такие заслуги я заполучил твой поцелуй? - притворно удивился Корсон, приподняв брови.

- За обещание спасти меня. Ладно, давай иди, не стой. Теперь я тебя провожать буду.

- А как же моя очередь поцеловать тебя?

- А она пока еще не настала, - ответила Кара, хитро улыбаясь.

- Я понял, что ты сделала, - озарило Корсона. - Ты сделала так, чтобы и я тоже сегодня не спал, ворочался в кровати и думал о тебе. Коварная же ты девушка! Ловко подловила меня! Ну что же тогда, хорошо. Поцеловать себя не даешь, тогда будем прощаться. Пока, - Корсон коротко кивнул, развернулся и скорым шагом пошел прочь. Когда он зашел за угол кирпичного забора, Кара грустно вздохнула и потянула дверь на себя. Попав на территорию кампуса, она поставила пакет прямо на дорожку и с усилием закрыла дверь. Снег у двери был покрыт неприятно скользким льдом и виновато в этом было дневное светило, которое с полудня стало согревать своими лучами застывший город. С сосулек, которые острыми пиками свисали с навеса, накрывавшего собою ворота, накапала вода, и теперь там образовалась ледяная корка. Кара, стараясь идти осторожно, добралась до общежития, устало присела в вестибюле на пустой широкий диван и позвонила Будимиру. Тот не отвечал. Тогда она набрала номер Николаса. Николас поднял трубку и сонным голосом спросил, что ей нужно. Кара поинтересовалась, подошел ли Будимир. Когда Николас услышал его имя, Кара сразу же поняла, что Будимир у Николаса так и не появился, так как Николас, судя по отпускаемым им в разговоре крайне нелицеприятным выражениям в адрес Будимира, был до крайности раздражен его продолжающимся отсутствием; Николас, который никак не мог успокоиться, возмущенно повторял, что Будимир до сих пор не соизволил появиться, и уже, вероятнее всего, так и не появится, что он, Николас, более часа не может дозвониться до него, до Будимира, и что тот поступает абсолютно не по-товарищески, хотя, он, Будимир, глядя ему, Николасу, прямо в глаза, клятвенно пообещал зайти и помочь ему, Николасу, в решении задачи. Кара, которая терпеливо выслушивала его желчные излияния целых десять минут, перебила, наконец, пространный монолог Николаса и попросила его не расстраиваться, так как на часах еще не было трех пополудни и времени для появления Будимира было предостаточно. На что Николас недовольно возразил, что он, вообще-то, зверски голоден, обед он пропустил из-за того, что ему пришлось торчать в своей комнате и караулить Будимира, а его величество Будимир, видите ли, не соизволят-с взять чертову трубку. Кара, вздохнув, позвала его в вестибюль, сообщив, что в кафе ей дали бесплатный пакет с едой, которой она может поделиться с ним. Голос Николаса чуточку потеплел и он заявил, что немедленно подойдет к ней. И правда, не прошло и минуты, как Николас появился в вестибюле.

- Привет еще раз, Кара, - сказал он. - Я вот сидел-сидел, задачу решал-решал, в голову ничего не лезло, решил хоть немного поспать. Ночью мне что-то очень плохо спалось, вот днем в сон и потянуло. А Булимир так и не пришел. Обидно. И есть ужасно хочется.

- А вдруг обстоятельства таковы, что он не может позвонить или не может ответить?

- Это что за обстоятельства такие? - сердито возразил Николас. - Сексом они с Евой что ли занимаются?

- Ну почему сразу сексом, вдруг он в больницу попал? Или телефон потерял? Позвоню-ка я Еве и узнаю, где наш герой-любовник пропал.

Кара принялась дозваниваться до Евы. Та сразу же взяла трубку.

- Привет.

- Привет, Кара.

- Ты не знаешь где Будимир?

- Он рядом.

- Дай ему трубку, пожалуйста.

- Да… Сейчас передам.

- Привет. Ты где пропадаешь, вы еще гуляете?

- Ну, типа того.

- А чего трубку не берешь?

- Прости, телефон на беззвучный режим поставил, а вибрацию в кармане не чувствую. А в чем дело? Зачем звонишь?

- Да Николас тут рвет и мечет. Что ему сказать?

- Он словно ребенок. Времени-то еще навалом.

- Он не мог до тебя дозвониться, вот и решил, что ты его бросил.

- Ладно, сейчас ему перезвоню.

Пока Николас и Будимир разговаривали друг с другом, Кара полезла в пакет. Там она нашла шесть булочек с котлетами, которые были завернуты в бумагу. Кара достала три штуки, чтобы отдать их Николасу. Тем временем Николас уже переговорил с Будимиром и несколько поостыл. Затем он повернулся к Каре.

- Булочки? - спросил он.

- Ага, - ответила Кара.

- Мне? - снова спросил Николас.

- Ага, - снова ответила Кара.

- Спасибо, но мне Будимир пообещал чего-нибудь съестного купить.

- Бери, говорю. Ты же не обедал. А то он вдруг только к вечеру заявится.

- Обещал, что будет скоро.

- Ага, - в третий раз ответила Кара. - Будет он. Ага. Жди к шести, и это минимум.

- Эх, Кара, говоришь - только расстраиваешь, - мгновенно огорчился Николас. - Ладно, пойду я, что ли, а то, и в самом деле, есть страшно хочется. Одну про запас оставлю, а то вдруг этот горе-любовник все же не придет.

- Не беспокойся, я его взгрею тогда. Ладно уж, иди обедать.

Николас поднялся к себе, а Кара осталась сидеть на диване. Ей стало нестерпимо одиноко и горько: ей-богу, как же ей осточертело все время решать чьи-то проблемы, как же друзья-знакомые достали своим бесконечным нытьем, от которого ее настроение всякий раз портилось, а силы мгновенно истощались; как же она устала от этого постоянного негатива! Кара сидела, опустив голову и уставившись в одну точку: буквально только что с Корсоном она была безгранично счастлива, а Николас и Будимир успели испортить ей настроение за считанные минуты. Она стала жалеть, что не погуляла с Корсоном немного подольше, ведь, и в самом деле, времени оставалось предостаточно. Зажмурив глаза, Кара принялась мечтать о том, что скоро, очень скоро она уедет отсюда, и хотя уедет всего на одну неделю, но каким же это будет счастьем, когда она, наконец, покинет порядком опостылевшее общежитие. Каре все время казалось, будто от стен ее комнаты струятся невидимые флюиды, медленно и неотвратимо отравлявшие ее мозг. Из-за того, что Кара денно и нощно зубрила учебник, редко появляясь на свежем воздухе, она стала быстро утомляться и ее все время тянуло в сон; часто случалось так, что она внезапно начинала хандрить и не желала никого видеть. Четвертый курс поначалу давался ей с таким невероятным трудом, что она сама удивлялась, каким чудом она не забросила учебу куда подальше. Да, все это можно было бы списать на обычную человеческую лень, но чувство необъяснимой усталости преследовало ее практически повсюду, поэтому ее нежелание учиться, ее удивительную бестолковость и чудовищное безволие невозможно было объяснить исключительно проявлениями лени. Ведь лень, она как насморк - приходит и уходит. Но с Карой творилось что-то совершенно непонятное. Она чувствовала себя уставшей постоянно. Но вот однажды, сидя на диване в вестибюле общежития, Кара совершенно случайно обнаружила, что пресловутый вестибюль неким волшебным образом исцелил ее от постоянной депрессии. Пока она сидела на диване, все тревоги и заботы куда-то улетучились, а настроение стало просто великолепным. Каре даже захотелось немного попрыгать на диване и похулиганить. Вестибюль стал ее спасительной пристанью: по вечерам Кара приходила сюда, причем приходила именно тогда, когда студенческая братия уже не шаталась по всему зданию, и, удобно расположившись с учебниками и тетрадями на диване, накинув на себя плед и поджав ноги, читала учебники, монографии, компендии вместе со своими конспектами. Именно здесь, в вестибюле, странная апатия не имела никакой власти над ней: Кара прекрасно запоминала текст, анализировала данные, даже старалась строить свои гипотезы на основе изученного материала, успешно решала задачи. В общем, вне пространства ее комнаты она переставала ощущать тягостный дискомфорт, мозг сразу же принимался за работу, и ей было в радость учиться, и это доставляло Каре несказанное удовольствие. Сама Кара частенько задумывалась о том, что же с нею такое происходило: может, это был простой зимний авитаминоз? или боязнь закрытых пространств, клаустрофобия? или же, на самом деле, в ее комнате медленно испарялись какие-то угнетающие ее сознание вещества? или виноваты были бетонные стены, нещадно фонившие радиацией? Кара где-то прочитала, что и цемент, и щебень - основа любых бетонных конструкций, могут быть радиоактивны. Грешным делом, Кара однажды попросила завхоза, чтобы он выдал ей ключи от другой комнаты, а свою она сдала бы ему обратно, естественно, наведя чистоту и прибравшись в ней, но завхоз оказался тем еще образцово-показательным бюрократом, а попросту говоря - засранцем, и потребовал от нее такую кучу бумажек с такой уймой подписей и печатей на них, что Кара отступилась, совершенно отчаявшись когда-либо совершить обмен. Как только она представила себе, сколь долго ей пришлось бы бегать по различным отделам, да по разным корпусам института, чтобы поймать нужных ей людей, как руки сразу же опустились, и Кара задала себе один-единственный вопрос: «А на кой мне все это нужно? Уж как-нибудь обойдусь без новой комнаты». Теперь же Кара сидела на диване и постепенно отходила от разговора с Николасом. Вестибюль, как это всегда случалось, излечивал ее душу.

Глава 18

Кара, наконец, добралась до комнаты и от нечего делать достала свой постылый учебник с орнитисхиями. Время в общежитии, как это было всегда, тянулось невыносимо долго, и продолжать чтение учебника уже не было никакого желания, тем более, что завтра ей нужно было идти в церковь, и уж куда лучше было помечтать о том, какие приключения ее могут ждать, чем прямо сейчас сидеть, зубрить учебник и жевать всухомятку булочки с котлетами. Нет, никаких претензий к булочкам Кара совершенно не имела, булочки были вкусными, но вот эта всеобъемлющая скукота и вездесущая апатия… Прошел час, другой, и Кара решительно отодвинула учебник в сторону: ей категорически расхотелось продолжать зубрежку. От всей этой учебы ужасно захотелось есть, и, хотя это была еда перед сном, но она все же решила на скорую руку отварить сосиску и приготовить макароны с тертым сыром, а поэтому, недолго думая, решительно сунула учебник на полку и принялась кашеварить. Прошло всего пятнадцать минут - и ее ужин был готов. Чтобы не было так скучно при приеме пищи, Кара решила послушать свежие новости и ткнула пальцем на радиоприложение, которое имелось в телефоне. И радио, как обычно, не подвело ее. Диктор с присущим ему задором обсуждал с каким-то приглашенным ученым так называемые волны-убийцы, то и дело возникавшие в мировом океане. Кара молча жевала сосиску и слушала, как диктор весело подначивал ученого, утверждая, что ознакомившись с научно-популярными данными, которые он, диктор, смог изыскать, он сделал однозначный вывод, что он, диктор, предпочел бы перелетать с континента на континент на самолете, а не пересекать моря и океаны на каком-либо судне, даже столь огромном, как круизный лайнер. Ибо из-за пресловутых волн-убийц путешествовать по воздуху по его, диктора, мнению было куда безопаснее, нежели чем по воде. В своем ответе ученый не стал касаться туристических предпочтений диктора, но он принялся подробно рассказывать о «трех сестрах» - трех волнах-убийцах, идущих в океане одна за другой, которые возникали в энное время в различных частях мирового океана; ученый говорил о суперпозиции, синусоидальной форме, о солености вод и их температуре, о ветре над поверхностью этих самых вод, об изрезанности берегов, от которых могут отражаться обычные волны, чтобы своей интерференцией создать суперволну. Но диктору все эти научные гипотезы были совершенно не интересны: он требовал только жареных фактов - сколько погибло судов в мировом океане от волн-убийц, где, когда и сколько волны-убийцы смыли домов с побережья, какова была численность людских жертв, могут ли «три сестры» погубить лайнер, если будут идти одна за другой на коротком расстоянии друг от друга. Но сколько диктор ни подталкивал ученого рассказать о какой-нибудь захватывающей воображение катастрофе, произошедшей из-за этих самых волн, ученый все время отмахивался от его назойливых предложений и постоянно скатывался в науку. В конце концов диктору, по-видимому, все это надоело, а, может быть, его поджимало время, поэтому он дал отмашку режиссеру, чтобы тот включил пятиминутную рекламу. Пока шла надоедливая реклама, Кара успела вымыть посуду и уселась на кровать: так ей было удобнее слушать радио. Следующей приглашенной в студию была некая старушка, которая на полном серьезе утверждала, что ее кот шпионит за ней, а помогает ему в этом соседский пес. Кара совершенно не поняла, зачем пригласили на радио эту полусумасшедшую старую дуру, но, как говорится, раз пригласили, то пришлось слушать и ее. А старушка фальцетным голосом рассказывала, что кот постоянно провожает ее, когда она идет в магазин, но за крыльцо дома старается на выходить; затем этот кот-поганец басовито мяучит и, заметив прячущегося за живой изгородью соседского пса, совершеннейше наглым образом подмигивает ему, словно бы передавая эстафету по ее сопровождению. Пес, стараясь скрываться за деревьями, которые растут вдоль пешеходной дорожки, неотступно трусит за ней, за старушкой, до самого магазина. Старушка утверждала, что когда она впервые заметила, что за нею шпионят животные, она сначала не придала никакого значения этому происшествию. Но на следующий день, хорошенько подумав, ей захотелось провести практический эксперимент, поэтому она несколько раз резко останавливалась на дорожке и резко оборачивалась, всякий раз застигая пса врасплох. Пес же, в свою очередь, пытался где-нибудь спрятаться, чтобы продолжать оставаться назамеченным: он скрывался за деревьями, кустами, даже за газонокосилками и вазонами соседей. Подводило его то, что он постоянно вилял хвостом, что было сразу заметно; так что шпион из пса был абсолютно никудышный. Когда же старушка заходила в магазин купить продукты и всякую необходимую мелочевку, пес всякий раз подходил к витрине и внимательно наблюдал за тем, что именно она покупает и как оплачивает товар на кассе. Старушка клялась всем святым, что она самолично видела, как собачьи челюсти двигались так, словно бы пес проговаривал про себя наименование каждого приобретенного ею товара. Старушка, нервничая и постоянно перебивая диктора, сообщила, что уже не раз звонила по поводу слежки за собой в полицию, но полицейские так и не удосужились приехать к ней, а лишь направили бригаду врачей, прикативших прямо к ее дому в медицинской карете, и которых она, естественно, со скандалом прогнала прочь со своего порога, так как она не сумасшедшая. Диктор вновь объявил о рекламной паузе, но старушка, по-видимому, так крепко вцепилась в студийный микрофон, что Каре было отчетливо слышно натужное пыхтение диктора, пытавшегося вырвать дорогое радиооборудование из цепких старушечьих рук. В общем, старость и напористость победили молодость и замешательство, рекламная пауза была отложена на потом. Между двумя сторонами был достигнут компромисс, дабы дорогое студийное оборудование не было навсегда испорчено. Старушке выделили еще пару минут, и пожилая дама в резких тонах потребовала у городской ратуши незамедлительно принять эффективные меры по пресечению ее незаконного преследования со стороны распоясавшихся животных, если уж получилось так, что полиция, финансируемая этой самой ратушей, оказалась такой безмозглой и беспомощной. А в дополнение ко всему вышеизложенному старушка потребовала от городского головы поднять ей пенсию на десять талеров, так как она вознамерилась завести у себя еще одну пару волнистых попугайчиков, но размер нынешнего пенсионного пособия был таков, что в данное время позволял ей содержать только трех милых птичек и одного кота-предателя.

Каре надоело слушать дурацкое радио, она забралась в постель, хорошенько укуталась одеялом и принялась слушать музыку, которая в достаточном количестве хранилась на телефоне. Прошло минут сорок, и современная музыка ей тоже надоела, поэтому Кара принялась перебирать сборники и альбомы, хранившиеся в памяти телефона, бегло проматывая сотни названий, когда совершенно случайным образом не наткнулась на непонятно как проникшую в массив музыкальных произведений оперу со странным названием «Господин Ватанабэ и огромное рисовое поле». Кара была заинтригована названием оперы, поэтому она решила послушать ее. Как поняла Кара, опера рассказывала о довольно пикантной ситуации, в которую попала некая девушка-хи, принадлежавшая некоему господину Ватанабэ. По ходу оперы несчастная девушка с отчаянием умоляла пресловутого господина Ватанабэ показаться ей на глаза, но он, по-видимому, не желал видеть ее. Примечательно, что господин Ватанабэ внезапно исчез в то самое время, когда они шли вместе по дороге, пролегавшей меж рисовых полей. Господин Ватанабэ накануне изрядно выпил и все время отставал, постоянно останавливаясь и стараясь отдышаться. А девушка так увлеклась пением птиц в бамбуковом лесу, что совершенно оставила своего господина без присмотра. Теперь же она бегала вдоль залитых водою рисовых полей и настойчиво выспрашивала у работавших на полях крестьян исключительно одно: не видел ли кто из них господина Ватанабэ, одетого в неброские серые одежды и обутого в сандалии-гэта. Она проводила свои расспросы уже довольно продолжительное время, так как ей приходилось останавливаться практически у каждого из трудившихся пейзанов и петь перед ним одну и ту же длинную арию, вызнавая таким образом информацию о своем господине. Крестьяне по природе своей не отличались большой сообразительностью, поэтому девушке приходилось вновь и вновь повторять бесконечную песнь, но уже иными, более понятными простому крестьянину словами, и повторять ей приходилось до тех пор, пока до разума самого заскорузлого пейзана не доходило, что все-таки от него хотят услышать; уяснив просьбу девушки, крестьянин расплывался в улыбке, кланялся и не менее пространно выдавал ей встречное песнопение, в котором он долго и нудно рассказывал о своей тяжелой жизни на рисовых полях, о том, как ему приходилось каждый год разбивать окаменевшую землю тяжелой мотыгой и взрыхливать ее, как было нужно следить за утками, плавающими на полях, чтобы их не украли голодные бродяги, и, рассказывая все это в мелких подробностях, крестьянин в самом конце своей арии сообщал, что он в жизни никогда не видел господина Ватанабэ и даже не знает, кто он такой. Речь крестьянина непременно сопровождалась переливами кото и тревожными ударами тайко, что делало атмосферу оперы как можно более мрачной и вселяло обеспокоенность за дальнейшую судьбу господина Ватанабэ. Потратив огромное количество времени бесцельно, только в самом конце оперы наша хи выяснила, что подвыпившего господина Ватанабэ совершенно не к месту и не ко времени подвели некоторые внутренние органы, и он, тайно уединившись от своей рабыни, решил опорожнить кишечник в будке, нависавшей над рисовым полем. Такие туалеты-скворечники рачительные крестьяне специально устраивали для путников, дабы последние не тратили попусту драгоценный запас удобрений, скрываясь от людских глаз где-нибудь в высокой траве или за раскидистыми кустами, а смело извергали бы содержимое своих кишок для вящей пользы трудового крестьянства прямо в воду, покрывавшую рисовое поле. Хи неожиданно наткнулась на маленькую девочку, с достойным упорством отгонявшую палкой коричневого с зеленоватым отливом ужа от мертвой лягушки, и из ее объяснений узнала, что подгнивший пол никогда не ремонтировавшейся будки не выдержал благородного веса некоего тучного господина, и этот самый тучный господин через проломившийся пол рухнул прямо в дурно пахнувшую воду рисовых полей. Там он ползал на четвереньках, мокрый и пропахший людским экскрементами, чем растревожил тысячи мух, прятавшихся в траве, росшей по краям рисового поля. Как поняла девочка из воскликов тучного господина, он искал выпавший из его рук меч цуруги, и искал он меч столь долго и упорно, пока не захлебнулся и не утонул в зловонной жиже, той самой жиже, которая давала жизнь рисовым росткам. Девушка-хи сразу же опознала в утонувшем господина Ватанабэ, тело которого было извлечено из воды и с почестями сопровождено на крестьянской телеге в поместье клана Ватанабэ для последующего отпевания и похорон. Эта длинная опера постепенно стала навевать на Кару сон, и она, уже не в силах сопротивляться силам Морфея, выключила телефон, с головой укрылась одеялом и тотчас же заснула. Кара спала. И вновь странный сон снился ей. Она находилась на пыльной, в две колеи, проселочной дороге, вдоль которой стояли покосившиеся деревянные столбы с проводами и висевшими на этих самых столбах фонарями. Вечерело. Вокруг не было ни единой живой души. Внезапно на Кару налетел резкий ветер, закружил, заплясал вокруг нее, и, появившись словно из ниоткуда, вдоль дороги, позади столбов, принялись метаться разноцветно-яркие воздушные змеи, гирлянды из разноцветной кальки, обрывки афиш и плакатов. Ветер подхватывал их, не давая упасть на землю, швырял прямо в качающиеся провода, словно намереваясь оборвать их всей этой мишурой. Тусклые лампочки под колпаками фонарей беспрестанно мигали, словно сигналя кому-то торопливой морзянкой. Кара шестым чувством поняла, что скоро здесь произойдет нечто грандиозное. Пыльная дорога пропадала в глубоком овраге, который перекусил и проглотил ее своей ненасытной пастью; с той стороны оврага дорога вновь появлялась и вела прямо в темный лес, навсегда пропадая в нем; у самой кромки леса стояли конечные столбовые опоры, бесцельно освещавшие траву под собой и лапы росших рядом с ними елей. Напротив Кары, за столбами, в темноте, прятался пустой бревенчатый дом с накренившимся внутрь двора забором; по тому, как черны были некрашеные доски этого забора, а также по тому, что забор так никто и не выправил, Кара определила, что дом его хозяева покинули уже давным-давно. Ей стало любопытно и она перешла через дорогу, схватилась за забор и подтянулась, упираясь носками туфель в сухие доски. Забор пошатнулся, заскрипел, но, еще больше накренившись от веса Кары, все же выстоял. За забором Кара увидела заброшенный двор, деревья, а позади них чуть не до горизонта тянувшиеся заросли кормовой кукурузы, беспокойно волновавшиеся от постоянно налетавшего ветра. Рядом с домом громоздилась черная куча каменного угля. Видимо, хозяева дома когда-то заботливо запаслись углем на зиму, но что-то заставило их покинуть свое жилище, и уголь им больше не понадобился. Кара подтянулась повыше, осторожно перекинула ногу через забор и спрыгнула вниз. Дверь в дом хотя и была закрыта, но не была заперта, поэтому Кара сразу же попала в дом. Дом, и в самом деле, был заброшен уже давно. Везде: на полу, на столах, в шкафах и на стульях лежал толстый слой пыли, а с потолка свисали длинные клоки паутины, мерно покачивавшиеся от легчайшего дуновения. В самом углу комнаты около грязного окна, между стекол которого, как и на подоконнике, были рассыпаны в больших количествах мертвые мухи, прямо на сером оцинкованном листе стояла чугунная пузатая печь на четырех кривых ножках. Рядом с печью валялся пустой зольный ящик. Окна дома были столь грязными, что постоянно мигавший свет уличных фонарей с трудом пробивался внутрь. Кара шла буквально на ощупь, с осторожностью глядя себе под ноги и касаясь рукой стен, покрытых отслоившимися от сырости обоями. Пол скрипел под ее ногами, стол и стулья, стоявшие в зале, давно уже рассохлись, а фанера столешницы была вся испещрена мелкими трещинками. Створки платяного шкафа были вывернуты наружу, а внутри шкафа висела лишь пара одиноких плечиков. Кара прошла по полу, который вновь недовольно заскрипел при каждом шаге, дальше на кухню. Кухня имела довольно широкое окно, по-видимому, бывшая хозяйка любила смотреть на внутренний двор, когда готовила пищу, к тому же, большое окно давало лучшее освещение, поэтому нужда пользоваться электричеством отпадала до позднего вечера. Там, на кухне, стояла еще одна толстостенная чугунная печь на две конфорки, рядом с которой стоял металлический сетчатый экран, защищавший хозяйку от нечаянных ожогов. Поодаль к стене чугунными же кронштейнами была прикреплена раковина с краном, над раковиной висел белый шкафчик для посуды. У стены размещался массивный стол, слева и справа от которого стояло по одному стулу. На полу в полном беспорядке лежали различного рода кастрюли и сковороды: черные, светло-серые и желто-красные, по крайней мере, так показалось Каре. На полу, столе, стульях, печи кухни лежала такая же вечная пыль, какая покрывала весь остальной дом. По стене и потолку от выключателя стелился витой провод на керамических роликах-изоляторах, которые были аккуратно прибиты гвоздями с широкими шляпками. Видимо, на потолке кухни висела когда-то лампочка, но было похоже, что ламповый цоколь был срезан подчистую чьей-то заботливой рукой, и витой провод теперь одиноко свисал с потолка. Каре почему-то стало одиноко в этом заброшенном доме, который без покинувших его хозяев умер совершенно одиноким. Хотя на улице и дул прохладный ветер, Кара все-таки решила покинуть одинокий мертвый дом, ибо мертвых нужно было оставить мертвым, а живых вернуть обратно к живым. Она выбралась из кухни, прошла через сени и спустилась по лестнице во двор. Во дворе было куда светлее от фонарей, чем в мрачном заброшенном жилище. Кара решила пройти через сад, находившийся прямо за домом, поэтому ей пришлось обогнуть угольную кучу, наваленную посреди двора: ей следовало быть поосторожнее, чтобы не запачкаться ненароком черным углем. Мелкие угольные камешки похрустывали под ее ботинками, и Кара медленно двигалась вперед, чтобы не поднимать пыли, которая, как она думала, могла запачкать ее штаны и обувь. Наконец, перед Карой предстал заброшенный сад, небольшой, но крайне неухоженный, густо поросший высоким бурьяном. Из квадратного проема, вырезанного в стене дома, торчала длинная металлическая труба с вентилем. Труба, по-видимому, предназначалась для полива сада, и было похоже, что когда-то на нее даже насаживали шланг. В проеме была сколочена обсадная коробка из обойных плашек, и все пространство в ней было щедро заполнено паклей, являвшейся импровизированной защитой от сквозняков и мышей, которые могли проникнуть в дом. Паклю некогда покрывала прозрачная пленка, защищавшая ее от воздействия сырости и снега, а также от птиц, которые обожали выдирать мягкие волокна для своих гнезд. Но пленка истрепалась и порвалась от времени: пакля сгнила и уже не выполняла тех функций, которые нее возлагали исчезнувшие хозяева дома. А в самом центре сада стояли три одинокие яблони: они недавно сбросили свой немногочисленный урожай, и теперь прозрачные янтарно-желтые яблочки медленно гнили в рослой траве, днем привлекая к себе внимание ос и шмелей. Забор, окружавший сад, развалился окончательно, так как комли столбов, на который он держался, были порядком изъедены древоточцами и превратились в труху. И теперь забор лежал, широко распластавшись на земле и медленно истлевая. Кара подошла к забору, забралась на него и прошлась туда-сюда: забор так мягко пружинил, что она не удержалась и стала сильнее раскачиваться на нем, словно ощутив себя в детстве. Понемногу грусть прошла и ее одолело любопытство: а что же будет дальше? Кара принялась прыгать на заборе, совершенно не опасаясь того, что доска может подломиться, и она грохнется вниз или, хуже того, сломает себе ногу. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Да, все это было очень похоже на ее детство, на ее прекрасное далекое детство, до обидного быстро покинувшее ее, то детство, где никогда не было войны, революции, где всегда было вкусное мороженое, забавные и смешливые подружки, любимый плюшевый кролик с красными пластмассовыми глазами, забавный хомячок Людвиг и где были все еще живы и папа, и мама. Вдоволь наигравшись, довольная Кара спрыгнула с забора и обошла двор вокруг, чтобы возвратиться обратно на проселочную дорогу. Дорогу, которая вела в лес. Темный таинственный лес. Он был совсем рядом. Стоило только пойти по дороге вперед и обогнуть дурацкий овраг, который словно нарочно разорвал дорогу пополам. Кара сама себе не могла объяснить этот зуд, но теперь ее почему-то страшно потянуло в этот темный лес, туда, где во тьме пропадала дорога. Ей ужасно хотелось узнать, что же такое скрывается в там, в темноте леса? Но, к ее сожалению, до леса Кара так и не добралась: ветер подул еще сильнее и по небу принялись бешено кружится бесконечные обрывки вновь невесть откуда взявшейся бумаги. Небо полыхнуло красным пламенем, засияло так, что ночь совершенно пропала, и из-за кустистых облаков выплыл дирижабль просто гигантских размеров. Вокруг него кружили шустрые стрекочущие бипланы, которые остервенело расстреливали его из пулеметов. Но дирижабль плыл по небу, не обращая на них никакого внимания, и величаво летел над бескрайним кукурузным полем. От его штанги отвалился маленький самолетик, который принялся вести неравную битву с нападавшими на дирижабль бипланами. Но те никак не унимались и продолжали злобно кусать гиганта, как мелкие блохи кусают большую собаку. Отважному маленькому самолетику удалось сбить двух нападавших, но и его противники были не промах, они все-таки добились своего: воздушный гигант клюнул носом и стал падать вниз, прямо в кукурузное поле. Он сползал с неба на землю все быстрее и быстрее, словно земля с каждым метром увеличивала свое притяжение. Кара с ужасом смотрела, как на ее глазах происходит трагедия, и гибнут люди. Секунда, другая, и дирижабль носом врезался в кукурузную зелень. Затем он мягко упал на свое брюхо, похоронив под собой мотогондолу с экипажем. Бипланы, которые, наконец, победили гиганта и кружили над местом его гибели, сразу же разлетелись в разные стороны, когда заметили, что оболочка гиганта стала опадать. А маленький самолетик все метался над мертвым телом дирижабля: видимо, пилот настойчиво искал хоть одного оставшегося в живых члена экипажа. Кара не осталась безучастной и со всех ног кинулась к упавшему судну, чтобы попытаться хоть кого-то спасти. Кукурузные метелки хлестали ее, и она выставила руки вперед, чтобы хоть как-то защититься от растений. Кара бежала так быстро, как только могла. «Быстрее, быстрее, еще быстрее», - торопила себя Кара. Рядом с ней низко-низко пролетел серебристый аэроплан. Кара увидела, что летчик повернул голову в ее сторону и внимательно наблюдал за нней. На голове пилота была черная кожаная каска с толстым валиком, идущим по всей окружности, а на глазах - круглые авиационные очки с кожаным наносником, из-за чего его лицо было похоже на совиное. Пробежав еще немного по кукурузному полю, Кара наконец-то добралась до упавшего дирижабля. Пред ней предстало печальное зрелище: прорезиненная ткань обшивки воздушного судна складками свисала с тонкого дюралевого каркаса и была изорвана от пулеметных очередей. Сам каркас смялся от удара о землю. Белый купол обшивки накрыл собой гондолу дирижабля и был таким тяжелым, что Кара была просто не в силах поднять его, чтобы хоть чем-то помочь попавшим в беду людям. Над ней снова пролетел серебристый аэроплан, тот самый, который совершенно недавно сражался в одиночку против своих жестоких противников-бипланов. Но вот стрекот его мотора стал понемногу затихать и вскоре угас совсем. А Кара продолжала обходить огромную тушу погибшего дирижабля, чтобы отыскать хоть какой-нибудь проход к кабине, но, к ее сожалению, ткань полностью накрыла дирижабль, и никакой возможности пробраться поближе к людям Кара так и не отыскала. Она была готова разрыдаться от своего бессилия, от невозможности проникнуть как через проклятую перкаль, так и через переломанный дюралевый каркас, который, словно ребра мертвого кита, выброшенного на берег, то тут, то там торчал из ткани. Ей стало так обидно, что у нее задрожали руки и ноги, а сердце мгновенно заполонили отчаяние и злоба на саму себя за то, что она такая беспомощная и никудышная. Сердце заныло и принялось бешено стучать, его боль стала отдаваться в голове бьющей пульсацией. Кара успела подумать, что ее голова уподобилась часовой бомбе, вот-вот готовой взорваться. Кару начало подташнивать, в глазах все поплыло, все закружилось, и она совершенно потеряла координацию; Кара неловко запнулась о какой-то обломок и, скорее всего, уже бы упала, но ее вовремя подхватил мужчина в кожаной летной куртке. Он внимательно посмотрел ей в глаза и скомандовал: «Идем отсюда! Быстро!» Летчик, слегка присев, попросил Кару обнять его шею, а сам крепко схватил ее за талию и быстро повел прочь от дирижабля.

- Что случилось? - заплетающимся языком спросила у него Кара.

- Вы надышались гелием, которым была наполнена оболочка дирижабля. Надо было немного подождать, гелий в семь раз легче воздуха. Он бы сам со временем улетучился. А Вы подошли именно тогда, когда гелий еще выветрился. Вам просто не повезло.

- Я лишь хотела помочь людям.

- Весьма похвально, но, боюсь, что при падении с такой высоты у них не было никаких шансов на выживание.

- Но он же так медленно падал…

- Это Вам кажется, девушка. Из-за его огромных размеров кажется, что он падает на землю медленно, но уверяю Вас, что это не так.

- Я сердечно благодарю Вас за мое спасение.

- Для Вас было бы куда лучше, если бы Вы сели на землю рядом с дирижаблем, тогда Вы вряд ли бы так сильно надышались гелием, но так как Вы все время ходили вокруг порванной выстрелами оболочки, да еще и тяжело дыша от бега, вот и случился столь неприятный результат.

- Простите, я этого не знала.

- Не извиняйтесь, тут не за что извиняться. Я рискнул приземлиться на меже в поле, так как увидел, что Вы уже практически добрались до места катастрофы. Признаюсь, пару раз я скозлил, и чуть не перевернулся, межа-то сама по себе не идеально прямая, кочки на ней всякие, выбоины, а вдоль балки она, к тому же, имеет довольно неприятный изгиб. Вот такие вот дела. Но, как говорится, что ни делается, все ведет к лучшему. И, к тому же, позвольте полюбопытствовать: а Вы-то тут каким образом очутились?

- Да я и сама толком не понимаю. Что-то, видимо, со мною стряслось.

- Похоже на то. Ну да ладно, не смею дальше любопытствовать.

Издалека послышался рев моторов.

- Вот же незадача, похоже, что вражеские танкетки приближаются. Скоро здесь будут. Шустрые они. Рассчитаны на одного мехвода и одного пулеметчика. А вот пулемет там мощный стоит, 50-го калибра. Врагу не пожелаешь. Если нас заметят, то совсем худо будет: от пулеметов мы в кукурузе никак не спрячемся. У меня же из оружия с собой только пистолет имеется. Поэтому, девушка, я предлагаю вам вместе со мной со всех ног бежать к моему самолету, причем немедленно! Очень надеюсь на то, что улететь нам все-таки удастся. Иначе меня они точно расстреляют. Летчиков сразу расстреливают, не раздумывая. Ну так вы как? Летите со мной? Уверяю вас, что вам лучше поверить мне на слово и спасаться бегством вместе со мной. Бог знает, что с вами эти шельмы могут сотворить.

- Хорошо, - сразу же приняла предложение летчика Кара. - Побежали к вашему самолету.

Кукуруза вновь хлестала Кару по плечам. Впереди нее мчался летчик: его портупея от быстрого бега сползла и тяжелый автоматический пистолет тяжело бил по бедру. Оба они, летчик и девушка, наконец-то проскочили поле и выбрались на межу. Неподалеку стоял винтовой самолет на трехопорном шасси. На защитные кожухи шасси налипла трава и ошметки кукурузных початков. Летчик помог Каре забраться в самолет, пристегнул ее, затем залез в него сам и сразу же завел мотор. Тот чихнул два раза, выбросив черный клуб дыма из выхлопных патрубков, и громко зарокотал. Летчик, не оборачиваясь, показал Каре кулак с вытянутым большим пальцем, мол, все идет отлично, достал защитные очки с широкой коричневой резинкой и надел их себе на нос, затем натянул свой черный блестящий шлем и обмотал шею шарфом. Мотор взревел еще сильнее и самолет стал медленно набирать ход. Аэроплан, мелко потрясываясь, бежал по светло-коричневой земле, по пожухлой стерне, время от времени подпрыгивая, но настойчиво набирая скорость. Мгновение - и они уже оторвались от земли: летчик стал резко набирать высоту. У Кары заложило в ушах и ей пришлось пару раз сглотнуть, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения. Она вертела головой по сторонам, стараясь придерживать рукой свои длинные волосы, бьющие прямо в лицо. А внизу, безжалостно ломая кукурузные стебли, к упавшему дирижаблю мчались пять танкеток. В них, сидя друг с другом бок о бок, ехали солдаты в касках, похожих на плоские тарелки. Перед каждым солдатом, сидевшим справа, торчал длинный толстый ствол. Это был кожух крупнокалиберного пулемета. Вдруг танкетки разом остановились, и солдаты уставились на улетавший от них аэроплан. Один из пулеметчиков дал короткий залп, но ему не хватило угла возвышения, и гроздья сверкающих пуль пролетели далеко внизу от самолета. Кару охватил дичайший восторг: «Ура! Я спаслась! Я спаслась!» Летчик, набрав высоту, выровнял машину, и они полетели вперед прямо к кучевым облакам, теснившимся далеко на западе. Но чем дальше они летели, тем воздух становился все более и более тягучим, словно это был кисель; сразу стало труднее дышать, мотор самолета принялся натужно реветь и чихать: видимо, ему не хватало мощности и он был не в силах справиться с увеличившейся плотностью воздуха. А горизонт неожиданно принялся скручиваться по часовой стрелке все быстрее и быстрее, поэтому летчику стало невозможно удерживать аэроплан, и машина свалилась в плоский штопор. Аэроплан несло прямо в сингулярность, выхода из которой практически не было. Кара от страха зажмурила глаза: смерть казалась неизбежной, но, к счастью, ничего страшного не произошло: Кара тотчас проснулась. Она откинула одеяло и села, свесив с кровати голые ноги. Сердце бешено билось в груди, и ей пришлось помотать головой, чтобы разогнать остатки сна: «Ну и приснится же такое». Кара взяла телефон, чтобы узнать который час: было около полуночи. Похоже, что она спала так крепко, что пропустила вечерний обход. Ну и пусть! Она взяла кружку и сделала два хороших глотка холодного чая. Немного отойдя от приснившегося, Кара потянулась, взбила подушку и решила заснуть снова снова. «Было бы просто замечательно, если бы мне больше ничего не приснилось», - подумалось ей, и не прошло пяти минут как она снова погрузилась в сон. Желание Кары было исполнено: больше в эту ночь она ничего не увидела.

Глава 19

Когда Кара окончательно проснулась, не было еще и семи часов утра. До прихода двух биороботов оставалось чуть более часа, но она решила, что ей хватит валяться в постели, и что пора вставать для того, чтобы вовремя поспеть к окончанию утренней литургии, которая, как она предполагала, должна была закончиться к девяти утра. После девяти, как Каре было известно из брошюры, со всего квартала к церкви подтягивались безработные и бездомные за завтраком.

Кара умылась, но не стала готовить себе еду, а просто перекусила на скорую руку: она надеялась, что волонтеров после завершения работы тоже покормят, поэтому она решила ограничиться кружкой кофе с бутербродом. Наскоро поев, Кара оделась, выпорхнула из комнаты и вприпрыжку помчалась по коридору. В вестибюле она нос к носу столкнулась с заспанным Хумсафаром, одиноко стоявшим у лестницы, который, по-видимому, сам только-только собирался покинуть общежитие и стряхивал с себя остатки сна.

- Ты чего тут носишься сломя голову, Каминская? Чуть с ног меня не сбила, - своим, как обычно, недовольным тоном поприветствовал Кару Хумсафар.

- Так вот в церковь иду, чтобы помочь.

- Ты и в церковь? Как любопытно и весьма удивительно. На тебя это как-то мало похоже.

- Люди меняются, духовно растут.

- Угу, конечно, - не поверил ей Хумсафар. - Растешь ты, Каминская, как же.

- А ты сам-то что здесь делаешь?

- Ждал, пока документы дойдут. Обещали к вечеру все сделать. Ждал-ждал, так и не дождался. Сегодня с раннего утра принялся дозваниваться. Оказалось, их секретарша усвистала пораньше с работы, мотивируя свой ранний уход личными неотложными делами, и обещала, что придет с утра на два часа раньше. Знаю я эти личные дела: на свидание, скорее всего, умчалась, вертихвостка. Никакой ответственности у людей нет. Тебе дали задание - кровь из носу, но выполни его: от тебя же люди зависят. Но нет же, - раздраженно нудел Хумсафар. - Нужно убежать на свидание, а потом засветло появиться на работе, чтобы тяп-ляписто выполнить именно те дела, которые ты должен был сделать еще вчера…

- Давай тогда пойдем побыстрее, - перебила его Кара и сообщила: - Там дверь в кампус всю ночь оставалась открытой. Надо будет закрыть ее на ключ.

- Почему так?

- Да Будимир попросил: они с Николасом какую-то задачу решать хотели, а он потом домой уйти намеревался, вот и попросил меня дверь не запирать.

- Ох, как же вы меня все достали. Никакой самодисциплины. А если бы кто-нибудь на территорию кампуса проник? Вот тогда бы ты лично за все отвечала. Хорошо, если бы ты получила в качестве наказания замечание или выговор. А если бы тебя отчислили? Отчислили бы не за то, что не заперла дверь, а за проникновение на территорию кампуса какой-нибудь посторонней личности. И из-за кого? Из-за парочки глупых оболтусов? Ты сегодня совершенно меня не радуешь, Каминская. Сначала секретарша, теперь ты. Идем, нужно побыстрее дверь закрыть на ключ. Так уж и быть, я не буду об этом случае докладывать, но и ты, давай-ка, звони этому своему Будимиру, вдруг он еще здесь, в общежитии, и до сих пор дрыхнет у твоего Николаса, иначе мы с тобой сейчас аккурат перед его уходом дверь закроем на ключ. Он начнет тебе трезвонить, ты обратно побежишь дверь ему открывать… Звони давай. А то в церковь свою опоздаешь.

Кара принялась названивать Будимиру, и тот, пропустив множество звонков, все-же взял трубку и заспанным голосом сообщил ей, что он со вчерашнего дня находится дома и все еще отсыпается, так как довольно поздно ушел от Николаса. Что ему пришлось до самого дома топать пешедралом, так как общественный транспорт уже не ходил; что он подумывал вернуться обратно в общежитие и потребовать у Николаса предоставления пищи и крова, но решил, что дойти до дома все-таки будет наилучшим решением; что так допоздна он больше задерживаться нигде не собирается и обещает, что впредь с ним подобное больше никогда не произойдет; что ему пришлось прятаться от охранников кампуса под кроватью Николаса, а это для него и непривычно, и унизительно; что он также не хочет рисковать своей жизнью и здоровьем, встретившись лицом к лицу ночью на улице со всякими личностями, явно имеющими криминальные наклонности; что он наслышан о всяких таких историях и совершенно не собирается попасть в одну из них; что он довольно неспортивный человек и, соответственно, удрать от хулиганов у него никак не получится; а буде так случится, что Николас снова затребует его, Будимира, помощи, то пусть он, Николас, самолично добирается до его, Будимира, дома, а потом, коли ему так заблагорассудится, возвращается обратно в общагу в любое удобное ему, Николасу, время; и что он, Будимир, еще посмотрит, как Николас попадет обратно в общежитие после отбоя, и очень даже может быть, что он, Будмимир, еще похохочет над этим обстоятельством. Кара, выслушивая его бесконечные жалобы, корчила гримасы Хумсафару, стараясь на пальцах объяснить, что вот-вот, и они уже пойдут, что это Будимир задерживает ее бесконечными разговорами, но Хумсафар совершенно не понимал Кариной мимики и лишь с сочувствием глядел на нее, все более и более склоняясь к той мысли, что подавляющее большинство людей - обыкновенные идиоты и, как особый подвид рода человеческого, абсолютно бесполезны для построения прогрессивного общества.

…Кара стояла перед дверями церкви. Собор был высоким, словно его тянуло ввысь, в бесконечное небо; он был облицован белым резным мрамором и украшен кружевным фасадом с огромными цветными витражами, изображающими благочестивые деяния Святого Паприкия. Над высокими дубовыми дверями собора красовался витраж из смальты, на котором кудрявый всадник в одеждах времен упадка Римской Империи прикалывал к земле небольшого змея тонким длинным копьем. Голова всадника сияла ярким светом, горбоносое лицо выглядело крайне сосредоточенным. Кару озадачило, с какой нешуточной ненавистью всадник пришпиливал бедного змееныша своим копьем, не давая тому ни единого шанса. Слева от собора за чугунным забором находился сад, в котором обычно хоронили священников, служивших при храме. За садом ухаживала седая старушка, которую вали мадам Маргарет. Ее муж и сын скончались в один день, и она, постоянно опрятная и каждый раз одетая в свежее темное платье, старательно ухаживала за деревьями и кустарником, росшими на территории сада. Муж мадам Маргарет совершенно нелепо погиб в перестрелке во время свержения императорской власти. Он шел с ночной смены, когда пули, выпущенные лигерами, сразили его вместе с другими коллегами. Ни муж мадам Маргарет, ни его сослуживцы попросту не среагировали вовремя на стрельбу и были сражены насмерть из станкового пулемета. Утром полиция пришла к мадам Маргарет домой и с прискорбием сообщила о гибели мужа ей и сыну. Сын посидел, погоревал с матерью, а к вечеру ушел из дома. Он направился в знакомый ему повстанческий комитет социальных националистов и потребовал выдать ему оружие, чтобы он смог отомстить лигерам за смерть своего отца. Его определили в отряд, патрулировавший улицы. И на одной из улиц отряд, к несчастью, попал в засаду, устроенную полицией, лигерами и примкнувшими к ним имперскими гвардейцами, которые мелкими отрядами все время просачивались в город для подавления восстания. Лигеры, засевшие в отеле, вели плотный пулеметный огонь, и отряд, в котором находился сын мадам Маргарет, решил отступить, но попал в засаду имперских гвардейцев, которые ударили им прямо в спину. Полиция, хоть и не стреляла по патрульному отряду, была безучастна к расстрелу повстанцев и ничем им не помогла. Так мадам Маргарет за один день потеряла и мужа, и сына.

…Фельдмаршал фон Крик слышать ничего не хотел о начале гражданской войны. Он понимал, что гражданская война приведет нацию к катастрофе, поэтому как мог препятствовал возникновению полномасштабных военных действий между подданными Империи. Но Императора он терпеть не мог еще больше, считая того болваном и пустозвоном, находящимся явно не на своем месте, а поэтому, при неприкрытой поддержке фельдмаршала, бывшие военные собирались в добровольческие отряды, союзные социал-националистам, которые были созданы для борьбы против роялистски настроенных лигеров и их союзников - имперских гвардейцев. В этом хаосе, который поглотил столицу Империи, победить должен был кто-то один, иначе страна неминуемо скатилась бы в кровавую междоусобицу. А так как фельдмаршал, выходец из старой военной династии, был до конца ногтей армейским офицером, он благоволил бывшим сослуживцам, полагая, что только офицерство способно подавить в зародыше смуту и предотвратить распад государства. Поэтому после долгих и трудных раздумий фон Крик приказал войскам окружить столицу, чтобы противостоять гвардии, которая в это время проводила военные маневры неподалеку. Естественно, что гвардейцы, верные присяге и Императору, прознав о мятеже в столице, поспешно выдвинулись по железной дороге, чтобы немедленно сокрушить восстание. Но они были остановлены армейскими отрядами, которые потребовали, чтобы гвардейцы немедленно и без условий сдали оружие. Гвардейцы, объявив солдат мятежниками, оказали им вооруженное сопротивление, организованно выгрузились из поездов и через леса и проселочные дороги мелкими группами принялись проникать в столицу Империи. А к этому времени в самой столице население уже поделилось на сторонников социал-националистов и их противников. Чтобы как-то различать противоборствующие отряды, социал-националисты стали носить красные нарукавные повязки с нарисованной поверх черной звездой. Союзные им бывшие военные носили черные нарукавные повязки с белым символом «Адамова голова». Противники социал-националистов, которые называли себя лигерами, носили белые повязки с черной литерой L. Примкнувшие к лигерам полиция, жандармы и гвардейцы продолжали носить в качестве отличия свою повседневную форму: полиция надевала шинели и мундиры грязно-синего цвета, жандармы - горохового цвета, гвардейцы - светло-серого. В лигеры записывалась в основном студенческая молодежь и вузовские преподаватели, а также люди свободных профессий и рабочие оружейных мастерских. В боевые отряды социал-националистов - рабочие мануфактур, лавочники, артельщики, разного рода люмпены, но попадались среди них и аристократы, которых отторгло имперское высшее общество. Рядом со столицей постоянно происходили кровавые стычки гвардии и армии. Наконец, гвардия, хотя и более мотивированная, но малочисленная и менее вооруженная, под напором армии отступила от столицы, а фельдмаршал фон Крик, проведя перегруппировку своих войск, приехал на аудиенцию, чтобы попросить Императора об отречении и об отставке с поста Главковерха.

…Когда фон Крик получил аудиенцию у Императора, он прямо заявил ему, что он, фельдмаршал фон Крик, больше не может однозначно гарантировать, что Его Величество останется жив, если Его Величество продолжит упорствовать и не отречется от престола; что ситуация быстро выходит из-под контроля и в стране бродит призрак всеобъемлющей гражданской войны; что судьба страны находится исключительно в руках Его Величества, и только Его Величество может своим своевременным отречением утихомирить народ. Но Император был упрям и, сразу же воспылав гневом, с негодованием отмел все те дельные предложения, которые высказывал ему фон Крик. Но фельдмаршал тоже был не из простаков, он не собирался сдаваться и, повысив голос, в ультимативном порядке стал требовать от Императора отречения от престола ради сохранения страны. Его Величество покраснел словно рак, ударил кулаком по столу, на котором жалобно зазвенел чайный сервиз и заорал, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не покинет свой трон. Что именно он, Император, представляет собой государство, всю эту огромную территорию с лесами, реками, озерами, лугами, дорогами, поселками, городами, с заводами и фабриками, с крестьянами, рабочими, капиталистами, чиновниками, полицией и армией, и что он, Император, просто не вправе предать всех этих людей и передать всю эту огромную страну на поругание каким-то там безродным ублюдкам. Фельдмаршал, слушая вопли Его Величества, постепенно сам наливался красной краской, вены на его бычьей шее набухли, и стороннему глазу, если бы он был рядом, было бы заметно, что стоячий воротничок фельдмаршальского мундира начинает душить своего хозяина, который старался оттянуть воротничок, чтобы глотнуть немного воздуха. Уши фон Крика пылали и его холодные рыбьи глаза помутнели от дикой ярости. И, хотя фон Крик пока что молча слушал крики Императора, его веснушчатый кулак, до того мирно покоившийся на столе, принялся яростно сжиматься и разжиматься в поисках отсутствовавшего в данный момент маршальского жезла, который у него изъяла императорская стража перед началом аудиенции. Фельдмаршал наклонил голову и уставился на стол, чтобы Император не заметил того бешенства, которое металось в его глазах. Его, старого вояку, имевшего ранения, чуть не погибшего на фронте, отчитывал, словно мальчишку, человек, который ни разу не побывал на фронте, который нисколько не интересовался делами вверенных ему войск, и который, между прочим, был в два раза моложе его, фон Крика. Фельдмаршал, сжав зубы, как мог терпел вопли и проклятия Его Величества, но терпение его было отнюдь не безграничным, и, наконец, когда проклятия Императора достигли своего апогея, терпение лопнуло: фон Крик с грохотом отодвинул стул с высокой спинкой, на которой были вырезаны императорские вензеля, встал и прогремел в ответ: «Ежели Вы этого не видите, Ваше Величество, или не хотите видеть, то я раскрою Вам глаза: все катится к черту! Я бы выразился более грубо, по-солдатски, но не буду при Вас, Ваше Величество, выражаться столь бранными словами. Ситуация такова, что рабочие и лавочники объединяются в отряды и захватывают здания и целые городские кварталы, немедленно провозглашая там свою власть. Они призывают прекратить платить в казну государственные налоги и пошлины. Они поджигают здания банков, чтобы нарушить прохождение платежей и разрушить имеющиеся хозяйственные цепочки. А каково у нас наказание за поджог? Год лагерей, Ваше Величество! Год лагерей! Да и этот срок в большинстве случаев судами присуждается условно. Они громят рынки и магазины, разворачивают машины с продовольствием, а, нередко, что и грабят их. Дошло до того, что некоторые типы принялись отстреливать полицейских, разыскивая их по известным им адресам. Полицейские стали запираться в домах и квартирах вместе со своими семьями, так как они боятся не только открыть постороннему дверь, а - паче того - боятся просто выбраться наружу! И какая уж тут служба по наведению порядка?! Ваше Величество, Государь Император, еще немного, и ситуация дойдет по полной катастрофы. Мне пришлось в приказном порядке обратить армию против ваших гвардейцев, Ваше Величество, в противном случае, если бы гвардейцы принялись наводить порядок в столице в присущей им манере, боюсь, что мои солдаты самовольно бы двинулись на столицу, чтобы помочь горожанам воевать против ваших гвардейцев и столичной полиции. Армия бурлит, Ваше Величество, армия клокочет! В непрекращающейся войне и бедствиях по всей стране винят лично Вас, и только Вас, Государь Император! Вас проклинают за то, что Вы позволили ввязаться в эту разрушительную войну и упорно приказываете вести боевые действия. Ваше Величество, в последних двух мобилизационных сборах нам пришлось изъять из тюрем и направить в армию откровенно антиправительственные элементы. Теперь они разлагают армию, агитируя солдат из рабочего и крестьянского сословия. Я боюсь, Ваше Величество, что императорская армия при таких обстоятельствах скоро станет революционной армией и обратит штыки против Вас, Ваше Величество. Я, фельдмаршал фон Крик, пока контролирую вверенные мне войска, но это пока… Скоро войска перестанут мне подчиняться и тогда все, стране настанет конец. Поэтому я требую от Вас, Ваше Величество, да, именно требую отречься от престола, сложить с себя все полномочия и подать в отставку как полковнику Лейбштандарта». Фон Крик замолчал, ожидая реакции Императора. Настала звенящая тишина. Было слышно, как тяжело дышит Император. И тут раздался звук отодвигаемого стула. Это уже Император поднялся из-за стола. «Нет! Никогда!» - прокричал он и в ярости отшвырнул стул в сторону. Тот с грохотом упал спинкой на выложенный серым гранитом пол. «Стража! Стража! - прокричал Император. - Немедленно арестовать негодяя!» За дверью зала переговоров послышался шум и раздался выстрел, затем другой. Дверь распахнулась и в комнату решительно ворвались офицеры с револьверами в руках. «Простите, Ваше Величество, но выбора Вы мне не оставили, - прохрипел фон Крик. - Арестуйте Императора!» Офицеры схватили Императора за руки и потащили его вон. «Предатели, вы все предатели! - кричал Его Величество. - Вы давали мне личную присягу на верность! На верность! Лично мне! Вы подлые предатели!» «Ну вот и все», - негромко произнес фон Крик и с наслаждением расстегнул воротничок своего мундира. Теперь-то ему можно было расстегнуть чертов воротничок. Революция закончилась, практически не начавшись. Страна была спасена. Люди ликовали почти неделю. Бывший Император в заключении ожидал своей участи. Руководители революционных социал-националистов провели переговоры с фон Криком и остальной армейской верхушкой о дальнейшем формировании правительства и о немедленном заключении сепаратного мира с правительствами Полонии и Куявии. И лишь потом, позже, была совершена Перманентная революция молодой порослью социал-националистов, которые свергли старое поколение погрязших в коррупции соглашателей. Но это была уже совсем иная история, которая не касалась нынешних забот Кары Каминской.

Итак, наша Кара стояла у двери церкви. Чуть замешкавшись, чтобы отряхнуть от снега обувь, она толкнула дверь и решительно вошла внутрь. Внутри церкви было заметно темнее, чем на улице. Справа от алтаря под огромным черным крестом стоял покрытый тканью ящик с песком. В песок были воткнуты многочисленные зажженные свечи, которые оставили верующие после литургии. На потолке висела огромная люстра, испускавшая мягкий белый свет. Оставшиеся после богослужения прихожане и вновь пришедшие волонтеры убирали первые три ряда скамеек и расставляли столы. Столы накрывали плотной клеенкой, чтобы они не были запачканы нечаянно пролитым супом. За столами на низких лавках стояли круглые трехведерные армейские термосы и корзина с хлебом. В один из термосов был налит сладкий крепкий чай, в другом находился гороховый суп, в третьем - овсяная каша, хотя и сваренная на воде, но приправленная щедрым куском сливочного масла. Спиной к Каре стоял человек, который распоряжался всем этим действом. Он поторапливал прихожан и волонтеров, всякий раз напоминая, что скоро к церкви потянутся голодные люди. Кара направилась к нему и, подойдя, негромко кашлянула. Человек обернулся: это был мужчина с черной бородой и усами, карие глаза которого смотрели на Кару жестко и внимательно через округлые очки, которые покоились на большом носу с горбинкой. Буйные черные волосы мужчины были зачесаны назад, обнажая высокий чистый лоб. Он недовольно посмотрел на Кару и спросил:

- А вам здесь что нужно? Говорите побыстрее, я очень занят.

Кара протянула ему брошюру:

- Здесь сказано, что Обществу спасения неприкаянных душ в церкви Святого Паприкия необходима помощь добровольцев.

Мужчина выхватил у Кары из рук брошюру, развернул ее, быстро пробежался по брошюре взглядом, а затем, еще раз взглянув на Кару, коротко ответил:

- На резку хлеба, и пошевеливайтесь, больше двух ломтей в руки не давать. Ясно?

- Хорошо, - ответила Кара, кивнув головой.

Она подошла к полной женщине, которая занималась нарезкой хлеба и сказала, что распорядитель послал ее к ней на помощь.

- Ой, как хорошо, милая, - ответила женщина. - Меня зовут Линда. Ножом как, хорошо пользуешься? Смотри, будь осторожней, ножи очень острые! Берешь буханку, нарезаешь на двадцать ломтей, пополам ломоть резать не нужно. Складываешь вот в эту корзинку. Выдавать будем по две штуки в руки. Сегодня хлеба мало у нас, так что режь ломти потоньше.

Кара повесила одежду на треногую вешалку, завязала фартук, поданный Линдой, и принялась ей помогать.

- А что случилось? Почему хлеба не хватает? - спросила Кара, чтобы поддержать разговор: она сосредоточенно, чтобы не порезаться, орудовала ножом, стараясь нарезать ровно двадцать ломтей, как ей приказала Линда.

- Тебя, милая, как зовут-то? - спросила женщина Кару.

- Кара. Кара Каминская.

- Так вот, голубушка. На хлебозаводе беда какая-то с просеивателем случилась. До утра ремонтировали, ночная смена баклуши била. Хлеб этот, честно говоря, на переработку должен был уйти, но часть его нам отдали.

- А какой обычно хлеб раздают?

- Обычно раздают обычный хлеб, с хлебозавода, - пошутила Линда. - У нас же есть меценаты, спонсоры, благотворители. Называй как хочешь. Вот с утра в понедельник, среду и пятницу церковь и забирает хлеб со скидкой. Директор завода уж очень набожный человек, нам помогает как может, спасибо ему за дело доброе.

- Понятно, - ответила Кара, продолжая нарезать буханку.

- А ты-то, милая, почему так интересуешься? - неожиданно спросила Линда Кару.

- Я в первый раз помогаю, вот мне и интересно. Ну, и чтобы разговор поддержать.

- Ну, разговор поддержать - это тоже хорошее дело, - согласилась с Карой Линда.

Кара принялась еще усерднее резать хлеб, чтобы не отставать от Линды, но у нее все равно работа получалась плохо.

- Милая, - вдруг сказала Линда, словно что-то вспомнив. - Наши подопечные, если так можно сказать, бывают иногда весьма привередливыми. Если к тебе вдруг кто-нибудь из ник начнет приставать или предъявлять претензии по поводу свежести хлеба, ты, милая, не спорь с ним, я поговорю с таким сама. Хорошо? Ты тут пока человек новый, а там не совсем здоровые люди попадаются, - Линда покрутила указательным пальцем у виска. - Понимаешь? Но не нам решать, кого окормляет церковь пищею как духовной, так и от плодов земных.

- Понимаю, - Кара утвердительно кивнула.

- Ну вот и славно, милая, и давай-ка мы поторопимся, а то время нас уже совсем поджимает.

Вскоре безработный и бездомный люд стал подходить к собору для приема бесплатной пищи. Пришедших ставили в очередь, а потом, когда очередь подходила, очередников усаживали за предварительно расставленные столы. Тем, кому не хватило места, терпеливо стояли поодаль, терпеливо ожидая своей очереди. Кара трудилась не покладая рук. Скоро ее кисть онемела, а большой палец принялся страшно ныть.

- Что-то случилось, милая? - участливо спросила Линда.

- Рука заболела, - призналась Кара.

- Перемени руку, пусть больная отдохнет.

- Хорошо, - Кара переменила руку.

А народ все прибывал и прибывал. Добровольцы поторапливали людей, которые сидели за столами и жадно ели из стальных мисок, прося ускорить прием пищи. Некоторые из людей уселись на церковных скамьях и разложили еду рядом с собой, некоторые, чтобы не ждать, умудрялись есть стоя. В самом здании церкви, как и у ее входа начал скапливаться народ: похоже, что волонтеры, которые организовывали из людей очередь, плохо справлялись со своими обязанностями.

- Что-то сегодня их очень много, похоже, что еды на всех не хватит, - тревожно заметила Линда. Она помахала рукой распорядителю. Тот подошел к ним.

- Роберт, сегодня очень много народу, - тихим голосом сообщила ему Линда. - Еды на всех не хватит. Будут недовольные. И что нам тогда делать?

Роберт снял очки и нервно потер переносицу.

- Самому странно, что такое сегодня случилось. Пойду, доложу пресвитеру.

Распорядитель быстрым шагом обогнул алтарь слева, пройдя между ним и амвоном, и скрылся за дверью. Кара проводила его глазами.

- Там кабинеты священников, - пояснила ей Линда, увидев, что Каре стало любопытно, куда ушел Роберт.

- А другая дверь?

- Которая справа от алтаря?

- Да.

- Она ведет в катакомбы под зданием церкви. Но нам с тобой там делать нечего. Мирянам туда вход строго воспрещен.

- А почему?

- Боюсь, что мне особо нечего тебе сказать, милая. Забудь. Правила нужно соблюдать, особенно если это чужие правила.

Кара же, наоборот, была очень заинтригована. Недавние слова Корсона, теперешние слова Линды, строгий запрет на посещение катакомб. От всего этого у Кары разыгралось воображение: а что, если здесь скрывается нечто таинственное? От волнения Кара даже прекратила резать хлеб.

- Милая, ты, видимо, думаешь, что там, в катакомбах, скрывается какая-то тайна? - Линда заметила появившуюся в Каре перемену. - Брось! Там одни могилы священников. Ничего интересного. Церковь крайне негативно относится к тому, чтобы рядом с могилами усопших настоятелей бесцельно болтались миряне и любопытствующие неверующие, поэтому туда и не пускают посторонних.

- А кто такой Роберт? Кем работает? - неожиданно для себя спросила Кара.

- Роберт - это наш староста, - уважительно отозвалась Линда. - Очень хороший мужчина, набожный. В институте преподает философию и историю религии и Церкви.

- В нашем институте? - удивилась Кара. - Что-то я его там ни разу не видела.

- А он во вторую смену преподает. Народу к нему на лекции приходит не так уж и много. И что интересно, как Роберт сам рассказывал, что девушки чаще интересуются его предметом, чем юноши. Сама видишь, что и здесь, в церкви Святого Паприкия, женщин-волонтеров в два раза больше мужчин. Часть из них - его студентки.

- Интересно, а я и не знала… - Кара была удивлена, что впервые слышит о преподавателе по имени Роберт.

- Он просто не афиширует широко свою церковную деятельность. Часть студентов, как я поняла, сознательно выбрала его предмет, часть стала ходить позже по собственному желанию, факультативно, так сказать. Насильно он никого к себе не заманивает.

- А почему так мало мальчишек ходят к нему на лекции? Казалось бы, священниками, наоборот, мальчики становятся, им должно быть интереснее, - задала Кара вопрос Линде.

- Утверждать не берусь, но студентки, помогающие здесь, поговаривают, что мальчики обожают спорить, а Роберт на дебатах их укладывает на обе лопатки через пару-тройку каверзных вопросов, - Линда вздохнула. - А ты же сама знаешь, что мальчишки очень не любят, когда их так быстро побеждают. Хоть в споре, хоть в драке.

- А девочки тогда почему ходят? Девочки, что, не спорят с ним совершенно?

- Думаю, что спорят, но, во-первых, я доподлинно знаю, что они его обожают, а, во-вторых, как мне думается, из девочек никто по-настоящему не спорит с его сентенциями. Мне кажется, что им даже нравится, как Роберт аргументированно побеждает их в споре.

«Хм, - подумала про себя Кара. - Какие-то довольно странные девчонки ходят на лекции к этому Роберту. Мало спорят с ним, а если и спорят, сразу же с ним соглашаются. Да, конечно, мужчина он своеобразный, может даже, что и красивый, но все-таки это институт, а не какая-то секта поклонников Роберта. Он разве не замечает, что перед ним сидят не студентки, а влюбленные в него девчонки? И чему он их научит, если они внимают каждому его слову, но не слышат его? Странно это все. После каникул поспрашиваю-ка я знакомых преподавателей о нем, выведаю подробности».

- А у Роберта есть фамилия? - Кара снова сменила руку, взяла новую буханку хлеба и продолжила нарезать ее.

- Есть, конечно. Аполлион.

- Интересная фамилия, но не разу не слышала ее у нас.

Добровольцы, сдерживавшие толпу, все-таки подвели, очередь сломалась и пришедшие в собор бездомные, прознав, что еды на всех не хватит, стали самостоятельно прорываться к столам раздачи, а добровольцы с отчаянием пытались их остановить и наладить прежний порядок, но у них это совсем не получалось. Толпа бездомных недовольно гудела, и уже то тут, то там раздавались недовольные крики, и даже находились такие, кто просто расталкивал силой стоящих в очереди людей, чтобы просто схватить со столов раздачи тарелки с кашей и супом. Ситуация быстро накалялась, и вскоре в соборе могли начаться стычки, перерастающие затем в драки. Толпа на улице проведала о том, что еда заканчивается, и тоже стала ломиться в двери церкви Святого Паприкия. Образовалась жуткая давка. Часть людей оказалась прижата к стене, а волонтеры уже были не в силах бороться с напором голодной толпы. И тут появился Роберт Аполлион. Он нес табурет, который поставил перед алтарем, вскочил на него и звонко прогремел: «Слушайте, слушайте, слушайте!» «Вот тебе и преподаватель философии и истории религии, - подумала Кара, - вот тебе и любимец девушек-студенток. Интересно, что он будет делать?» Кара вновь перестала резать хлеб и отложила нож в сторону. Линда тоже прекратила работу и уставилась на Роберта Аполлиона. Толпа постепенно утихла, пока Роберт Аполлион держал паузу, ожидая, когда все успокоятся.

- Вы слышите меня? Все слышат меня? - прокричал Роберт Аполлион в толпу, раскинув руки в стороны, словно бы хотел объять всех, кто находился в зале церкви.

- Да, мы слышим тебя, - нестройно ответили редкие голоса из толпы.

- А вот я вас не слышу, - прокричал Роберт Аполлион. - Поэтому я спрошу еще раз: слышите ли вы меня?

- Да, да, да, мы слышим тебя, - более уверено ответила толпа.

- А теперь скажите мне: вы слушаете меня? Внимательно ли вы слушаете меня? Внимаете ли вы мне?

- Мы внимаем тебе, - единодушно прогудела толпа.

- Вы слышите как бьется мое сердце?

Толпа замерла. Каждый человек вслушивался в тишину, стараясь услышать биение сердца Роберта Аполлиона. Кара тоже невольно принялась вслушиваться в тишину - в самом ли деле бьется ли сердце Роберта Аполлиона так громко, чтобы его можно было услышать? И, к ее ужасу, она то ли услышала, то ли почувствовала негромкий сердечный ритм, который шел от прямо от стоявшего на табурете Роберта Аполлиона. А тот, молитвенно воздев руки, словно пытаясь полностью накрыть ими толпу, пронзительно закричал:

- Слушайте биение моего сердца, которое любит вас, заботится о вас и умрет за вас. Вы верите мне?

- Верим, - в едином порыве выдохнула толпа.

- Это наш Роберт, - повернулась к Каре Линда. По ее щекам текли слезы.

- Тогда слушайте меня внимательно, - Роберт Аполлион опустил руки по швам и развернул ладони к толпе. - Я, Роберт Аполлион, приказываю вам немедленно успокоится и отречься от дьявольского семени, запавшего каждому из вас в душу. Запомните! Каждый из вас брат тому, кто находится с вами рядом, каждая из вас ему сестра. Любите друг друга, уважайте, помогайте, гордитесь своим родством и близостью. Все вы, находящиеся здесь, - братья и сестры отныне.

Линда достала из фартука носовой платок, шумно высморкалась и вытерла мокрый нос.

- Это наш Роберт. Он такой, - и она снова прослезилась.

Кара же была настолько ошарашена этой сценой, что даже не представляла, как ей быть дальше. Такое представление она видела впервые в своей жизни. Роберт Аполлион спрыгнул с табурета и пошел в толпу. К нему тянулись руки, которые он непрерывно пожимал, произнося какие-то слова, которые Кара все никак не могла разобрать. Толпа постепенно успокаивалась, а Роберт Аполлион подошел к одному бездомному, встал рядом с ним, положил руку на плечо и закричал на весь молельный зал: «Братья и сестры, я взываю к вам. К вашему сердцу, к вашему разуму. Я вижу, что случилась беда, и церковь виновата перед вами. Она виновата перед каждым из вас. Кто-то сегодня уйдет отсюда голодным, кто-то из-за этого будет обижен. Он будет обижен на то, что у него была надежда, но она не сбылась! Надежда на то, что он, как человек, вправе гордо нести свое имя, но этого ему не дали сделать! Что теперь ему придется унижаться, вымаливая кусок хлеба где-то на стороне! Простите нас! Никто из вас не должен голодать! Никогда! Запомните, братья и сестры: никто и никогда не должен голодать! Я прошу вас! Мы разберемся в том, что случилось. А сейчас я вас очень прошу: не занимайте очередь после этого человека!» Бездомный, на плече которого лежала рука Аполлиона, просто засиял, когда понял, что еду сегодня он все-таки получит. Остальные бездомные стали понуро покидать церковь, вздыхая и молясь. А Роберт Аполлион заботливо похлопал бездомного счастливца по плечу и вернулся к столам, на которых раздавали пищу последним оставшимся бродягам. Между тем дверь, в которую заходил Аполлион, чтобы переговорить с пресвитером, отворилась и оттуда вышел молодой человек в черном. Это был знакомый Каре отец Агносий. Так как Кара стояла к нему боком, она его совершенно не заметила, но он сразу же узнал ее.

- Кара? Решили все таки помочь нам? - с улыбкой спросил он ее, подойдя поближе.

Кара, которая услышала свое имя, чуть не подпрыгнула от неожиданности. Она узнала в пресвитере того молодого священника, который на площади дал ей брошюру.

- День добрый, отче! - поздоровалась с отцом Агносием Линда, опередив Кару, и сложила руки на груди, от этого прекратив раздавать нарезанный хлеб бездомным.

- Не отвлекайся, дщерь моя, от благих дел, - попросил Линду отец Агносий. - Люди жаждут и алкают.

- Да-да, конечно, - быстро ответила Линда и принялась совать куски хлеба ждущим бездомным.

А Кара улыбнулась и весело заметила:

- Вот, Ваша брошюра подействовала на меня, решила Вам помочь, Агносий… Правильно я Ваше имя назвала?

- Правильно, но лучше говорить - отец Агносий, в соответствии с церковными канонами.

Кара не стала спорить с ним: все-таки она находилась под крышей церкви Святого Паприкия. Если хочется молодому человеку, чтобы его называли «отцом», то пусть так и будет. Кара от этого не переломится. Отец Агносий, между тем, осмотрел результаты ее работы и, по-видимому, остался ими доволен.

- Что ж, дочь моя, для первого раза неплохо.

- Мне Линда помогала.

- О, да. Она хороший помощник. Всегда покажет и подскажет. Мы очень гордимся ею.

Линда покраснела и ответила:

- Ой, да что там, я птица невысокого полета, не стоит меня так расхваливать.

- Не смущайся слов правды, дщерь моя, просто прими благодарность от имени Матери-Церкви, - ответил отец Агносий и обратился к Каре. - Мы помогаем людям, попавшим в трудную ситуацию по нечетным дням недели, кроме субботы и воскресенья, после утреннего богослужения. Если хотите и дальше помогать, как говорится, милости прошу в эту пятницу снова к нам.

- Ну, кажется, я не занята, могу и помочь. Единственно, что когда каникулы закончатся, помогать будет затруднительно - начнется учеба и все такое прочее.

- Конечно, дочь моя, на выбранной стезе не должен лежать препятствующий камень. Но прошу меня простить: мне еще предстоит разобраться с тем неприятным происшествием, которое тут у нас случилось. Выглядело все очень прискорбно, словно кто-то направил бездомных со всего города в нашу церковь, поэтому, если позволите, беседу нашу придется прервать.

Отец Агносий протянул Каре руку. На его безымянном пальце красным камнем алел массивный перстень. Кара схватила его за руку и крепко пожала ее.

- Целуй руку, - прошипела сзади Линда. - Руку священнику целуй.

- Не нужно, - улыбнулся отец Агносий. - Если ты не воцерковлена, то этого делать не обязательно.

Он было собрался уже прекратить рукопожатие, но на перстень, видимо, попал луч света и тот вдруг ярко вспыхнул. Отец Агносий сначала удивленно посмотрел на свою руку, а потом пристально - на Кару. Затем он осторожно вынул свою руку из руки Кары, молча развернулся и быстрым шагом пошел прочь. У дверей собора его ждал знакомый Каре водитель автобуса. Линда же принялась причитать и просвещать Кару, что когда священник протягивает тебе руку, то ее не надо пожимать, а надо целовать. Но Кара лишь вполуха слушала Линду: ей показалось странным, что отец Агносий обращался к Линде на старый манер, применяя к ней слова «дщерь», а к Каре применял слово «дочь». Немного поразмыслив, она решила, что «дщерь», по-видимому, применяется в отношении более опытных и пожилых прихожанок, а «дочь» - к более молодым. Наконец, когда бездомные поели и последний из них покинул церковь Святого Паприкия, волонтеры принялись убирать грязную посуду, двигать столы, подметать и мыть полы, а после - расставлять церковные скамьи. Кара трудилась не покладая рук. Она доверила расставлять тяжелые скамьи редким в их компании юношам, а сама принялась схватила щетку и принялась подметать пол. Линда же по праву старшинства просто ходила туда-сюда и указывала всем, где и как убирать мусор. К удивлению Кары, ее приказы всеми послушно выполнялись. Единственное, что не понравилось Каре, так это то, что только-только позавтракавшие бездомные мгновенно исчезли из церкви - и ни один из них не остался помочь в уборке. Правда, волонтеры работали дружно и управились быстро, всего минут за сорок-пятьдесят, поэтому к двенадцати часам Кара уже была свободна. Она сняла с вешалки свою одежду и принялась одеваться. Сзади подошла Линда.

- Ну, что, милая, в пятницу появишься?

- Постараюсь.

- А сама-то куда сейчас?

- Да вот думаю в кафе заглянуть, пообедать, есть страшно хочется, а потом обратно в кампус.

- В какое кафе, если не секрет?

- В «Уткин нос». Тут неподалеку.

- А, знаю, знаю… Если ты не против, могу составить тебе компанию. Я так-то работаю в городской ратуше делопроизводителем, но начальник разрешает мне по средам приходить после обеда. Мое волонтерство благим делом считает. А я потом пропущенные часы добираю в остальные дни. Работаю на час больше. Но зато после работы выйдешь, а народ по домам уже разъехался, транспорт свободным ходит, так что толкаться не нужно.

- Тоже неплохо, - согласилась с ней Кара. - Сама не люблю толкаться в транспорте.

- Тогда идем? - улыбнулась Линда, одевая шапку.

- Идем, - ответила Кара.

Глава 20

Они шли по заснеженной улице, молча наслаждаясь морозным воздухом. Щеки Линды раскраснелись, и Кара заметила, что на лице Линды расцвела улыбка. Сердце Линды пело от того, что сегодня она, хотя и немного, но снова помогла кому-то, кто нуждался как в поддержке со стороны церкви, так и в ее поддержке. Кара, глядя на нее, решила, что пусть она тоже будет выглядеть столь чудно, но ей жуть как захотелось хоть чем-то поддержать Линду, поэтому Кара тоже принялась широко улыбаться. И такой глупо улыбающейся парой они гордо шествовали по улице, шагая нога в ногу, словно старые подружки, понимающие друг друга с полуслова. Когда они, наконец, добрались до «Уткина носа», с ними сперва поздоровался дверной колокольчик, а затем дядя Барбас, который с интересом изучал статью в журнале про хитиновые кольца на присосках тентаклей кальмаров рода Архитеутис.

- Ты его знаешь? - спросила Кару Линда.

- Да, я тут часто бываю, и одна, и с друзьями. Кормят неплохо, да и коллектив тут хороший.

- Понятно, - ответила Линда.

Они сняли верхнюю одежду и уселись на красные диваны. Подошел Хосе Эваристо со своим неизменным «Hola, ¿cómo estás?» Само собой, Каре пришлось ответить, что у нее все «Bien y usted». Каждый заказал себе еды: Кара взяла гречневую кашу с грибами и луком, заказала булочек на вынос и, естественно, мороженое. Линда же заказала себе карбонару со сливками и беконом, на сладкое - желе из яблок. Они сидели друг напротив друга и молча обедали, стараясь не глядеть друг другу в глаза, чтобы лишний раз не отвлекаться от приема пищи. Кара размышляла о том, прийти ли в пятницу в церковь еще раз или не приходить? Линда, в свою очередь, удивлялась, почему такая красивая девушка, как Кара, вдруг решила помогать бездомным. Такие девушки, как Кара, как полагала Линда, обычно имеют целую свиту поклонников, ходят по барам или ресторанам, по ночным клубам, а не наливают супы давно не мывшимся бомжам. Но ее раздумья прервала Кара, которая внезапно прекратила есть, заерзала от нетерпения на диване и поинтересовалась у Линды, стоит ли ей, Каре, в пятницу вновь появиться в церкви, ведь Линды там уже не будет. И будут ли в церкви в пятницу Роберт Аполлион или отец Агносий? Ей, Каре, просто хотелось, чтобы хоть какое-то знакомое лицо присутствовало в соборе, если она решится туда прийти. Линда расхохоталась и ответила, что ей не стоит ничего бояться: и Роберт Аполлион, и отец Агносий обязательно будут на месте.

- Может, ты и к церкви постепенно придешь, - загадочно улыбнулась Линда.

- Ну, это вряд ли. Начнутся учебные деньки, и не до того мне будет, - возразила Кара.

- Ох, как сказать, как сказать, у каждого по всякому случается. Кто сам приходит, а кого и приводят.

- А у Вас как случилось? - спросила Кара Линду. - Как Вы попали в церковь? Вы сами верующая, церковная прихожанка?

- Да, я верующая и прихожанка. А вот раньше я к церкви прохладно относилась. Муж мой был не то, чтобы революционером, но, как сейчас говорят, - горячо сочувствующим. Еще во времена Империи он вступил в ячейку социальных националистов и, хотя непосредственно сам революционной деятельностью не занимался, но прятал агитационную литературу и прокламации. Естественно, что я не разрешала ему это делать дома, поэтому он хранил свои брошюры и листовки в дровах, которые были сложены под навесом, рядом с домом. Однажды, когда он отсутствовал, я вытащила одну из его брошюр. Боже мой, Кара, какая она была страшенная! Агитка была напечатана на грязно-желтой бумаге с волокнистой фактурой и плохо пропечатанными литерами; она пахла то ли плесенью, то ли давно не стираным бельем. Я не совру, если скажу, что такая бумага, как мне тогда показалось, была хороша лишь для растопки печи. И я украла у мужа эту самую брошюру: их у него было так много, что я была совершенно уверена в том, что ни мой муж, ни его товарищи попросту не заметят, что одна из их агиток исчезла. А я использовала доставшуюся мне брошюру прямо по назначению - именно для растопки печи. Книжица была небольшой, размером чуть больше кисти руки. Нужно упомянуть, что перед тем, как растопить печь, я частенько прочитывала страницы, приготовленные мною к сожжению. И постепенно я начала понимать то, чем занимался мой муж, как и то, кем он являлся. В агитке речь шла о том, как имперская власть подавляет человека, его веру в будущее, веру в безграничные людские силы, как имперская власть уничтожает естественную конкуренцию, загоняя людей в стойло несправедливых законов и лицемерной морали, что власть не дает вырваться наружу естественным инстинктам человека, которые постоянно бурлят в нем, главнейшими из которых являлись дух первопроходца, дух исследователя и дух покорителя новых пространств, та незримая воля, которая вечно зовет как индивидуума, так и целые народы неустанно стремиться вперед к поставленной цели, несмотря на препятствия и жертвы. Имперская власть низвергла свободного человека до уровня свиньи, желающей только одного: постоянно пребывать в теплом хлеву, пожирая очистки, отбросы и помои. Поэтому такая ненавидящая и презирающая человека власть, как это было написано в брошюре, должна быть решительно ниспровергнута. И когда я до конца дочитала эту книжицу, я стала не просто любить мужа, я принялась его еще глубоко уважать. Постулаты движения социальных националистов, излагаемые в брошюре, были столь враждебны имперской власти, что имперскому правительству пришлось придумать концепцию «двух врагов», в которой провозглашалось, что у Империи имеются два врага - внешний и внутренний, оба стремящиеся к ее разрушению и гибели. Внешний враг Империи хорошо известен. Враг этот вооружен, он нападает, пересекая государственную границу, он ведет боевые действия с Империей. Он грабит, сжигает, убивает, делая все это в открытую. Он воюет с открытым забралом, он понятен, и всем ясно, что он враг. Внутренний враг куда хитрее и коварнее его: он не объявляет войны, он работает изнутри, исподволь разлагая народ, внушая простым людям, что истинный враг - это Его Величество Император и его чиновники. Внутренний враг - это подданные Империи, свои, родные, живущие с вами по соседству, трудящиеся с вами на одной работе, отмечающие с вами одни и те же праздники, но постоянно, ежедневно и еженощно вредящие Империи. И, хотя мотивы внутреннего врага обычно отличаются от мотивов внешнего, внутренний враг есть продолжение военной силы внешнего врага, змея, обвившая своими удушающими кольцами само сердце государства, это сила, всегда готовая прийти на помощь неприятелю, постоянно жаждущая нанести смертельный удар в спину армии и народу Империи. Внутренний враг камень за камнем разрушает фундамент государства, отравляя сознание рабочих, лавочников, чиновников, офицерства. Враг с упрямым упорством задает вопрос: «А что станется, если все сделать по иному?..», он шипит, высовывая из клыкастой пасти свой раздвоенный язык, он сеет сомнения, он отыскивает любые мелкие огрехи, чтобы предъявить публике ущербность и ничтожность правления Императора. Такова была концепция «двух врагов». Но беда Империи, Кара, заключалась в том, что она сама давно уже была больна, она медленно загнивала и метастазы распада распространялись не только на институты управления, но и на само имперское общество. Императору постоянно слали доклады, что как часть офицерства, так и часть дворянства принимали деятельное участие в распространении идей социальных националистов, что многие из них искренне считали, что страна нуждается в решительных переменах для предотвращения надвигающейся на нее катастрофы. Своей шкурой ощущая надвигавшуюся бурю, Император требовал от правоохранителей усилить меры по пресечению любой противоправной деятельности, для чего имперской канцелярией был выпущен секретный циркуляр. В этом циркуляре указывалось, что, несмотря на все прилагаемые усилия, нигилизм и внутреннее предательство в Империи искоренить так и не удалось, нигилизм стал только разрастаться, а посему к задержанным смутьянам необходимо применять методы более усиленного допроса для неоспоримого установления фактов их противогосударственной деятельности. В случае признания смутьяном своей вины, его дело передавалось в военный трибунал, так как государственные преступления отныне признавались равными военным преступлениям. А военные трибуналы, как известно, были весьма скоры на расправу. Но неожиданно возникла одна проблема: допросы задержанных проводились либо полицейскими, либо жандармскими чинами, и лишь затем дела передавались в трибуналы. Военные судьи, будучи кадровыми офицерами, на дух не переносили ни полицию, ни жандармерию, поэтому в трибуналах они постоянно придирались к представленным полицией или жандармерией документам, чтобы иметь возможность под любым благовидным предлогом завернуть дело обратно. Имперская канцелярия отреагировала хоть с запозданием, но решительно: затягивание судебных процессов объявлялось категорически недопустимым, а виновные в таком затягивании подлежали самому суровому наказанию, невзирая на чины и звания. Военная судебная машина правильно поняла сигнал, посланный Имперской канцелярией и беспрекословно подчинилась требованиям Его Величества - маховик репрессий медленно, с трудом, но принялся раскручиваться. Полиция и жандармерия исправно доставляли обвиняемых в трибунал, трибунал без промедления приговаривал их к каторжным работам, а служба общественных наказаний буквально на следующий день приводила приговор в исполнение. Вот так, Кара, обстояли дела в те веселые деньки. А тут еще эти проклятые лигеры, сторонники дурака-Императора… Как же я их ненавижу! Они сдавали всех без разбора, клеветали на людей, и даже бывало, что попросту убивали их. И все им сходило с рук…

Кара, как дочь лигеров, решила не возражать, чтобы не ссориться с Линдой.

- А теперь я довольна, - улыбнулась Линда. - Свергли изверга, с ним покончено.

- Да уж, теперь я понимаю, как было трудно революционерам, - ответила Кара. - Как Вы думаете: это хорошо, что они победили?

- Конечно, хорошо. Жаль, что моих погибших мужа и сына не вернешь… Но нашему новому государству я очень благодарна - участие мужа в подготовке революции было подтверждено: помогли его старые товарищи и руководитель ячейки, в которую он входил. И, хотя мой муж погиб от несчастного случая, сейчас все у меня хорошо, так как наше новое государство предоставляет ежемесячную компенсацию вдовам революционеров.

- Понятно, - тихо ответила Кара. Эти самые революционеры, когда одержали победу, немедленно принялись физически уничтожать своих противников, зачастую делая это просто с какой-то звериной злобой: отец и мать Кары вообще без суда и следствия были расстреляны, хотя, если брать по максимуму, сами они в те горячие дни были типичнейшими контрреволюционерами. Но в сохранившихся детских воспоминаниях Кары родители навсегда остались именно матерью и отцом, которые просто любили ее, свою дочку. Их внезапное исчезновение, само собой, подкосило ее душевное равновесие, психика маленькой девочки получила тяжелый удар, но бабушка уверила маленькую Кару в том, что ее родителям просто пришлось уехать далеко-далеко и очень надолго. Кара, естественно, скучала по папе и маме, она постоянно плакала, но чувство утраты понемногу угасло, хотя душа Кары омертвела без родительской заботы. Маленькая Кара продолжала жить жизнью нелюдимого ребенка, а дед и бабушка, заботясь о ее чувствах, старались скрыть от окружающих обстоятельства гибели ее родителей. Когда же Кара подросла, Перманентная революция дала ей шанс на получение образования, так как всеобщая амнистия отменила поражение в правах детей контрреволюционеров. Новым правительством было провозглашено, что социально-национальная революция должна охватить собою весь мир, сметая преграды перед волей человека, поэтому все люди считались равными, и каждому гражданину давался шанс показать себя с наилучшей стороны.

- Я тоже потеряла родителей в те дни, - неожиданно для самой себя выпалила Кара, стараясь хоть как-то посочувствовать Линде.

- Да? - встрепенулась Линда. - Печально, очень печально. Получается, мы с тобой обе кого-то потеряли.

- Получается, что так, - согласилась с ней Кара.

- Хочешь я расскажу, как погибли мои муж и сын? Случай был страшный…

Кара догадалась, что Линде было необходимо с кем-то поговорить, и она согласно кивнула:

- Хорошо, я внимательно слушаю.

Линда благодарно улыбнулась и принялась за рассказ: «Окна кухни в нашем доме выходили аккурат на дорогу, на ту дорогу, по которой мой муж каждый день возвращался с работы. Дом наш стоял у самого леса, поэтому близость к нему доставляла в летнюю пору немало хлопот: нас постоянно донимали комары и мухи, так как река, впадавшая в озеро, находившееся рядом с нашим городом и окруженное со всех сторон лесом, протекала совсем рядом, а ее мелководье являлось своего рода гигантским инкубатором для всякого рода кровососущих насекомых. Под окнами кухни я высадила розовые кусты и все время опасалась, что голодные дикие кролики уничтожат мои цветы. Уж как я упрашивала мужа, чтобы он соорудил ограду для защиты моих любимых роз от маленьких негодяев, но, к сожалению, тем летом на фабрику поступил большой заказ на производство гербицидов, поэтому мой муж постоянно задерживался на работе, приходил зачастую поздно, и руки его никак не доходили до того, чтобы сделать ограду для роз. Мне лаже пришлось насыпать свежих опилок вокруг несчастных кустов, чтобы хоть как-то отпугнуть жадных до лепестков роз кроликов. Хотела бы я снова посмотреть на них, на этих зверушек, которых я когда-то искренне ненавидела. Но шут с ними, с этими кустами, продолжим дальше… Работников на фабрику увозил и обратно привозил автобус компании. До нашего дома автобус не доезжал, так как он разворачивался в квартале от нашего дома, на повороте главной дороги, поэтому мужу приходилось добираться до него пешком, как и пешком возвращаться обратно домой. Мужу такие пешие прогулки были только в радость, но если шел дождь, то возникали неудобства: ему приходилось надевать дождевик или брать с собою зонт. С утра я в обязательном порядке готовила ему завтрак и обед. Обед я клала в жестяную коробку с ручкой, так как на фабрике отсутствовала столовая: хозяева не хотели нести дополнительных затрат на питание для своих работников. В те времена на фабрике не было даже профсоюза, который мог бы позаботиться об организации горячего питания для сотрудников фабрики. Ты, наверное не знаешь, Кара, но все союзы рабочих и служащих считались во времена Империи рассадниками вольнодумия, неблагонадежности или, хуже того, их просто признавали ячейками анархистов и нигилистов, поэтому их просто закрывали под любым надуманным предлогом. Два этих слова - «анархист» и «нигилист» - в Империи считались чуть ли не ругательными. Муж мой по заданию ячейки социал-националистов как-то раз попытался организовать профсоюз, но недовольство начальства, прознавшего о его намерениях, было таким, что он был поставлен перед выбором: или уволиться прямо сейчас, или продолжать работать, впредь не помышляя о создании профсоюзной ячейки. Он решил продолжать работать, так как ему было нужно содержать семью. Такие были времена, Кара. Такие были времена. И вот… Был конец августа, жара спала, надоедливые мухи постепенно стали исчезать. Я готовила ужин, время от времени поглядывая в окно, чтобы вовремя встретить мужа. Уже несколько месяцев я была беременна вторым ребенком, и муж, чтобы побольше заработать, частенько оставался на вторую смену или на полсмены, благо, как я уже сказала, на фабрику поступил крупный заказ, да такой, что хозяевам пришлось нанять временных рабочих. Вот из-за этих рабочих и произошла непоправимая беда. Наш старший сын, которому надоело сидеть дома, созвонился с друзьями и ушел играть в мяч. К вечеру автомобили по улицам практически не ездили, и мальчишки, на всю катушку используя последние деньки летних каникул, имели обыкновение гонять мяч прямо по проезжей части. Они ставили на дороге два кирпича, а поодаль - еще два кирпича, обозначая ими границы ворот каждой из команд, и до одури пинали мяч, звонко крича и ругаясь друг с другом, если, как они полагали, кто-то из них нарушал неписаные правила. Автобус фабрики, развозивший работников, доехал до конечной остановки и высадил последних оставшихся людей. Муж мой, уставший от работы, не спеша пошел к нашему дому. Он снова отработал две смены, ночную и дневную, и ему, видимо, хотелось немного пройтись и подышать свежим воздухом. А сынок мой, завидев вышедшего из автобуса отца, бросил играть с ребятами и помчался ему навстречу. Так он пропал из поля моего зрения. Прошла пара минут и я с удивлением увидела, что ребята, до того весело гонявшие мяч, застыли на месте. Они вдруг звонко заголосили и помчались вниз по улице, словно за ними гнался бешеный бык. Позади них по тротуару мчался сломя голову молодой мужчина, но вот он неловко споткнулся, упал, покатился, на ходу теряя полуботинок, об него споткнулась оглушительно визжавшая женщина и грузно шлепнулась на асфальт. Я бросила нож на стол и выскочила наружу, чтобы посмотреть, что такое происходит. По всему нашему кварталу катились клубы серого дыма, которые захватывалм все: деревья, дома, дороги, стоявшие у обочины автомобили, отчаянно лаявших собак, бежавших прочь людей. Я увидела мужа, который держал под мышкой сына и энергично махал мне, что-то отчаянно крича, но что он кричал, я не расслышала - на таком расстоянии разобрать что-либо было просто невозможно. Я словно приросла к асфальту, совершенно не соображая, что мне делать дальше. Муж, видимо, понял, что я не разбираю его слов, и принялся энергично махать мне, словно пытался согнать с того места, где я стояла. Среди его криков я все-таки распознала одно слово, и этим словом было слово «мотоцикл». У нас не было автомобиля, Кара, вместо него у нас был мотоцикл. Муж когда-то приобрел его по дешевке, привез домой на арендованном грузовичке и с гордостью объявил, что хотя мотоцикл и не на ходу, но он своими силами восстановит его. И по выходным он часто возился с этим мотоциклом, промывая детали в керосине, а затем прикручивал их обратно. Пахло от него в эти дни просто ужасно, и я требовала, чтобы он шел спать на диван. А однажды он заявился домой с одним своим приятелем, и они полностью разобрали двигатель. Ох и наклюкались же они в тот день! Но двигатель каким-то образом вновь собрали, и, что удивительно, мотор заработал! Его приятель все время повторял: «А я что тебе говорил? А я что тебе говорил? Выпимши, оно завсегда лучше соображается». Вот так у нас с моим мужем иногда бывало. А тогда, в тот страшный день, дорогая моя, я стояла, слушая крики мужа и, словно зачарованная, смотрела, как он убегает от облака, держа под мышкой нашего сына. Сынок все время пытался поднять голову, но не мог этого сделать, и голова его болталась туда-сюда, туда-сюда. До сих пор это зрелище стоит перед моими глазами. А через секунду серое облако накрыло их обоих, и больше живыми я их не видела. После того, как облако поглотило мужа вместе с сыном, я словно бы очнулась и бросилась к мотоциклу. Он стоял на газоне напротив дома и был накрыт брезентом от непогоды. Одним взмахом сдернув брезент с мотоцикла, я переключила ключ зажигания на коробке электроприборов с нейтрального положения на езду днем. На коробке сразу же загорелась контрольная лампочка, означавшая, что катушка зажигания включена. Сердце мое бешено билось, когда я запрыгнула на черное горячее сиденье мотоцикла. Мои руки мелко тряслись, когда я выкрутила ручку газа и с остервенением принялась бить пяткой по рычагу кикстартера, но проклятый мотоцикл все никак не заводился. В отчаянии я туда-сюда крутила ручку газа и пинала-пинала-пинала капризный кикстартер, - Линда нервно рассмеялась. - Наконец, мотоцикл пару раз рыкнул и завелся. Выехав на дорогу, я увидела в зеркало заднего вида, что проклятое облако совсем близко, и оно совершенно не думает рассеиваться: совсем наоборот, оно только продолжало увеличиваться в размерах. Мне пришлось добавить газу, и я стремительно помчалась навстречу лесу. Инстинктивно я старалась пригнуться к бензобаку, видимо, желая поскорее умчаться от следовавшего за мной облака, но мой подросший живот мешал мне это сделать. Но я все же оказалась быстрее и смогла без приключений добраться до конца асфальтированной дороги - далее дорога становилась грунтовой и петляла, проходя сквозь лес. В лесу мне пришлось ехать медленнее и быть предельно осторожной, так как имелась вероятность наскочить колесом на корень и вылететь из седла. Лес до самых краев был наполнен свежим воздухом. Сквозь кроны то тут, то там пробивалось солнце, лучи которого падали на подлесок, под которым росла изумрудная трава, а аконит со своими сиреневыми цветками и изрезанными листьями в изобилии усыпал обочину дороги. Ах, Кара, если бы не случившаяся беда, я бы непременно остановилась и набрала бы себе этих лесных цветов, хотя они и считаются довольно ядовитыми. Но не о цветах я думала, сидя на стрекочущем мотоцикле, а о том, что позади осталась моя прежняя счастливая жизнь, что я трусливо бросила на произвол судьбы своих мужа и сына, а прямо сейчас за мной мчалась безжалостная смерть, не оставляющая мне ни единого шанса на спасение. Ах, Кара, Кара, удирать от смерти - что может быть более страшным, но, в то же время, и более захватывающим, щекочущим нервы? Мой мотоцикл ревел, увлекая меня вперед, туда, где река впадала в озеро. Я знала, что на озере имелась пристань, к которой железными цепями были прикованы моторные лодки, и я надеялась домчаться до пристани, запрыгнуть в свободную лодку и поскорее покинуть это опасное место. Озеро, куда я стремилась, было довольно приличных размеров: шириной километров десять, а длиной - около тридцати, поэтому я молилась, чтобы ядовитое облако не смогло преодолеть такое большое расстояние. Когда мой мотоцикл выскочил из леса на берег, я свернула направо и помчалась по песку к лодочной пристани, благо, что та находилась совсем рядом. Пристань была неохраняемой и представляла собой простой дощатый Т-образный причал, слева и справа от которого плавали прикованные к причалу лодки. Пристань покоилась на железном каркасе, который, в свою очередь, был накрепко приварен к забетонированным металлическим сваям, забитым в илистый грунт. Концы свай возвышались над деревянным настилом, а из бетона торчали толстые металлические столбики с ушками, через которые к лодкам лодкам тянулись длинные цепи. Часть лодок лежала на берегу, так как они давно рассохлись и, по-видимому, уже совершенно не интересовали прежних хозяев. К моему удивлению, на пирсе я не увидела ни одной живой души, и только вдали виднелась одинокая лодка: видимо, какой-то фанатик рыбалки с утра решил наловить себе рыбы. Велосипед фанатика был аккуратно прислонен к одной из старых лодок, но мне нужен был не его велосипед, а чужая моторная лодка. Остановив мотоцикл, я спрыгнула с него, и он боком упал на песок, а сама я бросилась отвязывать от пристани ближайшую лодку, которая попалась мне на глаза. Но не тут-то было: оказывается, эту лодку прочно удерживала цепь с добротным навесным замком, сделанным из чугуна. Тогда я кинулась к другим лодкам, но и там меня постигла неудача: абсолютно все лодки были прочно прикованы цепями. В отчаянии я металась по пристани, с силой дергая один замок за другим, но замки, которые надежно удерживали на цепях так нужные мне лодки, никак не поддавались. Но все-таки мне крупно повезло - я обнаружила один замок с длинной дужкой, по которой было удобно бить чем-то тяжелым. Я чуть не завизжала от радости, побежала к берегу и спрыгнула на берег, где быстро отыскала здоровенный, как мне показалось, камень и, вернувшись обратно на пристань, со всей дури принялась бить этим камнем по замку, но тот никак не поддавался. Я вскочила с колен и принялась лихорадочно обыскивать лодки в надежде найти что-нибудь такое, что поможет мне сломать проклятый замок. К моему счастью, в одной из лодок я нашла рыбацкую дубинку: ее клинок и наконечник были металлическими, хотя рукоять была выточена из дерева. Я вернулась к ненавистному замку, просунула между дужкой и цепью наконечник дубинки и принялась выламывать дужку из замка. Я старалась как могла, выла от злобы, словно волчица, но проклятый замок все никак не поддавался. Отчаявшись, я решила раскрошить бетон, заполняющий сваи, чтобы вытащить металлический столбик, через дужки которых были протянуты цепи, но ударив пару раз острием дубинки по бетону, я поняла, что чертов бетон слишком крепок и таким образом мне не удастся отвязать лодку от пристани. Жгучее отчаяние и дикая злоба накрыли меня с головой, и я вновь принялась ожесточенно ломать замок, все время приговаривая сквозь зубы: «Врешь, ты сломаешься, ты все равно сломаешься!» Уж не знаю какие силы появились во мне, но мне, наконец, повезло: чугунный корпус замка надломился, мне удалось вывернуть дужку, и я, безумно торопясь, протащила цепь сквозь ушко столбика, и кинула ее на дно лодки, куда та с грохотом упала. Я бросилась на колени и со всей силы принялась толкать лодку подальше от пристани. Нужно сказать, что хоть лодка и была уже не новой, но вместе с мотором она весила под сотню с лишним килограммов. Лодка стала медленно отплывать, и я, собравшись, прыгнула в нее. Опустив гребной винт в воду, я дернула за рукоятку стартера и завела мотор, и только после того, как лодка развернулась кормой к пристани, я выкрутила ручку газа. Мотор сразу же взревел, ручка газа больно ударила меня по кисти, а лодка, словно испуганная лошадь, помчалась вперед, быстро набирая скорость. Ветер и брызги били мне в лицо, и я обернулась посмотреть, что творится там, позади меня. Увиденное меня ужаснуло: над лесом серым плотным покрывалом нависала огромная туча, и я с ужасом поняла, сколь мало времени оставалось у меня на спасение. Я направила лодку прямо на рыбака, который продолжал беспечно удить свою рыбу, совершенно не обращая внимания ни на меня, ни на странную тучу над лесом: он не двигался и завороженно смотрел на поплавки, изредка отмахиваясь сложенной газетой от назойливых кусачих мух, время от времени донимавших его. Ядовитая туча, между тем, уже преодолела лес и начала стекать к озеру, поглощая лодки, пристань, мой мотоцикл, велосипед рыбака-фанатика и прочую рыбацкую утварь, лежавшую на песке. И вот уже это облако, полное ядовитых миазмов, добралось до воды и поползло по глади озера, словно сомневаясь в том, стоит ли ему вообще продвигаться дальше. Я чертыхнулась и прибавила газу, во весь опор мчась к рыбаку. Он, наконец-то, заметил меня и оторвался от своих поплавков. Я сбросила газ и подплыла к нему как можно ближе.

- Эй, как там Вас! Немедленно уезжайте отсюда! Город, похоже, накрыла ядовитое облако и, как мне кажется, там все уже там погибли! Уезжайте быстрее отсюда, если хотите жить!

Рыбак удивленно приподнял брови и посмотрел на меня как на сумасшедшую. Его выцветший брезентовый плащ нисколько не шевельнулся, и только глаза стали круглыми, как у филина, когда он услышал от меня столь безумные слова.

- Эй, мужчина! - повторно крикнула я. - Вы слышите меня? Немедленно уплывайте отсюда на противоположный берег, прямо к нам ядовитое облако движется.

Рыбак стянул с головы капюшон и недоверчиво крикнул:

- Прости, я не совсем понял…

- Я говорю Вам, что город накрыла ядовитое облако, и, похоже, все уже в городе погибли, оно уже до озера добралась и нам с вами нужно срочно спасаться.

Свежая информация, особенно такого катастрофического характера, воспринималась рыбаком, по-видимому, довольно туго. Он никак не мог взять в толк, какое такое облако накрыла город, откуда оно вдруг появилось, и что это за сумасшедшая баба подплыла к нему, орет как полоумная и приказывает, что ему делать. От тяжелого умственного напряжения лоб рыбака сморщился в гармошку, и он так долго переваривал полученные от меня сведения, что я принялась психовать.

- Да что Вы там еще думаете, валите быстрее отсюда! - заорала я. - Вам что, жить надоело?

- Расскажи поподробнее что все-таки случилось! - крикнул он, видимо, не поверив мне.

- Да нет времени у меня Вам все рассказывать, я сама точно не знаю, что случилось! Одно знаю - нам нужно срочно убираться отсюда! Вон, посмотрите на лес!

Рыбак привстал с лодки, прищурился и принялся долго и внимательно вглядываться в то, что творилось на берегу. Наконец, он осознал всю глубину надвигавшейся опасности, о которой я ему так упорно талдычила, изменился в лице и на секунду-другую словно бы окаменел, а затем, грузно свалившись на скамью, которая находилась у самого мотора, мигом завел его и, помахав мне рукой, мол, «следуй за мной», устремился прочь, причем он не сказал мне ни слова и сразу же наплевал на свои удочки. Я, естественно, бросилась его догонять. Наши лодки отчаянно неслись по волнам, удирая от надвигавшейся смерти. Пять удочек, которые торчали из лодки рыбака, синхронно мотались туда-сюда, когда лодка рыбака подпрыгивала на волнах. Рыбак все время озирался, словно проверяя, плыву ли я за ним, но мне казалось, что я его интересовала меньше всего: он лишь оценивал одно обстоятельство - сумеем ли мы удрать от клубившегося над водой облака. Пока мы мчались вперед, мне в спину подул ветер, а на озере стали подниматься волны, и наши с рыбаком лодки принялись безудержно скакать на них, разбрасывая вокруг себя мириады брызг. К нашему несчастью, погода начала портиться, ветер усилился, и небо медленно затягивалось дождевыми облаками. Мы мчались уже минут пятнадцать, когда мой мотор внезапно заглох. Находясь в полном отчаянии, я вновь и вновь дергала стартер, но никак не могла завести проклятый мотор. Похоже, у меня закончился бензин. Заветный берег был так близко, всего-то метрах в трехстах от меня, но в лодке не оказалось весел и мне бы пришлось грести до берега руками, а вплавь добраться до берега мне было страшно из-за беременности. Меня охватил ужас и я истошно завопила, опасаясь, что рыбак умчится прочь и бросит меня одну. Но беда, само собой, не приходит одна: как назло, с неба посыпался мелкий дождь - предвестник более сильного ливня. Я увидела, что рыбак уже достиг берега, прошел к носу лодки и спрыгнул на землю. Затем он обернулся и внимательно посмотрел на меня. Я встала и завопила благим матом: «Помогите, помогите мне! Пожалуйста, не бросайте меня!» Рыбак остановился в нерешительности: было очевидно, что у него не было никакого желания возвращаться ко мне, но тут я снова закричала: «Помогите, прошу Вас, я беременна!» Мне удалось расслышать отборную матерную ругань рыбака, которая пролетела над поверхностью озера. Он столкнул лодку в воду, забрался на нее, завел мотор, развернулся и поплыл мне навстречу. Аккуратно подплыв, он бросил мне линь, приказав привязать его к буксировочному рыму, который был на носу моей лодки. Я никак не могла сообразить что такое этот рым, и рыбак, теряя терпение, ткнул пальцем, указывая на место, где этот самый рым находился; он пояснил, что мне нужно привязать к рыму брошенный им, рыбаком, линь. И, конечно же, он был в ужасе, когда увидел, что я завязала узел бантиком, нехорошо выругался и привязал мою лодку самостоятельно. Дождь к этому времени уже принялся накрапывать сильнее и сильнее, и по всей поверхности озера запрыгали всплески капель. Рыбак завел мотор и медленно развернул свою лодку, ногой отталкиваясь от моей. Совершив нужный маневр и повернувшись носом к берегу, он взял меня на буксир, и вскоре мы достигли берега. Рыбак уткнул свою лодку носом в песок, а мою, схватившись за линь, провел параллельно борту своей лодки. Затем он спрыгнул в воду и с усилием затащил мою лодку на берег. После он подал мне руку, и я неловко спрыгнула на песчаный берег, горячо поблагодарив его за все - и за спасение, и за оказанную любезность. Под струями дождя мы с ним медленно побрели вдоль берега к узкой тропе, которая вела в самую глубину леса, окружавшего озеро.

- Там лодочная станция есть, - пояснил мне рыбак, который шел впереди. Спасаясь от дождя, он накинул капюшон на голову, поэтому я напрягала слух, чтобы услышать то, что он мне говорит.

- Хорошо, понятно, - ответила я невпопад.

Нужно сказать, Кара, что в лесу дождя практически не было, и тропинка, по которой мы шли к лодочной станции, оставалась сухой. Я молча шла по тропинке за рыбаком, и хотя я уже начинала дрожать от холода, мне было неловко сказать ему об этом.

- Я узнаю в этой лодке, - рыбак неожиданно заговорил со мной, - лодку Петера.

- Простите, - извинилась я. - Каюсь. Позаимствовала я лодку Петера. Но, как Вы сами догадываетесь, Петера на месте не было, поэтому я взяла лодку без его разрешения.

- Ну да, ну да, - скептично согласился со мною рыбак. - И что, все-таки, произошло в городе?

- Клянусь, я сама не знаю. Облако внезапно накрыло город, и, как мне кажется, оно было ядовитым, так как люди побежали прочь от него. В этом облаке пропали мой муж и сын…

И тут я расплакалась. Рыбак остановился и повернулся ко мне. Он тяжко вздохнул, поправил свой капюшон и произнес:

- Не плачь, рано еще плакать, потом поплачешь, а нам идти нужно. Дождь усиливается.

Выбравшись из перелеска, мы вышли на песчаную дюну. На ее вершине стоял ярко-белый домик с большой верандой. На веранде слева и справа от входной двери стояли широкие скамьи, окрашенные в коричневый цвет. Это была лодочная станция. Справа от нее по песку стелился дощатый настил, который тянулся до самого леса и исчезал внутри чащи.

- Там за лесом, у озера пристань большая и сторожка еще есть, - пояснил рыбак. - Сторож ключи выдает и журнал учета ведет. Вечером там светло: сторож освещение включает. Люди часто туда приходят. На лодках катаются, пиво пьют. Но сторож - мужик строгий, за оставленные окурки и бутылки по шее надавать может, но пиво пить не запрещает, если вести себя прилично. В общем, хороший мужик.

- Понятно, - безразлично ответила я, мечтая лишь об одном - как бы поскорее добраться до теплого места, ибо все иное меня в данный момент совершенно не интересовало.

- А на станции этой конкретно начальство сидит. Начальник, да его помощник. У них тут словно кооператив какой. Хочешь лодку у пристани держать? Плати ежегодные взносы. Красота. Не то, что у нас… Ну вот мы и дошли.

Рыбак постучал в дверь, затем подождал немного, но дверь никто не открыл. Он прижал к двери ухо и внимательно прислушался. Повременив секунд пять, рыбак оторвался от двери и повернулся ко мне:

- Кажись, никого нет. Странно. Обожди-ка чуть-чуть.

Он сошел вниз по ступеням веранды, чтобы обойти здание станции. Меня страшно колотило от холода, поэтому я, стоя у запертой двери и проклиная шедший дождь, вновь была готова разреветься, но, на мое счастье, рыбак вскоре вернулся. Он принес ключ, которым открыл дверь, и зашел внутрь. Затем он включил свет и, обернувшись ко мне, проворчал: «Ну, чего стоишь? Заходи давай, а то холодный воздух внутрь нагонишь». Я вошла внутрь, и рыбак захлопнул за мной дверь. В помещении станции находились три стола, стулья, широкий медицинский топчан, большое кресло, фикус в кадке, масляный обогреватель, электрический чайник, чашки на подносе, сейф, сундук и радиоприемник с радиопередатчиком, которые покоились не столе. Я устало присела на свободный стул. А рыбак, скинув с себя мокрый плащ, стряхнул с него воду прямо на пол и повесил плащ на спинку стула, аккуратно расправив складки. Закончив заниматься плащом, он воткнул вилку масляного радиатора в розетку и включил его, выкрутив до конца регулятор температуры. Оценив свою работу, довольный собою рыбак повернулся ко мне:

- Чего сидишь? Раздевайся, твое платье и фартук нужно высушить. Как ты в фартуке-то в лодке оказалась?

- Долгая история, - я махнула рукой. Раздеваться при незнакомом мужчине мне совершенно не хотелось, тем более, выставлять напоказ свой округлившийся живот.

- Стесняешься что ль? - спросил рыбак.

- Есть немного, - ответила я.

- Погодь, тут рабочий комбинезон должен быть. Сейчас поищу.

Рыбак открыл сундук, стоявший рядом с сейфом и принялся в нем рыться. Наконец он радостно воскликнул: «Ага, вот он!», а затем протянул мне синий ношеный комбинезон.

- Давай раздевайся, одежду прямо на радиатор положи, чтобы быстрее просушилась, а я пока на веранду схожу, покурю там, пока переодеваешься. Как будешь готова, постучи в дверь. Только не тяни особо: шибко холодно стало.

- Хорошо, - ответила я.

Когда я сняла с себя всю одежду, то самую мокрую повесила на радиатор, а остальную - на спинку стула, который пододвинула к радиатору. Облачившись в комбинезон, я подошла к двери и два раза кулаком ударила по ней. Рыбак не заставил себя ждать. Войдя внутрь, он сообщил, что дождь и не думает утихать, и что на улице довольно заметно похолодало. Дождь, ливший сплошным потоком, заметно усилился и принялся барабанить частой дробью по жестяной крыше. Рыбак, видимо заботясь о том, чтобы я побыстрее согрелась, спросил меня:

- Чай будешь? Соглашайся. Теплее станет. Позаимствуем немного заварки у хозяев. Еды, правда, тут нет, ну да за день с голоду мы не помрем. Жаль, что пока я рыбачил, все бутерброды умял. Теперь бы они ох как пригодились.

- Спасибо, чай с удовольствием выпью, - тихо ответила я. Мне показалось, что рыбаку очень хотелось поговорить со мной, но он постоянно сдерживал себя. Вскипятив в электрочайнике воду и заварив в ней чай, рыбак затем разлил его в чашки, пододвинул к столу свободный стул, а сам уселся с противоположной стороны стола. Мне пришлось встать со стула, на котором я сидела, греясь у радиатора, и пересесть за стол. Рыбак шумно тянул горячий чай, довольно крякал, все время повторяя, что крепкий чай - именно то, что ему нужно сейчас. Он расстегнул две верхние пуговицы своей фланелевой рубашки и, по-видимому, получал несказанное удовольствие от процесса чаепития. Наконец, допив до конца свою кружку, рыбак снова налил себе чаю и после обратился ко мне:

- Ну, расскажи мне, что знаешь, от чего мы так быстро удирали?

- Я же сказала, что сама не знаю, что случилось. Я мужу ужин готовила. Он к ужину должен был вернуться с работы. У них на фабрике какой-то аврал случился. Срочный заказ, как я понимаю, который кровь из носу нужно было выполнить. Взглянув в окно, я увидела, как по нашей улице сломя голову мчатся люди. Их лица, как мне показалось, выражали неподдельный ужас. Я выбежала на улицу в том, в чем была одета: мне было необходимо узнать, все ли в порядке с сыном. И я увидела ужасающую картину: по нашей улице, как, собственно говоря, и по всему городу, катилось облако серого дыма. Оно клубилось, накрывая собой все: и людей, и дома, и деревья, и машины. Миг, другой, - и дом пропадал в облаке, миг, другой, - и человек исчезал в нем. Облако было настолько плотным, что рассмотреть что-либо в его плотных клубах не было никакой возможности. И еще я увидела, как отчаянно торопится мой муж и буквально тащит с собой сына. А потом они оба пропали в облаке, и больше я их уже не видела. Спасаясь от смерти, я вскочила на мотоцикл, стоявший рядом с домом, помчалась через лес к пристани, украла чужую лодку, и вот я оказалась здесь.

- Что ж, будем надеяться, что сильный дождь прибьет эту тучу и она не сможет добраться до нашей стороны, - промолвил рыбак.

- Мне нельзя умирать, я беременна.

- Ну тогда и не думай об этом. Дай-кось я радиоприемник покручу. Авось услышу что-то.

Рыбак включил радиоприемник с громкоговорителем и принялся сосредоточенно крутить ручки грубой и точной настройки. Он вращал переключатели с буквами НЧ и ПЧ, стараясь, по-видимому, поймать сигнал, и скоро мы с ним услышали хрипящий от помех мужской голос, который монотонно зачитывал следующий текст: «Арчибальд дробь восемьсот пятнадцать. Точка. Всем, всем, всем. Точка. Слушайте. Точка. Условия внутреннего потребления. Точка. Только для семисот девяносто шестого, сорок четвертого и трехсот полсотни первого. Точка. Дэ-ха-дэ сто двадцать шесть, повторяю: Дмитрий-Харитон-Дмитрий сто двадцать шесть; эн-ка-эм триста восемьдесят девять, повторяю: Николай-Константин-Михаил триста восемьдесят девять; эс-а двести двадцать шесть, повторяю: Сергей-Антон двести двадцать шесть; эс-ка-эль шестьдесят девять, повторяю: Сергей-Константин-Леонид шестьдесят девять; эс-пэ-бэ триста полсотни восемь, повторяю: Сергей-Павел-Борис триста полсотни восемь; вэ-гэ-эль двести полсотни семь, повторяю: Василий-Григорий-Леонид двести полсотни семь. Точка. Обеспечить немедленно. Точка. С этого момента действует исключительно о-ха-вэ. Точка. Приказываю ссылаться в дальнейшем не на пэ-эн-эн, а на о-ха-вэ. Точка. Повторяю: ссылаться в дальнейшем не на пэ-эн-эн, а на о-ха-вэ. Точка. Ссылки на пэ-эн-эн запретить, как утратившие действие. Точка. Бригада в понедельник не выйдет.Точка. Повторяю: бригада в понедельник не выйдет. Точка. Дальнейшие действия выполнять только почасово. Точка. Повторяю: почасово. Точка. Ответственным назначен Ферт Аз Кузер. Точка. Повторяю: Ферт Аз Кузер. Точка. Как поняли? Прием!» Этот текст он зачитал четыре раза, а потом умолк. Рыбак почесал подбородок, повернулся ко мне и криво улыбнулся:

- Опять военные балуются.

- А что они такое передают?

- Да черт их задницу разберет. У них свои заморочки. Не думайте об этом. Они нам точно не помогут.

Рыбак отвернулся от меня и вновь принялся крутить ручки радиоприемника в надежде наткнуться на какую-нибудь другую станцию. Он так сидел около получаса, сгорбившись на стуле. Но, в конце-концов, ему все надоело, он сдался и откинулся на спинку, мрачным тоном сообщив:

- В пределах трехсот километров можно поймать сигнал, но атмосферных помех слишком много, а наши упорно молчат. Интересно, что сейчас происходит с городом? Единственное, что мне приходит на ум - виновата во всем фабрика. Что-то на ней произошло.

- Мой муж работал именно на фабрике. Две смены там провел. Думаете, что все-таки она виновата?

- Похоже на то, - рыбак встал из-за стола, развернул стул ко мне и сел, с любопытством глядя на меня:

- А вы, что, даже не догадывались, что на фабрике располагается опасное химпроизводство?

- Ну я знала, что там химпроизвдство, но не думала, что оно до того опасное.

- Понятно, - ответил рыбак, покачав головой, и продолжил: - Лично мне кажется, что дождь так и не угомонится, поэтому нам придется здесь переночевать, а завтра давайте решим на свежую голову, что нам делать дальше - плыть обратно, или же пешком добраться до ближайшего населенного пункта. Я, конечно, постараюсь утром еще раз связаться с кем-нибудь с помощью радиосвязи. Здесь на станции имелись таблицы частот, вот и поищу их. Заодно попытаюсь связаться с автомобилистами или дальнобойщиками. Или с полицией, на худой конец. А сейчас нам нужно лечь и хорошенько выспаться. Как проснусь, я схожу к озеру, разведаю обстановку, что там и как, что за ночь случилось-приключилось. А сейчас ложись-ка на топчан, подушки, к сожалению, тут нет, но вот возьми одеяло (он дал мне потертое армейское одеяло), а сам я устроюсь в кресле. Плащ мой высох, вот им им и накроюсь.

Рыбак выключил свет, и мы легли спать. Я долго не могла заснуть: мне было страшно от того, что ядовитая туча сможет-таки доползти до станции и накрыть нас, пока мы спим, а мы даже не узнаем об этом, насмерть задохнувшись во сне. А потом я стала думать о муже и сыне. Прошло достаточно времени, и мне, несмотря на скорбь и тревогу, все-таки удалось заснуть. Кстати, дорогая моя, был у меня еще один похожий день, не менее страшный, когда я могла потерять еще и младшего сына. Не представляю себе, Кара, что я тогда с собою бы сотворила… Ну да ладно, я продолжу свой рассказ . Утром, едва проснувшись, я первым делом взглянула на кресло, где должен был спать рыбак, но его уже не было на месте. Пока его не было, я быстренько переоделась в высохшую за ночь одежду. И, хотя дождь к утру закончился, но тучи все еще продолжали застилать небо. Я аккуратно сложила комбинезон и положила его на стол рядом с радиостанцией, а сама, накинув одело на плечи, открыла дверь и вышла наужу. Снаружи рыбака нигде не было видно, как я ни искала его. По-видимому, он, все-таки, решил сходить к озеру и разузнать: что там, да как. Я вернулась обратно, чтобы не мерзнуть понапрасну, и принялась обыскивать стол в надежде найти письменные принадлежности. Удача улыбнулась мне и я обнаружила в ящике стола бланки каких-то квитанций и одинокую ручку. Я оторвала одну квитанцию и на ее обороте написала, что спускаюсь к озеру, и что коли рыбак меня не застанет, то пусть он непременно дождется меня, так как я скоро вернусь. Затем мне нужно было решить, куда мне все-таки пойти - к пристани по настилу или по тропинке, по которой мы дошли до станции. Немного поразмышляв, я все-таки решила пойти по настилу, опасаясь, что если я пойду по тропинке, мои ноги быстро промокнут. И, хотя дощатый настил тоже был сырым, хорошо пропитавшись за ночь дождевой водой, на нем я совершенно не боялась промочить ноги. Я пошла по доскам, зябко кутаясь в одеяло, так как с озера дул холодный ветер. Пройдя перелесок, я вышла к пристани с домиком сторожа. Там я и увидела рыбака.

- Здравствуйте! - воскликнула я. - А я Вас искала.

Рыбак обернулся: он стоял у самой кромки воды.

- Идите сюда! - прокричал он в ответ и призывно помахал мне.

Я подошла к озеру поближе и увидела зловещую картину: к берегу озера прибило огромное количество рыбы. Вся она плавала или кверху брюхом или на боку. Часть рыбешек выбросило на берег, и у всех у них были полуоткрыты рты.

- Страшное зрелище, - с прискорбием вымолвил рыбак. - Похоже, что в озере жизнь прекратила свое существование. Теперь это мертвое озеро. Что ж, дождь сделал свою работу: он прибил ядовитое облако, спас нас, но яд попал в воду. И теперь, глядя на всю эту мертвую рыбу, мне кажется, что здесь больше никогда и никому не придется рыбачить.

Я возмутилась:

- Что Вы такое говорите! Рыбачить! Подумаешь - не сможете Вы рыбачить! А люди в городе? А люди? Там около тридцати тысяч человек живет! С ними-то что стало?

Рыбак прямо посмотрел мне в глаза и цинично сообщил:

- Похоже, с людьми случилось то же самое, что стало с этой рыбой.

Он носком сапога скинул в воду лежавшую на песке мертвую рыбешку, а затем продолжил:

- Через день-два здесь будет стоять страшная вонь. Удивительно, что чайки и вороны еще не налетели на этакое пиршество. Честно говоря, они тоже погибнут, обожравшись отравленной рыбой. А может, что уже погибли. Н-да, вот такие обстоятельства. Прямо скажем: поганые обстоятельства. И сторож куда-то подевался. А так хотелось с ним переговорить. Эх! Ну да ладно. Нам пора идти обратно. Смотреть тут больше не на что. Обратно ехать в город, как мне кажется, смертельно опасно: еще неизвестно, что там происходит, поэтому давайте-ка доберемся до станции и выйдем на волну дальнобойщиков или полиции, а там уж как удача повернется.

И мы с рыбаком пошли обратно на станцию. Шарясь по частотам, рыбак все-таки наткнулся на какого-то водителя, договорился с ним, и мы, с небольшими приключениями добравшись до трассы, принялись ждать машину. Вскоре водитель фуры подобрал нас и, беспечно руля одной рукой, рассказал, как нам повезло, что мы связались с ним; что весь район давно уже оцеплен войсками; что сам он застрял на разгрузке, переночевал в отстойнике, не зная об опасности, а теперь спешно покидает этот район; что хорошо, что он услышал наши мольбы по радио, иначе бы нас, как жителей погибшего города, эвакуировали военные и нам пришлось бы неделю сидеть в изоляции; что когда на фабрике случилась авария и произошел мощный взрыв, в атмосферу было выброшено около сотни тонн ядовитого метилизоцианата; что облако взметнулось на полкилометра вверх, и так как город располагался в низине, неподалеку от озера, а метилизоцианат был тяжелее воздуха, то его гигантская туча сначала накрыла собою весь город, а затем сползла вниз к озеру; что продвижению тучи помог вечерний бриз, который стал всасывать клубы ядовитого облака, словно пылесос, и гнать их прямо на поверхность воды; и что всю эту бедственную ситуацию усугубил начавшийся дождь, капли которого, смешавшись с ядом, отравили воду в озере; и что вся дождевая вода, стекавшая с крыш домов, с машин, с улиц, с деревьев, со скамеек, с людских тел, вся эта вода, собираясь в ручейки, речки, потоки, устремилась в городские ливневые сооружения, еще сильнее отравляя озеро. Водитель так радостно обо всем рассказывал, что мне захотелось разбить кулаком его счастливое лицо, но сделать это мне помешал рыбак, который, уловив мое настроение, взял меня за руку, чтобы я успокоилась. Хоронила я своего любимого и моего ангелочка в закрытых гробах: отравленные люди так сильно распухали, что страшно было глядеть на их округлые посиневшие лица. Вот после этого случая, Кара, я и попала в церковь. А на следующий год родился мой младшенький сынок. Скажу прямо: тяжело мне тогда приходилось - мать-одиночка без жилья, без поддержки мужа. Компенсацию от компании пришлось ждать целых полтора года. А я с маленьким ребенком на руках одна-одинешенька то там, то сям мыкалась, еле нашла крышу над головой - пришлось долго жить в деревянном бараке, куда имперское правительство заселило таких же несчастных, как я. Вот так и жила. Постой, Кара, заболтала я тебя. Ты, моя милая, никуда не торопишься? Если нет, то я могу рассказать про другой случай, когда я могла потерять еще и младшего сына. Подожди, дай я позвоню в ратушу, скажу, что возьму выходной за свой счет, - Линда достала телефон и коротко с кем-то переговорила. - Ну все, взяла отгул на сегодня. Итак, как мой младший подрос, случилась с ним одна странная история. Вот до сих пор не знаю - реальна ли она или сын ее попросту выдумал».

Глава 21

Линда закончила свой рассказ и еще раз переспросила Кару:

- Ты правда никуда не торопишься, может, я тебя задерживаю?

- Нет-нет, - уверила ее Кара. - Сегодня я абсолютно свободна, а в одиночку сидеть в общежитии у меня нет никакого желания. Может, останемся и еще чего-нибудь закажем. Не против?

Линда энергично помотала головой. Она совсем не возражала против того, чтобы посидеть в кафе еще немного. Кара уже поднимала руку, чтобы подозвать к столику Хосе Эваристо, как на кухне дробно загремело что-то металлическое, послышался резкий голос Мелины, и в зал кафе на всех парах вылетел бледный как смерть Ангус Брат: он сломя голову несся к выходу, стараясь избежать возмездия, но наказание все-же настигло его: в спину Ангуса сверкучим снарядом влетел медный сотейник и, гремя, упал на пол. Ангус громко, словно молочный поросенок, взвизгнул и скрылся за входной дверью «Уткина носа». И лишь дверной колокольчик сочувственно попрощался с ним. «Куда ты лезешь, болван?! - зычно завопила Мелина. - Куда ты руки свои суешь?! Мало того, что ты их без спроса суешь, причем ни разу не мытые, так еще и меня смеешь критиковать, паршивец поганый! На глаза мне не попадайся, если здоровьем дорожишь, лентяй!» Ангус Брат определенно не имел никакого желания до конца выслушивать патетическую речь Мелины, бранным потоком лившуюся из недр кухни, потому-то он и вылетел из кафе от греха подальше. А кухарка, подобно ангелу мщения, появилась в дверном проеме кухни и, уперев руки в бока, принялась злобно осматривать зал в поисках дурака-полотера, но Ангуса нигде не было видно. Лицо Мелины вспыхнуло алым пламенем, она нагнулась и подобрала сотейник с пола, злобно прошипев, что именно этим сотейником она как пить дать зашибет поганого паршивца. Вслед за кухаркой из кухни плавно выплыл безмятежный Левиафан, и они вместе с дядей Барбасом принялись успокаивать разгневанную Мелину. Хосе Эваристо, который с огромным интересом наблюдал за происходившей на его глазах драмой, наконец-то заметил, что Кара зовет его, хитро улыбнулся и подошел к столику. Кара попросила подать ей и Линде десерт на его усмотрение - мороженое с каким-нибудь наполнителем, и, желательно, двойную порцию. Хосе Эваристо двумя росчерками ручки занес заказ в блокнот, который всегда хранил в нагрудном кармане фартука, озорно щелкнул пальцами и сообщил, что он исполнит заказ, но чуть позже: Мелине нужно было успокоиться, а у него, у Хосе Эваристо, напрочь отсутствовало желание попасть под ее горячую руку. Он сунул блокнот обратно в фартук, подошел к стойке, изящно оперся о нее, скрестив ноги, и принялся ожидать результата совместных действий дяди Барбаса и Левиафана, которые до сих пор успокаивали кипевшую от злости Мелину. Пока работники кафе выясняли свои трудовые отношения в рамках производственного процесса, Линда принялась за свой второй рассказ, но уже про младшего сына:

«Прошло около тринадцати лет с момента гибели моих несчастных мужа и старшего сыночка. Замуж во второй раз я так и не вышла, и все свое время посвящала своему младшему сыну, тратя на него время, нервы и деньги. Каюсь, я всегда была слишком мягка с ним: постоянно потакала его выходкам, всякий раз оправдывала его неблаговидные поступки; поэтому мой младший сын вырос своенравным мальчиком, который использовал мою любовь к нему. Я терпеливо переносила его презрительное отношение ко мне, терпела его грубость, черствость, себялюбие; ах, сколько раз мне пришлось побывать в его школе, где меня, словно девочку, отчитывали за ужасное поведение сына, я же, выслушивая горькие слова директора, обращенные в мой адрес, готова была сквозь землю провалиться от стыда; сколько раз с разными жалобами мне звонили родители других учеников, которых сын постоянно втягивал в неприятные ситуации. Даже из полицейского участка приходилось мне его забирать. Причем не раз и не два. И, наконец, чаша терпения педагогического совета переполнилась: сына с позором выгнали из школы, где он учился, из-за многочисленных жалоб на его поведение. Попал он в самое худшее коррекционное учреждение, предназначенное для исправления всяких отбросов, на которых как общество, так и государство давно поставили крест, которых, как полагали власти, невозможно было социализировать, и где общество предоставляло им последний шанс получить аттестат о неполном среднем образовании. Скажу только, что аттестат этот из той школы получили немногие. В этой самой коррекционной школе сын сразу же влился в компанию, состоявшую из отпетых хулиганов, постоянно терроризировавших более слабых детей. Уж сколько раз я с ним разговаривала, сколько раз объясняла, сколько раз кричала, даже в церковь водила, но все было без толку. Сын медленно отдалялся от меня, под влиянием новых друзей превращаясь не просто в отпетого хулигана, а в малолетнего преступника. И вот однажды осенью, в середине октября, аккурат за полгода до своего дня рождения, сын вдруг пропал. Он ушел в школу и обратно не вернулся. Я ждала его дома, ни о чем не беспокоясь, так как он должен был прийти после обеда, но к шести вечера мое сердце стало беспокойно ныть, и я принялась звонить в школу, его друзьям и приятелям, родителям учеников прежней школы, а вечером не выдержала и побежала в полицию. Дежурный принял заявление и сообщил, что мне перезвонят. Всю ночь я проплакала, совсем не спала, но сын дома так и не появился. С утра я позвонила на работу и сообщила начальству, что на работе меня не будет из-за пропажи ребенка; на работе мне посочувствовали и дали отгул на день. Днем до меня дозвонился сотрудник крипо и коротко опросил об обстоятельствах пропажи ребенка. Сына в этот день полиция так и не разыскала. Прошел второй день, и начальник, войдя в мое положение, авансом предоставил мне неделю отпуска. На третий день я пошла с утра в магазин, а когда пришла домой, то увидела ботинки, стоявшие на пороге. Я забежала в комнату - сына там не было, но зато кто-то гремел посудой на кухне. Это был он, Мартин, мой сынок. Стоял и невозмутимо жарил яйца на сковороде, целых шесть штук. Я бросилась ему на шею и прижала к себе. «Ты что, ма? - устало спросил он. - Чего на меня так напрыгиваешь? Все нормально, ма, - видишь, я цел и невредим». - «Ты где пропадал, паразит! Ты меня чуть в могилу не вогнал: я и в морг звонила, и всех наших знакомых обзванивала, в полицию заявление написала на твой розыск. Ну хоть бы сообщил, где ты находишься!» - «Прости, ма, сейчас поем и все расскажу, а то уж очень жрать хочется: три дня, считай, почти не ел». - «Ладно уж, садись, поешь, а я пока в полицию позвоню, извещу, что ты нашелся». Затем нас вызвали в полицию, где сотрудник крипо сердито отчитал сына за то, что он так наплевательски ко мне отнесся, а сын сидел и молчал, уставившись глазами в пол. Долго нас задерживать не стали, с Мартина взяли объяснение, я расписалась в протоколе, и мы ушли. По пути домой мы зашли в магазин, и я накупила всяких вкусностей, которые сын так обожал. Я позвонила на работу и сообщила, что готова выйти завтра как обычно, так как мой ребенок отыскался. А дома мы сели друг напротив друга и поговорили. И Мартин рассказал мне, что он вместе с друзьями пробрался на сортировочную станцию, чтобы залезть в пустой товарный вагон. Вагон не был опломбирован и шел на возврат. Итак, парни залезли внутрь, закрыли за собой погрузочную дверь, чтобы их не обнаружили, и затаились. Они полагали, что за три часа доберутся до железнодорожной станции, находящейся рядом с рекой, искупаются, порыбачат бреднем, пожарят рыбу на костре, и к вечеру вернутся обратно, но все их планы были разрушены одной случайностью: они сели не в тот поезд. Поезд шел около семи часов, вместо трех, он не прекращал движения ни на минуту, а выпрыгивать на ходу ребята испугались. Когда поезд остановился на одной сортировочной станции, мальчишки выпрыгнули из вагона и побежали меж путей, на которых стояли товарные составы, чтобы поскорее выбраться со станции. Когда составы остались позади, наши путешественники пересекли пути, но путь им преградили толстенные трубы, укутанные черным рубероидом, которые тянулись вдоль сортировочной станции. Прыгая по бесчисленным трубам, наши путешественники, наконец, очутились на обочине шоссейной дороги, которая сворачивала на виадук, построенный около невысоких горам. Видимо, строители не стали заморачиваться буровзрывными работами и пробивать в горах тоннель, а просто построили этот самый виадук, чтобы обойти горы с краю, а затем по виадуку пустили шоссе. Само собой, нашим парням тут же захотелось поглядеть на горы вблизи, благо, что у виадука имелись пешеходные дорожки, которые были ограждены перилами, а от проезжей части отделены бетонными бордюрами. И вот мой сын и трое его друзей пошли пешком по правой дорожке, расположенное ближе к горам, чтобы рассмотреть всю их красоту. Они прошли уже около километра, когда увидели, что от виадука к горе идет подвесной мост, который ведет прямо к штольне, пробитой в горе. Естественно, что штольня парней страшно заинтересовала, и ребята от возбуждения прибавили ход, они даже принялись смеяться и шутить: до того им было радостно, что впереди их ждет нечто необычное. Но когда они подошли к месту, где находился подвесной мост, выяснилось, что перед ним находится решетчатая дверь высотой в человеческий рост, совершенно препятствовавшая проходу на мост. По-видимому, этот подвесной мост был служебным и беспрепятственно по нему могли ходить лишь дорожные рабочие и ремонтники. Нашим ребятам, очутившимся перед закрытой дверью, пришлось крепко поразмыслить над тем, как поступить дальше: продолжить прогулку по виадуку или суметь каким-то образом попасть на подвесной мост. И кто-то предложил «гениальное» решение: перелезть через перила виадука, чтобы попасть на мост, совершив этот головокружительный трюк на высоте сотни метров. Сам мост был довольно коротким - не более десяти метров: он висел над пропастью без всяких опор: один его конец был прикреплен солидными болтами непосредственно к виадуку, другой конец крепился к скале вбитыми в нее костылями. Мост, само собой, тоже имел ограждение в виде перил, сваренных из толстых железных прутов. И вот, парни, находясь на огромной высоте, под порывами ветра, принялись по одному перелезать с перил виадука на перила подвесного моста. Смешки сразу же прекратились, и тот, кто первым из парней смог перелезть на мост, выдохнул с нескрываемым облегчением. Это был Эрик. Он посмотрел вниз, оценивая высоту, и посоветовал оставшейся троице снять куртки, так как опасался, что если кто-нибудь поскользнется или лишится опоры, куртка лишь помешает надежно схватить такого бедолагу. Парни не стали отнекиваться и исполнили его требование, сняв с себя куртки, которые просунули Эрику через дверную решетку. А затем, затаив дыхание и отчаянно труся, каждый из ребят вцеплялся обеими руками в холодный металл дверной коробки, подтягивался, вставая обеими ногами на перила виадука, хватался левой, а после правой рукой за прутья двери, осторожно перенося правую ногу с перил виадука на перила подвесного моста. На секунду-другую парень буквально зависал над пропастью, ощущая идущий снизу холод распахнутой пасти смерти, которая так и жаждала проглотить его. В этот момент каждый из парней был безмолвен, словно невольный возглас означал немедленную погибель, словно от произнесенного слова могла соскользнуть нога или предательски разогнуться пальцы руки: вся мальчишеская бравада мигом улетучивалась перед страхом падения с огромной высоты. Эрик, чувствуя, что поддавшись панике, кто-нибудь из мальчишек может оцепенеть, приказал всем ставить правую ногу на перила подвесного моста, а сам хватал перелезавшего парня за поясной ремень, помогая ему перенести вес на правую ногу, чтобы тот гарантированно смог спрыгнуть на подвесной мост. Но и сам прыжок тоже давался с большим трудом: все-таки каждый из ребят прыгал на мост, находясь на огромной высоте. И такой трюк тоже требовал изрядного мужества. Но пока все шло благополучно. Последним шел мой Мартин. И получилось так, что гулявшему по горам ветру, видимо, не понравился столь благополучный исход, и он решил хоть как-то насолить: ветер стал резким и порывистым, он метался по склону горы то туда, то сюда, отчаянно дуя и завывая. Мартин почувствовал, что ладони его вспотели: он уже более пяти секунд стоял над пропастью, не решаясь спрыгнуть на подвесной мост под яростью ветра. Он опасался, что внезапный порыв может попросту сдуть его вниз, но Эрик вдруг вытянулся вперед и крепко ухватил сына за ремень: «Давай!» - отчаянно крикнул он. И Мартин решился: он оттолкнулся ногой, разжал пальцы и повалился на Эрика. Они оба упали, да так, что подвесной мост ощутимо вздрогнул. Парни просто лежали рядом и переводили дух. И тут кто-то произнес: «А ведь нам еще лезть обратно придется». И тут все захохотали: но это был не веселый смех, а нервический, смех облегчения от того, что смерть прошла мимо, не задев их своим саваном. А сверху на парней неожиданно посыпался мелкий дождик. Эрик крикнул всем: «Хватайте одежду и побежали!», и наши парни помчались спасаться от дождя в штольню. Укрывшись от непогоды внутри штольни, Эрик предложил остальным ребятам пройти гору насквозь, в надежде на то, что они все-равно куда-нибудь да выйдут, но возвращаться обратно, под дождем перелезая перила, было равно самоубийству. Гора была высотой около восьмисот метров, и, как прикинул Эрик, штольня должна была быть длиной не более полутора-двух километров, поэтому быстрым шагом они прошли бы ее минут за десять-пятнадцать. Главное, чтобы на той стороне не оказалось двери, которая бы запирала штольню. Эрик включил подсветку на своем телефоне и пошел вперед, а парни двинулись вслед за ним. Им очень хотелось выбраться наружу с противоположной стороны горы, выйти на железнодорожные пути, и, пройдя по ним, добраться до железнодорожного узла, чтобы вернуться обратно домой. Пол в штольне был выровнен и залит бетоном, так что идти по нему было необычайно приятно и безопасно. Над головами один за одним висели плафоны, но лампочки в них не горели, поэтому идти ребятам пришлось в кромешной тьме, и лишь подсветка телефона освещала им путь. Так как штольня не была такой большой, то принудительной вентиляции она не требовала, дышалось в ней совершенно свободно. Осветив силовые кабели, висевшие над их головами, Эрик сообщил остальным, что они двигаются в нужном им направлении, так как и кабели, как резонно заметил Эрик, обязательно выведут куда-нибудь наружу. Вскоре парни заметили свет и поняли, что они, наконец-то, добрались до выхода. Выход находился прямо у подножья горы, но, к их удивлению, никакой железной дороги поблизости они не увидели. Справа от выхода находился старый амбар, сколоченный из неоструганных досок. Доски были светло-серыми, все в сучках и высохших смоляных карманах: похоже, что для постройки амбара выбирали самые дешевые пиломатериалы - доски давно рассохлись и сквозь щели в стенах гулял ветер. Дверь амбара была распахнута настежь - внутри лежали тюки соломы, покрытые брезентом, на полу там и сям валялись разбитые деревянные ящики, свернутые брезентовые пологи, вилы, лопаты и прочая фермерская рухлядь. Около двери амбра стоял не менее старый мотоцикл цвета хаки со штампованной рамой, V-образным двигателем и коленчатым валом, идущим к заднему колесу. Передняя вилка мотоцикла была такой же массивной, как и его рама, а сверху на вилку крепилась не менее тяжелая фара, забранная в решетку и окрашенная в угрюмый черный цвет. Сидение мотоцикла было кожаным, седельного типа, и хотя само по себе оно не было столь мягким, но отсутствие приятного комфорта компенсировалось его шириной. С мотоциклом возился лохматый блондин в замасленном, видавшем виды хлопковом свитере, поверх которого был надет комбинезон из плотной голубой ткани. Инструменты для починки мотоцикла блондин разложил на двух еловых чурбанах, стоявших рядом с ним. Услышав шаги незнакомцев, блондин обернулся и с любопытством уставился на парней. А перед нашей четверкой путешественников предстал удивительный вид: прямо перед парнями в живописной долине располагалась деревня, посреди которой протекала небольшая речка. Эрик догадался, что железная дорога находится, скорее всего, не здесь, а за горой позади деревни, и что он ошибся в своих расчетах. Чтобы подтвердить свою догадку, Эрик решил разузнать у лохматого блондина, куда именно нужно было идти, чтобы добраться до ближайшего железнодорожного узла. Эрик подошел к лохматому и в лоб спросил: «Скажи, пожалуйста, как нам добраться до железки? Нам нужно пройти через вашу деревню?» Чумазый парень поднялся, в руках он держал накидной ключ.

- А кто вы такие? И зачем приперлись сюда? - вопросом на вопрос ответил он.

Эрик, стараясь выглядеть как можно более вежливым, разъяснил блондину:

- Мы не на тот поезд попали, сошли с него, немного прогулялись по виадуку, на мост подвесной перелезли, но пошел дождь и мы спрятались от него в штольне, куда мост вел. А потом решили по штольне пройти гору насквозь, надеясь на то, что она выведет нас к железнодорожным путям, но, к сожалению, их тут не видно.

- Штольня, получается, к железке вас не вывела? - насмешливо ответил блондин.

- Получается, что да, - не стал спорить с ним Эрик.

- Ну так если вас дорога вывела не туда, куда вы хотели, то наиболее простым решением вопроса будет ваше возвращение к той первоначальной точке, откуда вы прибыли, чтобы из нее проложить себе иной путь, который даст искомый результат. Логично? - издевательски ответил Эрику блондин.

- Несомненно, это так, - вновь миролюбиво согласился Эрик. - Но возникла одна загвоздка: с той стороны горы начал идти дождь…

- И что? - перебил его лохматый блондин. - Дождь там часто идет.

- …А мы перелезли через перила, так как проход по мосту был закрыт… - невозмутимо продолжал объяснять Эрик.

- Ах, вон оно что! - снова перебил его лохматый. - Вы, значит, нарушители. Вас никто не пускал, вас никто не приглашал… Вон оно что. - И блондин звонко свистнул, затем еще и еще раз.

Из домов деревни стали выходить люди, которые с любопытством спрашивали друг друга, что происходит. Со склона горы, там, где росли высокие стройные ели, даже оттуда к амбару спустились какие-то хмурые мужики, одетые поголовно в свитера и старые комбинезоны. Мужики были обуты в тяжелые ботинки со стальными носками, которые обычно носили лесорубы.

- Чего свистишь? - поинтересовался один из них, не бритый уже минимум неделю. - Из-за тебя я до ведьмина круга так и не успел добраться. А это кто?

- Беспечные путешественники, - криво ухмыльнулся блондин. - Любопытно им стало, видишь ли. Дверь на мосту была заботливо закрыта рабочими, чтобы никто посторонний не шастал, а эти умники, видишь ли, правил не чтут, законы не уважают. Лазят, где не нужно, ходят, где не разрешено. Вот хотят через нашу деревню пройти, чтобы до железки добраться.

- Ишь ты, - удивился другой мужик, тоже одетый в свитер и комбинезон. - Вот так вот: раз - мы хотим того-то, два - мы хотим сего-то. Интересные вы малые. А не отправить ли нам их обратно подобру-поздорову?

- Так я так и предлагаю им так поступить, - с издевательским смешком ответил блондин.

- …Простите, - вмешался в разговор Эрик, - но мы не можем вернуться обратно.

- Почему это? - удивился третий мужик, одетый в неизменный свитер с комбинезоном. Он отчаянно чесал свой нос и всякий раз громко чихал от постоянного почесывания. - Как пришли сюда, так отсюда и проваливайте.

- Мы не можем, - упорствовал Эрик.

- Да почему же не можете, черт тебя дери? - спросил мужик и снова оглушительно чихнул. Вытерев большим и указательным пальцем мокрый нос, он спросил. - Давай, поведай, почему это вы не можете вернуться назад?

- Ну я же говорю, - страдальческим голосом начал объяснять Эрик снова. - Пошел дождь…

- И?

- И то, что там, с той стороны горы, сейчас все мокрое и скользкое.

- И?

- И то, что кто-то из нас, перелезая с моста на виадук, может сорваться со стометровой высоты.

- А наше-то дело какое? - удивился третий мужик и вновь чихнул.

- Ваше дело никакое, - покорно согласился с ним Эрик. - Но вот лично нам не хотелось бы расстаться с жизнью. Я лично пожить еще хочу.

- О как! - удивился третий мужик и подмигнул первому мужику. - Мальчонка-то, вишь, смерти боится.

- И вправду, - согласился с ним первый мужик и в ответ подмигнул второму.

А жители деревни между тем, кто не был слишком занят своими насущными делами, постепенно подтягивались к амбару, попутно обсуждая непрошенных гостей, и этих жителей становилось все больше и больше.

- Господа, - обратился к деревенским первый небритый мужик. - Что с этими сопляками делать будем? Приперлись они к нам без дозволения, а обратно идти не желают, желают через нашу деревню пройти прямо к железке. Говорят, что смерти боятся, опасно, мол, возвращаться.

- Эвона как, смерти боятся, - зашушукались между собой деревенские.

- А, может, поединок? - раздался из толпы женский голос. - Жуть как люблю поединки.

- А что, а неплохо, а давай, а почему бы нет, - зашумели деревенские. - Дельная мысля. Пусть себя покажут. Намять бока бояке трусливому завсегда дело правое и богоугодное.

Четверка наших горе-путешественников испуганно озиралась, с опаской внимая тому, что говорили окружавшие их люди: в глубине души они сознавали, что прямо сейчас начнется что-то до жути плохое.

- Кто будет поединщиком? - зашумела толпа. - Нужен поединщик и вызов.

- А пусть вон Ситри сразится, - ответил на вопрос небритый и спросил блондина: - Ты готов, Ситри?

- А я всегда готов, ты же знаешь, Эбальд.

Оказалось, что лохматого блондина в измазанном свитере зовут Ситри.

- Кого выбираешь, Ситри?

- Конечно же его, - Ситри ткнул пальцев в Эрика. - Чего стоишь? Выходи, куроглав. Драться будем.

- Зачем драться? Что мы такого сделали? - неуверенно ответил Эрик, хотя сам слыл известным забиякой.

- Да, да, что мы вам сделали? - поддержали Эрика мой сын Мартин и остальные ребята.

- Ничего вы нам не сделали, просто мы хотим узнать: трусы вы или нет?

- Зачем вам это знать?

- Долго рассказывать, ты не поймешь. Не тяни время, выходи на середину.

Люди плотным кольцом обступили двух парней, Эрика и Ситри, которые собирались драться. Наши путешественники поневоле попали внутрь этой импровизированной арены, отступать им было некуда, и они стали таким образом свидетелями предстоящей драки. Ситри достал из кармана резинку и, зачесав назад волосы, сдотворил себе конский хвост. Затем он скинул лямки комбинезона, снял с себя свитер, отшвырнув его подальше, и предстал перед Эриком с обнаженным торсом. Светлые волосы, прямой лоб, длинный и узкий нос, насмешливые серые глаза - Ситри был определенно красив. А если добавить еще мускулистый торс и крепкие руки, было понятно, почему женская половина деревни столь восторженно требовала драки.

- Чего стоишь? Раздевайся. Чтобы у меня не было преимущества.

У Эрика упало настроение, и он, стараясь хоть как-то оттянуть время, спросил:

- Какого преимущества?

- Чтоб я не мог схватить тебя за одежду, - коротко ответил Ситри.

- А может, вы нас просто отпустите и мы тихо и быстро уйдем? - с надеждой вопросил Эрик.

- Эй, парень! - сложив ладони рупором, крикнул второй мужик в комбинезоне. - Не тяни время. Все равно никуда не денешься - поединок, так поединок. Вопрос был поставлен, решен и закрыт.

- Ты слышал? - ехидно усмехнулся Ситри. - Народ жаждет крови. Давай-ка шевелись, иначе мне прямо сейчас придется вытряхнуть тебя из одежды.

Эрик, с отчаянием поглядывая на своих товарищей, стал медленно снимать куртку и рубашку. Мой сын Мартин вместе с товарищами были до того шокированы происходящим действом, что попросту не знали, как правильно себя вести. Они словно бы находились в каком-то дурном сне, в некой невозможной реальности, объятые неким мороком всеобщего безумия. Совсем еще недавно они дурачились и веселились, жаждали путешествий и приключений, а теперь их товарищу придется драться с деревенским мускулистым красавцем. И драться из-за чего? Лишь из-за того, что местные решили, что незнакомые им мальчишки боятся смерти? Это был словно кошмар наяву, в который просто не хотелось верить. Но уже было поздно что-то предпринимать: Эрик разделся до пояса и обреченно ждал начала драки. К обоим парням подошли двое мужиков в комбинезонах и надежно обмотали их кулаки бинтами из плотной хлопчатобумажной ткани. Когда они до конца замотали бинты небритый спросил:

- Готовы?

- Всегда готов, - довольно ответил Ситри.

- А ты? - обратился небритый к Эрику.

- Готов.

- Кратко изложу правила, - обратился небритый к Эрику. - По яйцам не бить, ушей не отрывать, глаз не выдавливать, носы не откусывать, и не кусаться вообще. Удары руками-ногами разрешены, по затылку бить запрещено. Все понятно?

Эрик, стоявший напротив Ситри, молча кивнул. Именно сейчас он осознал реальности происходящего и его охватили ужас, отчаяние и растерянность - мозг Эрика просто отказывался адекватно воспринимать реальность. Происходившая наяву фантасмагория выглядела каким-то сумасбродным спектаклем, где он невольно играл одну из главных ролей. Причем сам он выступал в роли жертвенного агнца, заботливо приготовленного на убой. Эрик понимал, что этот белокурый красавец-парень просто изобьет его до полусмерти, а он мало чем сможет ему ответить.

Ситри, между тем, вытянул замотанные кулаки вперед, словно приглашая ударить по ним и начать бой или избиение, как это выглядело для Эрика. Но деваться было некуда: Эрик подошел и ткнул своими кулаками в кулаки Ситри, и как только он это сделал, небритый мужик заорал дурным голосом: «Бойцы готовы к поединку!» Ситри принял стойку и стал покачиваться влево-вправо, легонько подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, несмотря на то, что он носил довольно тяжелые ботинки. Эрик как зачарованный пялился на обувь своего противника, понимая, что если он пропустит удар ботинком в область солнечного сплетения, то уже через секунду будет валяться на земле в позе человеческого зародыша и жалобно скулить, хватаясь за горящий от боли живот.

- Ну что, можно начинать?! - поинтересовался Ситри. Мужики в комбинезонах переглянулись:

- Думаю, что можно, - ответил небритый и крикнул: - Начинай!

- Ну держись, куроглав, знай, что сегодня тебе крупно не повезло, - гадко кривясь, заявил Ситри.

Но поединок испортил мужской голос, заявивший:

- Требую испытания. Для всех.

Гудящая от предвкушения хорошей драки толпа вмиг утихла.

- А что, он прав, - ответил другой мужской голос. - Можно пройти Божье испытание. Так даже честнее будет. Ситри-то явно убьет мальчишку.

Ситри остановился и посмотрел на небритого:

- Вы что, в общину их принимать собираетесь?

- Это они сами решат, а вот испытание пройти - это завсегда можно. Отчего бы и нет?

- Ну началось, - недовольно отреагировал Ситри, нарочито сплюнул наземь и стал разматывать бинты. - Повезло тебе, куроглав, ох как повезло, ждет вас испытание. Смотри, еще братом мне станешь. Смешно…

- Что за испытание? - робко спросил Эрик, который чувствовал себя на седьмом небе от счастья.

- Любопытный ты, куроглав, потом узнаешь, что это за испытание. Иначе какой сюрприз тебе будет, если ты будешь знать о нем?

Мартин подошел к Эрику и принялся помогать разматывать бинты.

- Кажется мне, что у деревенских возникло желание сделать что-то плохое с каждым из нас, - прошептал он. - Не нравится мне все это.

- Думаешь, что мне самому эти перемены по душе? - в ответ ему прошипел Эрик. - Не оказалось бы так, что новое испытание будет еще хуже, чем драка. Вот чего я боюсь.

Между тем из окружавшей толпы то тут, то там слышались непонятные парням крики и возгласы:

- Яйца, яйца вареные ташшите…

- Масла не забудьте взять… Льняного… Негоже трюфельное-то использовать ради испытания…

- Ложку ташшите, да чтоб черенок подлиньше был, давай, ташши ложку для варки варенья…

- Яйца того, почистите тама, штобы тута с йими не колупацца…

Наконец все было готово, толпа расступилась, и к парням подошел старик с абсолютно лысым черепом. Нижняя губа его выступала вперед, а от крыльев длинного носа ко рту тянулись две глубокие борозды-морщины. Нос и уши старика были такими большими, что спокойно выдерживали вес тяжелых очков в черепаховой оправе. В левой руке старик держал синюю тарелку с очищенными вареными яйцами, и его морщинистая рука, щедро усыпанная веснушками, заметно дрожала. От этой дрожи яйца катались по тарелке туда-сюда, но правой рукой старик крепко держал трость, на которую уверенно опирался, чтобы не уронить свою ношу. За стариком через толпу пробралась молодая румяная женщина. Пряди вьющихся каштановых волос выбивались из-под ее платка. Она лукаво поглядывала на испуганных ребят, со страхом ожидающих начала экзекуции, и ободряюще им улыбалась. В одной руке она держала бутыль с жидким желтым прозрачным маслом, а в другой - ложку с длинным тонким черенком. Женщина заняла место позади старика, а тот торжественно обратился к четырем незадачливым путешественникам.

- Ну то ж, голубчики, становись-ка на колени, Божий суд грядет. Открывайте рты, касатики, и целиком глотайте яйца. Мы его маслицем смажем, не бойтесь, чтобы оно ненароком у вас в глотке не застряло, а коли застрянет, так вы, касатики, не пытайтесь его на землю выхаркать, а, наоборот, голову назад сильнее задирайте, а вам вот эта красавица, - старик указал на стоящую за ним женщину, - поможет протолкнуть яйцо дальше, прямо в желудок. Знаю, касатики, что процедура очень неприятная, что паника охватывает, когда в горле что-то застревает, именно из-за страха задохнуться, слезы из глазок бегут сами собой, непроизвольно. Но то дело такое. Посему вы, касатики, особливо не беспокойтесь, процедура эта поколениями отработана, на меня лично еще никто не жаловался. В общем, надо, касатики, надо, тут уж супротив не пойдешь. Давайте, родненькие, становитесь на колени, да поживее, не заставляйте старика повторять. А вы чего стоите, клювами щелкаете? - он обратился к толпе. - Давайте-ка по установленной процедуре. Один на лоб давит, двое других руки держат. Давайте, кому охота гостям нашим помочь, кто горазд?

Из толпы вышли добровольцы и поставили парней на колени в одну шеренгу. Мальчишкам запрокинули головы и давили руками на лоб таким образом, чтобы их лица были обращены к небу. А еще их крепко держали за руки, чтобы они не были в силах сопротивляться уготованной стариком процедуре. Молодая женщина плеснула из бутыли масла в тарелку, а старик, неспешно переворачивая яйца заскорузлым пальцем, обмазал все их маслом.

Первым старик подошел к Эрику:

- Готов, касатик? Коли готов, моргни. И рот пошире раскрой. Яичко-то проглотить целехоньким надобно.

Эрик моргнул и распахнул рот во всю ширь. Он совершенно не мог пошевелиться - так крепко его держали деревенские мужики, прижимая коленями к земле. Старик положил Эрику яйцо в рот и протолкнул пальцем в глотку.

- Смотри, не цапни, - захихикал он и обернулся к молодой женщине в платке. - Помоги ему.

Та мигом подскочила и, засунув черенок ложки Эрику в рот, стала проталкивать яйцо по пищеводу. Эрику показалось, что его грудь раздирает когтистыми лапами хищный зверь. Он стал дергаться, пытаясь вырваться, но дюжие мужики крепко держали его, не предоставляя никаких шансов на освобождение. Эрик непроизвольно сжал зубами черенок ложки, чтобы прекратить мучения, но в левой руке молодой женщины словно из ниоткуда появился длинный гвоздь, который она сунула ему прямо в ухо. «Разомкни свои чертовы зубы, иначе я вобью этот гвоздь прямо в твой сраный череп!» - промурлыкала она, мило улыбаясь. Эрик был настолько шокирован контрастом угрозы и благожелательности, исходившими от женщины, что, сморгнув набежавшую слезу, раскрыл рот как можно шире и, наконец-то, смог проглотить проклятое яйцо. Следом за Эриком последовала очередь Мартина и остальных ребят. Когда экзекуция была завершена, старик позволил парням встать.

- Молодцы, касатики, молодцы. Хотите знать, зачем яйца-то целиком глотали?

- Ага. Очень хотим знать, - саркастически ответил Эрик, поднимаясь с колен.

- Все очень просто, - ответил старик. - Уж очень вы смерти страшились, а у нас тут такие трусливые совсем не в почете. Такую процедуру проглатывания яиц проходит каждый наш житель. Кто отказывается, тех изгоняют, - и старик неопределенно махнул рукой куда-то в сторону гор. Ситри, расскажи им…

Ситри, который уже натянул на себя свой заляпанный маслом свитер, подошел к парням вплотную и, ехидно улыбаясь, принялся объяснять, что над парнями только что совершили обряд посвящения: когда девочке или мальчику исполнялось пятнадцать лет, один из старейшин варил яйцо, чистил его и вонзал в него иглу, а затем, обмазав яйцо маслом, он заставлял подростка проглотить это яйцо, помогая протолкнуть его по пищеводу деревянной ложкой. После инициации ребенка запирали в сарай, лишая его еды, но оставив ему кувшин воды на ночь. На следующий день старейшины проверяли: если ребенок выживал, он считался полноценным членом общины, «иглоедом», если ребенок не выживал, то считалось, что в душе он был трусом, поэтому он и не стал «иглоедом», предпочтя смерть жизни. Моему сыну повезло: он на всю жизнь запомнил свое приключение, сделав один важный вывод: иногда обстоятельства таковы, что хоть у тебя и имеется выбор, но это выбор возможен только из двух зол: из плохого или из очень плохого. Иногда бывает сложно решить, как поступить лучше, поэтому приходится полагаться на волю случая, становясь своего рода фаталистом. У мальчишек имелись два варианта: или возвращаться по штольне назад, прямо под дождь, и перелазить по мокрым перилам с моста на виадук, делать все это под порывами ветра, да еще и на стометровой высоте, ежесекундно рискуя сорваться вниз; или проглотить яйцо со спрятанной внутри иглой и уповать на то, что она не проткнет тебе кишки, или, того хуже, не доберется до сердца. Сын с приятелями предпочли проглотить яйцо с иглой, так как это было наименьшим из зол, как это тогда им показалось. Ребята провели ночь в сарае, а днем их отпустили. Дали каждому по куску хлеба, помидору и огурцу, чтоб они поели по дороге, и показали тайную тропу, которая вела в обход горы прямо к железной дороге. Теперь мой сын и его приятели официально стали «иглоедами», и для общины, спрятанной в горах, они стали своими».

- Ужас какой! - всплеснула руками Кара. - Но как игла может добраться до сердца, она же довольно большая?

- Нет, Кара, что ты, - рассмеялась Линда. - Как я поняла, эти люди использовали иглы для швейных машин. А они не такие уж и длинные.

- Знаю, - подтвердила Кара. - У машин действительно небольшие иглы. Но вы подали хоть заявление в полицию, это же чистое преступление - заставлять детей глотать опасные для здоровья предметы!

А! - Линда махнула рукой. - Подала я заявление. Сына опросили. На том все и закончилось. В тех местах, в низине находятся смешанные леса. И как мне сказали, там растет очень много черных трюфелей. И вся деревня промышляет производством трюфельного масла. Да-да, Кара, настоящего трюфельного масла, а не масла, настоянного на смеси белых грибов, сои, сельдерея и брокколи, которое у нас в стране выдают за трюфельное. Да там, в этой самой деревне, коли люди пропадать начнут, все равно никто чесаться не будет, так как кто-то очень неплохо зарабатывает на этом самом масле. Так что, бесполезно все это. Что ж, вот и подошел конец моему рассказу. Вот так. Смогла потерять мужа и старшего сына, и младшего чуть не потеряла. А церковь спасла меня.

- Понятно, - ответила Кара. - Сочувствую тебе.

- Да ладно, я уже давно примирилась с бедой. Да и Мартин за ум взялся: скоро школу заканчивает. Пусть с ним будет все хорошо, а я помолюсь за него.

Линда на секунду умолкла, но тут же встрепенулась:

- Ой, что это я тебя задерживаю, может, тебе куда-нибудь нужно? Да и я, уж коли работу пропустила, пойду, пожалуй, домой, сыну что-нибудь вкусненького приготовлю.

Кара улыбнулась:

- Хорошо, я тоже начну собираться. Еще куплю выпечки на ужин себе и своим парням. И вы можете купить что-нибудь, если не хочется готовить.

- У тебя несколько парней? - удивилась Линда. - Хотя это не удивительно…

- Нет, не в этом смысле, - смутилась Кара. - Мы на следующей неделе на конференцию едем. В группе половина девчонок и половина парней. Некоторые из них проживают в общежитии, в том же, где и я живу. Вот и подкармливаю их периодически, если удается в кафе выбраться. А то они, как всегда, сварят себе одни макароны, а потом едят и давятся.

- Понятно, - ответила Линда. - Но я бы совершенно не удивилась, если бы у тебя было несколько ухажеров.

- Ну, пару-другую ухажеров я, может быть, бы выдюжила, - засмеялась Кара, - но не более. Хлопотное это дело.

- Хорошо, тогда что, будем собираться? А то заболтала я тебя, захотелось перед кем-нибудь выговориться. Я-то особо никому о себе не рассказывала, даже отцу Агносию не раскрылась полностью так, как тебе. Ты уж, прошу, особо не распространяйся обо мне, хорошо? Не хочу видеть сочувственных взглядов. Не мое это, не люблю…

- Хорошо-хорошо, буду молчать, как рыба, - успокоила ее Кара. Она подозвала Хосе Эваристо, чтобы рассчитаться с ним за обед, но Линда принялась горячо спорить с ней, мотивируя свое решение тем, что Кара является студенткой, что ей нужно беречь деньги, что она, Линда, не терпит подачек; Кара не стала возражать и сдалась, не выдержав ее упорства, а Линда самостоятельно расплатилась с Хосе Эваристо за сделанный ею заказ. Надев куртку, Кара пошла купить булочек: для себя и для Хорса с Николасом. Когда женщины, наконец, вышли на улицу, Линда еще раз сердечно поблагодарила Кару за участие, попрощалась с ней и пошла на ближайшую остановку. А Кара направилась к себе в общежитие. И было уже около четырех часов пополудни.

Глава 22

Пока Кара шла, ей страшно захотелось позвонить Корсону, но разговаривать на ходу она не любила, поэтому решила сделать это из общежития. Размашисто шагая, Кара быстро добралась до красно-кирпичного забора с его торжественными навершиями, подошла к воротам и открыла ключом кованую дверь. Зайдя на территорию кампуса, он закрыла за собой дверь и заперла ее на ключ. Воздух кампуса, как ей показалось, выгодно отличался от уличного, он был свежее, слаще, что ли, хоть он и щипал за нос, но поневоле бодрил. Здесь, на заснеженных полях кампуса можно было отдышаться от быстрого шага и насладиться природой. Кара медленно шла по зимней дорожке, усыпанной снегом, и, встретившись с бронзовым копьеносцем в коринфском шлеме, как всегда приветливо помахала ему рукой, но тот, постоянно увлеченный ратным делом, снова не обратил на нее никакого внимания. Копьеносец продолжал напряженно вглядываясь в тревожную даль, туда, куда он был готов метнуть тяжелое копье. Пушистый снег по-прежнему укутывал зеленый шлем и плечи атлета с такой чуткой заботой, что это обстоятельство развеселило Кару: трагическую фигуру одинокого воина снег превратил в комический образ обнаженного мужчины с белым покровом на голове и плечах. Пройдя немного вперед, Кара удостоверилась, что и бедный мальчик с разбитым кувшином также продолжал грустно взирать на резвящихся дельфинов, которые теперь ныряли не в воду, а в белые сугробы. Каре вновь стало смешно, когда она проходила мимо этой скульптурной группы: дельфины, резвящиеся в сугробах, выглядели довольно забавно. Голые стволы деревьев с ветвями, запорошенными хлопьями снега, бесконечные белые поля, тянущиеся по всей территории, покрытые снежными шапками столы и скамейки, уже не ожидающие, что их когда-нибудь почистят, неизменный красный шарф, привязанный к одной из скамеек, - все это одновременно порождало в Каре и сладострастное упоение, и тихую печаль. Кара наслаждалась природой зимнего кампуса, отдыхая душой в полном одиночестве. Да, зимой природа увядала и стремилась спрятаться под снегом, но в этом увядании была своя особенная красота. Мир словно становился черно-белым, строгим и логичным, отказываясь от всех полутонов. Зимой все подчинялось необходимости, разумности и соразмерности, на поставленные вопросы следовали лаконичные и четкие ответы. Своей скромностью, целомудрием и воздержанностью зима качественно отличалась от летнего буйства, когда мир становился праздничным, сумбурным и невероятно сложным, в котором не имелось ни однозначного ответа, ни здравого решения. Зима отвечала или «так точно», или «никак нет». У лета же был один ответ - «может быть, а может и нет». Каждый из этих миров - и зима, и лето - были прекрасны: зима была предназначена для плодотворной научной работы, лето же было предназначалось для отдыха или экспедиций по поиску останков динозавров. Ах, если бы зима и лето чередовались гораздо чаще, чем раз в год! Тогда Кара смогла бы столько всего переделать, столько совершить, а не киснуть, как обычно, к концу зимы и не скучать к концу лета. Но мечты, мечты… А Кара, столь охотно предававшаяся мечтам по пути к общежитию, сама не заметила, как очутилась напротив знаменитой двери, которую она недолюбливала за ее упрямую неподатливость. Ей, как обычно, нужно было приложить изрядное усилие, чтобы попасть в вестибюль, ведь вредная дверь никак не хотела пропускать ее внутрь. Но Кара как всегда проявила решительность и настойчивость, чтобы победить сопротивление вредной двери, и теперь она, расположившись поудобнее на диване, принялась названивать Хорсу с Николасом, чтобы передать им купленные булочки. Парни появились быстро, буквально один за другим.

- Привет, мальчики, а я вот вам булочки принесла. Налетайте, трескайте.

- Спасибо тебе, Кара, - ответил за себя и за Николаса Хорс. - Обязательно стрескаем. Гуляла?

- Из церкви пришла. Волонтерила понемногу. Не такое уж это простое дело, как оказалось, но интересное. Познакомилась там с одной женщиной, в «Уткин нос» с ней зашли, вот я вам выпечку к ужину и прикупила.

- Ах, Кара, как же я завидую тому счастливцу, который женится на тебе, - вздохнул Хорс, а у Николаса щеки вдруг налились пунцовым цветом. - Ты же постоянно будешь своего мужчину булочками подкармливать, и, боюсь, годам к сорока он непременно растолстеет, станет ленивым, домашним, тяга ко всему новому, интересному, опасному угаснет в нем, он станет требовать от тебя пампушек, пончиков, пирожков, износит до дыр свои шлепанцы и будет постоянно искать потерявшиеся под старыми газетами очки. Он будет носить халат не по размеру, а под ним - тренировочные штаны со штрипками и пузырями на коленях…

- Я сейчас в тебя чем-нибудь тяжелым кину, - пригрозила Кара. - Какие штрипки? Какие шлепанцы? Какие пончики? Мечтатель! Стоишь тут, сочиняешь бог весть что. Не-е-ет уж, дорогуша, не надо проецировать свои мечты на меня. Нажалуюсь на тебя Эльке, уж она-то за тебя примется. Попомни мои слова.

- Все, молчу-молчу, - примирительно поднял руки Хорс. - Молчу и тихо удаляюсь, ибо меня ждут крайне неотложные дела. Да и тебе отдохнуть надобно. Пойдем ко мне, Николас, будем булочки делить, - Хорс взял пакет с дивана, приобнял Николаса за плечи и участливо поинтересовался. - Как будем делить булочки? По-братски, по-честному или по-справедливости?

- Не поддавайся ему, Николас, просто отбери у него пакет, - Кара как могла поддержала смущенного Николаса. - А то он всю выпечку проглотит, и свою, и твою. Моргнуть не успеешь.

Поднявшись с дивана, Кара направилась в свою комнату. Она открыла дверь - в комнате было не так уж и холодно, как это было с утра. И, хотя обогревали общежитие по-прежнему скудно, но все же понижение уличной температуры давало о себе знать увеличением температуры в комнатах студентов. То, что было хоть чуточку, но теплее, уже само по себе не могло не радовать. Кара устало села на кровать и набрала номер Корсона.

- Привет.

- Привет.

- Как ты там с дедом? Починил крышу?

- Замучился, пришлось на саму крышу лезть, прочищать там все. От пыли, песка, мусора. А там все слиплось, все перемешалось. Кошмар, одним словом. Потом шнур гернитовый в шов вставлял шпателем, ох и намучился, рука все время была на весу. Каждый раз стремянку нужно было передвигать, та еще морока. Стоял на стремянке, оступился и чуть вниз не полетел. Кажется уже все, можно заканчивать, но нет: еще герметиком шов нужно заполнить от снега и дождя, и чтобы щель им надежно прикрыть. Пришлось лезть на крышу. А крыша-то покатая, скользкая. Хорошо, что у деда кровельная лестница имеется. Еще с прошлых разов ремонта осталась. Вот я по ней брюхом и ползал. Со стремянки, да на кровельную лестницу, да с герметиком в кармане, да зимой, да сначала чистил шов, да потом герметиком на таком холоде покрывал. Руки мерзнут, ноги мерзнут, зад мерзнет, нос, и тот мерзнет. Всласть наползался. Сижу вот, отогреваюсь у деда. Конкретно я замерз, конечно. Еле с крыши слез: руки меня уже совершенно не слушались. Вот примерно все мои приключения на сегодня.

- Ох, бедный, досталось тебе, - пожалела Корсона Кара. - Согрелся хоть?

- Ничего, любовь согреет, - пошутил Корсон. - Или бренди граммов сто.

- Пусть лучше любовь греет. Бренди тебя не полюбит.

- Зато я могу полюбить бренди.

- Но-но, не увлекайся. Смотри какая тебе красавица досталась. Мне кажется, что она гораздо лучше всякого бренди.

- Ну, с этим не поспоришь, - согласился Корсон. - Я горячий кофе с бренди прямо сейчас пью. Хорошо помогает согреться.

- Понятно. Завтра, как я понимаю, ты тоже занят?

- И да, и нет. Буду праздно сидеть и ожидать звонка от Бернхардта. А потом в Сонасомо вновь пойду. Хотел бы с тобой встретиться, но не знаю, что и когда, так что извини. Завтра я собой совершенно не располагаю.

- Ой, да что ты, не извиняйся. Ты же на работу устраиваешься. В пятницу можем увидеться, если что.

- Договорились. Звони завтра вечером. Расскажу, какие события у меня за четверг произошли, и на пятницу встретиться договоримся.

- Хорошо, целую.

- До завтра.

Корсон повесил трубку.

Кара задумчиво сидела и думала о Корсоне. Куда ее все это заведет? Будут ли развиваться их отношения? Но, раздумывая о себе и Корсоне, она решила остановиться и прекратить накручивать себя бесполезными мыслями, догадками, тревогами, вызванными, как она здраво полагала, обычным ничегонеделанием. Поэтому Кара решила переключиться на что-нибудь другое, но что-то такое, что могло бы отвлечь ее. Она достала с полки давно надоевший учебник по цитогенетике эмбрионального развития орнитисхий, который еще в понедельник забросила подальше, и вновь принялась зубрить главу о хромосомных транслокациях. Так на учебу Кара потратила около двух часов. Но со временем знания усваивались все хуже и хуже, мысли терялись, а сосредоточенность куда-то улетучилась. То, что она прочитала буквально минут пять назад, Кара тут же забывала, и это это означало одно - она невероятно устала, голова ее перестала соображать, и нужно было прекращать насиловать свой мозг: он уже просто не воспринимал знания, которые ему упорно навязывала хозяйка. Поэтому Кара решила переключиться на кое-что получше: она немного поела, почистила зубы и завалилась спать. В десять вечера, как обычно, Кару разбудили важные и напыщенные охранники кампуса, всегда отглаженные и всегда бежевые. Произнеся дежурные фразы о наличии выданных ей ключей, о ее самочувствии и присутствии посторонних, они гордо удалились по своим делам, мужественно помахивая своими фонариками-дубинками. По их важным походкам было заметно, что они мнили себя не иначе как lex cogendi officiariis, а это так выводило Кару из себя, что ей всякий раз хотелось дать каждому из них по здоровому тумаку. Кара отхлебнула чаю и снова залезла в постель, горячим шепотом проклиная разбудивших ее охранников. Не прошло и пяти минут, как она уже спала.

И, как всегда, ей приснился сон. Кара стояла посреди поля, всю ширь которого покрывала зеленая трава. Над головой светило яркое солнце, и Кара могла поклясться, что чувствует, как ей напекает голову. Метрах в десяти от нее, повернувшись спиной, стояла девочка и играла в считалочки с горошинами, которые она держала на раскрытой ладони.

Первая горошина - горошина хорошая,

Горошина вторая - горошина плохая,

Третья горошина - ни дурная, ни хорошая,

Горошина четвертая - горошина мертвая,

Горошина пятая - горошина проклятая.

Раз, два, три, четыре, пять,

Какую будешь выбирать?

Девочка обернулась и, заметив Кару, медленно подошла к ней с вытянутой вперед рукой. На ее ладони лежало пять горошин. Девочка стояла и молчала, обстоятельно изучая Кару дерзкими глазами. Она была загорелой, с задорно вздернутым носом и белесыми бровями, совершенно незаметными на ее покатом лбу. Два внимательных зелено-карих глаза со всей детской серьезностью, не мигая, таращились на Кару. Длинные волосы девочки были заплетены в две косы, которые аккуратным пробором делили волосы на левую и правую части с тонкой полоской нежной кожи посередине. Одета девочка была в ярко-красное платье, резко контрастировавшее с изумрудной травой, волновавшейся в поле.

- Я что, должна выбрать одну горошину?

Девочка кивнула.

- А две? Две можно?

Девочка резко помотала головой: нельзя!

- А если, все-таки, я возьму не одну, а две или три? Или все? - хитро улыбаясь, спросила Кара.

Лицо девочки нахмурилось, ее глаза сощурились от гнева, - она сердито насупилась, сморщив нос, топнула ногой и резко отдернула руку, крепко сжав горошины в кулаке; а затем, продолжая сердито смотреть на Кару, девочка подняла руку с вытянутым указательным пальцем и помахала им перед лицом Кары: нельзя, мол, брать более одной горошины, нельзя, глупая ты девушка!

- Ну хорошо, - сдалась Кара, - я возьму только лишь одну.

Девочка разжала кулак и вновь сунула ладонь с горошинами Каре прямо под нос. Каре не хотелось еще сильнее расстраивать и так уже рассерженную малышку, поэтому она решила выбрать ту горошину, которая ей больше всего приглянется. Кара внимательно осматривала горошины, всем своим видом показывая девочке, что она находится в муках раздумий, хотя в ее голове вертелись совершенно другие вопросы: «И что я здесь делаю? Выбираю какие-то дурацкие горошины, которые мне совершенно ни к чему. И, к тому же, если честно, уж очень меня напрягает ее считалочка. Какая-то она совершенно недружелюбная, даже можно сказать, что опасная». Но Кара все же решилась и выбрала одну из горошин. Девочка улыбнулась и лицо ее просияло. Она перебросила оставшиеся у нее горошины через плечо, звонко хлопнула в ладоши и, весело смеясь, побежала от Кары прочь, словно играя с ней в догонялки. Но Кара, совершенно огорошенная таким странным поведением девочки, не бросилась вдогонку, а осталась стоять посреди поля. Ей почему-то показалось, что сейчас произойдет что-то совершенно плохое, но ничего не происходило. И только она решила последовать за девочкой, как внезапно стало так темно, что как Кара ни напрягала глаза, в такой кромешной темноте она ничего не смогла увидеть. Подул прохладный ветер, обычный в ночную пору, а Кара никак не могла взять в толк, из-за чего так внезапно пропало солнце. Мысли лихорадочно заплясали в ее голове - Кара совершенно не представляла, как в таких случаях предписывалось себя вести. Или стоять на месте и ждать, пока солнце снова не вспыхнет само по себе, или бежать хоть куда-то, чтобы только не оставаться на прежнем месте. Девочка не оставила ей никаких подсказок, и постепенно Кара начала нервничать: ей совершенно не хотелось насмерть замерзнуть в поле от холодного ветра. Паники пока не было, но гнетущее чувство безысходности уже стало охватывать Кару. Вдалеке что-то явственно загрохотало и на горизонте показались яркие огни. Огни стали медленно приближаться, раскачиваясь туда-сюда и недовольно ворча. Кара сжала кулаки, а ногой принялась шарить перед собой в надежде наткнуться хоть на какой-нибудь камень. Огни ярко осветли Кару, заметались, заплясали по ней, слепя глаза, словно пытаясь поймать ее в сеть, сплетенную из света. Кара поняла, что все: она обнаружена и попалась, и надо что-то делать. А огни ускорили свой ход, приближаясь к ней, утробно ревя и рыча, словно они были недовольны ее присутствием на их личном поле. Страх пересилил Кару, и она сломя голову понеслась прочь от преследователей, ежесекундно рискуя запнуться о кротовину и сломать себе лодыжку. Но огни не отставали от нее, и, как показалось Каре, только добавили ходу, рыча еще громче. Кара бежала отчаянно, как никогда в своей жизни, но, промчавшись около двух километров, постепенно начала выдыхаться, так как бежать приходилось по бесчисленным кочкам, прятавшимся в траве, и ей приходилось быть чертовски внимательной, а это отвлекало и тормозило ее. Осознав, что ей не скрыться от огней, Кара становилась, зажмурив от страха глаза. Через минуту к ней подъехала стальная коробка в форме пузатого бронетранспортера на гусеничном ходу. Машина своими круглыми фарами ярко освещала пространство, выхватывая из тьмы хрупкую фигурку Кары. Люк с лязгом откинулся, из него вырвался свет, и Кара, приоткрывшая один глаз, разглядела силуэт мужской фигуры.

- Девушка, что ж Вы от нас бегаете как угорелая? Причем так быстро, что мы еле-еле Вас догнали. Что Вы тут одна делаете? - сердито спросила фигура.

- Н-н-не знаю, - растерянно ответила Кара, раскрывая второй глаз.

- Что тут вообще происходит?

- Н-н-не знаю, - снова ответила Кара.

- А что Вы вообще знаете? - поинтересовалась фигура.

- Да я и сама не понимаю, как тут очутилась. Тут девочка одна была. С горошинами. А потом взяла, да и убежала. А потом солнце пропало, и стало темно.

- То, что темно стало, это мы и сами знаем. Хотелось бы узнать, что конкретно случилось.

Человек нырнул обратно в бронетранспортер и Кара услышала его крик:

- Вишвакарман, что там со спутниковой связью? Узнать где мы… Давай быстрее. Топопривязку буссолью сделать невозможно: слишком темно. Приборы спутниковой навигации врут? Вот же нам «повезло». Эй, Вишвакарман, проверь курсопрокладчик. Ты что, его не включил? Вишвакарман, ты не только дома в юбке ходить будешь, ты скоро в армии ее носить начнешь. Не бойся, я попрошу. Я очень хорошо попрошу. Почему курсопрокладчик не включил? Карты в штабе не выдали? А ты требовал их выдать? Так сейчас-то зачем его включать? Я всегда думал, что я героически погибну в бою, прокладывая путь к победе, что я буду награжден орденом и посмертно обласкан славой. Но нет, в могилу меня сведешь именно ты, Вишвакарман. Еще раз спутниковую навигацию проверь. Как это скачет? Как это прыгает? Навигация не скачет, Вишвакарман, и даже не прыгает, она, Вишвакарман, не заяц. Это прыганье, Вишвакарман, называется ошибкой позиционирования приемника спутникового сигнала в условиях геомагнитных возмущений. Понял? Только вот откуда здесь геомагнитные возмущения? Да что ж тут за напасть-то такая?

Человек снова высунулся из люка.

- Девушка, залезайте к нам, а то потеряетесь в этой ночи, свалитесь еще куда-нибудь. Я сейчас лидар включу. Мы и в кромешной тьме видеть будем. Давайте, не бойтесь. Мы тут на полевом выходе находимся. Хотели действия взвода в обороне отработать, но что-то вокруг странное происходит. Идите к корме.

Из кормы бронетранспортера опустилась аппарель, по которой Кара попала внутрь машины, пространство которой было щедро залито электрическим светом. Внутри боевой машины находились, как поняла Кара, только командир, который как раз общался с ней, и механик-водитель.

Когда аппарель закрылась за спиной Кары, командир решительно протянул руку, чтобы поздороваться, и официально представился.

- Darf ich mich vorstellen, Ich bin Hauptmann Joachim Peraa, Kommandant dieser Panzerwagen.

- А я Кара. Кара Каминская.

- Расскажите, Кара, что с Вами случилось?

- Я очутилась здесь, в поле. Встретила девочку, которая гадала на горошинах. Она попросила выбрать меня одну. Я выбрала. Девочка убежала, и тут же произошло все это: вдруг стало темно, потом появились вы, я испугалась и побежала от вас прочь. Но вы, как видите, догнали меня. Больше я ничего не знаю.

- Вот и мне ничего не понятно, - потер подбородок гауптман. От него пахло терпким одеколоном, который так обожали кадровые армейские офицеры. - Ладно, прокатимся немного по полю, может, куда и выедем.

- А куда, если ничего не видно? - удивилась Кара. - Темно ведь, хоть глаз выколи.

- А на это у нас есть лидар. Хорошая вещь для езды в полнейшей темноте.

Кара не стала выспрашивать, как работает этот лидар, и решила полностью положиться на гауптмана. Оставался еще один вопрос, который тревожил ее.

- А как же девочка?

- А вот с девочкой, пожалуй, будут сложности. Вы можете показать то место, откуда побежала девочка и куда именно она побежала?

Кара подумала и с грустью ответила:

- Пожалуй, что нет. Я уже не найду этого места. Если, правда, вы не развернетесь и не доедете до того места, где заметили меня.

- К сожалению, я этого сделать не могу. Один мой подчиненный совершенно накосячил, не подготовив технику к выходу, как должно было, и теперь мы сами не знаем где находимся. Навигационная система сошла с ума, и тут нам помог бы курсопрокладчик, который мог работать параллельно навигационной спутниковой системе: запустили бы гироскоп, установили координаты на карте и сейчас мы могли бы вернуться обратно, но один мой нерадивый подчиненный забыл, видите ли, взять карты из штаба и заправить их в курсопрокладчик. Но, как мне кажется, не забыл он ничего, а ему просто было лень. Теперь же, когда мы попали в это неприятное положение, мы остались совершенно слепы.

Гауптман Пераа взял выносной микрофон радиостанции и рявкнул в него:

- Вишвакарман, а ну-ка, ноги в руки и ко мне быстро вместе с остальными. Нечего там в сторонке прохлаждаться. Выйдем, переговорим.

- Рация хрюкнула:

- Слушаюсь, герр гауптман. Сейчас подъедем.

Кара услышала, как вдалеке взревели моторы и их звук стал приближаться. Вскоре подъехали два бронетранспортера. Гауптман Пераа притушил свет в аппаратном отделении, оставив светиться один белый плафон, защищенный крест-накрест толстым прутом, а затем попросил Кару посидеть внутри бронетранспортера и не выходить наружу. Огоньки электронно-вычислительной машины и рации мерно мигали красным и зеленым. Механик-водитель лениво откинулся на спинку кресла и Каре показалось, что он задремал, хотя, судя по часам, полдень даже не наступил. Кара прислушалась - три мужских голоса спорили между собой, но в разговоре доминировал голос гауптмана Пераа, который, выслушав предложения подчиненных, властно раздавал указания. Разговор военных длился недолго, всего минут пять. Потом кто-то глухо постучал в бронедверь механика-водителя. Тот глянул в боковое окно, а затем открыл дверь. Рядом с машиной стоял Пераа, который сообщил механику-водителю, что тот может выйти перекурить, если хочет. Затем он приказал открыть аппарель, что механик-водитель и сделал. Гауптман Пераа вошел в аппаратное отделение машины и сообщил Каре:

- Сейчас выдвинемся. Вы тут еще немного посидите, пожалуйста. Сядьте вон за кресло оператора электронно-вычислительной машины. Там помягче будет. А мне в командирское отделение нужно, за лидаром следить. Если хотите, можно все плафоны включить, чтобы посветлее было, я их выключил, так как машина сейчас от ВСУ питается. Топливо будем пока экономить: неизвестно, что ждет нас впереди. Мы хотим съездить туда, откуда, как мне кажется, мы приехали. Наш марш проходил по шоссе, поэтому я надеюсь выйти на шоссе обратно, а уж там добраться до какого-нибудь населенного пункта, чтобы выяснить обстановку. Таков план.

- Хорошо, я поняла, мешать не буду. Буду сидеть и молчать, - уверила гауптмана Кара.

- Прекрасно, но предупреждаю, что девочку ради Вас мы искать не будем. Появится на лидаре - мы ее подберем. Остановимся, покричим, естественно. Вдруг услышит. А сейчас прочесывать поле - это абсолютно бесполезное занятие. Уж очень оно огромное. Есть у меня двухкилометровка, изучил я ее - район поиска просто огромный, да еще озера тут на каждом шагу имеются.

- Хорошо-хорошо, - согласилась с гауптманом Кара, хотя так и не поняла, что такое лидар с двухкилометровкой, и как они работают вместе.

- Ладно, тогда выдвигаемся, - ответил Пераа.

Он спустился по аппарели и исчез во тьме. Механик-водитель, закончив перекур, залез обратно в кабину и поднял аппарель, закрыв ею проход в аппаратную; справа открылась бронедверь, и гауптман Пераа занял место на командирском сидении. Перед ним находились пульт командира и два больших плоских монитора. Гауптман отдал приказ, двигатель взревел, и через секунду, дернувшись, бронетранспортер поехал вперед; опасаясь упасть на стальной пол, Кара крепко ухватилась за подлокотники сиденья оператора ЭВМ; механик-водитель щелкнул тумблером и включил яркие фары, которые мощным лучом прорезали черную пустоту; а гауптман Пераа запустил лидар и включил один из плоских мониторов. Кара увидела цветное изображение, разделявшее экран пополам - снизу оно было зеленое, сверху - черное. Кара догадалась, что нижняя зеленая половина экрана была полем, а верхняя черная - небом. Машина ехала плавно, словно не замечая кротовых и травяных кочек, которые так досаждали Каре, когда она убегала от преследовавших ее бронетранспортеров. Вцепившись в сиденье, Кара молча наблюдала за работой великолепного прибора под названием «лидар», который видел все даже в столь непроглядной тьме; она понимала, как ей крупно повезло, что она не смогла скрыться от военных; повезло, что они догнали ее и взяли с собой; повезло, что военные каким-то волшебным образом вообще оказались тут, в этом поле, именно в момент исчезновения солнца. А что бы было, если бы она сейчас, одна-одинешенька, в беспросветной тьме стояла посреди поля? Куда бы она пошла? Не замерзла бы насмерть за ночь? Не свалилась бы с обрыва в какой-нибудь глубокий овраг или в озеро, пытаясь покинуть проклятое поле? И вообще, не попалась бы она кому- или чему-нибудь на съедение? И Кара с облегчением признавалась самой себе, что ей крупно-крупно повезло, а то стояла бы она сейчас одна в поле и горько рыдала, жалея себя. Но вот как же ее угораздило оказаться в поле, каким ветром ее туда занесло? И кем все-таки была та странная девочка, которая гадала ей на горошинах?

- А ну-ка, стоп машина! - крикнул гауптман Пераа механику-водителю, схватил выносной микрофон, нажал на кнопку и заорал. - Всем стой! Стой, колонна! - Механик-водитель среагировал быстро: машина остановилась, как вкопанная, клюнув носом.

- Что случилось? - посыпались вопросы от командиров других двух машин.

- Вишвакарман, Анадат! Слушайте мой приказ: из машин не выходить. Ясно? Это приказ. Впереди, похоже, находится группа людей. Люди неподвижны. Мы подъедем поближе и посмотрим что и как. Ясно?

- Так точно, герр гауптман!

Гауптман Пераа повернулся к механику-водителю:

- Wir wissen nicht, was das für ein Ding ist, Schlößer, also sei vorsichtig. Давай-ка, двигай потихоньку. Здесь мы спешить не будем.

- Слушаюсь, герр гауптман, - коротко ответил механик-водитель.

Машина взревела, дернулась и медленно поползла вперед. Машина метр за метром приближалась к обнаруженной группе людей, а Кара, которая из-за плеча Пераа наблюдала за монитором, увидела, что этот самый лидар смог различить лица, когда Пераа увеличил изображение. Люди стояли абсолютно неподвижно, на мониторе их одежда выглядела совершенно белой, по крайней мере, она была светлой, без видимых узоров и складок, волосы у членов группы тоже были светлыми, как и глаза, а вот кожа, наоборот, была серой. В общем, лидар показывал, что группа неподвижных людей была серо-белой на черно-зеленом фоне травы и неба. Кара заметила, что у некоторых мужчин, одетых в широкие летние брюки, часть ног была словно бы отъедена небесной чернотой, если они стояли боком к бронетранспортеру. Но вот, наконец, стальная машина подобралась достаточно близко к неподвижной группе, выдирая светом фар людские фигуры из абсолютной тьмы, и количество людей, которые были освещаемы светом фар, соответствовало количеству людей на мониторе. Их было ровно двенадцать.

Гауптман Пераа, пересчитав членов группы, расстегнул кобуру:

- Что ж, пойду-ка, переговорю с ними. Дай-ка твой ПП.

- Слушаюсь, - ответил механик-водитель, передавая гауптману пистолет-пулемет. - Держите, герр гауптман.

Гауптман Пераа открыл бронедверь - холодный свежий воздух, наполненный густым запахом травы, ворвался в кабину машины. Он закинул за спину пистолет-пулемет, а затем, ухватившись руками за поручни, спрыгнул вниз, в траву. Перекинув пистолет-пулемет на живот, гауптман взвел его, и, держась правой рукой за пистолетную рукоятку, пошел к стоявшей в поле группе. Внезапно заморосил мелкий дождик, совершенно незаметный во тьме, но прекрасно видный в свете фар машины. Дождь летел искоса, и гауптман взглянул на свои командирские часы-компас, которые всегда носил на левой руке. У этих часов имелись черные секундная, минутная, часовая стрелка, а также красная стрелка компаса; на безеле часов на черном фоне были нарисованы буквы N, E, S и W, и круговая шкала, обозначающая градусы. Но сейчас красная стрелка компаса словно сошла с ума: она то вращалась по часовой стрелке, то замирала там, где ей вздумалось, то начинала крутиться против часовой стрелки. Похоже, что дело было не в технике, не она давала помехи. Дело было в этом проклятом месте. Гауптман недовольно поморщился и вплотную подошел к группе людей. Неизвестные люди стояли молча, не двигаясь, не обращая на гауптмана никакого внимания. Их ничто не интересовало: ни гулявший по полю холодный ветер, ни дождь, ни свет, слепивший глаза, ни тьма, их окружавшая. Они просто стояли и молчали, и, как заметил гауптман, совершенно не моргали. Дождь мелким бисером покрывал их волосы, каплями стекал по лицам, и одежда неизвестных постепенно начала промокать, но они продолжали стоять молча, совершенно не обращая никакого внимания на непогоду.

- Эй, - сказал гауптман одному мужчине в темной футболке. - Вы слышите меня?

Мужчина не ответил ему. Тогда гауптман подошел к женщине, которая стояла слева-сзади от мужчины.

- Эй, а вы меня слышите?

Но ответа он так и не получил. Гауптман подходил к третьему, четвертому человеку - от них не следовало никакой реакции. Подойдя к миниатюрной женщине-брюнетке со стрижкой каре, гауптман молча стоял в брызгах дождя и настойчиво глядел женщине в глаза, но она лишь молча смотрела перед собой. Игру в гляделки он проиграл именно тогда, когда ему все-же пришлось моргнуть из-за предательских капель дождя. И тогда гауптману Пераа все надоело и он решился. Поправив ремень пистолета-пулемета, висевшего на плече, гауптман осторожно дернул женщину за блузку. Лоб женщины пошел морщинами, она нахмурилась и лицо ее исказилось недовольством, словно гауптман оторвал ее от чего-то настоль важного, настоль нужного, что его неуместная настойчивость причинила ей страдание. Она сморщила носик и завыла, словно дикое животное, закричала с таким надрывом, словно ее пытали огнем. От ее крика пробудились и остальные человеческие истуканы. Они стали вопить и озираться, словно бы в поисках кого-то. Гауптман в страхе попятился и невольно толкнул локтем одного из группы незнакомцев. Дикий вопль, такой, что чуть не лопнула барабанная перепонка, раздался в его левом ухе. Гауптман развернулся и кинулся бежать прочь от воющей толпы. Он несся, словно гепард по африканской пустыне, огромными прыжками преодолевая путь до спасительной брони, а за ним, потрясая руками, неслась орущая и воющая толпа. Шлессер, механик-водитель бронетранспортера, в оцепенении смотрел как его командир убегает от обезумевших людей, словно заяц от стаи волков. Командир взлетел на гусеницу, ударил одного из своих преследователей каблуком в мокрый разинутый рот и, наконец, ввалился в командирское отделение, попутно ломая каблуком крепких армейских ботинок вцепившиеся в дверной проем бледные пальцы. Дверь все никак не закрывалась из-за толпившихся у гусеницы людей, жадно тянувших свои руки к гауптману, а он с ярым ожесточением бил и бил по этим пальцам ботинком, но, похоже, ночных охотников его отчаянные усилия никак не волновали. Им было совершенно наплевать на себя: они до зарезу хотели схватить гауптмана. Прорычав ругательство, гауптман сдернул с плеча пистолет-пулемет и дал очередь по толпящимся у бронедвери охотникам. Те падали, поднимались, но не оставляли попыток залезть внутрь машины, продолжая вопить и улюлюкать. «Гони!» - страшным голосом проорал гауптман Пераа, Шлессер дернул бронетранспортер вперед, и только тогда гауптману удалось захлопнуть тяжелую дверь. Кара находилась в таком глубоком шоке, что даже не завизжала от страха. Лицо ее было бледнее смерти, она сидела с выпученными глазами, часто и тяжело дыша. Гауптман что-то орал в выносной микрофон (Кара не разобрала, что именно), и позади прозвучали глухие пулеметные очереди. Но ночные охотники вновь не обратили на пули никакого внимания, продолжая настойчиво бежать за бронетранспортером, который увозил их добычу.

Глава 23

Кара проснулась. В ее дверь снова стучали охранники и тревожно звонил телефон. «Вы доконаете меня когда-нибудь», - простонала Кара, слезла с кровати, накинула халат и пошла открывать дверь, прихватив с тумбочки ключи. Когда дверь открылась, она потрясла ключами перед носами охранников: «Вот ваши ключи, а вот она я. Еще что-нибудь нужно? А то я писать хочу». Старший быстро окинул взглядом ее комнату, коротко сказал младшему: «Пойдем», и охранники удалились, осторожно ступая по ковровой дорожке. А недовольная их появлением Кара потащилась в совмещенный санузел. Выйдя оттуда через полчаса, она принялась прихорашиваться у зеркала, расчесывая влажные волосы, а когда завершила утренние процедуры, решила позвонить Корсону, чтобы узнать, все ли у него в порядке.

- Привет.

- Привет.

- Как идут дела?

- Сижу вот в Сонасомо, анкету заполняю. Для учетной карточки.

Кара услышала звуки какой-то далекой музыки.

- Интересно как, а что это за музыка играет? Развлекаешься сам, небось, обманываешь бедную доверчивую девушку.

Корсон рассмеялся:

- Ха-ха-ха, нет, не обманываю. Это у них марш играет. Оркестр в актовом зале репетирует. Марш называется Die jungen Leute. Ничего, веселая такая музыка. Говорят, что ее прочат в гимн Сонасомо.

- А после куда направишься?

- Потом к Бернхардту заскочу, вмести с ним в штаб нацгвардии сходим. Хотят посмотреть на меня, что я за фрукт такой. Там мне сообщат уже конкретно, что и как будет дальше.

- Ой, поздравляю. Ты говорил, что и звание армейское сохранят.

- Сказали, что сначала нужно три месяца в рядовых пробыть, а потом, если не облажаюсь, обещали присвоить звание, равное армейскому, только в гвардии я буду зваться старшим сержантом, а там, глядишь, и до первого сержанта дойду. Потом курсы пройду, стану младшим лейтенантом, а там и до лейтенанта рукой подать. Не заметишь, как генералом стану.

- Я верю в тебя, - засмеялась Кара. - Но генералу нужна боевая подруга, а также крепкий и надежный тыл, куда генерал будет возвращаться, чтобы отдохнуть от служебных будней. Ты озаботился о крепком тыле?

- Хм, и то верно, как это я так и не позаботился о боевой подруге и крепком тыле? - удивился Корсон, и Кара расслышала, что он еле удерживает себя от смеха.

- Ну так как, - не переставала подначивать Корсона Кара, - что там насчет боевой подруги? Есть кто на примете?

- Ну, парень я видный, так что отбоя в подругах, думаю, у меня не будет… Главное начать, а там само все пойдет как по накатанной.

- Ах ты, негодяй! - возмутилась Кара. - Это что еще там за подруги? Подруга должна быть одна на всю жизнь. На то она и боевая! Вот умрут мои дедушка с бабушкой, и останусь я одна-одинешенька, сиротинушка никому не нужная. И куда мне податься? Кто призрит меня, кто обогреет, добрым словом душу растопит?

- Вот я попал, - засмеялся Корсон. - Вы, госпожа Каминская, уж не в оборот ли меня желаете взять?

- Фу. Вот еще, - фыркнула Кара. - При Вашей такой, господин хороший, черствости и непонятливости, не светит Вам с красивыми девушками иметь отношения.

- А чем после обеда наша сиротинушка занята? - неожиданно спросил Корсон. - Я думаю, что после обеда я освобожусь, так что мог бы предоставить одной сиротинушке чуточку душевного тепла вкупе с дружеским участием.

- Только дружеского? - наигранно обиделась Кара.

- Можно и не дружеского, - пообещал Корсон. - Так мне позвонить? Можем снова в «Уткин нос» сходить. Мы с тобой на пятницу договаривались, но я, скорее всего, все свои дела решу до обеда.

- Договорились! - быстро согласилась Кара. - Тогда сяду-ка я учебник штудировать, может, поклюю чего-нибудь, а там - держись, буду голодная, пол-кафе слопаю.

- Хорошо, как буду свободен, позвоню и направлюсь сразу в кафе, буду ждать тебя там.

- Договорились.

Кара положила трубку на тумбочку, затем залезла в постель и принялась читать учебник, но текст книги был бессмысленным и совершенно не удерживался в голове. Она перечитывала учебник снова и снова, но мысли все время путались и стройная теория, столь доступно изложенная в учебнике, представала Каре дикой смесью высосанных из пальца постулатов. Спас ее от учебы Хумсафар, позвонивший на телефон.

- Каминская?

- Да.

- Хумсафар на связи.

- Я поняла.

- Слушай меня внимательно, а лучше запиши и потом обзвони свою группу. Документы на вас готовы. Пропуска в пластике на шнурке. Носить будете на шее. Никаких документов с собой брать не нужно. Автобус в понедельник в семь часов будет ожидать у ворот забора, ограждающего кампус. Прошу всех прибыть без опозданий. Автобус ждет пятнадцать минут. Септентрион и я будем находиться в автобусе. Там и получите пропуска на конференцию. Завтрак будет в отеле, так что можете с утра не набивать животы. Сменную одежду не забудьте. Мыло-шампуни, пасту зубную, щетку и все такое прочее. Пока все. Еще раз, Каминская, для полного уяснения: кто опоздает - будет своим ходом добираться до отеля. Ясно?

- Ясно, - ответила Кара.

- Тогда на сегодня отбой. Давай, обзванивай народ.

«Вот и работенка сама нашла меня», - вздохнула Кара и принялась набирать номер Евы.

- Привет, Каминская на связи.

- Привет, Кара, что-то случилось?

- Почему сразу случилось? Звоню тебе по нашей поездке.

- Ага, поняла тебя. Слушаю внимательно.

- Документы готовы. Подходи в понедельник к воротам забора, ограждающего кампус, к семи. Там будет ждать автобус, не опаздывай, так как в семь-пятнадцать автобус уедет. Можешь с утра не завтракать, завтрак будет ждать в отеле. Документы, удостоверяющие личность брать с собой не нужно.

- Ой, как хорошо!

- Ева, не опаздывай, серьезно! Очень ты любишь опаздывать.

- Поняла-поняла.

- Ой, чуть не забыла. Мы же еще на субботу-воскресенье остаемся, так что деньги не забудь на оплату номеров и на такси, на обратный путь. Сменку возьми, пасту зубную, и прочее. В общем, бери чемодан вещей.

- Ой, спасибо, Кара, что подсказала.

- Ну, тогда до встречи. Мне тут еще народ нужно обзванивать, так что извини, что поболтать времени нет. Мне бы только не забыть о ком-нибудь, а то такой конфуз выйдет.

- А ты имена на бумажке напиши и вычеркивай тех, кого обзвонила.

- Вот за что я вас, математиков люблю, то это за краткое и логичное мышление. Спасибо тебе, дорогая, пока, буду звонить остальным.

- Пока, Кара.

Естественно, что Кара не стала составлять никакой список, понадеявшись на то, что она прекрасно помнит весь состав группы, выезжающей на конференцию.

Следующим был Хорс.

- Привет, Хорс.

- Привет, Кара.

- Ты уж извини, что звоню по телефону, признаюсь честно: мне лень к тебе идти, поэтому запоминай и передай Николасу. Только поклянись, что позвонишь ему сразу, как я положу трубку.

- Хорошо, позвоню.

- Нет, ты поклянись.

- Ты серьезно?..

- Серьезно Хорс, серьезно.

- Ладно, клянусь…

- В общем и целом, в понедельник с семи до семи-пятнадцати у ворот забора, ограждающего кампус, будет стоять автобус. В нем будут находиться Септентрион с Хумсафаром. Пропуска на конференцию - у Хумсафара, никаких документов с собой брать не нужно. Просьба не опаздывать. И, трам-пам-пам-пам, вишенка на торте - как приедем, нам подадут завтрак.

- Завтрак? Просто отлично! Хорошо-то как: готовить не нужно. Телефон-то с собой можно взять?

- Хумсафар мне про телефон ничего не говорил. Я-то свой точно возьму. И про оплату номеров в отеле за субботу и за воскресенье не забудь. И на такси обратно чтоб деньги были. Николасу напомни. И одежду прихватить не забудь, средства для гигиены…

- Понял тебя, Кара, звоню Николасу. Пока.

- Пока.

А Кара принялась дозваниваться до Будимира. Он все не брал трубку, и Кара решила было уже позвонить Эль, но Будимир наконец-то соизволил ответить на ее звонок.

- Каминская, в последнее время у тебя появилась дурная привычка названивать мне во время каникул с самого утра. Ну я же сплю, я даже звонки приглушил, чтобы никто не мешал.

- А как же ты тогда телефон взял?

- У меня на тебя внутренняя антенна настроена. Я уже подсознательно чувствую, что мне Каминская должна позвонить. Борюсь с собой, но ничего поделать не могу - все равно беру трубку. И, о чудо!, и вправду звонит моя ненаглядная Кара, которая если бы находилась рядом, то непременно получила бы подушкой по голове от сонного и раздраженного человека.

- Разве рыцари бьют дам подушками по голове? - огорчилась Кара. - Рыцари, наоборот, защищают дам ценой собственной жизни.

- Мы, Каминская, с тобой к рыцарству никак не относимся. Мы с тобой, скорее, относимся к крестьянству самого низкого пошиба, а поэтому не только подушками, но и пыльными мешками колотить друг друга вполне горазды.

- Да, Будимирчик, не быть тебе рыцарем. Ты, дорогой, не выше мельника подымешься, числясь в сельских обывателях.

- Ой-ой-ой, ваше величество. А вот как не дам муки - с голоду ведь помрете, ваше величество.

- А если я на ушко тебе нашепчу, что ты самый лучший мельник в мире?

- Тогда дам муки. Но полмешка, не более, - засмеялся окончательно проснувшийся Будимир. - Так чего звонишь-то?

- Докладываю: в понедельник, с семи до семи-пятнадцати у ворот забора, который ограждает кампус, будет ждать автобус, личные документы с собой не бери, так как на всех готовы пропуска. Просьба не опаздывать. И еще: в отеле нас ждет завтрак. В автобусе будут находиться Септентрион и Хумсафар.

- Понял, не опоздаю, но дома все-равно поем. Будет, значит, двойной завтрак у меня.

- Про деньги не забудь на субботу-воскресенье. Деньги на оплату номеров и на такси обратно.

- Ага, помню. Уже все положил в чемодан.

- Вот же ты запасливый.

- А как же, почитай неделю будем жить вне дома.

- Сменную одежду и гигиенические принадлежности не забудь.

- Уже все положил.

- Вот и молодчинка! Тогда пока, мне Елке еще надо позвонить.

- Давай.

И Кара набрала номер своей подруги:

- Алло! Привет, Елка! Это я…

Хриплый и незнакомый голос с той стороны ответил:

- Привет.

Кара смутилась:

- А Вы можете позвать Эль Федрунгсдоттир? Это ее телефон.

- Да, это ее телефон, - просипел голос. - Слушаю внимательно.

Кара смутилась еще больше:

- Э-э-э, позовите, пожалуйста, Эль.

- Ха-ха-ха, - прокаркал сиплый голос. - Смешно.

- И чего тут смешного? - обиделась Кара. - Мне нужно поговорить с Эль.

- Ты что, Каминская, меня не узнаешь? - обиженно просипел голос.

- Извините, но нет, - решительно ответила Кара и заявила. - Так что простите, но я сейчас положу трубку.

- Да постой ты, - в трубке снова захрипело. - Я простыла, голоса практически нет, и горло болит ужасно. Но без кашля.

- Это ты, Елка?

- А кто ж еще?

- А я тебя совершенно не узнала. И почему ты простыла?

- А помнишь, мы мороженое с фисташками ели? А потом Хорс меня провожал и мы немного погуляли, да так, что я страшно замерзла. Представляешь? Это я-то, да в своей бекеше, да с малахаем на голове. И вот тебе результат.

- Ох, бедная моя, и как теперь быть? Я звоню сообщить, что мы в понедельник выезжаем, а ты вон болеешь.

- Это всего лишь больное горло. К понедельнику пройдет. Я спреем пользуюсь антимикробным. Сейчас вот самый кризис настал, скоро все на убыль пойдет.

- Ой, прости, тебе, наверное больно разговаривать?

- Да ничего.

- Нет-нет-нет. Не надо связки так напрягать, вдруг потом ты петь не сможешь?

- Да, ты права, это было бы крайне печально для меня.

- Тогда лечись, выздоровей к понедельнику.

- Спасибо.

- А по конференции сообщаю, - Кара оттарабанила уже заученный текст. - В понедельник у ворот забора, который ограждает кампус, будет ждать автобус с семи до семи-пятнадцати, просьба не опаздывать.

- Хорошо.

- Это еще не все. По приезде в отель всех будет ждать завтрак, так же не забудь взять денег на оплату номеров в субботу и воскресенье, на такси, чтоб доехать обратно до дома, сменное белье и гигиенические принадлежности. Документы с собой брать не нужно: пропуска с нашими фото уже у Хумсафара. Он с профессором будут ждать нас в автобусе. Запомнила?

- Ага, сейчас запишу.

- Выздоравливай, родная!

- Спасибо, Кара.

- Пока.

- Пока.

Кара положила телефон и вновь принялась штудировать учебник. Ей страшно хотелось, чтобы время летело хоть чуточку быстрее, но оно, по обыкновению своему, наоборот, словно издеваясь, замедлилось и ползло тягуче медленно. Кара твердо решила, что если сегодня встретится с Корсоном, то завтра обязательно посетит церковь в качестве волонтера, так как завтра наступала пятница, один из тех дней, когда раздавали бесплатный завтрак, а Каре страстно хотелось вновь попасть в собор, чтобы разведать тайны, которые он прятал внутри себя. Она сварила вкрутую яйцо, достала из стеклянной банки, стоявшей на холодильнике, овсяное печенье с шоколадной крошкой, заварила чай, почистила яйцо, села за стол и принялась есть. Чтобы не было так скучно, она включила приложение на своем телефоне, чтобы послушать свежие новости. А в новостях суетливый ведущий взахлеб рассказывал, что между некой гражданкой С. и городской пожарной частью разыгралась целая драма по поводу выброшенной мясорубки. Гражданка С., проходя мимо пожарной части, совершенно неожиданно для себя обнаружила в мусорном баке сломанную мясорубку, которая была выброшена силами служащих пожарной части. Гражданка С., будучи довольно субтильной особой, с трудом вытащила вышеозначенную мясорубку из мусорного бака, и, имея намерение использовать ее по прямому назначению, пришла домой вместе с обретенным трофеем. Но радость ее была недолгой, так как гражданка С., к собственному огорчению, обнаружила, что вышеозначенная мясорубка совершенно не работает. Просто совершенно не работает! Гражданка С., возмущенная таким безответственным поведением служащих пожарной части, доставила вышеозначенную мясорубку своими силами и средствами в указанную пожарную часть и потребовала незамедлительного ее ремонта. Начальник городской пожарной части внимательно выслушал гражданку С., а затем, покрутив пальцем у виска, приказал вывести гражданку С. за пределы вверенной ему части вместе с находившейся при ней нерабочей мясорубкой. Так как гражданка С. находилась в несколько неадекватном состоянии, категорически отказываясь забирать сломанную мясорубку, служащим пожарной части пришлось повторно выбросить эту самую мясорубку в мусорный бак. Возмущенная их поведением, гражданка С. подала в суд исковое заявление с требованием к пожарной части либо отремонтировать неработающую мясорубку, либо возместить ее стоимость. Кара чуть не поперхнулась чаем, пораженная столь беспримерной наглостью гражданки, но все-таки с любопытством продолжала слушать передачу. Дело происходило в суде мелких тяжб.

- Истец, это Ваша мясорубка?

- Да, Ваша честь.

- Так каковы Ваши претензии?

- Она не работает.

- Ответчик, почему вы передали истцу неработающую мясорубку?

- Мы её истцу не передавали, Ваша честь, мы её выкинули в мусорку у нашего заднего двора, а эта дама прибрала ее себе.

- Истец, чего же Вы хотите от ответчика?

- Я хочу, чтобы эту неработающую мясорубку исправили!

- Ответчик, Вы можете исправить мясорубку?

- Естественно, Ваша честь, при наличии специалистов, мы ее сможем исправить, хотя это и станет нам в копеечку, так как она ломалась уже не раз, но, отвечая на вопрос, мне хочется, Ваша честь, особо указать на то, что мы не обязаны ремонтировать пресловутую мясорубку, так как мы, во-первых, являемся пожарной частью, и по нашему Уставу мы обязаны нести караульную службу, осуществлять выезды для тушения пожаров, осуществлять профилактическую работу и надзорную деятельность в целях воспрепятствования возникновению пожаров, и нам, Ваша честь, запрещено заниматься иного рода деятельностью, кроме как поименованной в нашем Уставе. Из этого же, во-вторых, вытекает то, что у нас, как у пожарной части, нет разрешения на торговую деятельность, которое выдается городской ратушей, поэтому мы не вправе реализовывать товар ни оптом, ни в розницу, то есть вообще никак, мы не продаем мясорубок ни-ко-му, мы не торговая, а бюджетная организация. В-третьих, Ваша честь, мы явно и открыто выбросили мясорубку в мусорный бак. С момента попадания в этот самый бак мясорубка считается сданной в утиль, согласно решению ратуши «О вывозе мусора, его разделении и утилизации твердых коммунальных отходов». Как мы уже завили ранее, Ваша честь, мясорубка была непригодна к использованию, но пригодна для вторичной переработки в качестве сырья, а поэтому в данный момент она должна считаться утилем, согласно вышеуказанному решению ратуши. Утиль, Ваша честь, согласно этому решению, передается городу безвозмездно, и является городским имуществом с момента попадания в специально предназначенные для утилизации места. Каковым, как я упомянул выше, и является мусорный бак. Из этого следует, Ваша честь, что истец незаконно изъяла у города вещь, которая была передана городу нашей пожарной частью для последующей утилизации. Это все, что я хотел сказать, Ваша честь. Принимая во внимание всю совокупность вышеизложенных мною фактов, я, как представитель пожарной части, прошу отказать истцу в его исковых требованиях.

- Суд согласен с доводами ответчика. В иске истцу отказать.

Изумленная донельзя Кара сидела с открытым ртом: она была просто поражена грандиозностью и значимостью дела, которое только что услышала. «Интересно, а когда начнут травить тараканов, об этом тоже будет передача? - горько усмехнулась она. - Если да, то я бы послушала: это же так увлекательно!» Кара собралась было закрыть приложение, но следом за предыдущей началась новая передача, в которой два солидных и, к тому же, весьма пожилых человека обсуждали возможность поворота северных рек на юг. Один ученый убедительно доказывал, что в случае поворота южная часть Конфедерации станет житницей не толко местного, но и мирового масштаба, а сейчас она страдает от отрицательной водной насыщенности. Его оппонент доказывал то, что при развороте рек на 180º будет безвозвратно разрушена хрупкая экосистема северных районов Конфедерации. Ученые мужи хрипели, обзывали друг друга то ничего не понимающим болваном, то круглым идиотом, а ведущая передачи как могла старалась их успокоить, но старики распалялись все сильнее и сильнее, причем каждый из них ссылался на данные институтов, которые каждый из них сам и возглавлял, и, само собой, каждый отстаивал свою правоту. Первый ученый кричал, что лично он заботится о том, чтобы у каждого гражданина Конфедерации был кусок хлеба с маслом, а второй орал, что он заботится о том, чтобы средой обитания этого гражданина была не помойка, а среда, пригодная для полноценного существования человеческой личности. Даже по радио было слышно, как ученые мужи злобно пыхтели друг на друга, словно они превратились в носорогов, встретившихся в брачный период. А бедная ведущая, которая уже, по-видимому, горько сожалела о том, что ученых пригласили к ней на передачу, вдруг что-то быстро-быстро прощебетала, словно одинокий щегол на ветке осины, и, произнеся магические слова: «Рекламная пауза!», разом завершила спор. Кара, ошалевшая от такого научного напора, немедленно выключила приложение, так как все происходившее в студии представлялось ей каким-то несусветным балаганом. Здесь нужно пояснить, что Кара по натуре своей являлась фаталисткой, так как верила в то, что если день с самого утра не задался, то, по всей вероятности, он будет таким же пропащим до самого вечера. И теперь ей было кристально ясно, что учеба ей сегодня не светит, что зубрить ей расхотелось, и что она предпочитает слушать столь низкопробные передачи, нежели заниматься повторением пройденного материала. Нужно было срочно избавляться от учебника, засунуть его куда подальше, и просто ожидать звонка Корсона, бесцельно слоняясь туда-сюда по комнате. Был, конечно, еще вариант - пойти в «Уткин нос», не дожидаясь звонка Корсона. Но когда он освободится от своих дел? Неизвестно. Кара грустно вздохнула: ей не оставалось ничего иного, как терпеливо сидеть в комнате и слушать всякие дурацкие передачи. А раз уже ей предстало киснуть одной, то она решила дослушать передачу о поворотах рек до конца - все же было интересно, подерутся ученые мужи между собой или нет? К своему удивлению, вновь включив приложение, Кара услышала, как маститые ученые хохочут над чем-то, а ведущая прыскает от смеха вместе с ними. И тут она поняла, что пока шла долгая реклама, да пока сама Кара бесцельно листала учебник, наши непримиримые оппоненты каким-то невероятным образом замирились и стали травить анекдоты из околонаучной среды, что-то типа: «Учёные скрестили свеклу и морковь. Гибрид назвали «свекровь»». После таких шуток в студии вновь и вновь раздавался густой зычный гогот, которому вторил нежный девичий смех ведущей, но столь расслабленная атмосфера быстро улетучилась, так как ведущая получила от режиссера полновесный нагоняй. Она вновь стала строга и обратилась к ученым мужам с вопросом, к какому выводу пришли ученые: поворачивать реки или все же не поворачивать? И тут все началось снова: ученые мужи принялись орать друг на друга, ведущая стала их разнимать и прочая, и прочая, и прочая. Кара, которая сама горела желанием стать ученой, была поражена, с какой невероятной скоростью два оппонента меняли свое отношение друг к другу. То они готовы были чуть ли ни придушить друг друга, а вот, буквально через минуту, они уже вместе травили анекдоты и рассказывали друг другу байки. В голову Кары невольно закралась мысль, что научные оппоненты были либо хорошими приятелями, либо были достаточно хорошо знакомы друг с другом, а вся их вражда являлась обычным фарсом и заключалась в конкуренции за денежные знаки, получаемые от государства на исследования, проводимые их институтами. От этой догадки Каре стало невыразимо грустно: «И что же, и мне так придется вести себя?» Настроение ее было испорчено окончательно. «Хоть бы Корсон быстрее позвонил. Где же он?» Кара потянулась было за телефоном, чтобы самой дозвониться до него, но вовремя отдернула руку: а вдруг он сидит на собеседовании, а она встрянет со своим дурным настроением в чужой разговор? Он же сказал прямо, что позвонит сам, а подводить его очень не хотелось. Кара решила выключила радио, и тут раздался звонок. На экране телефона появилось сообщение с именем абонента. Это был Корсон. Сердце Кары заколотилось и она мигом схватила телефон.

- Привет, красавица! - голос Корсона был радостным. - Я освободился досрочно. Сейчас кое-куда документы донесу, и я свободен. Через час можем встретиться в кафе, если желание не пропало.

- Отлично! - не менее радостно ответила Кара. - Через час буду. Ужасно хочется проветриться, а то засиделась я в четырех стенах. А потом прогуляешь меня до кампуса, если не против.

- Нет проблем, естественно прогуляю.

- Хорошо, тогда начну одеваться и выхожу. Если приду раньше тебя, то подожду тебя в кафе.

- Договорились.

Кара пошла к зеркалу прихорашиваться и вновь включила передачу, чтобы не оставаться одной в полной тишине: как-никак, но настроение-то у нее стало улучшаться. Она расчесывала волосы, а новый ведущий сообщал о сенсационных новостях азартным голосом: «Наши источники сообщают об обнаружении аномального пятна в провинции Фрейслунд. Оно найдено в одном из лесов провинции, но в целях безопасности мы не будем давать координаты его местоположения, чтобы избежать ажиотажного наплыва так называемых псевдоисследователей, криптоискателей, немофилов и прочих им подобных любопытствующих. Аномальность пятна заключается в том, что его в пределах погибает любое живое существо, а деревья, которые там растут, засыхают на корню. Теперь там образовался сплошной сухостой. Место было оцеплено сначала полицией, но власти подтягивают Nationalgarde - Национальную гвардию, так как полицейских сил на такую большую территорию недостаточно. По заявлению профессора Руффен-Закса, на месте этого пятна из-под земли выделяется вредный для живых организмом газ CO, монооксид углерода, он же - угарный газ. Он бесцветен, без вкуса и запаха, образует в крови карбоксигемоглобин, который препятствует перенесению кислорода кровью. И сейчас, по заявлению профессора Руффен-Закса, ученые будут пытаться выяснить, почему и как образовалось это несущее смерть пятно. Наш корреспондент взял на месте интервью у профессора Руффен-Закса. Прослушайте его, пожалуйста.

- Господин профессор, какие беды может принести такое пятно для окружающей природной среды?

- Монооксид углерода имеет свойство накапливаться в организме, если его концентрация будет мала, у вас сначала закружится голова, а потом она начнет болеть. К сожалению, вы можете просто принять таблетку ацетилсалициловой кислоты, чтобы унять эту головную боль, хуже того, некоторые из пожилых людей, полагая, что у них началась артериальная гипертензия, могут присесть отдохнуть на пенек, поваленный ствол или на какую-нибудь кочку. Здесь-то и кроется опасность: вам кажется, что вы отдыхаете, но на самом деле вы все больше и больше вдыхаете монооксид углерода, делая себе все хуже и хуже. И, «отдыхая» таким образом, вы можете и не подняться, у вас начнутся конвульсии, вы потеряете сознание и, в конце концов, вы погибнете.

- А как подстраховать себя в таком случае?

- Я крайне советую, если это лето, осень или весна, внимательно присматриваться к деревьям. Обращайте внимание на то, не пожелтели ли листья у группы деревьев, хотя деревья, произрастающие рядом с ними, зелены, чирикают ли птицы, летают ли насекомые, особенно медоносные, не пожухла ли трава у вас под ногами. И, как я уже сказал, очень важно обращать внимание на ваше общее самочувствие. Если вы почувствовали недомогание, не стойте на месте: возвращайтесь обратно, туда, откуда вы пришли. Не паникуйте, не дышите глубоко. Выйдите на открытое, хорошо проветриваемое место, с зеленой травой, с луговыми цветами, с порхающими бабочками, там-то вы и сможете отдышаться. Монооксид углерода легче воздуха, он всегда стремится вверх, именно в этом ваше спасение.

- По вашему, профессор, часто ли возникают такие ядовитые пятна на земной поверхности?

- Нечасто. Мое первоначальное предположение - это подземное возгорание угольного пласта, по трещинам которого ядовитый газ через земную кору, поровое пространство почвы и снег проникает наружу, в атмосферу, так сказать. Но это первичное мое предположение. Что и как на самом деле, это мы будем выяснять дальше. А теперь простите меня, мне нужно идти работать.

- Спасибо, профессор.

- И вам спасибо».

Пока Кара дослушала передачу о необычном ядовитом пятне, она уже была готова, чтобы начала одеваться.

Снова раздался звонок.

- Это опять я. Извини, может опоздаю минут на пять-десять. Ничего страшного?

- Нет, ничего. Буду идти, не торопясь.

- Договорились.

Кара оделась и, не спеша, по легкому морозцу дошла до «Уткина носа». Когда она зашла внутрь, как всегда потревожив дверной колокольчик, дядя Барбас увлеченно читал журнал «Wissenschaft und Technik». Журнал был открыт на статье, которая описывала проблемы с созданием контура конечности при изготовлении ортезов для охотничьих, пастушьих и сторожевых собак. Закладкой для журнала служила визитка, на которой было написано «Private Sexkontakte aus Deiner Region um sich sofort mit Menschen zum Sex zu treffen». Снизу на карточке был указан номер телефона. Кара, которая подошла поздороваться, сумела прочитать этот текст. «Кажется, он окончательно поссорился с Мелиной, если уж дошло о такого», - подумала Кара. На кухне гремел посудой Левиафан, но голоса Мелины не было слышно.

- А Мелина здесь? - спросила Кара дядю Барбаса.

- Нет, сегодня ее не будет, - хмуро ответил он.

- А кто ж готовит? - удивилась Кара.

- Левиафан, Брат и Хосе. По очереди и кто что умеет.

- Скорее всего - кто как умеет, - поправила его Кара. - Признайся честно, дядя Барбас, если я поем их стряпни, я, случаем, не отравлюсь?

Дядя Барбас обиженно посмотрел на нее поверх очков:

- Ты первая, кто задает сегодня мне этот вопрос. Я об этом вообще не думал.

- Так может ты у плиты встанешь? - попросила Кара.

- Вот еще, - фыркнул дядя Барбас. - Не царское это дело. Я напитки отпускаю и кофе варю. А если посидишь немного, то и спиртное сможешь заказать.

- Это не немного, это часов пять еще ждать нужно. Если, правда, ты лично для меня не сделаешь исключения.

- Кара, ты хочешь, чтобы заведение лишилось лицензии? Приходи завтра к ужину, у нес будет тематический вечер.

- И чему он будет посвящен?

- Чемпионат по пьяным шашкам.

- Дядя Барбас, ты издеваешься? Ты мне, скромной девушке, предлагаешь поучаствовать в этой вакханалии?

- А что такого? Приз-то неплохой достается победителю.

- Это какой?

- Бренди на качелях, три литра.

- Я сопьюсь тогда, опущусь по социальной лестнице вниз. С этого-то всегда все и начинается. С первой бутылки.

- Ты студентка, куда тебе еще опускаться по социальной лестнице? - рассмеялся дядя Барбас.

- Ну есть же всякие бродяги, попрошайки, бездомные, проститутки, алкоголики. Вот и я стану алкоголичкой, опустившись по этой самой лестнице.

- Милая моя, ты не путай! - назидательно пояснил дядя Барбас. - Это асоциальные элементы, они не находятся на ступенях социальной лестницы. Они, так сказать, стоят рядом с ней, уже и не мечтая залезть на нее обратно. Ты же, как студентка, стоишь на самой первой ее ступени и вскоре начнешь карабкаться вверх, попутно сбрасывая с нее тех, кто будет мешать тебе это делать. Ну или тебя, может быть, сбросят, - немного подумав, философски заметил дядя Барбас. - Тут уж все зависит от твоей дипломатичности и умения объяснить людям, что им бы лучше уступить тебе место, иначе будет ай-яй-яй.

- Зубы ты мне заговариваешь, дядя Барбас. Признавайся честно - с Мелиной поссорился?

- Кара, меня воспитали в том духе, что мужчина не должен жаловаться одной женщине на другую женщину. Так что давай мы на этом закончим и не будем трогать Мелину, хорошо?

- Ну хоть скажи, она увольняется? А то же кафе без нее пропадет. Я же исхожу из своих шкурных интересов.

- Ах, Кара, - грустно ответил дядя Барбас, - да кто ж ее знает. Она ж как психанет, то и не знаешь - взаправду это она или чтобы нервы мне пощекотать. Скоро узнаем. Но, правду говоря, крови она мне попортила достаточно. Уставать я стал от этого. Стар становлюсь, покоя бы мне. А чуть ли не каждый день быть на взводе - трудно это, гляди, я уж и поседел раньше времени.

- Ух, дядя Барбас, покоя тебе!.. Потому-то и кинулся во все тяжкие? - и Кара указала пальцем на визитку с Sexkontakte.

- Уверяю тебя, это клиент на столе оставил, забыл, видимо. Хосе ее и передал мне. Вдруг человек вернется за забытой визиткой.

- Ага-ага-ага, - язвительно поддакнула Кара. - Клиент забыл. Поверила я.

- Кара, ступай за столик, а то я на тебя рассержусь, - недовольно ответил дядя Барбас.

- Люблю тебя, - прощебетала Кара в ответ и мигом упорхнула, чтобы дядя Барбас кипятился еще больше.

Через пять минут в кафе пришел Корсон. Он был одет в свое неизменное темно-синее пальто, а на голове была его любимая вязаная шапочка.

- Привет, не опоздал? - спросил он Кару, стягивая с рук черные кожаные перчатки.

- Нет, не опоздал, как раз во время пришел.

- Что ж, все свои дела я сделал. В пятницу в гвардии меня вводят в курс дела, оформляют, с понедельника приступаю к работе.

- Ого, передо мной сидит целый господин гвардеец.

- Так точно, - пошутил Корсон. - Хорошо, что гвардия пошла навстречу и пообещала присвоить звание, равное армейскому, иначе, боюсь, пришлось бы идти в полицию.

- Корсон, послушай меня. Ты мне рассказал, что твои родители погибли во время шторма. Мои родители тоже погибли. Что тебя воспитывали дед и бабушка. Меня тоже воспитывали дед и бабушка. Но сейчас мне необходимо признаться тебе в том, что мои отец и мать погибли не просто так. Они были расстреляны, так как являлись лигерами и с оружием в руках принимали участие в контрреволюционном мятеже. Я дочь врагов народа. И вот, пока не поздно, я хочу задать тебе такой вопрос: уместно ли тебе, национальному гвардейцу, будет встречаться с дочерью врагов народа? Ведь это может сказаться на твоей карьере, ведь связь со мной будет отражена и в твоей анкете в Сонасомо, и в деле в Национальной гвардии. А теперь хорошенько подумай, только подумай очень хорошо: захочешь ли ты дальше со мной встречаться? Или нам все же лучше расстаться, пока не поздно, чтобы не портить тебе жизнь и карьеру? Я не буду в обиде, если ты решишь, что между нами все кончено. Ну, может, чуть-чуть буду. Честно скажу тебе, да, я не хотела, чтобы ты попал в Национальную гвардию, потому что ты мне очень нравишься. А в полиции не так пристрастны к делам давно минувших дней, к тому же, там в основном служат беспартийные, кроме работников политического отдела. А Национальная гвардия - это все-таки Национальная гвардия. И, как мне не горько говорить об этом, но ты все-таки крепко подумай о том, сможешь ли ты со мной встречаться, нужно ли тебе это? Почему я подняла этот вопрос именно сейчас? В понедельник у меня начнется конференция, и я буду отсутствовать целую неделю. Тогда ты, за эту целую неделю, как мне кажется, сможешь взвесить все «за и против» и решить, что тебе делать дальше, как поступить. И когда я вернусь, ты ответишь мне, хорошо? Поверь, как я уже сказала, обижаться на тебя я не стану, ведь я очень могу испортить тебе жизнь.

Корсон сидел молча, вперив глаза в столешницу, не смея взглянуть на Кару. Он был хмур и лицо его посерело от внутреннего напряжения, ибо столь неожиданное признание Кары было для него нежданным, словно в поддых, ударом. Мысли вихрем крутились в голове и он никак не мог сообразить, как правильно ей нужно ответить. Ответить так, чтобы не обидеть. Девушка, которая так ему нравилась, девушка, сидевшая на расстоянии вытянутой руки от него, вмиг стала далекой-далекой, словно нечто отбросило ее назад и установило между ними непреодолимый экран. Он с горечью понимал, что судьба снова начинает играть с ним в свои странные игры, игры, в которых шанс победить был нулевым. «А может в полицию? - размышлял Корсон. - Нет, не могу, тогда я подведу Бернхардта, а его за меня в гвардии по головке не погладят, да и он очень обидится, так как лично ручался за меня. И в полиции сразу же начнут выяснять - а почему это Вы, господин хороший, вдруг так резко изменили свое решение и стали проситься к нам, когда Вас уже практически зачислили в Национальную гвардию? Боюсь, что в таком случае и в полиции может последовать отказ. Эх, Кара, Кара. Вот не могла ты раньше мне рассказать о своих родителях! - чуть в сердцах не выкрикнул Корсон, но вовремя удержался. - Устроился бы я тогда работать к деду и никаких бы у нас с тобой проблем не возникло».

- Корсон, а ты, случайно, не подумываешь ли о том, чтобы уволиться из Национальной гвардии? Не смей! - перебила Кара тяжелые размвшления Корсона. - Ты мечтал служить стране, и я не буду препятствием твоей мечте. Будут у тебя еще девушки, кроме меня…

- Кара, не нужно решать за меня, с кем я хочу встречаться? Хорошо? Я взрослый человек и могу все решить сам, - Корсон сердито посмотрел на Кару.

- Ой, наша первая ссора! - мило улыбнулась Кара и уставилась своими голубыми глазами на Корсона так, что ему просто до жути захотелось поцеловать ее.

- У меня есть предложение, - буркнул Корсон.

- Слушаю, - Кара поставила локти на стол и подперла щеки ладонями. Она была столь мила, что у Корсона засвербело во всем теле и он почувствовал, что его руки непроизвольно тянутся к ней.

- Давай пока ничего не будем делать. Ты же не моя жена, докладывать о тебе я никуда не обязан, а потом посмотрим, как у нас дальше пойдут дела. Хорошо?

- Ты хочешь разрешить вопрос деятельным ничегонеделанием? - восхитилась Кара. - Гениально! Пускаем все на самотек и смотрим, что из этого получится.

- Именно. Почему я не могу получить оба приза? - пояснил Корсон. - Я хочу и тебя, и должность. Зачем делать эти вещи взаимоисключающими друг друга?

- А ты хитрец: в одной руке любимая работа, в другой руке - любимая девушка, и главное, чтобы они друг с другом никак не соприкасались.

- Примерно так, - согласился Корсон с Карой.

- Что ж, давай тогда попробуем. Я согласна.

- Давай. А потом, как я пообтешусь немного, пообвыкну, я сам сообщу начальству и молодежной ячейке, что так, мол, и так. Тем более, что времени-то уж прилично прошло. Скоро как тринадцать лет будет с момента революции, да и к власти прогрессивные люди пришли. Думаю, что давно все успокоилось. Враг сейчас находится на внешних границах, а не внутри. А я осторожно выведаю, что да как, какова ныне политическая установка на детей врагов народа. А потом ты свой институт закончишь, там уже проще будет.

- Та-а-ак, молодой человек, так Вы готовы ждать, пока я свой институт закончу, я Вас правильно поняла?

- Да, правильно, - сощурил, словно хитрый кот, свои глаза Корсон. - Приз должен доставаться победителю всегда!

- Так я для тебя приз? - Кара, в свою очередь, тоже прищурила глаза.

- Ты - самый ценный приз, - постарался уверить ее Корсон. - Поэтому и буду ждать.

- А дальше что? После института? - с поинтересовалась Кара.

- А дальше я паду к твоим ногам и начну их лобызать, - засмеялся Корсон. - О Кара, будь моей!

- Так, значит решение будет за мной? Тогда я еще подумаю и, к тому же, посмотрю, господин гвардеец, на Ваше дальнейшее поведение. Вы не против?

- Договорились! - охотно согласился Корсон.

- Итак, что будем заказывать? Позову Хосе Эваристо.

Подошел Хосе Эваристо.

- ¡Hola, querida! ¿Qué vas a pedir?

- Хосе, неси все, чем можно было бы плотно подкрепиться. Есть ужасно хочется, - ответила ему Кара.

- ¿Y tu? - обратился Хосе Эваристо к Корсону.

- Простите, я не силен в испанском, - ответил Корсон.

- Хосе спрашивает тебя, что ты будешь себе заказывать? - помогла Кара.

Корсон кивнул, что он понял и обратился к Хосе Эваристо:

- На ваше усмотрение. То, что должен есть мужчина в это время.

- ¡Excelente! - воскликнул Хосе Эваристо, щелкнул пальцами и пошел на кухню исполнять заказ.

- Ох, не знаю, что мы с тобой есть будем, - грустно заметила Кара, глядя ему вслед.

- А что такое?

- Дядя Барбас и Мелина поругались, теперь наша троица полотер-посудомой-официант совместно готовят пищу. Не помереть бы от их стараний и их стряпни.

- И ты мне говоришь об этом только сейчас, после того, как я сделал заказ? Кара, мне кажется, что ты доконать меня сегодня хочешь. Уже второй раз сообщаешь мне то, о чем я должен был знать заранее.

- Ах, прости, я такая, - Кара невинно похлопала ресницами. - Полна сюрпризов. Но в этом есть огромный плюс.

- Это какой?

- Мы с тобой отравимся, заболеем, будем сидеть в своих комнатах, ты - у деда, я в - общежитии, и часами будем болтать по телефону. Здорово ведь? Правда же?

- Здорово, но с внезапными паузами, чтобы успеть добежать до туалета.

- Ха-ха-ха, а я об этом как-то не подумала.

Вскоре подошел Хосе Эваристо и принес заказанные блюда. На вопрос, заданный Карой, он уверил ее, что все было приготовлено из продуктов, сделанных еще при Мелине, и что все хранилось в холодильнике, и что Ангус Брат от процесса приготовления пищи был отстранен, и что они с Левиафаном чудо как хороши в готовке. Кара поблагодарила его и принялась уплетать спагетти. Она украдкой поглядывала на Корсона, который с увлечением поглощал шницель.

- Слушай, - вдруг прервала Кара их совместную трапезу, - а ты помнишь своих родителей? Я вот своих практически совсем не помню. Это поможет тебе, если что? То, что я своих мало помню. Ну не могу же я, право слово, быть врагом народа, если родители погибли, когда я была еще несмышленым ребенком.

Корсон перестал есть и вытер губы салфеткой.

- Не знаю. А про родителей… Родители погибли, когда мне было четырнадцать с хвостиком. Помню, что отец все время пропадал на работе. А когда приходил домой, то обычно был немногословен. Ел, читал газету, смотрел телевизор. И рано с утра, пока я еще спал, вновь уходил на работу. По субботам он посещал шахматный клуб, где до обеда играл с друзьями. Затем он возвращался, обедал, и они с матерью отправлялись гулять. Так что нормально общаться с отцом я мог только по воскресеньям, но он никогда не выражал особого желания заводить со мной какие-либо разговоры. Мне кажется, что я был для него лишь досадным недоразумением, с которым ему приходилось мириться постольку, поскольку я все-таки был его отпрыском, и деваться от уз родства ему было попросту некуда. Что же касается матери, то она работала на полставки бухгалтером-кассиром. Работу свою она не любила, к тому же совершенно не выносила сплетни, столь обычные в женском коллективе, и я часто слышал, как она жаловалась отцу на то, что ей еле хватает сил выдержать окончания рабочего дня. Ей претили постоянные чаепития с тортиками, рассказы о детях, их болезнях, о том, у кого с кем завязалась интрижка, у кого с кем идут склоки, кто кого подсиживает. Все это для нее было просто невыносимо. Мне кажется, что она просто презирала своих коллег, хотя и прилагала все усилия, чтобы это презрение не было так заметно. Держалась она с сослуживцами холодно, но дома всякий раз выплескивала наружу накопленный негатив, изливая душу перед отцом. Тот обнимал ее, поглаживая по спине, и каждый раз просил подыскать другую работу, на что мать каждый раз однообразно отвечала: «Ну куда уж мне теперь? Уже поздно менять работу». После обеда она была уже дома и, немного передохнув, готовила ужин. Но бывало так, что она покупала в пекарне какие-то пирожки и кормила меня ими, ссылаясь на то, что у нее болит голова и у нее нет сил что-либо готовить. Помню, как часто она передразнивала меня, когда я спрашивал ее о чем-то, помню, как редко она просила моей помощи, даже тогда, когда она явно в ней нуждалась, помню,, что я никогда не слышал от матери слов благодарности. Никогда. Да, Кара, моя мать никогда не благодарила меня, считая, видимо, что это именно я должен быть благодарен ей уже фактом своего рождения. Любила ли мать моего отца? Я не знаю. Скорее нет, хотя он относился к ней со всей теплотой, которую мог себе позволить. Мне кажется, что всю с таким трудом накопленную душевную заботу он до последней капли растратил на свою жену, на мою мать. Мне же не доставалось ничего. Однажды, когда дома никого не было, я залез в шкаф и там обнаружил семейный фотоальбом. Я листал твердые картонные страницы альбома и внимательно рассматривал фотографии нашей семьи. Знаешь, Кара, что меня больше всего поразило? На фото никто не улыбался. И отец, и мать - все были запечатлены с недовольными, крепко сжатыми губами. Их лица стали такими именно тогда, когда на семейных фото появился я, тогда еще пятилетний малец. Была ли счастлива моя семья? Вряд ли. Я не решался спросить об этом отца, и, боюсь, так и не решусь спросить об этом деда.

- Бедный ты мой мальчик, - голос Кары дрожал, на глаза навернулись слезы. Она вдруг вскочила с дивана, обошла стол, села рядом с Корсоном, обняла его за талию и крепко прижалась к нему. Корсон в ответ тоже обнял Кару за плечи и поцеловал в висок.

- Спасибо тебе, - шепнул он ей.

Горький ком подкатил к горлу Кары и ей захотелось разрыдаться совсем по-настоящему, от души. У Корсона все же были родители, о которых он сохранил не самые лучшие воспоминания. А своих она помнила очень плохо, и от этого ей было еще печальнее. Кара вдруг оторвалась от Корсона, выпрямилась и твердым голосом заявила:

- Ничего, мы с тобой прорвемся. Мы же прорвемся?

- Непременно, - улыбнулся Корсон. - Обязательно прорвемся.

Глава 24. Часть I

Они сидели молча, обняв друг друга, и каждый думал о своем. Такими их и застал Хосе Эваристо.

- Oye, Cara, ¿estas bien?

- Все нормально, Хосе. Просто грустные воспоминания нахлынули.

- ¿Les importa si me siento con ustedes?

- Присаживайся.

Хосе Эваристо сел напротив Кары и пододвинул к ней заказанное ею блюдо. Затем он смиренно сложил руки на столе и проницательным взглядом окинул Кару с Корсоном.

- Что-то вы совсем загрустили, - заметил Хосе Эваристо. Его голос оторвал Корсона от печальных мыслей, и он посмотрел на официанта.

- Бывает, - ответила Кара. - Не всегда нам же быть веселыми.

- Все относительно, душа моя, все относительно. Когда я был маленьким и совсем несмышленым мальчишкой, нашим городом управлял алькальд, который был очень-очень плохим человеком, ну просто очень плохим. Горожане страдали, тяжко трудились, чтоб хоть как-то прокормить себя и свои семьи, а он повсюду, где мог, назначал своих родственников. Начальник полиции был его братом, городской казначей, tesorero municipal, был его старшим сыном, а должность альгвасила занимал племянник, сын его брата, начальника полиции. Ты представляешь, душа моя? Мало того, он пристроил свою тетку-старуху в городской архив, которая там подделывала планы земельных участков, чтобы их можно было «законно» отбирать у людей по решению городского трибунала, главой которого, естественно, стал его бывший соученик по alma mater. Коррупция и кумовство процветали повсюду. Люди так страдали, что нужно было что-то делать. И вот однажды мой отец, Луис Эченике, пригласил к нам в дом дюжину горожан, чтобы обсудить с ними все то зло и все те неустройства, которые алькальд причинял городской общине. Благородные сеньоры сидели до самого вечера - они спорили, ругались, ссорились, но, в конце концов, пришли к одному-единственному выводу: необходимо было как можно скорее покончить с негодяем-алькальдом и его приспешниками. Участники тайного совета поклялись друг другу в том, что это будет не просто убийство, а именно возмездие за все те преступления, которые алькальд и его люди совершили лично или которые покрывали авторитетом власти. Жаждали ли заговорщики крови алькальда и его людей из корысти? Конечно же нет, так я вам доложу. Мстителями были обычные городские жители: пекари, кожевники, сапожники. Но все они понимали, что иного выхода, как прервать жизнь негодяев, правящих городом, у них попросту нет, иначе негодяи по-прежнему продолжали бы бесноваться в городе, а город бы постепенно умирал. Власти провинции закрывали на все глаза - их устраивало то, что алькальдом вовремя собираются налоги, что начальник полиции и альгвасил держат народ в узде, и все они по-собачьи преданы начальству. Больше провинциальные власти ничто не интересовало. И вот, в одну темную ночь, дюжина храбрецов во главе с моим отцом ворвалась в лом алькальда, где застала этого старого пердуна в постели с молодой любовницей. Как ты думаешь, душа моя, хотела ли красивая молодая девушка быть любовницей пожилого развратника? Конечно же нет! Само собой, что он принудил ее к этому! Но, к его беде, мой отец совсем не ожидал того, что кроме алькальда в спальне будет находиться посторонний человек, поэтому он не закрыл лицо черным платком и даже не удосужился надеть бандану, как это сделали остальные члены его группы. И девушка, возлежавшая рядом с алькальдом, хорошо запомнила лицо моего отца. Визжащего алькальда стащили с кровати на пол и зарезали, словно свинью. И черная кровь вытекала из его жирной туши. Ах, сколько там было крови! А девушка кричала от ужаса так громко, что одному из нападавших пришлось ударить ее кулаком в висок, после чего она потеряла сознание. Мстители, только что исполнившие смертный приговор, ретировались из дома алькальда и со всех ног помчались к дому начальника полиции. У входа в дом дежурили двое полицейских, которые охраняли покой своего el jefe. К сожалению, их тоже пришлось зарезать, чтобы они не оказали вооруженного сопротивления или не пришли ему на помощь. Начальник полиции был в доме один, поэтому с ним расправились быстро. Затем покончили с альгвасилом, городским казначеем, главным судьей и только старуху-архивариуса не стали трогать - ведь дрожащая от страха старуха была неопасна. К обеду из столицы провинции в город были направлены солдаты и уйма судебных дознавателей. А через день моего отца арестовали. На него донесла та самая девушка, которая была любовницей алькальда. Почему она донесла на моего отца - этого я до сих пор не могу понять, ведь мой отец спас ее от липких лап престарелого развратника. Неужто эта maloliente puta del alcalde так легко продалась за какие-то пустые посулы? А, может, по какой иной причине? Но пусть черти жарят ее на большой сковороде в аду. Надеюсь, что она попадет именно в ад, когда, наконец, подохнет. А через три дня моего отца расстреляли, и надо сказать, что отец так и не выдал ни одного из своих товарищей: он постоянно твердил, что он действовал в одиночку, поэтому остальных участников группы дознаватели так и не смогли разыскать, хотя они со слов maloliente puta del alcalde доподлинно знали, что нападавших было много, не менее десятка человек. Дознаватели провели сотни допросов, произвели десятки обысков, но в качестве улик приобщили к делу лишь нож моего отца, да его старый дробовик, который во время ночных событий находился у нас дома. На четвертый день отца посадили в кузов грузовика, где уже находились солдаты с винтовками в руках, его вывезли за город и расстреляли прямо на обочине дороги. Тело столкнули в канаву и закидали тюками соломы. Солдаты убили отца, словно он был не человеком, а шелудивым псом. Пусть каждый из них пылает в адском пламени, когда подохнет! Вечером мать дала взятку одному из солдат, чтобы он рассказал ей, где находится тело отца, а ночью мы с ней вышли из дома, взяли старую садовую тачку, лопату, рогожу и фонарь, и через весь город пошли искать тело. Мне не хочется рассказывать о том, где мы нашли отца, как грузили его окоченевший труп, как устраивали, чтобы надежно скрыть тело под рогожей, и как долго мы с матерью вдвоем толкали эту проклятую тачку с лежащим в ней мертвым отцом к городскому кладбищу. Но и на самом кладбище мы не могли похоронить отца, как это было положено: это сразу бы привлекло внимание. Нам пришлось закопать его за кладбищенской оградой, в лесу, без гроба. Но эту историю я рассказал лишь для того, чтобы ты, душа моя, поняла, что все в этом мире относительно.

- Что ты имеешь в виду, Хосе?

- Убийство алькальда - это убийство, это зло. Понимаешь? Но избавление народа от сумасбродного тирана - это добро. Понимаешь? Для государства мой отец был убийцей, для народа он стал героем. Понимаешь? Так что все относительно, душа моя, все относительно. Ты сейчас сидишь и грустишь о чем-то, о чем - я не знаю, и это не мое дело. Но возьми монету в руки и посмотри - у нее есть и аверс, и реверс, то есть, у монеты есть и лицевая сторона, и обратная ей. Но это одна и та же монета! Ищи, душа моя, во всем негативном что-то положительное, и ты прекратишь печалиться. А оно, положительное, обязательно найдется. Смотри на жизнь шире, душа моя. Смотри не только на то, что тебе показывают, но постарайся отыскать то, что от тебя скрывают. Я все сказал.

Хосе Эваристо встал и вышел из-за стола, оставив Кару и Корсона наедине друг с другом: ему нужно было идти работать.

Кара сидела, задумавшись над словами Хосе Эваристо, и тут ее осенило.

- А ведь он прав, Корсон, мы с тобой, глядя со стороны на своих родителей, постараемся не совершать тех ошибок, которые совершили они. Мы можем стать лучше, да что я говорю! нет, не так, мы должны, мы просто обязаны быть лучше. И в этом как раз и кроется положительная сторона наших воспоминаний. Мы должны быть лучше наших родителей! И куда счастливее их.

- Да, Каминская, ты права, и кажется мне, что я начинаю в тебя влюбляться, золотая ты голова.

- Видишь, как тебе повезло, - засмеялась Кара и ткнула Корсона локтем в бок.

- Вижу, вижу. Причем, голова у тебя вдвойне золотая.

- Каким это образом?

- И в прямом, и в переносном смысле слова: волосы цвета спелой пшеницы и ясный ум.

- Тогда тебе вдвойне повезло. Цени это.

- Ценю, ценю.

- А он неглупый человек, этот Хосе.

- Согласен с тобой. Тогда, может быть, посудомоя здешнего позовем, вдруг и он такой же рассказчик, как и Хосе? Может, поведает нам что-нибудь интересное? - в шутку спросил Корсон.

- Это вряд ли. Левиафан, должно быть, занят, да и негоже мешать работникам кафе только ради развлечения, - возразила Кара. - Если хочешь, то можешь меня развлечь сам. У тебя, ведь, немало всяких историй имеется? Верно? Посидим еще тут, закажем еще чего-нибудь. Ты ведь не против?

- Я-то не против, но вот что тебе рассказать? Дай-ка подумаю.

- Подумай, я тебя не тороплю.

- А! Вспомнил! - воскликнул Корсон. - Дед мне однажды рассказывал эту историю, пока я болел ангиной и сидел дома. Родители еще живы были, и он с бабушкой пришли проведать меня. Это история о трех друзьях.

- Так, я готова слушать. О трех друзьях, говоришь? Любопытно.

- Ага.

И Корсон начал свой рассказ: «Быль это или небыль - уже неизвестно. События, о которых я поведаю, происходили задолго до Поворота. В какое именно время - тоже не известно. А все началось с того, что одним ранним утром мальчишка по имени Саймон проснулся в своей кровати от настойчивого звонка будильника. Ему нужно было вставать, одеваться, завтракать, а затем идти в школу. Жил Саймон вместе со своей матерью, был он умен, крайне любопытен и имел всего три четверки за последнюю четверть. Остальные отметки были исключительно отличными, поэтому Саймон гордился своими достижениями. Когда наш Саймон вышел на улицу и бодро шагал по тротуару, его догнал приятель Эмон, который загадочно-таинственным голосом сообщил, что вчера в библиотечном хранилище редких книг, куда доступ давали исключительно по особому разрешению, Эмону на глаза попалась крайне интересная книга о колдунах и волшебниках. Она так заинтересовала его, что он немедленно забросил куда подальше прочие книжные раритеты, и с головой углубился в изучение вновь найденной книги. Хотя книга и была написана довольно тяжелым языком позднего средневековья, да к тому же страдала от множества вставок на латыни, он, Эмон, смог обнаружить прелюбопытнейшую главу. Саймон, который торопился в школу, воспринимал Эмона как неизбежное зло, от которого нужно было как можно скорее избавиться, но Эмон не отставал от Саймона ни на шаг, и взахлеб, поправляя сползавшие на нос очки, тараторил о старой книге, в которой содержались дурацкие заклятия и чернокнижные молитвы. Понимая, что ему так просто не достучаться до своего упрямого друга, Эмон даже решил процитировать стихи, на которые он наткнулся в найденной им книге, хотя сам до конца не понимал, о чем в этих стихах идет речь.

Пред свадьбой любою обычай святой соблюдают - проверить невинность невесты.

Оракулом служат для таинства три древних камня, что истину всем прорицают.

Девицу отводят к срединному, самому старому камню, покрытому мохом:

На нем целомудренность девы стремятся узнать иль то, что порочна невеста.

Берут молодую за руку, ножом надрезая ей палец, чтоб выдавить капельки крови,

Вот падает первая капля, за нею другая, и третья - трех капель для камня довольно.

И коли, ударясь о камень, кровавые капли свернутся, в сухой порошок превратятся,

Что с камня уносится прочь с простым дуновением ветра, становится ясно,

Что та не невинна невеста, обман в ее сердце таится, порочна она безусловно.

Естественно, что Саймон, вполуха слушавший Эмона, тут же обозвал того придурком, прибавил шаг и настойчиво посоветовал более не приставать к нему с подобными глупостями. Но Эмон был упрям как осел и побежал за Саймоном вприпрыжку, продолжая болтать про найденную книгу. Эмон уже порядком запыхался, так как бежать и болтать одновременно было довольно затруднительно, но продолжал выводить Саймона из себя своим бесконечным балабольством. Долго ли, коротко ли, но ребята добрались до школы, в просторном коридоре которой их поджидал третий приятель по имени Андраш. Эмон мгновенно переключил свое внимание с Саймона на Андраша и принялся прыгать молодым козликом уже перед ним, взахлеб рассказывая о найденной книге. Андраш, которому нужно было переговорить с Саймоном по поводу контрольной работы, несколько раз пытался оттолкнуть от себя Эмона, чтобы тот не мешал ему, но Эмон, по обыкновению своему, все никак не унимался и постоянно встревал в разговор. Андраш стал кипятиться и уже был готов дать Эмону звонкого леща, но прозвенел звонок на урок, который спас Эмона от неизбежной кары. Но Анраш все же поклялся, что они втроем встретятся в столовой в обеденный перерыв, и там Эмон поделится информацией о своей находке. После уроков, шедших один за другим, прозвенел звонок на большую перемену, и все ученики направились в школьную столовую. Столовая располагалась на первом этаже и представляла собой большое и светлое помещение, окрашенное в салатовый цвет. Некоторые добросердечные учителя отпускали школьную малышню с уроков пораньше, до наступления звонка, чтобы младшеклассники не толкались с более старшими ребятами, и теперь столовая была наполнена гулом и криками детей. Мальчики дергали девочек за косички, девочки отвечали им язвительными обзывалками, а пришедшие после звонка старшеклассники старались пролезть вперед, оттирая школьную мелочь от раздачи. Завуч, которая следила за порядком, выискивала учеников, которые плохо себя вели, и направляла их в конец очереди в качестве наказания. В общем, все было как всегда. А наши ребята, набрав себе тарелок с кашей и чашек с салатом, стаканов с компотом и пакетов с молоком, заняли свободный стол. Саймон и Андраш сели вместе, а Эмон устроился напротив них: ему казалось, что таким образом будет удобнее рассказывать друзьям про найденную книгу. Но ни Саймон, ни Андраш не изъявили желания выслушивать его на голодный желудок, поэтому они попросили его на время заткнуться и принялись есть. Но Эмон был на редкость настырным парнем и, стараясь перекричать гул, стоявший в зале столовой, принялся ныть:

- Ребята, да послушайте вы меня хоть совсем немного.

- Угу, - промычал Саймон, проглотив очередную ложку супа, а затем оторвался от тарелки и с тоскою посмотрел на Эмона. - Опять что-то дурацкое придумал? Хочешь снова попасть в полицейский участок? Нет уж, я там из-за тебя один раз уже побывал. Поэтому вновь попасть туда у меня нет никакого желания. Дай поесть спокойно, просили же тебя по-человечески.

- Да не окажемся мы ни в каком полицейском участке, - пообещал Эмон и снова заныл. - Ну ребята, ну послушайте вы меня, ну чего вы такие?..

- Отстань, - ответил Саймон. - Еще раз лично тебе повторю: я не хочу снова сидеть в полицейском участке и ждать, пока мать приедет, чтобы забрать меня оттуда. Мне тогда дома так попало - вспоминать не хочется. И в школу потом еще сообщили. И на учет поставили. А если нас у родителей отнимут из-за тебя? И в приемные семьи отправят? А я с матерью один живу, отца-то у меня нет, в отличие от вас обоих. Ты просто не представляешь, что с моей матерью случится, если я из-за тебя снова в какую-нибудь историю вляпаюсь. Тогда я тебе этого точно никогда не прощу. Ты понял меня?

- Да нет же, - принялся канючить Эмон. - Не будем мы никуда лезть, никакие двери ломать не будем, и красть ничего не будем. Может быть. Я же просто хочу рассказать вам о книге про колдунов и волшебников, которую отыскал недавно, просто послушайте меня, я же не прошу от вас невозможного.

- Ну да, ну да, - возразил Саймон. - О колдунах и волшебниках. Ты еще, небось, в новогодние чудеса веришь. Väterchen Frost с белочками и зайчиками к тебе, наверное, до сих пор заходит в Рождество? Эх, Эмон, Эмон, пора бы тебе, брат Эмон, уже хоть чуточку повзрослеть.

- Да нет же, вы сначала выслушайте меня, и только потом скажете, что да, так да, а нет, так нет. Решите как поступить после того, что я вам все подробно расскажу.

- Хорошо, - Андраш, которому надоел бессмысленный спор, предложил. - Давайте сделаем так. Мы все сначала поедим, а потом выйдем на школьный двор и там обстоятельно поговорим. Нет возражений?

Эмон с Саймоном кивнули, соглашаясь с предложением Андраша.

Не прошло и десяти минут, как наша троица уже восседала на одной из лавочек, стоявших на школьном дворе. Саймон жмурился и потягивался, словно домашний кот, - солнечные лучи, ласкавшие лицо Саймона своим теплом, доставляли ему явное удовольствие. Он любил бывать на свежем воздухе, и обязанность проводить несколько уроков подряд под крышей школы всякий раз угнетала его. Нет, находясь дома, он, конечно же, себя чувствовал прекрасно, спору нет. Но то был дом, а здесь все же была школа - муниципальное учреждение со своими строгими правилами. В школе было невозможно по своему усмотрению уйти с урока тогда, когда тебе захочется, не поощрялись пропуски уроков, и, по мнению Саймона, в школе было слишком много учеников, а он не любил толпы - в ней он терялся, он не любил стоять в очередях в столовой, не любил, когда в коридорах после звонка начинается суматоха, и все толкают друг друга, не любил общешкольные сборы в актовом зале, на которых нужно было обязательно присутствовать и терпеливо сидеть, выслушивая нравоучительные наставления заместителя директора. Всего этого он не любил. Но учился он достаточно хорошо, и, как предполагал сам Саймон, будь он немного усидчивее и менее привередливее, он наверняка бы стал круглым отличником. Саймон бы еще понежился на солнышке, но, к сожалению, большая перемена заканчивалась, а нужно было еще выслушать Эмона, нетерпеливо повизгивавшего от желания поделиться своими знаниями.

- Ну, давай, рассказывай, - вздохнув, обратился к Эмону Саймон, - что у тебя там снова? Только умоляю тебя, больше не читай мне своих дурацких стихов. Хорошо? И, кстати, что это за стихи ты мне про невесту читал? Подружку себе что ли нашел?

Эмон пропустил мимо ушей шпильку Саймона, пущенную в его адрес, и взахлеб принялся объяснять:

- В общем, я тебе уже говорил, что в библиотечном хранилище редких книг я нашел книгу о магах и волшебниках.

- И что ты там делал? - поинтересовался Саймон. - Каким таким ветром тебя туда занесло?

- Искал репринт книги по лекарственным травам. А зачем ты меня про это спрашиваешь? Это так важно?

- Саймон, не отвлекай его, - попросил Андраш. - И так времени мало, а у Эмона сейчас реле переключится и он примется нам рассказывать историю о том, зачем ему понадобился репринт, что он с ним собирался делать, каковы были его намерения - благородные или не очень, и прочая, и прочая, и прочая. И придется нам его дослушивать уже после школы.

- Ладно, Эмон, продолжай, не буду больше тебя перебивать, - пошел на попятную Саймон.

- Хорошо, - Эмон довольно кивнул. - Так вот. Пока я искал этот самый репринт, мне на глаза попалась книга в кожаной обложке. Кожа по краям книги была страшно засалена, а страницы пожелтели. Я сразу понял, что книга эта очень старая. Я взял ее в руки, и когда открыл, то по оглавлению понял, что это альманах.

Саймон сморщил нос и хотел было поинтересоваться у Эмона, что за птица такая этот альманах, но все-таки смог сдержаться.

А Эмон продолжал:

- Про свой репринт я, конечно же, сразу забыл, и уселся изучать альманах. В нем было много чего интересного, и, кстати, стихи, которые я тебе, Саймон, прочитал, были именно оттуда, из этого альманаха. Я их даже записал себе в тетрадь. Ну ты их слышал… Но не буду отвлекаться. И вот, листая страницу за страницей, в одной из статей я наткнулся на рассказ про могилы колдунов…

Лицо Саймона приняло такое страдальческое выражение, словно он только что выпил стакан касторового масла, но делать было нечего - приходилось слушать.

- Двое учеников отца Розалия - Педантий и Каллидий, - так Эмон начал свой рассказ, - написали трактат о мертвецах, которых при жизни подозревали в ведовстве. Нужно пояснить вам, друзья, что в мире существовали ведуны и колдуны, которые прикидывались добрыми христианами, но на деле таковыми не являлись; так, например, эти скрытые колдуны совсем не гнушались носить нательный крест и осенять себя крестным знамением всякий раз, когда церковные власти требовали от них подтвердить приверженность вере, так же они посещали церкви, без тени сомнения переступая их порог, блюли таинства и даже осуществляли щедрые пожертвования. Ввиду того, что явных признаков отпадения от церкви у таких скрытых колдунов не наблюдалось, то, по наступлению смерти, проводить их похороны за пределами кладбища церковные власти не решались, поэтому хоронили скрытых колдунов хоть и со скрипом, но все-таки на святой земле. Правда, как уверяют Педантий и Каллидий в своем трактате, могилу скрытого колдуна можно было определить по следующим признакам: на ней всегда находились вороны, а вокруг всегда рос горицвет.

- И как они узнали, что это были именно скрытые колдуны? - возразил Саймон, причем произнес он эти слова с такой издевкой, что любой другой смутился бы, но только не Эмон.

- А ты слушай дальше и не перебивай! - воскликнул недовольный Эмон.

- Ладно-ладно, продолжай, - сдался Саймон и умолк.

«Ну так вот, отец Розалий послал своих учеников раскопать могилы скрытых колдунов, о которых в народе ходили слухи именно как о колдунах, чтобы изъять части их тел для тщательного изучения. Ученики, верные долгу, терпеливо обходили обширные кладбища в поисках могил. И, методично проводя эти поиски, смиренные монахи, ученики отца Розалия, обнаружили одну особенность - на всех могилах предполагаемых скрытых колдунов обязательно сидели вороны, а вокруг могил обязательно цвел горицвет. Убедившись в том, что все могилы предполагаемых скрытых колдунов имеют одинаковые признаки, отец Розалий приказал ученикам разрыть три из них и принести части тела, взятые у трех разных трупов. Ученики долго решали, какие же части тела были необходимы отцу Розалию, но, в конце концов, решили отрезать у каждого мертвеца кисть правой руки. Да-да, вы, может быть, скажете, что церковь негативно относится как к вскрытию могил, так и к препарированию трупов. И вы, несомненно, будете правы. Отец Розалий, говоря об этом прямо, нарушил все мыслимые и немыслимые церковные установления. Но он страстно желал доказать, что трупы нечестивцев должны быть удалены с кладбищ, ибо захоронение скрытого колдуна на святой земле являлось безнравственным и богопротивным деянием, которое оскверняло могилы добрых христиан, возлежавших в непосредственной близости от колдуна. И вот, когда ученики принесли три кисти, изъятые у трех предполагаемых колдунов, отцу Розалию, тот со всем тщанием принялся изучать части тел скрытых колдунов. Самым трудным было то, что услышать от трупа слова покаяния или изгнать из него злого духа не имелось никакой возможности - колдун был давно мертв, а значит, что его грешная душа в нем отсутствовала. И как в таком случае в мертвеце было возможно распознать колдуна? Несомненно, что в теории отец Розалий был подкован достаточно хорошо, он знал, что события бывают достоверными, случайными и невозможными, но какова была вероятность наступления каждого из них - того отец Розалий не ведал, так как его практические навыки были весьма никудышны. Что он только не делал, какие только снадобья он не применял, чтобы хоть как-то распознать в мертвой конечности скрытого колдуна: осенив себя крестным знамением, он разрубил три кисти на пальцы и отделил от них ладонь, чтобы к каждой части останков применить свой особый способ. Один палец он пропитывал камфарой, другой - семибратней кровью со спиртом, третий густо обмазывал калом летучих мышей, четвертый растворял в царской водке, пятый покрывал медвежьей желчью, шестой оборачивал кожей полосатой змеи, седьмой посыпал истолченными зубами черной собаки, восьмой до изнеможения тер об эбонитовую палочку, и так далее, и так далее, и так далее. Он даже сумел засунуть один из пальцев пучеглазой жабе прямо в рот и с нетерпением ожидал от нее неких превращений, пока жаба, тяжело дыша, не померла вместе с находившимся в ее нутрях пальцем. К сожалению, у отца Розалия ничего не получалось, и отец Розалий пребывал в полном отчаянии. Он-то надеялся открыть глаза главам церкви, хотел показать, что негоже хоронить скрытых вероотступников на святой земле, что их все же можно надежно опознать как колдунов, но все было напрасно. У отца Розалия опустились руки, и он стал сомневаться в себе, и тяжкие думы все чаще и чаще посещали его рано поседевшую голову, покуда один из учеников по имени Евкузий, скромный и благодетельный монах, не обратил внимание отца Розалия на тот факт, что на могилах колдунов постоянно находились вороны, скверно каркая, и там всякий раз цвел горицвет. И Евкузий, словно искушая отца Розалия, вкрадчиво вопросил, а не нужно ли отцу Розалию исходить именно из этого посыла? Может, просто нужно поймать одну ворону, сорвать пару цветков, да что-то со всем этим сотворить? Само собой, что выслушав до конца соображения благоразумного Евкузия, отец Розалий незамедлительно распорядился послать шустрых и молодых учеников с силками, чтобы поймали хотя бы одну ворону, находившуюся на могиле, да нарвали бы достаточно цветов горицвета. Что, собственно говоря, со временем было сделано. Ученики вернулись обратно к отцу Розалию с пойманной птицей и свежесорванным горицветом. Отец Розалий, смиренно приняв грех на душу, острым ножом выпустил кровь из горла черной птицы в фарфоровую чашу, оборвал у горицвета все лепестки и смешал все вместе. Но, к его полному разочарованию, так ничего не произошло. И все закончилось бы прахом, если бы в эксперимент не вмешался еще один ученик отца Розалия по имени Евтихий, который посоветовал отцу Розалию от всей души плюнуть в чашу, наполненную птичьей кровью, в которой плавали лепестки горицвета. Евтихий утверждал, что любое проклятие должно сопровождаться смачным плевком в сторону оппонента, а поэтому было необходимо присовокупить плевок в дополнение к вороньей крови и горицвету, а затем вновь перемешать все ингредиенты. Монах уверял отца Розалия, что якобы плевок является тем самым секретным дополнением, который завершает процесс приготовления некоторых особых снадобий. Отец Розалий строго посмотрел на Евтихия, решив позже наложить на него епитимью за столь хорошее знание богопротивных обрядов, но все же от души хрюкнул носом, собирая всю слизь, в нем имевшуюся, и с надеждой плюнул в чашу, полную крови. И сразу же свершилось невероятное: чаша взбурлила, а кровь чуть-чуть не перелилась через ее края. Через мгновение, когда реакция успокоилась, отец Розалий обратился к ученикам: «Ну что, братие, пробуем?» Ученики единодушно загудели: «Да-да, конечно, пробуем, отчего ж не попробовать, попробовать, конечно, надо, зачем мы тогда тут все собрались? Бу-бу-бу, бу-бу-бу». Отец Розалий, которому надоело слушать этот одобрительный гул, взял гусиное перо, обмакнул его в получившееся варево и густо обмазал им палец, над которым еще не проводились испытания. Но, к новому разочарованию отца Розалия, ничего не произошло. Отец Розалий повернулся к умнику, который посоветовал плюнуть в чашу, и ядовито спросил его: «Ну, брат Евтихий, а теперь-то что ты нам поведаешь?» Евтихий потупил глаза и, попятился назад, стараясь спрятаться за спинами своих товарищей, но монашеская братия вытолкнула его вперед, поближе к отцу Розалию, к столу, на котором лежал мертвый ворон, стебель распотрошенного горицвета, чаша с кровавым варевом, гусиное перо и обмазанный варевом палец. Отец Розалий начал было закатывать рукав рясы, чтобы подбить глаз своему непутевому ученику, как у Евтихия взгляд округлился, и он что есть мочи завопил: «Смотрите, отче, Вы только посмотрите!!!» Естественно, что отец Розалий обернулся не сразу, заподозрив подвох, - он-то подумал, что нерадивый ученик просто пытается увильнуть от неизбежного наказания, но, заметив, что лица остальных монахов тоже стали вытягиваться, выражая неподдельное изумление и даже ужас, все же решил посмотреть, что творится у него за спиной. А палец колдуна, до того мирно лежавший на столе, принялся сам по себе сгибаться и разгибаться, размазывая по дереву столешницы красное варево; он словно бы подзывал отца Розалия подойти поближе к нему. И, когда отец Розалий решил наклониться, чтобы повнимательнее рассмотреть его, палец вдруг взлетел в воздух, а затем, совершив хитрый пируэт, больно щелкнул отца Розалия по носу. Отец Розалий, никак не ожидавший от пальца такого коварства, попятился, неловко споткнулся обо что-то и со всего маху ударился афедроном о каменный пол, да так сильно, что в крестце неприятно хрустнуло, а глаза отца Розалия застила красная пелена. А в зале, в котором производился эксперимент, под самым сводом потолка послышался зычный бас:

- Cullum da!

- Кто это говорит? - взвизгнул от неожиданности отец Розалий и вскочил на ноги, несмотря на пронзительную боль.

- Sum ego! - торжественно ответил голос. - Arabas Bicorniger Barbatus!

- Чего же ты хочешь, Арабас? - возопил отец Розалий, объятый страхом. - Изыди! Нет здесь твоей силы, в этом освященном церковью месте.

- Da mihi corpus meum!

- Вот уж никак нет! Я лучше помру прежде, чем ты заберешь часть своего тела! - отец Розалий схватил палец, чтобы тот не достался мертвецу, но тут произошло ужасное - отец Розалий вдруг охнул, осел на пол и завалился набок. Он был мертв. Ученики отца Розалия безмолвно толпились у каменной стены словно громом пораженные.

- Ha-ha-ha! - загремел под сводчатым потолком низкий голос. - Et verbum caro factum est! In pace et tranquillitate vitam finivit.

Сообразительный Евтихий вырвал палец колдуна из рук мертвеца, который буквально минуту назад был его наставником, и громко возопил:

- Ego sum, qui sum, et ego ad aurum accipere volens! Da mihi decem aureos dono!

- Fiat voluntas tua!

В мгновение ока с потолка посыпались золотые монеты.

- Da mihi decem milia aureorum nummorum in marsupiis coriaceis, asinum et bonam rusticam vestem mihi congruentem. Et baculum, baculum validum noli oblivisci! - возопил Евтихий, падая на колени. В мгновение ока перед ним очутился осел, груженый золотом, по обоим бокам которого висели подсумки, по одному виду которых было видно, что в них находится нечто весьма тяжелое. На осле лежала аккуратно сложенная одежда, а к его крупу был прислонен крепкий полированный посох. Осел вяло вилял хвостом, ожидая распоряжений своего нового хозяина - Евтихия.

- Heus! Tolle aurum tuum, asinum et vade, - прогремел голос, но так как Евтихий ползал на коленях, собирая рассыпавшиеся по полу золотые монеты, и совсем не обращал внимания на пожелание голоса, тому пришлось повторить, но уже с ноткой угрозы. - Quando tandem abhinc abibis?

- Obsecro te, domine, noli me tangere… - начал было юлить Евтихий, чтобы потянуть еще немного времени: он все еще лихорадочно ползал по полу и собирал золотые монеты, но голос перебил его:

- Vade foras, idiota! Abi nunc, nolo te videre!

Евтихий решил, что с судьбой лучше не спорить, поэтому стал закругляться.

- Ego abeo, domine, - заверил голос Евтихий, а потом крикнул своим бывшим собратьям-монахам . - Valete ad æternum, болваны!

Затем он вскочил и решительно стянул с себя рясу, немедленно облачившись в крестьянскую одежду. Остальные ученики, в одночасье переставшие быть таковыми для Евтихия, ошалело взирали на то, как он, сжимая в руках крепкую палку, вместе с ослом покинул зал и вышел на улицу. Кто-то из учеников робко крикнул ему вослед:

- Hoc tibi non sic abibit, frater Euthichius!

Евтихий остановился, обернулся и, слово что-то решив для себя, насмешливо расхохотался:

- Держите! Пользуйтесь, дуралеи! - он швырнул на пол палец колдуна, который по злой иронии судьбы упал рядом с телом отца Розалия. Первым палец схватил тихоня Евкузий. Но что творилось дальше с братией, это Евтихия больше не интересовало. Он шагал вперед, радостно насвистывая веселую песенку. Все», - так закончил свой рассказ Эмон.

Глава 24. Часть II

- Одного я не пойму, - подал голос Саймон. - А зачем он, этот твой Евтихий, палец-то отдал? Мог бы и дальше его использовать в свое удовольствие.

- Он отдал его потому, что был умным парнем, - за Эмона ответил Андраш.

- И в чем тут заключается мудрость? - удивился Саймон. - По-моему, он поступил словно круглый дурак…

- Тебе не понять, Саймон, - печально вздохнул Андраш.

- Так разъясни мне, - набычился Саймон. - А то корчишь из себя всезнайку.

- Ты все равно не поймешь этого, друг мой. Если бы я смог все по полочкам тебе разложить, и даже подробно все разжевать, ты бы не понял сущности вопроса, - Анлраш обратился к Эмону. - Эмон, ты согласен исполнить то, о чем мы с тобой прямо сейчас думаем?

- Ага, - кивнул Эмон. - Нет проблем.

- Да о чем вы говорите-то? Вам так трудно объяснить? Корчат из себя умников, дураки вы хреновы. Ну вас… - обиделся на друзей Саймон.

- Успокойся, - перебил его Андраш. - Эмон просто предлагает проверить - правда это или нет.

- Да что правда-то?! - Саймон снова начал кипятиться. - Хватит уже загадками разговаривать!..

- Хоть ты и отличник, но все же ты дурак, Саймон. Ладно, слушай: Эмон предлагает отыскать могилу колдуна, раскопать ее и провести ритуал, который описан в книге.

- ?

- Ты не понял? Тебе еще раз повторить?

- Это что, вы и в самом деле предлагаете разрыть могилу колдуна, добраться до гроба и отрезать у покойника кисть руки? - поразился Саймон.

- Ну, вкратце да, - утвердительно кивнул Андраш.

- Да вы рехнулись, что ли? Я ведь Эмона именно об этом просил. Чтобы не было никакой полиции. И нас… Да нас, черт побери, просто из школы исключат. И тюрьмы мы никак не сможем избежать…

- Как раз в тюрьму мы попасть никак не сможем: наш возраст не позволяет привлечь нас к уголовной ответственности, - совершенно некстати в разговор встрял Эмон.

- Уж ты бы лучше помолчал, - накинулся на него Саймон. - Ты же нас всех когда-нибудь угробишь!..

- А тебе самому не любопытно? - перебил Саймона Андраш. - Именно тебе, Саймону, случаем, не интересно узнать, наврано в книге про колдунов или нет?

- О нет-нет-нет, мне совсем это неинтересно. Я прекрасно вижу, куда клонит Эмон. Из-за него к окончанию школы мы превратимся в таких матерых преступников, каких свет еще не видывал. Если, конечно, к тому времени мы сможем закончить школу…

- А ты матери своей помочь не хочешь? - перебил его Андраш. - Тебе ее не жалко? Она же у тебя на двух работах горбатится, частенько еще и на дом подработку берет. А по субботам-воскресеньем в прачечной трудится на полставки. Ты мать-то когда видишь? Встаешь, поди, а она уже на работу ушла, а когда спать ложишься, она только-только приходит. Хорошо, конечно, что ты ей ужин готовишь, белье стираешь, дом убираешь. Но разве все это тебя устраивает? Ответь мне, Саймон: тебя устраивает такая жизнь? Именно о такой жизни ты мечтаешь? Я, Саймон, видел руки твоей матери - распухшие, с набухшими узлами на суставах. Трудно ей, поди, Саймон, тебя, оболтуса, содержать. И то, что ты практически на одни пятерки учишься, это исключительно твоя заслуга? Нет, Саймон, это заслуга твоей матери тоже, результат того, что она без продыха горбатится на любимого сыночка, стараясь поставить его на ноги, обеспечить ему будущее. Подумай об этом, Саймон. Хорошенько подумай.

- Заткнись, - процедил Саймон. - Просто заткнись и не трогай мою мать, слышишь? Эмон поклялся, что он не будет втягивать нас в неприятности. А теперь получается, что грош цена его обещаниям. А теперь ты, Андраш, его защитником выступаешь?

- Извини, дружище, но ситуация у меня тоже не ахти. Ты же знаешь, какова обстановка у меня дома. И у Эмона ситуация тоже не лучше. Что есть у него отец, что нет его. Сам прекрасно знаешь, что отец у Эмона - перекати-поле. Эй, Эмон, расскажи, как там у вас с отцом дела идут?

- Да никак, - очки Эмона блеснули. - Не семейный он человек, отец мой. Мотает его по белу свету туда-сюда. Деньги, правда, исправно нам отправляет, мать из-за этого с ним и не разводится. Не совру, если скажу, что мы с матерью живем довольно сносно, отцовских денег нам вполне хватает. Без него, правда, нам бы тоже туго пришлось, это нужно признать.

- Итак, каждый из вас высказал свое мнение. И что же мы, парни, решим? Как поступим?

- Я за то, чтобы мы все же отыскали могилу колдуна и проверили, имеют ли части его тела волшебную силу или не имеет, - ответил Эмон.

- А как ты, Саймон, что скажешь?

- Лично я категорически против, но я прекрасно понимаю, что останусь в меньшинстве. А оставлять вас, дураков, мне не хочется. К тому же, вдруг у вас это дело выгорит? А деньги всем нужны просто позарез. Но я ставлю условие: все поиски могилы колдуна должны происходить после школы. Я не хочу и не буду пропускать занятия. Если мы найдем могилу колдуна - что ж, отлично, я даже помогу вам ее раскапывать. Но так как насчет Эмона у меня имеются большие сомнения, поэтому я ставлю второе условие: если мы достанем кисть колдуна, и будет соблюден ритуал, изложенный в книге, но волшебство не случится, мы на этом закончим. Эта могила будет нашей первой и последней. Шататься по разным кладбищам в поисках других мертвецов у меня нет никакого желания.

- Эмон, - обратился к другу Андраш. - Ты согласен прекратить дальнейшие поиски, если чудо не свершится? При соблюдении, само собой, всех необходимых условий, изложенных альманахе.

- Договорились! Я для надежности даже рамку лозоходца прихвачу. Ее тоже нужно будет попробовать. Я найду ивовые прутья, чтобы сделать рамку. У нас сосед корзины плетет, вот у него и попрошу.

- Хорошо-хорошо. Вот и договорились, - подытожил Андраш и добавил: - У меня имеется велоприцеп, я возьму его с собой, чтобы на нем везти наш груз. С собой берем лопаты, воду или чай, фонари, еду, чтобы на месте перекусить. Репеллент не забудьте, если он кому нужен. Ты, Эмон, сними копию страниц альманаха, чтобы мы проводили ритуал дословно. Завтра все конкретнее обсудим. Кстати, на кладбище лучше ехать в рабочие дни, когда там практически нет посетителей. И да, чуть не забыл: обязательно прогноз погоды посмотрите, чтобы нам под дождь ненароком не попасть.

- Тогда расходимся? - спросил Андраша Саймон.

- Почему расходимся? - улыбнулся Андраш. - Давайте хоть мороженого поедим.

Они заскочили в кафе, где договорились посетить первое кладбище в четверг после учебы. На этом и порешили. Первым и, как на это надеялся Саймон, последним кладбищем было северное городское кладбище. Оно находилось в пределах города за промышленной зоной и располагалось в сосновом бору, который был частично вырублен еще в те времена, когда в городе бурно кипело строительство новых высоток. Бор, с разрешения городских властей, был основательно прорежен строителями, повсюду торчали уродливые пни, поэтому чиновники настояли на том, чтобы строители их выкорчевали. Видимо, начальство уже тогда посчитало, что если уж такая обширная территория была вырублена, то неплохо было бы ее приспособить для чего-нибудь полезного с точки зрения города, а именно - на обустройство нового кладбища. Рабочие, кряхтя и матерясь, тракторами вытягивали пни из песчано-суглинистой почвы, а прорабы шутили, что кому-то из городских начальников, похоже, выделили места для захоронения родственников, так как в сосновом бору практически никогда не бывало комаров, а, как известно, любое начальствующее лицо не терпит укусов насекомых.

И вот настал четверг, а наши парни, отдыхая от школы, ехали по шоссе к северному кладбищу. За велосипедом Андраша подпрыгивал велоприцеп, накрытый брезентом; под брезентом лежали лопаты, фонари, бутылки с водой, термосы, съестное в жестяных школьных коробках, накидки от дождя. Ближе к кладбищу дорога стала взбираться на горку, и Андраш стал выдыхаться, но продолжал усердно крутить педали, чтобы не отстать от Саймона с Эмоном. Иногда на шоссе попадались нетерпеливые водители, которые сигналили, считая, что Саймон, Эмон и Андраш нарушают правила дорожного движения, и что им нужно принять вправо, чтобы ехать по обочине дороги за линией разметки; огромные, словно киты, грузовики с длинными тентованными прицепами мчались так быстро, что едва не сметали ребят с шоссе плотными потоками воздуха, который шлейфом тянулся за фурами; пассажиры рейсовых автобусов, проезжавших мимо, с любопытством таращилось на парней из салона, а дети показывали языки. Саймон уже не раз пожалел, что они поехали на велосипедах, а не на рейсовом автобусе. От остановки до промышленной окраины, за которой располагалось кладбище, нужно было идти всего каких-то десять минут, и, как считал Саймон, это было достаточной платой, чтобы не погибнуть в юном возрасте по вине какого-нибудь безалаберного водителя. Северное кладбище - это же вам не южное. Вот туда бы пришлось тащиться на велосипедах долго и упорно.

Добравшись до клдбища, парни остановилась у обочины, чтобы пропустить машины, ехавшие друг за другом сплошным потоком, и, выискав свободный просвет, пересекли шоссе, чтобы попасть на кладбищенскую дорогу.

- Ребята, а давайте мы разделимся, и каждый поедет по отдельной дорожке, чтобы каждый искал могилу колдуна, - предложил Эмон. - А затем мы встретимся, чтобы узнать, увидел ее кто-нибудь из нас или нет, вы не против?

- Давай, - Саймон не возражал, - но ближе к сторожке поедешь ты.

- Я не против, - согласился Эмон.

- Я тоже, - ответил Андраш.

Каждый из друзей выбрал дорожку, пролегавшую меж могил, и поехал по кладбищу в надежде первым обнаружить могилу колдуна. Саймон ехал по дорожке, параллельной шоссе; Эмон мчался на велосипеде ближе к центру кладбища, а Андраш находился между ними. Саймон с любопытством разглядывал окружавшие его могилы: серые надгробия, сплошь и рядом расставленные по кладбищенской земле, теснились друг с другом, словно зубья тупой пилы; было безветренно, и ничто не могло сдуть песок, щедро рассыпанный по могильным плитам; из-за песка могилы выглядели крайне неухоженными; дополнительное уныние им добавляли венки, сплетенные из поблекших на солнце искусственных цветов; венки одиноко лежали на могилах людей, давно забытые, никому не нужные - ни живым, ни мертвым. Из-за того, что кладбище находилось в черте города и считалось престижным, земля его была настолько дорога, что горожане старались воспользоваться каждым клочком земли. «Вы бы мертвецов лучше стоя хоронили, тогда бы места еще больше осталось, - издевательски пробурчал Саймон, разглядывая наставленные частоколом надгробия. - Бурили бы ямобуром скважины и всего долов-то. Зато сколько земли можно было сэкономить!» Он неспешно катил то вверх, то вниз по гравийной дорожке, шины велосипеда тихо шуршали, и вскоре Саймону стали попадаться плакучие ивы, которые тянули к могилам длинные ветви, словно пытались прикрыть последнее пристанище усопших от горячих солнечных лучей. За все время, пока он ехал по дорожке, никаких странных могил Саймону не повстречалось, но, к его удивлению, он совсем не жалел о том, что приехал сюда, на это кладбище. Пока ему было все интересно, было все любопытно, его не тянуло домой, и он с интересом изучал надписи, вырезанные на надгробиях. Саймона поразило то обстоятельство, что мужчины умирали рано, а вот женщины, наоборот, жили не в пример дольше мужчин; почему природа распорядилась именно так - это для Саймона было загадкой. Потрясенный своим открытием Саймон даже решил, что по приезде домой он вплотную займется этим вопросом и выяснит, что за рок навис над мужской половиной города. А поскольку он сам был мужчиной, то ему было бы вдвойне интересно докопаться до правды. Пока Саймон был погружен в свои раздумья, Андраш, кативший на велосипеде слева от него, пристально разглядывал могилы, вертя головой туда-сюда; он был готов поклясться, что ему даже удалось пару раз заметить Саймона, промелькнувшего за надгробиями. Андрашу приходилось везти за собой тележку с грузом, поэтому он старался держаться середины дорожки, чтобы ненароком не зацепиться за могильную плиту. Признаться честно, Анлраш терпеть не мог кладбища. Не то чтобы он каким-то образом боялся или опасался их. Нет. Просто Андраш, будучи на кладбище, всякий раз начинал думать о том, что когда-нибудь сам окажется в глубокой темной могиле, из которой уже не будет пути назад, а от таких мыслей у него подкатывал комок к горлу и ему становилось не по себе. Вот Саймону, казалось, было все равно - было это кладбище или цирк. Он практически ничему не удивлялся, а если и удивлялся, то сразу же старался понять, какие силы подвигли его удивиться. Эмон, наоборот, скорее всего пребывал в полной эйфории. Хотя Эмон выглядел со стороны обыкновенным тихоней, неловким и скрытным, но с ними, с Саймоном и Андрашем, он раскрывался и вел себя нормально. С одноклассниками Эмон старался никак не контактировать, и даже учителя не пытались вытащить его из уютной раковины, куда он постоянно прятался, скрываясь от проблем, а Андраш, как лучший друг Эмона, никогда не мог отказать ему, если Эмонн очень просил. Если с Эмоном спорил Саймон, Эмон вполне мог пережить его негативное отношение, но вот если Эмону начинал возражать Андраш, то Эмон сразу же уходил в себя, переставал общаться и лишь обидчиво поблескивал стеклами очков. В таком состоянии он мог находиться целыми неделями, и Андраш серьезно опасался того, что Эмон когда-нибудь возьмет и закуклится, причем так, что уже никогда не сможет выбраться из своей хризалиды обратно. Раз в полгода, а иногда и чаще, Эмона охватывала безумная идея, от которой он вспыхивал, словно сухая спичка, и Андраш с Саймоном становились ему нужны для реализации этой идеи. Эмон долго обхаживал своих друзей, постоянно висел над душой, ныл и дулся, если его не замечали. Ах, сколько раз они с Саймоном попадались на уловки Эмона, сколько раз они обжигались, сколько раз клялись не связываться с ним, но, черт побери! как можно было отказать простодушному Эмону?

Когда каждый из парней добрался до конца дорожки, Эмон, первым достигший финиша, поманил рукой Саймона и Андраша. После того как они приблизились, Эмон спросил: «Ну что?» «Да ничего, - ответил Саймон. - Пусто. Что делаем дальше?» - «Продолжаем искать, мы проехали всего ничего, на велосипедах мы кладбище быстро осмотрим». - «Да уж, быстро… Предупреждаю, что часа через три я жрать захочу, а я, если хочу жрать, больше ничего не хочу делать, ясно?» - «Хорошо, хорошо, тогда не будем терять времени, давай дальше прочесывать кладбище». Но и к перерыву на ужин нашим искателям приключений так и не удалось обнаружить могилу колдуна. Но в какой-то мере им немного повезло. Вышло так, что по дорожке, которая пролегала рядом со домом сторожа, по уговору должен был ехать Эмон. Когда он проезжал мимо дома сторожа, то голова его сама по себе втянулась в шею, и он принялся заклинать всех богов, которых знал, чтобы сторож не выскочил из сторожки и не окликнул, но, к счастью, из сторожки так никто и не вышел. Эмон, набравшись храбрости, оставил велосипед у чьей-то могилы и, осторожно ступая, подошел к сторожке. На окне висела занавеска с веселыми утятами, плотно закрывавшая окно, поэтому то, что творилось внутри дома, Эмон увидеть не смог. Тогда он осторожно взялся за дверную ручку и потянул ее на себя. Дверь оказалась заперта. Эмон, снедаемый любопытством, хотел было обойти сторожку, но ее двор был обнесен сплошным забором из профилированного листа, и попасть во двор можно было только через саму сторожку. Внезапно загремела цепь и раздался злобный собачий лай. Пес находился по ту сторону забора буквально в паре метров от Эмона, и лишь тонкий стальной забор отделял пса от мальчика. Собака ревела словно иерихонская труба, и тут любой дурак бы понял, что пес рвется с цепи. Встречаться нос к носу с псом у Эмона желания не возникло, поэтому он постарался побыстрее ретироваться, чтобы хоть как-то успокоить злобного пса. Когда Эмон добрался до конца своей дорожки, друзья уже поджидали его. Первым делом они спросили, не слышал ли он собачий лай, и Эмон сообщил, что кладбищенский сторож отсутствует, но у сторожа имеется злобный пес, по-видимому, довольно крупный, но пес этот находится на привязи.

Наступило время ужина. Парни уселись на одну из редких скамеек, находившихся на кладбище, достали свои съестные припасы и приняться жевать бутерброды, запивая их горячим сладким чаем, сохранившим свое тепло в термосе. Ребята сидели молча, глядя перед собой. Говорить особо было не о чем. Над могилами гулял свежий ветерок, который мчался со стороны шоссе, а по небу бесконечным караваном ползли пузатые облака, заботливо прикрывавшие нашу уставшую троицу от палящего солнца. В кустах гудели редкие шмели, в воздухе резвились стремительные мухи, над землей дрожали юркие стрекозы, и повсюду порхали бабочки-белянки. Ветер лениво трепал траурные ленты венков, шуршал увядшими цветками пожухлых букетов, тряс листву деревьев и изредка кружил по дорожкам пыльной змейкой, словно пытаясь разогнать бесчисленных насекомых. Воздух пах лесной свежестью, и если бы ребята не находились на кладбище, вполне можно было подумать, что они отдыхают в парке после велосипедной прогулки. Но и слева, и справа, и спереди, и сзади их окружали надгробия, служившие скорбным напоминанием, где они находятся. Из-за этих серых и черных плит духа приключений совершенно не ощущалось, наоборот, возникало желание поскорее уехать отсюда. Поужинав, ребята еще немного посидели, чтобы пища поплотнее улеглась в желудках, и Саймон, которого потянуло в сон, заявил: «Покемарить охота, а поэтому, друзья мои, давайте-ка продолжим наши поиски, не хочется мне ползать тут до самого заката. И, как мне кажется, к вечеру сторож обязательно вернется, да еще и пса своего выпустит на ночь кладбище охранять. Вот будет потеха, если нам от пса удирать придется». Андраш согласился, что такая вероятность имеется, и что им следует поторопиться.

- Жаль будет, если мы сегодня ничего не найдем, - с обидой произнес Эмон.

- Эх ты, Эмон, голова ты садовая, - усмехнулся Саймон. - Ты что, думаешь, что на каждом кладбище должно находиться минимум по одному колдуну? А мне вот кажется, что ты просто взял и поверил в идиотскую сказку, и мы тут из-за тебя дурака валяем.

- Сказка - не сказка, но давайте проверим кладбище до конца, не будем тянуть время, - вмешался Андраш. - И побыстрее, время уже поджимает.

- Что ж, давайте не будем тянуть, - вздохнув, согласился Саймон. Ездить вдоль могил после еды ему уже было в тягость, но он не хотел отставать от друзей.

Парни запрыгнули на велосипеды, распределили между собой новые дорожки и поехали осматривать надгробия. Через пять минут Саймон услышал крик Эмона: «Ко мне! Ребята, скорее езжайте ко мне!» «Интересно, что он там нашел? - подумал Саймон. - Видимо, опять какую-то ерундень». Когда он подъехал к Эмону, рядом с ним уже находился Андраш, который успел слезть с велосипеда. Заслышав шуршащие по гравию шины, Андраш обернулся - глаза его горели от счастья - и таинственно сообщил Саймону:

- Гляди!

Меж могильных плит и надгробий росло чахлое деревце. Похоже, что это была осина. А на одном из надгробий, прятавшихся среди могил, сидели рядком четыре вороны, которые пристально наблюдали за парнями. Одна из ворон громко каркнула:

- Кар-р-р!!!

- Смотри-ка, нас поприветствовали, - сообщил друзьям Эмон. Он медленно опустил велосипед в траву, росшую у могил, чтобы не спугнуть ворон, снял рюкзак и достал из него ивовую лозу.

- Что ж, сейчас-то все проверим, - загадочно улыбнулся он.

- А цветы-то есть? Где горицвет? - спросил Саймон.

- Гляди, - Анлраш толкнул Саймона в плечо и ткнул пальцем. - Вон твой горицвет.

У могилы, и вправду, росли цветы горицвета, обрамляя ее ярко-красной рамкой.

- Ух ты, ни за что бы не поверил, - только и смог произнести пораженный необычным зрелищем Саймон. Что ж, было похоже, что книга не врала, но Эмону, как он сам пояснил, страшно хотелось проверить могилу на различные аномалии, поэтому-то он приготовил ивовую лозу. Эмон медленно пошел к могиле, и вороны как по команде слетели с надгробия, а после уселись неподалеку на другой могиле. Они внимательно наблюдали за тем, что собирался делать молодой человек со стеклянными глазами. А молодой человек, ни капли не сомневавшийся в своих способностях лозоходца, держал вильчатую ветку с таким старанием, что чуть не прикусил себе язык. Лоза, как это было положено, лежала в руках Эмона свободно, и он, прижимая руки к бокам, медленно подошел к обнаруженной им могиле. Лоза пока ни разу не шелохнулась, и от этого Эмону стало несколько не по себе: «Неужто все было зря и придется упрашивать парней ехать на другое кладбище?» Носки его ботинок уже упирались в могильную плиту, страх и отчаяние охватили Эмона - неужто все было напрасно? Но тут лоза неожиданно клюнула вниз - ее словно тянуло вглубь могилы, туда, где лежал покойник. Эмон остановился, обернулся и радостно закричал: «Вы видели, видели?» Но Андраш и Саймон ничего не заметили, так как лозу, тянувшуюся к могиле, им заслоняла спина Эмона. Тогда он, горя нетерпением, попросил их подойти ближе и встать рядом с ним, чтобы они увидели реакцию лозы. Парни подошли к Эмону, который ради чистоты эксперимента, вернулся назад и жаждал показать друзьям все от начала и до конца.

- Идемте, - скомандовал Эмон. - Внимательно смотрите на лозу.

- Давай, иди, - подбодрил его Андраш. - Мы смотрим.

Эмон вновь приблизился к могиле, и рамка опять клюнула вниз.

- А ты нас, случаем, не дуришь? - засомневался Саймон. - Дай-ка я попробую.

- Попробуй, только отойди назад и не зажимай в руках прутья. Они должны свободно вращаться в кулаке. И руки к бокам прижми. Как будешь готов, иди вперед, только не торопись.

- Ладно, сам разберусь, - важно ответил Саймон, взял у Эмона лозу и, словно он был тоже заправским лозоходем, пошел вперед. - Ух ты, - произнес он, когда лоза и в его руках опустилась вниз. - Кажись, и вправду работает.

- Дай и мне попробовать, - попросил Андраш, который через пять секунд радостно воскликнул. - А смотрите-ка! И в самом деле получается!

- Я сейчас это надгробие отмечу, - возбужденно сообщил друзьям Эмон. Он побежал к рюкзаку, чтобы принести четный водоотталкивающий маркер, которым нарисовал жирный крест на надгробии. Довольный, он достал телефон из нагрудного кармана, включил на нем диктофон и сообщил:

- Участок номер сто сорок девять, фото в дополнение.

Вороны неодобрительно косились на Эмона, фотографировавшего надгробие, и когда парни пошли к велосипедам, чтобы поехать, наконец, домой, они обратно перелетели на могилу колдуна. Одна из ворон спрыгнула на землю и принялась внимательно изучать намалеванный Эмоном крест. Затем она неодобрительно каркнула и повернулась к ребятам, словно запоминая их лица. Ворона расправила крылья, похлопав себя ими по бокам, взлетела и уселась рядом со своими товарками. Она принялась раздраженно каркать, словно бы что-то рассказывая или объясняя им. Другие вороны возмущенно вторили ей в ответ. Птичье совещание длилось около минуты, а затем воронья стая разом сорвалась с надгробия и полетела к городу.

Эмон ехидно рассмеялся:

- Поздно спохватились, голубушки, мы уже отметили могилу. Вы нас никак не обманете!

- Ты что, думаешь, что это они нарочно слетели с могилы, чтобы мы ее потом не нашли? - поразился столь разумному поведению птиц Андраш.

- Вороны очень умные птицы, - пояснил Эмон. - В нашем мире все возможно…

- Но мы же знаем, что это сто сорок девятый участок кладбища, тем более, что могила тобой уже отмечена. Мы и без ворон найдем ее снова.

- Само собой, - согласился Эмон, - что теперь мы без ворон доберемся до могилы колдуна. Но вороны-то не знают об этом. Они умные, но они все же птицы, а не люди. И да, очень похоже не то, что они решили слететь с могилы, чтобы запутать нас, ввести в заблуждение, но почем они знают, что такое сто сорок девятый участок? Вороны о разбивке кладбища на участки не имеют совершенно никакого представления. И что для них нарисованный мною крест? Лишь только налипшая грязь, так как человеческие символы им непонятны. Пусть летят, куда хотят, нам они больше не нужны. Они сделали свое дело - сами того не ведая, показали нужную нам могилу.

- Согласен, - поразмыслив, ответил Андраш. - Тогда собираемся? Едем домой?

- Хорошо, давайте будем собираться, - согласился с его предложением Эмон. - Завтра приедем.

Наступила пятница. После уроков ребята опять поехали на кладбище. Когда они заехали на кладбищенскую дорогу, Эмон попросил подождать его и направился к сторожке, чтобы проверить - на месте ли находится сторож. Когда он подъехал к сторожке и слез с велосипеда, из-за забора вновь принялся хрипло лаять цепной пес. Эмон, не обращая на собаку никакого внимания, заглянул в окно - оно, как и в прошлый раз, было задернуто одинокой, давно не стираной занавеской, дверь тоже была заперта. Похоже, что сторожа опять не было на месте. Что ж, все складывалось как нельзя лучше: можно было безбоязненно приступать к раскапыванию могилы. Эмон, домчавшись до друзей, довольным голосом сообщил, что сторожа снова нет на месте, что никаких людей он на кладбище не заметил, и что если они поторопятся, то все будет сделано быстро. Самое главное для них сейчас - это усердно копать и никому от работы не отлынивать. Андраш отметил, что пятница, похоже, благоприятствует их начинаниям, поэтому будет грех упустить такой шанс. Довольные парни добрались до могилы колдуна, но, как только они слезли с велосипедов, то обнаружили, что их ждал неприятный сюрприз: ворон нигде не было видно, горицвет был частью истоптан, а частью засыпан землей, сама могила была кем-то выкопана, а гроб с телом колдуна исчез.

- Странная ситуация, - пробормотал Эмон, он нагнулся, взял горсть желтовато-коричневой земли, помял ее в пальцах, а затем сообщил: - Сверху земля уже подсохла, а вот снизу еще сырая. Мне кажется, что часа два-три назад могилу раскопали, не раньше. Эх, если бы мы пропустили школу… Если бы мы пропустили школу…

- Часа три назад? Сыщик ты наш наблюдательный, - Саймон был несказанно зол. - Откуда ты знаешь, что прошло именно часа два-три, а не более того?

- Я с отцом недавно колодец копал… - начал было объяснять Эмон, но Саймон перебил его: - Ух ты, так у тебя отец объявился? Какой же молодец! - было непонятно, кого Саймон хвалит: отца Эмона или самого Эмона, но его похвала была откровенно издевательской. - И когда он снова исчезнет, твой отец? После рыться колодца не пропал еще?

- Саймон, заткнись, - Андраш мертвенно-тусклым голосом попросил Саймона замолчать. - Надоел.

- Что ж, я так понимаю, что Эмон еще кому-то разболтал про могилы? И этот кто-то опередил нас, - огрызнулся Саймон.

- Eheu, juvenes, - послышался голос. К ребятам, важно шагая, приблизился высокий худой человек. - Vos semper sero venitis.

- Что он говорит? - спросил у Эмона Саймон и, не дождавшись от него ответа, задал встречный вопрос: - Кто Вы такой, уважаемый? И на каком таком языке Вы с нами разговариваете? И вообще, что Вам от нас нужно?

- Я говорю, что опоздали вы, молодые люди. То, что вы искали уже тю-тю, - высокий человек нежно просвистел забавную мелодию и покрутил указательным пальцем, обозначая некую невидимую окружность.

- А откуда Вы можете знать, что мы вообще что-то искали? - вмешался в разговор Эмон. - И вообще, кто Вам об этом сообщил?

- Ха-ха-ха, птички, птички мне все рассказали. Прилетели и рассказали. Так что, мальчики, езжайте-ка вы домой, здесь вам делать уже нечего. Накаркали мне про вас птички, ох и накаркали. И, кстати, чуть не забыл: и на других кладбищах вы тоже ничего не найдете. В общем, просто поезжайте домой, мальчики… - высокий человек гадливо ухмыльнулся.

- Видимо, у нас нет ни одного шанса? - грустно вздохнул Эмон. - Печально, но я понял Вас. Эз, прошляпили мы свое счастье. Нужно было с самого утра сюда ехать, а не в дурацкую школу тащиться. Саймон, Андраш, мы уходим.

Высокий человек подтвердил:

- Ага, у вас нет ни одного шанса. И да, я полностью согласен с тем, что прошляпили вы конкретно. Прощайте. Доброго вам пути. И дам вам небольшой совет: никогда не лезьте туда, куда вас не просят. Это вам на будущее, мальчики.

И тут Андраша затрясло:

- Тварь, как же я тебя ненавижу, тварь, - заорал он на Эмона так, что даже у Саймона рот раскрылся от удивления. - Ты обещал, ты же, сука, обещал… А сейчас ты, тварь такая, просто предлагаешь вот так взять и разбежаться по домам? Словно мы с тобой сюда на прогулку приехали? Трус! Какой же ты трус! Да этот тощий мудак все нам расскажет, да еще и покажет, куда он тело колдуна спрятал, если мы его как следует допросим. Нас же трое, а он один. Что он нам сделает? Давайте, ну же, помогите мне! Черт вас побери, да я сам все сделаю, если вы так боитесь руки свои марать, вы только держите его покрепче! Эмон, ты обещал, тварь, ты обещал, а теперь уходишь в сторону, сдаешься без боя? Парни, ну давайте, давайте схватим этого тощего ублюдка и выведаем у него, где находится колдун. А откажется отвечать… Нет, он не будет молчать, у меня он заговорит, он будет у меня говорить, я заставлю его говорить! Слышишь, сторож, или кто ты там есть, это я, Андраш, обещаю тебе! Запомни, гад, мое имя! Ты будешь у меня говорить!!! Будешь!!!

Андраш хотел было соскочить с велосипеда, чтобы достать из прицепа лопату, то самое орудие, которым, как ему казалось, он мог бы выбить из долговязого незнакомца нужные сведения, но сзади послышалось хриплое рычание. Андраш обернулся. Метрах в трех от него стоял на могучих лапах крупный лобастый пес с налитыми кровью глазами; пес щерил клыкастую пасть, а из глубины его глотки исторгался угрожающий рык. Челюсти пса были такими мощными, что зверь без особых усилий мог перекусить коровью ногу, а Андрашу просто оторвал бы голову.

- Тише, тише, Карнифекс, мальчики уже уходят, - успокоил пса долговязый сторож. - Ступайте, Карнифекс вас не тронет.

- Андраш, идем, больше нам тут делать нечего, - тихо попросил друга Эмон. - Пойми, Андраш, мы проиграли…»

Глава 25. Часть I

- Все? - спросила Кара.

- Ага, все, - ответил Корсон.

- Печально, - вздохнула Кара.

- Почему же? - удивился Корсон.

- Жаль, что у них ничего не вышло, ведь они так старались.

- Как сказать, Кара, как сказать, может, наоборот, им крупно повезло, что они не смогли получить то, чего желали. Неизвестно, что с ними произошло бы после. Лично меня, например, в их компании больше всего беспокоит Андраш, хотя он, как мне кажется, все же стремился что-то изменить в этом мире.

- Корсон, а как тебе кажется, принести, например, всем счастье - это разве плохо?

- Это и не плохо, это и не хорошо, это попросту невозможно. По крайней мере, в этом мире.

- Почему?

- Кара, при таком количестве людей, населяющих нашу планету, нашу страну, или, к примеру, наш город, у каждого человека возникают потребности, не совпадающие с потребностями других людей, они вступают друг с другом в противоречия, поэтому у людей постоянно возникают претензии друг к другу, которые все время приходится разрешать.

- Хорошо, что ни у тебя ко мне, ни у меня к тебе нет никаких претензий.

- Кара, уверяю тебя, что они обязательно появятся. Наши друг к другу претензии или будут постепенно накапливаться, чтобы затем накопить критическую массу и - бабах! - произойдет взрыв, или мы с тобой научимся их каким-то образом сглаживать, справляться с ними, разрешать их, но, к сожалению, полностью избежать разногласий мы с тобой не сможем.

- Но ты заявил, что принести всем людям счастье в этом мире невозможно. А в каком тогда возможно?

- В таком, где люди будут жить так далеко друг от друга, что станут практически недосягаемыми друг для друга. В таком мире возможно осчастливить практически всех. Представь себе мир, в котором человек сам решает - общаться ли ему с другими людьми или держать их на расстоянии. Или выбирать время и место для общения. Мне кажется, это был бы наиболее лучший мир, нежели тот, в котором мы находимся сейчас. У людей не возникнет противоречий, между ними не будут происходить столкновения, никто никому не будет противостоять, никто никому ничего не будет навязывать силой, никто не будет никого оскорблять, надоедать, а того хуже - грабить или убивать, люди смогут проводить время в своем личном заповедном месте, в уголке отдохновения от других.

- Грустный мир ты нарисовал, - вздохнула Кара. - Как представлю его себе - меня в дрожь бросает. Все в мире одиноки и прячутся друг от друга.

- Но зато это будет мир без войн и насилия, - заметил Корсон.

- Но унылый и одинокий, - возразила Кара.

- Гляди-ка: у нас с тобой только что появились разногласия.

- А смог бы ты вечно пребывать один-одинешенек в своем замкнуто-счастливом мире, в котором у тебя отсутствовала бы возможность посидеть со мной в кафе, поболтать там и поспорить, поцеловать меня, наконец? Смог бы?

- Ха-ха-ха, пожалуй что не смог, на этом ты меня, хитрюга, подловила. Сдаюсь и признаю, что человек - животное социальное, и ему обязательно нужен кто-то близкий.

- Итак, милый мой, одно противоречие мы с тобой благополучно сгладили, что будем делать дальше? - спросила Кара. - Мы сидим в кафе уже два часа. И, как мне кажется, скоро нас с тобой отсюда вежливо попросят. Правда, часа через три здесь спиртное наливать начнут. А так как я девушка уже совершеннолетняя, поэтому по коктейлю мы с тобой вполне можем пропустить. Но вот что нам с тобой прямо сейчас делать? Просто ума не приложу. Может, мы на колесо обозрения сходим, а потом обратно вернемся?

- Как хочешь. Я возражать не буду.

- Тогда идем?

- Идем.

Кара не стала прощаться с дядей Барбасом, сообщив, что к пяти вчера они с Корсоном будут как штык. Тот поправил очки и попросил, чтобы Кара слишком не опаздывала, так как основной наплыв посетителей начнется именно с пяти вечера. Кара в ответ махнула рукой, мол, я все поняла, и парочка вышли из кафе.

Они направлялась в городской парк, чтобы проехаться на колесе обозрения, одном из чудес как Конфедерации, так и их родного города. Кара держала Корсона под локоть и, пока они шли, не проронила ни единого слова. От этого Корсону стало несколько не по себе: ему показалось, что интересных тем для разговора никак не находилось, и именно из-за этого Кара погрузилась в себя, размышляя о чем-то глубоко личном; Корсону, кнечно, не хотелось беспокоить девушку по всяким пустякам, но Кара по-прежнему оставалась безмолвна, и эта звенящая тишина постепенно стала напрягать Корсона, поэтому он решился прервать возникшее между ними молчание:

- А откуда ты знаешь владельца кафе?

- Это не владелец, а управляющий, - поправила Корсона Кара.

- Хорошо. Так откуда ты его знаешь?

- Я как-то работала на него. Деньги были нужны.

- А теперь не работаешь?

- Теперь не работаю. Помогаю софоморам и сениорам. Бакалавриату, в общем. Не за бесплатно, конечно. Мне хватает. Ну и стипендия, само собой, мне тоже положена. Я же круглая сирота, вот мне и назначена стипендия до окончания обучения.

- Понятно.

- А ты сам-то почему учиться не поступил? Ты же умный. С дураком бы я не стала знакомиться.

- Ах, вон оно что! Понятно. Как же мне повезло, что я не круглый дурак, - Корсон широко улыбнулся. - Учиться я обязательно буду. Вот примут на службу, и я непременно пройду обучение в вузе Национальной гвардии.

- А затем?

- А затем получу офицерское звание и вперед.

- Что ж, тогда неплохо, цель у тебя имеется, молодчина. Но ты же видишь, какая обстановка складывается вокруг страны: того и глади, что война начнется. Тебя, случаем, не пошлют на нее? Я же тогда все время о тебе буду думать, спать не смогу, учебу заброшу, только и буду делать, что переживать.

- Не беспокойся. Вряд ли меня пошлют на передний край. Национальная гвардия, скорее всего, тылы охранять будет. Но ты отчасти права: гвардию вполне могут в качестве армейского резерва использовать. Вот именно тогда у меня появится шанс повоевать. Но я скажу так: Мазовия нам не ровня. Надо будет - мы размажем ее как кашу по тарелке. Лично я на их месте сидел бы тихо и не отсвечивал. Одна беда: мазовейцев полонийцы постоянно провоцируют на разжигание конфликта. А вот с полонийцами воевать нам покамест не с руки - прочные связи между Рутенией и Тевтонией только налаживаются. Имеются определенные нестыковки, определенные огрехи в построении нашего единого государства и вооруженных сил, которые нужно устранить как можно скорее, чтобы государственный механизм начал работать четко как часы. И вот когда мы устраним все эти огрехи, когда настроим механизм управления, тогда мы всему континенту покажем, кто здесь хозяин. Полонийцы и куявийцы это прекрасно осознают, вот и гадят нам по мере своих возможностей. Но я так тебе скажу: делают они это совершенно напрасно, ибо мы вряд ли забудем все то, в чем они проштрафились перед нами. И мы не будем тянуть до бесконечности, мы не будем устраивать показные судилища, мы сразу станем для них палачами.

- Печально все это слышать от тебя. Эх, кто бы мне объяснил, почему вас, мужчин, все время воевать тянет? Я, например, терпеть не могу войн. Они просто ужасны, - вздохнула Кара.

- Любая война ужасна. Мало кто хочет добровольно идти воевать. Народы и государства воюют исходя из крайней необходимости, именно тогда, когда все иные аргументы, способы и методы разрешения конфликта у них закончились.

- Но ведь погибают люди, которые вообще воевать никогда ни с кем не стремились! - в сердцах воскликнула Кара.

- Кара, Кара… - мягко возразил Корсон. - Люди воюют тысячи лет не по своему хотению, им приходится воевать из-за ряда геополитических факторов - географического, политического, этнического, юридического. В этом заключается парадокс всех войн, проводимых государствами. Гражданин не имеет права выбирать - воевать ему или не воевать, и за какую сторону воевать. Этим отличаются регулярные войска, состоящие из граждан, от наемнических войск, обычно укомплектованных иностранцами. Именно иностранные наемники обладают возможностью выбирать государство, за которое они готовы сражаться. И, заметь, этими наемниками являются граждане государства, которое в войне зачастую не принимает непосредственного участия. Но представь себе такую умозрительную ситуацию: это самое государство однажды вступает в войну на стороне одного из враждующих государств, и его граждане, которые еще вчера являлись наемниками, чудесным образом перестают быть таковыми, превращаясь в солдат регулярной армии, причем эти бывшие наемники мгновенно лишаются права выбора, какую из сторон им выбирать. Все это приводит нас непосредственно к вопросу о так называемых «свободных государствах» - имеются ли они на самом деле или их попросту нет? И я отвечу так: «Кара, их нет!». Когда начинается тотальная война, война на истребление, любое государство отбрасывает в сторону либеральные институты и ценности, прогнившую властную надстройку, прекращает поддержку бессмысленных гражданских прав и свобод, подчиняя общественные отношения исключительно целям выживания страны; государство начинает по своему произволу распоряжаться жизнью гражданина так, словно бы этот гражданин являлся крепостным или, того хуже, рабом; государство принудительно надевает на него военную форму, вооружает его, обучает убивать, а затем с кровожадной жестокостью швыряет гражданина прямо в пасть вечно голодного молоха смерти. Казалось, еще вчера наш гражданин был любимым сыном отечества, свободным человеком, обладавшим неотъемлемыми правами, он имел работу, имел профессию, у него была семья, он жил и радовался жизни, являлся индивидуумом, то бишь был уникальной человеческой единицей, одной такой во всей Вселенной, но вот уже завтра, как только случилась война, этот самый гражданин в одно мгновение ока превращается в солдата, в бессловесное пушечное мясо, в расходный материал, которым можно и нужно заткнуть прорехи в обороне. И боже упаси этого индивидуума ляпнуть что-нибудь начальству поперек: его сразу же пустят в расход, нисколько не задумываясь о его прежних заслугах и его уникальности во Вселенной. И какой из всего этого мы можем сделать вывод, Кара? - Корсон усмехнулся. - А вывод напрашивается лишь один: все эти гражданские свободы, все эти выборы, все эти «свободные государства», все эти лозунги о равенстве и братстве есть чистейшая и незамутненная ложь. Человек как был, так и остается рабом, в данном случае - рабом государства. Государство лишь приспускает поводок, к которому гражданин привязан до самой смерти, чтобы дать несчастному ощущение своей значимости, ощущение личной свободы, иначе гражданин начнет хандрить, возмущаться, митинговать, начинает много думать, и пес его знает, что в конце концов гражданину придет в голову. А разве именно это нужно государству? Нет, нет и еще раз нет! Пусть себе человек развлекается как хочет, делает что хочет, покамест это никак государству не угрожает. Но как только государству начинает угрожать реальная опасность, оно мигом забывает, что оно есть свободное и добровольное объединение граждан, которые, якобы, вправе что-то там решать и кого-то там избирать, и из-под улыбчивой фарфоровой маски всеобщего благодетеля появляется реальное мурло: мурло тирана в лампасах, правящего миллионами бесправных рабов. Кара, запомни! Все рабы живут или непосредственно в доме своего господина, или в хижинах, ему принадлежащих. Все, что они имеют, все, чем обладают - все это принадлежит только господину. Familia urbana готовит пищу для господина, обшивает его, стирает, убирает и охраняет его дом, а familia rustica, горбатясь на полях, приносит господину звонкую монету. И если в дом господина проникают грабители, господин принуждает рабов защищать и себя, и свое имущество. И горе тому, кто ослушается приказа! Такого раба после забьют палками до смерти, забьют прилюдно и с особой жестокостью. Именно такие отношения существовали в ранней Римской империи, и именно такие отношения существуют поныне во всех государствах. Вот поэтому-то я и считаю, что нынешний порядок, сложившийся в нашей Великой Конфедерации, более честен с людьми, нежели тот, что был при Императоре: нынешнее государство не играет с людьми в либеральную демократию, не трясется над эфемерными гражданскими свободами, а старается придерживаться принципов собственного построения, придерживаясь рациональных соображений: допустимости, применимости, направленности и возможности познавания.

Так, с жаром обсуждая проблемы государственного строительства, Кара и Корсон дошли, наконец, до городского парка. Когда они очутились в нем, то сразу же устремились к знаменитому на всю страну колесу обозрения. Это была постройка воистину циклопических масштабов. Само колесо было диаметром порядка двухсот метров, к ободу которого были прикреплены сорок стеклянных кабинок яйцевидной формы. Один оборот колесо совершало за сорок минут, ровно по числу имевшихся кабинок. Кара и Корсон купили билеты в будке, находившейся рядом с сетчатой оградой, и заняли последние места в очереди. Прошло минут двадцать, когда, наконец, пришло их время прокатиться на колесе, и Корсон галантно пропустил Кару вперед. Вместе с группой людей они поднялись по широкой лестнице на площадку, по краям которой находились мощные опорные конструкции, и принялись ожидать подхода кабинки, которая должна была устремить их вверх. Насквозь промерзший работник в желтой рабочей накидке, надетой поверх теплого кожуха, выпустил из только что прибывшей кабинки прокатившийся на колесе люд, а затем принялся энергично заталкивать внутрь ожидавших очереди посетителей, не забывая проверять билеты. «Поторапливаемся, поторапливаемся», - как заведенный повторял он, шмыгая носом и пятаясь спрятать подбородок в намотанный вокруг шеи шарф. Кара легко впорхнула внутрь кабинки, а следом за ней вошел Корсон. Дверь автоматически закрылась, и кабинка медленно поползла вверх. В ней было гораздо теплее, чем на улице. Кара стянула с головы капюшон и потащила Корсона за собой: они встали у свободного окна кабинки, чтобы любоваться панорамой находившегося под их ногами города, который медленно уползал им под ноги.

- Давненько я тут не бывала. Летом народу страсть как много, особенно приезжих. Когда я еще девчонкой была, иногда часа по два в очереди стоять приходилось. Зимой, конечно, куда лучше, поспокойнее, народу поменьше, но зимой, к сожалению, холодно.

- Счастье легко не дается, - философски заметил Корсон.

- Очень жаль, но ты прав.

Кара расстегнула куртку, вцепилась в поручень и уткнулась лбом в окно кабинки; она снова ушла в себя: стояла и смотрела вниз, ни разу не моргнув.

- О чем опять задумалась? - спросил Корсон, глядя на отражение ее лица.

Кара оторвала голову от окна и поняла, что Корсон смотрит на нее.

- Какие же мы ничтожные, если смотреть на нас с высоты. Копошимся там внизу, словно муравьи. Представь себе, если бы на Землю прилетел трехсотметровый гигант. Он на нас точно так же бы смотрел. Свысока. И относился бы к нам так же, как мы относимся к муравьям. Топтал бы и разорял наши города по своей прихоти, как поступают с муравейниками злые мальчишки. Представь себе, милый, путешествует по космосу этакий трехсотметровый злой мальчишка и разоряет чужие муравейники, и ему до жути нравится это делать, хобби у него такое.

- Ну, у нас как-никак имеется хоть какая-то, но цивилизация. Мы же строим города, и он должен это понять.

- У муравьев тоже постройки имеются. Они же сами себе свой дом строят.

- У муравьев отсутствует самосознание, - возразил Корсон. - А вот у нас оно имеется. Муравей не может осознавать себя отдельным и полноценным индивидом. Муравей - это часть коллектива, неотъемлемая часть муравейника.

- Так ведь и мы - часть коллектива. Разве не нужны нам другие люди, чтобы реализовать себя, разве не нужны нам друзья и знакомые, чтобы мы могли общаться с ними, могли поплакаться на их плече, посплетничать, наконец. Мы же просто обожаем, когда нас начинают жалеть. И, кстати, мы дичаем и начинаем забывать родную речь, если одиноко живем вдали от себе подобных. Корсон, нам, людям, постоянно нужно общение: человек - это такое животное, которое деградирует без общения. Заметь, что молчуны как правило косноязычны из-за отсутствия постоянной речевой практики. И в этом отношении человек - уникальное животное: как только он появляется на свет, он похож на чистый лист, на котором можно изобразить все что душе угодно. Воспитай человека волком - он будет волком, будет ходить на четвереньках, есть сырое мясо, лаять «оу-оу» и подвывать. И, повзрослев, он от этого уже никогда не отучится. Воспитай человека львом - он будет чувствовать себя львом и начнет охотиться на антилоп. Мы не можем заботиться о себе так, как это инстинктивно умеют делать другие животные. Нас на протяжении нашей жизни приходится постоянно обучать, и мы в этом отношении существа весьма благодарные, так как готовы поглощать знания до самой своей кончины. Хотя, надо признать, случается и так, что если мы выучим что-то полезное, то сразу же это забываем, а всякий интеллектуальный мусор, наоборот, глотаем с таким диким наслаждением, что даже добавки просим. А скажи-ка мне, Корсон, ты изучал интегралы в школе?

- Изучал.

- Сможешь решить интегральное уравнение прямо сейчас, после службы в армии?

- Пожалуй, что нет. Каюсь, ничего уже не помню.

- Вот и я в интегралах сейчас ни в зуб ногой. Мозг наш огромен, он просто велик, но до ужаса ленив. Он старается избавиться от всех знаний, которые не применяются нами на практике. Поэтому мы, посещая магазин, прекрасно складываем и умножаем. Делим и вычитаем уже хуже, иногда с трудом. Ну не любим мы, когда у нас что-то отнимают. А, к примеру, в жизни исчисление пройденного пути при произвольном движении нам совсем не нужно. Зачем это нам? Мы и так преодолеем путь без всяких исчислений. Мы пройдемся по пешеходной дорожке, старательно обходя выбоины, застынем у витрины, разглядывая новинки моды, встретим знакомого и с полчасика поболтаем с ним о том о сем, остановимся на предупреждающем сигнале светофора, а на той стороне улицы у нас развяжется шнурок, который нужно будет обязательно завязать, в кармане у нас нечаянно обнаружатся невесть откуда взявшиеся семечки, которыми мы, конечно же, покормим птиц. И зачем нам исчислять свой путь?

- Ты, случайно, не евгеникой хочешь заняться? - Корсон с подозрением взглянул на Кару. - Очень жалеешь, что наш мозг могуч, но ленив.

- Ох уж эта евгеника. Приглядись, милый, к собакам некоторых пород: утопленные в морду носы, выпирающие нижние челюсти, непропорционально короткие ноги, одышка, букет внутренних болезней. Сердце кровью обливается, когда видишь собаку, которая постоянно болеет вследствие селекции, проведенной человеком, из-за этой «животной» евгеники, примененной человеком именно к тем, кто так предан ему. Это же просто ужас, - Кара печально вздохнула. - Ну да ладно, хватит о евгенике рассуждать, давай-ка лучше нашим городом полюбуемся.

На высоте более сотни метров город выглядел просто потрясающе. Кабинка все еще ползла вверх, а Кара уже была очарована городским пейзажем. Ее восхищало все: и разнообразие центра города, и вычурность городских окраин. Именно в центре располагались здания, построенные из красного и желтого кирпича; чуть ли не у всех у них имелись мансардные крыши, построенные по архитектурной моде давно ушедших лет. Здания эти были довольно старыми, некоторым из них стукнуло более сотни лет. На их месте когда-то располагалась фабричная часть города, вдоль которой тянулись улицы с рабочими казармами. Бывшие заводы, фабрики, котельные, казармы, где жили рабочие, а так же работные дома, куда определяли уголовников с небольшим сроком содержания под стражей, - все они были построены из прочного красного кирпича в надежде на их долговечную эксплуатацию. Эти дома застали пик индустриализации, повлекшей за собой всеобщую урбанизацию, когда города с невиданной силой принялись поглощать и переваривать многочисленное население сельских окраин. Старые кирпичные постройки окружал пояс панельных домов, а за ним шел пояс новостроек из литого бетона. Часть домов была покрыта черепицей, часть домов - шифером, часть домов, выглядевших победнее - окрашенным профилированным полотном, а часть построек еще проще вообще имела плоскую кровлю, составленную из железобетонных плит, покрытых в несколько слоев рубероидом вперемежку с битумной мастикой. Несмотря на четко узнаваемые пояса застройки, город представлял собой образчик залихватского архитектурного хаоса. Разнообразие домов и построек было таково, что Кару эта пестрота страшно радовала своей непохожестью ни на что другое. Каждый состав ратуши старался хоть чем-то отметиться, поэтому не стеснялся вносить посильную лепту в улучшение, как им казалось, архитектуры города. Для этого в город на постоянной основе приглашали архитекторов различных школ и направлений, именитых и не очень. Мало того, к строительству зданий приложили руку и некоторые архитекторы-оригиналы, которые на свой вкус применяли постулаты колористики, придавая зданиям не только довольно причудливые формы, но и окрашивали их в совершенно немыслимые цвета. Все эти улочки-переулочки-проулочки, тупики, появлявшиеся в самых неожиданных местах, не пойми откуда возникавшие проезды и проходы - все это было одновременно и ужасно, и прекрасно. Кара была готова поклясться, что в городе не нашлось бы ни одного горожанина, который бы, чертыхаясь и проклиная ратушу вкупе с городскими планировщиками, хотя бы раз в своей жизни не искал бы нужный ему дом или подъезд, тщетно пытаясь понять, где он находится. Доходило до того, что номера подъездов шли не по порядку, а присваивались по мере ввода частей дома в эксплуатацию. Это бесило таксистов, выводило из себя полицию, раздражало Национальную гвардию, а курьеры были так злы, что проклинали городских чиновников самыми грязными словами, но ратуша была непреклонна и не собиралась ничего менять, ведь из-за этой строительной неразберихи город имел свою изюминку, свою уникальную стилистику, отличную от других городов Великой Конфедерации. Горожане шутили, что если полонийцы захватят их город, то выехать из него они точно не смогут, так как запутаются в нем и будут плутать, пока сами не сдадутся в плен. Естественно, что некоторые предприимчивые строители пытались возвести в городе стандартные высотки, так как их постройка была уже отработана ими, но такое посягательство на архитектурное разнообразие города им далось дорого: они смогли построить лишь несколько высотных домов, торчавших то тут, то там одинокими свечами, ведь ратуша обычно не благоволила тем, кто выбивался из колеи строительного хаоса, и заворачивала все предложения по строительству однотипных домов.

Сияющая Кара, очарованная нескончаемо разнообразным городским ландшафтом, схватила Корсона за руку:

- Посмотри, посмотри вниз, милый, как это все прекрасно! Какая это мощь, какая это ширь, какая это сила! Жаль, мы, люди, летать не умеем. Эх, воспарить бы сейчас над этой красотой, пролететь над городом от конца до конца! Как же это все потрясающе выглядит!

На восторженную Кару стали обращать внимание остальные пассажиры кабинки, ехавшие вместе с Карой и Корсоном.

- Ведь правда же? - обратилась Кара к незнакомым ей людям.

Все заулыбались и принялись поддерживать Кару:

- Правда, правда. Несомненно, Вы, девушка, правы. Красивый вид, и город наш прекрасен.

У Корсона перехватило дыхание: он, подчиняясь внезапно нахлынувшему желанию, обнял Кару и поцеловал. Кара, не ожидавшая от него такого всплеска эмоций, замерла, а уже через мгновение сама прижалась к нему. Наградой Корсону послужили всеобщие аплодисменты, а один мужчина даже воскликнул: «Так держать, парень!»

Дальше все ехали молча, любуясь родным городом. Кара, никого не стесняясь, крепко обнимала Корсона, а он стоял смирно, не шевелясь, чтобы не спугнуть ее. Кабинка, наконец, добралась до опорной площадки, закончив их путешествие, и Кара с Корсоном, держась за руки, вышли на мороз.

- Ты как? - спросил Корсон.

- Хорошо, - ответила Кара, застегивая куртку и надевая на голову капюшон. - Отлично. У нас есть еще час-полтора. Может, прогуляемся?

- С тобой - хоть куда. И куда мы пойдем?

- Просто по парку пройдемся. Не против?

- Конечно!

Они гуляли по парку, разглядывая застывшие от холода аттракционы. Кара постоянно тянула Корсона за рукав, чтобы посмотреть на произошедшие с лета изменения. В вазонах, которые раньше служили домом для настурций, теперь лежал снег; снег был похож на белоснежную вату и лежал неровно, гладкими комьями, бережно укрывая своим покрывалом землю, чтобы надежно сохранить ее для цветов, которые будут посажены в эти самые вазоны в конце мая. Часть скамеек, расставленных вдоль парковых дорожек, была кем-то очищена от снега: по-видимому, уставшие посетители, долго гуляя по парку, решили присесть и отдохнуть, не обращая внимания на холод. Прежде тенистые деревья зимой стояли обнаженными, и даже снег не мог полностью прикрыть их наготу; зато высокие ели, прятавшиеся в конце парковой дорожки, были одеты в пушистые белые шубы - в них они выглядели торжественно и величаво.

- Ты не против вернуться в «Уткин нос», прямо до смерти хочется выпить какой-нибудь коктейль. А то я уже порядком замерзла, - вдруг сказала Кара, шедшая под руку с Корсоном. Она умоляюще посмотрела на него. - Если нет, то давай просто где-нибудь в тепле посидим.

- Пойдем, - Корсон обнял Кару за плечи и решительно увлек за собой.

По пути в «Уткин нос» Кара сообщила, что завтра с утра она снова пойдет в церковь, чтобы оказать там любую посильную помощь нуждавшимся. Корсон пожелал ей удачи и сказал, что в пятницу он тоже будет занят: ему придется бегать по отделам, проходить проверки, медкомиссию, стрелять в тире и собирать многочисленные бумаги. В разговоре с Карой он предположил, что поначалу его определят в отряд общественной безопасности, а через какое-то время, если хорошо себя зарекомендует, то сможет попасть в отряд по борьбе с криминалом. Кара спросила, не опасно ли будет служить в отряде по борьбе с криминалом, но Корсон уверил ее, что по сравнению со службой в действующих войсках, отряд по борьбе с криминалом - это чуть ли не курорт. Кара, конечно же, ему все равно не поверила, хотя и соврала, что в таком случае она совершенно спокойна и не будет тревожится за него. Они шли бок о бок, рассказывая друг другу истории о своем детстве, о годах, проведенных без родителей. Корсон со смехом вспомнил, что как-то раз, когда бабушка была еще жива, он пришел после школы домой и, обнаружив, что дома никого нет, зашвырнул подальше свой школьный ранец, не сел обедать, а лишь жадно проглотил хлеб с котлетой, не притронувшись к каше, схватил санки и усвистал кататься с горки со своими приятелями. Рядом с их домом протекала небольшая речка с удивительно странным названием Малявка, и среди ребят считалось особым шиком пересечь эту самую Малявку, покрытую тонким льдом, на санках, не провалившись при этом под лед. Вся сложность заключалась в том, что берега Малявки были обильно покрыты старым пожелтевшим рогозом, торчавшим из-под снега. Этот самый рогоз изрядно мешал гонкам через Малявку, так как мог изрядно затормозить храбреца, мчавшегося к речке во весь опор, а то и вовсе остановить его в самом неподходящем месте. Поэтому мальчишки старались разогнаться как можно сильнее, чтобы на большой скорости проскочить опасные участки берега. И все было бы прекрасно, все было бы замечательно, но у Корсона совсем некстати слетела с руки варежка, когда он, лежа на санках, широкими взмахами рук отталкивался от снега. Варежка попала под правый полоз, санки дернулись и скорость мгновенно упала: Корсон влетел в рогоз, проскочил его, но санки завертелись на льду, который сразу же проломился под ним. Корсон очутился в ледяной воде - и она резко обожгла его. От неожиданности он чуть не ушел под воду с головой, но мгновенно сообразил, что нужно как можно быстрее выбираться из ледяной воды. Корсон, стараясь изо всех сил, разбивал руками лед, а затем выполз на берег. Вода ручьем стекала с него, а приятели, стоявшие на горке, сразу же принялись гоготать и издеваться над его неудачей. Но хуже всего было то, что санки остались лежать где-то на дне Малявки, а Малявка хоть и не считалась такой уж быстротечной, но все же могла утащить санки вниз по течению, надежно спрятав их подо льдом. А тогда пиши пропало: для Корсона это был бы конкретный залет, та как ему пришлось бы объяснять деду и бабушке, где и при каких обстоятельствах он расстался с санками. И Корсону не оставалось ничего иного, как встать, скинуть с себя мокрую куртку и снова лезть в ледяную воду, чтобы отыскать на дне Малявки клятые санки. Трясясь от холода, Корсон шарил ногами в темной воде и таки отыскал их, эти самые санки. Он зацепил их ногой, подтянул ее повыше, и намертво вцепился рукой в полоз, а затем, на всю округу клацая зубами, вновь выполз на берег, но уже не один, а со своей добычей - проклятыми санками. Парни ответили на его второе появление на берегу новой порцией отборного гогота и принялись отпускать издевательские шуточки, но Корсону уже было совсем не до них. Он замерз до костей, кожа горела, а нубы посинели, ледяная вода вновь стекала с него ручьями на укатанный снег. А ведь ему нужно было еще встать и вместе с санками забраться на горку, чтобы добраться до дома. И Корсон, весь мокрый и заледеневший, схватил валявшуюся на снегу куртку, и с превеликим трудом, хрипя и отплевываясь, забрался на горку, а затем, шатаясь, побежал домой на заплетающихся от холода ногах. Парни продолжали гоготать ему вслед, издевательски подбадривая его, но никто из них не соизволил хоть как-то помочь ему. Никто. Когда Корсон добрался до дома, забрался, шатаясь, на деревянный помост, он отчаянно принялся бить полусапожком в дверь, надеясь, что дед и бабушка находятся дома. Но, на его беду, дома никого не было. Корсон сорвал с шеи ключ, болтавшийся на шнурке, и, упав на колени, чуть ли не минуту безуспешно пытался вставить ключ в замок, но у него ничего не получалось. Тогда он отшвырнул в сторону мешавшие ему санки, зубами сорвал варежку с левой руки и попытался вставить замок в скважину уже двумя руками, здраво рассудив, что таким образом он сможет хоть немного, но унять дрожь. Ключ в его руках перестал отчаянно плясать, и его усилия, наконец, увенчались успехом: дверь была открыта. Корсон на четвереньках, оставляя за собой мокрые пятна, ввалился в коридор, сдирая о дверной косяк зимние полусапожки, а с себя - мокрую одежду, которую свалил комом в своей комнате, а сам вцепился в чугунную батарею, чтобы хоть как-то согреть заледеневшие руки, которые уже не слушались его. Но батарея была такой горячей, что страшно обожгла его, причинив нестерпимую боль, такую боль, от которой Корсон просто заорал. Его колотила дрожь, которую он все никак не мог унять, зубы отбивали чечетку. Санки остались лежать где-то там, на настиле, с обратной стороны двери, но сейчас Корсону было не до них. Немного согревшись, он бросил всю мокрую одежду, за исключением куртки, в стиральную машину, а куртку повесил поверх батареи, надеясь, что к утру она высохнет, полусапожки он сунул под обувную полку, чтобы их никто не обнаружил. Затем Корсон схватил тряпку и вытер все лужи, которые только смог найти. Вытерев последние следы воды, Корсон забрался в ванную и наполнил ее теплой водой; он замер, лежа в ванной, наслаждаясь нахлынувшим на него блаженством. Хотя руки, ноги и замерзший член стало покалывать и пощипывать, но Корсон не жаловался на боль, понимая, что это правильная, нужная ему боль; и через минуту он уже закрыл глаза - так ему было хорошо. Он так бы и продолжал лежать в ванной, так бы и нежился в ней, но уже через десять минут пришли бабушка с дедом, которые занесли валявшиеся на настиле санки в дом, и бабушка, заметив, что в ванной комнате горит свет, спросила Корсона, почему он оставил санки на улице. Все, его блаженство закончилось, поэтому Корсону пришлось выбираться из ванны. Он обмотал бедра длинным махровым полотенцем, вынул из ванной пробку, чтобы выпустить воду, вышел из ванной комнаты и сообщил, что немного покатался с приятелями на санках, но уже вернулся, помылся, и скоро примется за домашнее задание. Бабушка с подозрением посмотрела не него и спросила, зачем он тогда стирает одежду? Корсон пояснил, что неудачно упал, одежда запачкалась, поэтому ему пришлось постирать ее. Бабушка всплеснула руками и принялась отчитывать Корсона за то, то он не рассортировал одежду перед стиркой. В сердцах бабушка сделала ему выговор и объяснила, что белое белье с цветным вместе никогда не стирают. Само собой, сделав выговор, бабушка прогнала его с глаз долой, чтобы он немедленно одеться, а не щеголять по дому голышом, а сама выключила стиральную машину, достала оттуда одежду и разложила ее на краю ванной, чтобы разделись белое и цветное белье. В комнате Корсона уже ждал дед, который мял в руках его мокрую куртку. «Хорошо же ты покатался, - усмехнулся дед. - Это что же было такое: ты так сильно вспотел или дождь зимой приключился? Чего молчишь, внук, рассказывай давай. Обещаю: про твое приключение бабушке я не буду рассказывать. И прикрой свою куртку чем-нибудь, а то если она заметит, что куртка твоя вся мокрая, тогда проблем не оберешься». Корсону не оставалось ничего иного, как признаться, что он сначала провалился под лед Малявки, а потом снова полез в речку, чтобы отыскать в ней утонувшие санки. «А если бы тебя под лед затащило?» - «Не затащило бы. Я же ногами упирался, а Малявка неглубокая, по пояс всего, да и течение у нее не то чтобы такое сильное». - «А если бы ты о корягу запнулся, упал бы в воду, и тебя все-же под лед затянуло, тогда что? Ты подумал об этом?» - «Честно говоря, даже не задумывался. Я боялся исключительно того, что вы меня за утерянные санки сильно отругаете». - «А в воду-то как ты вообще попал?» - «Соревнование у нас с парнями такое есть: если как следует разогнаться с горки, то покрытую льдом Малявку можно со свистом пересечь. И под лед не провалиться. Все парни так делают». - «А ты почему этого не сделал? Не смог?» - «Получается, что не смог». - «Плохо, что не смог. Видимо, завтра ты в школу не пойдешь. Иди, чисти и суши сапоги свои, они все в грязи у тебя, а под обувной полкой лужа натекла, видимо они у тебя сверху донизу мокрущие. Чай, забыл совсем про них? Почистишь - поставь их под свою батарею сушиться. Только поставь на газеты, пожалуйста. Возьми газет побольше. Как сапоги более-менее высохнут, возьмешь вазелин и намажешь его на кожу, только смотри: мажь обильно. А потом остатки вазелина сухой тряпкой сотри. Если кожу после сушки вовремя не намазать вазелином, она задубеет так, что проклянешь все на свете, когда такую обувку на ногу наденешь. Все понял?» - «Понял». - «Ну тогда действуй, внучок. Спортсмен ты наш доморощенный».

- А ты, я смотрю, еще тем сорванцом был, - рассмеялась Кара, когда Корсон закончил свой рассказ и одобрительно похлопала его по плечу.

- Почему сразу сорванцом? Просто обычным мальчишкой. Ты разве по деревьям в детстве не лазила, или по заборам, или по канавам, или по стогам в поле? В котлованах с высоты не прыгала, из глины фигурки не лепила?

- Да ты что, нет конечно. Я была обычным городским ребенком. Если где и бегала, то только по дорожкам в парках, да по тротуарам. А чаще всего я играла во дворе.

- Бедная ты девочка, да ты ужасно много потеряла в своей жизни. И даже на плоту ни разу не плавала? И лягушачью икру в жестяной банке не варила на костре?

- Нет конечно, фу, какая гадость.

- Жаль, что ты мне в детстве не попалась, я бы из тебя человека сделал.

- Скажи-ка мне, Корсон, это что, по-твоему, нормально - скакать по грудам песка или глины, варить лягушачью икру и проваливаться под лед?

- Это детство, Кара, это обыкновенно детство. Детство, которое всегда делало человека человеком. Жажда знаний, приключений, тяга ко всему новому - именно такова человеческая природа, и начинается все именно с детства.

- Ну тогда веди меня вперед к приключениям, мой капитан.

Когда Кара с Корсоном добрались до «Уткина носа», там только стали разливать спиртное. Хосе Эваристо обслуживал столики, а дядя Барбас придирчиво оценивал состояние посетителей, изъявлявших желание получить порцию выпивки; если клиента изрядно пошатывало, он решительно отказывал им, несмотря на высказываемые протесты. Свободных мест в кафе уже не оказалось, поэтому Каре пришлось попросить помощи у Хосе Эваристо. Он привел нашу парочку к столику, за которым уже находилось двое мужчин, любезно согласившихся поделиться с Карой и Корсоном свободными местами. Олин из мужчин торжественно объявил, что они с другом не кусаются, что рядом с ними еще имеются свободные места и широким жестом пригласил молодых людей присоединиться к их с приятелем компании. Корсон не стал ломаться и поблагодарил мужчину за столь любезное предложение. Хосе Эваристо, убедившись, что все в порядке и все довольны друг другом, пошел заниматься своими непосредственными делами. Кара направилась в туалет, а Корсон, не теряя времени, принялся изучать меню. Минут через пять к нему подошел Хосе Эваристо, чтобы принять заказ. Кары все еще не было, поэтому Корсон взял на себя смелость сделать заказ как за себя, так и за Кару. Себе он заказал клюквенный коктейль со шнапсом, а Каре - водочный с мятным сиропом, и в придачу еще заказал и себе, и Каре по мороженому. Дождавшись Кары, Корсон сам направился в туалет, а когда вернулся, то обнаружил, что Кара уже вовсю потягивала коктейль через соломинку, внимательно прислушиваясь к тому, что один мужчина рассказывал другому:

Глава 25. Часть II

- …Представляешь, этот дуралей вознамерился создать две абсолютно идентичные снежинки. Уж бился он над этой задачей, бился, старался как мог, но ничего путного у него не получилось. Удивительно, но нашлись какие-то чудаки, которые дали ему деньги под проект, и на эти деньги он прекрасно жировал целых три года. А на какие суммы он накупил себе дорогущего оборудования, а сколько рефрижераторов он себе заказал! Уму непостижимо! Целых три года ему понадобилось только на то, чтобы понять, что современная наука не в состоянии реализовать его идею, что пока нет ни научного метода, ни способов его реализации, и поэтому создание двух полностью идентичных друг другу снежинок следует отложить до лучших времен…

- Как это? - перебил его приятель. - Объясни, пожалуйста.

- Объясняю: в природе одна молекула полутяжёлой воды DHO приходится на 3200—3800 молекул легкой воды. Тяжелую воду D₂O в расчет мы брать не будем: ее исчезающе мало. В обычной снежинке содержится примерно 1020 молекул легкой воды, поэтому в каждой третьей снежинке обязательно будет присутствовать одна молекула полутяжелой воды. Чтобы создать идентичные друг другу снежинки, нам необходимо избавиться от тех из них, в кристаллической структуре которых находятся молекулы полутяжелой воды. Снежинки, необходимые нам, должны состоять исключительно из молекул легкой воды. Представим себе, что нам удалось каким-то невероятным образом решить эту задачу - казалось бы, вот она, удача! Но перед нами сразу возникает новая трудность: любое перемещение снежинок в пространстве-времени повлечет за собой немедленное изменение их кристаллической структуры - формы и размера. Хорошо, мы каким-то волшебным образом справились с этой задачей. Итак, все? Нет, вам только так кажется! И тут появляется она - королева королев - неразрешимая задача: атомная структура кристаллов наших снежинок, даже если они будут похожи друг на друга как две капли воды, все равно будет различна. И мы начинаем понимать: чтобы создать две абсолютно идентичные снежинки, нам их придется создавать поатомно. Что при нынешнем развитии науки сделать совершенно невозможно. И получается, что человек впустую занимался этой чушью целых три года, причем получал за свой бесполезный труд реальные деньги. И, надо заметить, довольно неплохие деньги.

- Эх, мне бы так жить… - задумчиво протянул его знакомый. - Занимаешься полнейшей херней, а тебе за это еще деньги приплачивают.

Услышав эти слова, Каре стало так смешно, что она фыркнула так, что чуть не окатила Корсона, сидевшего напротив нее, коктейлем. Кара закашлялась, покраснела до корней волос, схватила салфетку, чтобы прикрыть ею рот и выдавила из себя:

- Простите, пожалуйста…

Рассказчик повернулся к Каре, улыбнулся и назидательно сказал:

- Вот видите, Вам тоже смешно. А я-то ржал, аки степной жеребец.

- Это что, - ответил его приятель. - У меня с сыном два года назад такой случай произошел - ты просто не поверишь. Состоял он в молодежном движении Edelweiß, пока это движение в том году не распустили. В это движение вступали всякие оголтелые защитники природы и любители народных песен. Этих молодых людей с активной жизненной позицией особо никто никогда не контролировал, и представляли они собой вольницу, состоявшую исключительно из молодых и не очень балбесов. Они страстно обожали собираться на природе: там они разбивали лагеря, зажигали костры, напивались и, в рамках тевтонских фольклорных традиций, орали под гитару всякие народные песни. И весь этот праздник жизни оплачивался, представьте себе, из кармана государства! Чем на самом деле они там занимались, как природу охраняли - это мало кто знает. Лично мне кажется, что они о природе вспоминали лишь тогда, когда, сидя в кустах, подтирали свои зады лопухами. Ведь отыскать лопух побольше да получше, чтобы лист был без дырок - это, своего рода, тоже применение знаний о дикой природе. Нужно сказать, что сыну я всемерно доверял, поэтому особо в его дела не лез, рассуждая так: хочет подросток природу охранять - пусть себе охраняет, никто против слова не скажет. С моей стороны было только одно условие - сын не должен был становиться молодым отцом ни при каких обстоятельствах. И пока он торжественно не поклялся, что будет вести себя с девушками предельно аккуратно, будет думать прежде всего головой, а не головкой, участвовать в походах я ему не разрешал.

Однажды случилось так, что судьба занесла отряд, в котором тогда состоял мой сын, в лесистые горы Дунклервальд, прямо к Десяти Сестрам. Их отряд взял в поход палатки-гитары, кружки-котелки, крупы-сосиски, в общем, все, что положено брать с собой туристам-матрасникам. А ребята постарше прихватили с собой кое-что еще, с градусом куда большим, нежели у коктейлей, которые мы сейчас употребляем. В общем, в отряде собрались опытные защитники природы, а это значит, что все они были пьющие. И только мой сын выделялся среди парней словно белая ворона. Его это не устраивало, ведь он фактически стал изгоем, поэтому, чтобы уравнять себя с остальными, он решил приобщиться к старшим товарищам и впервые в своей жизни попробовал алкоголь. Как я понял из его пространных объяснений, алкоголь ему совершенно не понравился, но торкнуло его, молодого трезвенника, тогда довольно знатно: сын с удивлением обнаружил, что небо принялось вращаться колесом, а ноги стали ватными. И тогда сын осознал, что ему море по колено, все ему подвластно, для него нет никаких преград. После такого осознания его, конечно же, сразу потянуло на подвиги. А какой подвиг может совершить нетрезвый подросток? Либо найти не менее пьяную девчонку и зародить вместе с ней новую жизнь, либо выкинуть нечто такое, отчего все просто ахнут. Свою клятву не становиться юным отцом, сын, похоже, хранил глубоко в сердце, поэтому он решил втайне покорить одну из Десяти Сестер. Десять Сестер представляют собой изрезанные солнцем и непогодой отвесные скалы, высокие, мрачные, от которых так и веет могильной прохладой; самая высокая из Сестер возвышается над основанием на пятьдесят метров, остальные чуть поменьше, но тоже имеют достаточно приличную высоту. Нужно сказать, что у Десяти Сестер имеется неоднозначная репутация: народу на них убилось - просто уйма: почти каждый турист мечтает залезть хотя бы на одну из этих скал, каждый десятый делает это, и три процента погибает.

Скалы находились неподалеку от импровизированного лагеря любителей природы из Edelweiß, поэтому сыну не доставило труда быстро добраться до них. Когда он подошел к скалам вплотную, то остановился, уперев руки в бока, задрал вверх голову, и принялся размышлять над тем, как половчее забраться наверх. Сын хоть и был достаточно пьян, но понимал, что в его состоянии забираться на отвесные скалы чертовски опасно, поэтому, немного подумав, он решил, что залезть на скалы будет гораздо проще с противоположной стороны,. И правда, с обратной стороны Десять Сестер оказались более пологими и удобными для их покорения. Сестры поросли редкими деревцами, травой и кустарником, тянувшимся из растрескавшихся от солнца и непогоды камней; некоторые из таких камней были прилежно разрисованы человеческой рукой: часть из них была исписана различными призывами, поздравлениями, приличными и не очень пожеланиями, часть - именами туристов и их возлюбленных дам, а также названиями мест, откуда эти туристы прибыли, а на части камней с достаточной анатомической подробностью были нарисованы мужские гениталии, находившиеся в первом агрегатном состоянии. Путь наверх был весьма нелегок: накануне прошел дождь, было сыро и обувь сильно скользила. Сын несколько раз падал, и однажды так хорошо приложился коленом, что оно опухло и начало ныть. Он уже был не рад, что в одиночку потащился к этим проклятым скалам, но его останавливало только одно: очень уж хотелось покрасоваться перед ребятами и прослыть отважным героем, которого не остановят ни реки, ни горы. Летнее солнце уже давно напекало ему голову, и от этого состояние сына только ухудшалось. Ему пришлось несколько раз останавливаться, так как его начинало мутить, а тут еще не унималось проклятое колено: все это выводило сына из равновесия, и он стал злиться. Единственное, чему сын был несказанно рад, так это тому, что его пока не обнаружили кусачие лесные мухи, ведь тогда покорение скалы могло бы показаться сущим адом. Но, на его счастье, через некоторое время над Сестрами принялся накрапывать дождик, который хоть и не совсем, но помог сыну немного отрезветь. Когда сын, как ему показалось, преодолел половину пути, он решил немного передохнуть и сдуру посмотрел вниз, чтобы оценить, как высоко он забрался наверх, но с опозданием понял, что сделал он это зря: голова его закружилась, руки дрогнули и он…, - мужчина побарабанил пальцами по столешнице, - …сорвался со скалы. А вот дальше с ним произошло нечто удивительное: сын утверждает, что падая вниз, он перевернулся в воздухе вверх тормашками и завис. И, что самое удивительное, внезапно все вокруг резко замедлилось, будто время стало течь медленнее раз в десять. Он со страхом и удивлением таращился на то, как капли дождя пролетают снизу вверх перед его носом, а когда огляделся, то увидел, что его ноги упираются в небо, а над головой зеленеет трава с кустарником. Он не поверил своим глазам и с испугу зажмурился. Чтобы проверить - не спит ли он, сын потянулся к носу и сильно сжал его пальцами, причем сжал его так, что чуть не охнул от боли: получается, что он пребывал в полном сознании. И вот, находясь в подвешенном состоянии как буквально, так и в переносном смысле, сын осторожно раскрыл глаза и задумался о том, как сподручнее выбраться из столь нелепого положения. Как буквально, так и в переносном смысле. Сперва он решил энергично размахивать конечностями в попытке выбраться из призрачной ловушки, но это ему нисколько не помогло: сын ни на сантиметр не сдвинулся с места. Когда он прекратил бесплодные попытки выбраться из ловушки, его охватило отчаяние: он почувствовал себя беспомощным, словно спеленутый младенец, не имеющий ни единой возможности пошевелиться. Но больше всего его страшило не теперешнее беспомощное состояние, а то, что день за днем болтаясь в воздухе, он просто-напросто умрет или от голода, или от холода, или от обезвоживания. Вся эта гротескная ситуация подозрительно напоминала распятие апостола Петра, вот только вот крест, уготованный для моего сына, был невидимым и неощутимым. Сын представил себе, что случится, когда некие туристы ненароком наткнутся на его повисшее в воздухе мертвое тело, и его чуть не заколотило от нервического смеха: во всей этой дурацкой ситуации пряталась доведенная до абсурда потрясающая нелепица. И ее, эту треклятую нелепицу, нужно было как можно скорее исправлять, чтобы и в самом деле не умереть от голода в воздухе. От безысходности мой сын не придумал ничего лучше, как попытаться грести руками и ногами так, словно бы он плывет брассом. Удивительно, но это сработало, и он сантиметр за сантиметром стал приближаться к земле, на которую через минуту рухнул, словно вырвавшись из невидимого кокона. Он ударился головой о камень и тут же потерял сознание. Очнулся сын через полчаса, так ему показалось. Он лежал на камнях, раскинув руки и ноги, волосы на голове слиплись от крови, а спина так страшно болела, что ему трудно было дышать, а уж двигаться было совершенно невмоготу. Сын, охая и постанывая, осторожно перевалился на бок и ощупал голову - череп был цел, хотя волосы пропитались кровью. Он прислонился горящим ухом к холодному камню, чтобы унять пульсирующую боль, бьющую набатом в голове. К этому времени дождь уже закончился, и сын решил отлежаться, надеясь, что через какое-то время он будет в состоянии самостоятельно добраться до лагеря. Долго ли, коротко ли, но вскоре боль утихла и ее стало возможно терпеть, и сын, с трудом поднявшись, охая и ахая, поковылял в свой лагерь. Девчонки охали и ахали, когда дезинфицировали его раны и перебинтовывали голову, парни требовали рассказать подробности, но сын лишь отшучивался и говорил, что неудачно запнулся о камень.

- Интересный случай, - выслушав рассказ, ответил собеседник. - И что же это было? Что там случилось на самом деле, сам-то как думаешь?

- Если рассуждать здраво, абстрагируясь от всякого рода чудес, то получается, что подросток, подбадриваемый алкоголем, попросту решил сыскать приключения себе на пятую точку, и не придумал ничего лучше, как пойти к Десяти Сестрам, чтобы покорить одну из них; там он запнулся о камень, разбил при падении голову и потерял сознание, а пока находился в бессознательном состоянии, ему что-то привиделось. Лично мне все это видится именно так. Необходимо сказать, что моего сына так и тянет съездить к Десяти Сестрам, поэтому он постоянно предлагает мне это сделать, но, как мне кажется, ему просто хочется проверить - имеется ли у Сестер некая аномалия или ее не существует.

- А вдруг эта аномалия проявляется только при определенных условиях, которые в просто удачно совпали? - возразил собеседник. - Для чистоты эксперимента необходимо соблюсти все условия. А вдруг нужно будет находиться в состоянии алкогольного опьянения? И выпить именно столько, сколько твой сын выпил в тот самый день? Или быть одетым именно так, как в тот день? Или время должно совпадать с временем того дня? Или необходим будет дождь? Или аномалия возникает для подростков исключительно мужского пола? Или на скалу придется забираться в мокрой одежде? Причем забираться именно в том самом месте, по тем самым камням? А если будет необходимо разбить голову и расшибить колено? Причем сделать это придется обязательно…

- Я понимаю, все понимаю. Но я твердо решил: мы обязательно побываем там, у Десяти Сестер. Прости, но я не откажу сыну в его просьбе.

- Я не спорю, езжайте, конечно. Кто я такой, чтобы возражать?

Мужчина, рассказывавший о своем сыне, неожиданно повернулся к Каре и спросил:

- А вы как думаете, девушка?

Кара едва не поперхнулась от неожиданности.

- Я невольно выслушала Ваш рассказ от начала и до конца, поэтому на Ваш вопрос отвечу следующим образом: если вы все тщательно распланируете, будете обладать должной подготовкой, примете все меры предосторожности и оба будете руководствоваться здравым смыслом, то почему бы вам не съездить вдвоем к Десяти Сестрам? Вдруг аномалия и в самом деле существует? Она же станет открытием века, даже тысячелетия! А ты, Корсон, что думаешь?

Корсон на секунду задумался и ответил следующим образом:

- Если бы со мною произошло нечто подобное, я бы отринул все сомнения и обязательно поехал на скалы, чтобы впоследствии не жалеть о том, что я прошляпил нечто удивительное из-за своей трусости или лени. Я бы поехал. Обязательно поехал бы. Удивительно, но когда был подростком, со мной произошел не менее странный случай, и если никто никуда не спешит, я могу рассказать о нем.

Корсон поднял руку, чтобы заказать новые коктейли, и поскольку соседи никуда не торопились, принялся рассказывать: «К вопросу о всяких необычных явлениях. Однажды моему деду пришлось срочно уехать по делам в другой город, а я, тогда еще школьник-девятиклассник, обретя толику свободы, решил заночевать в его магазине. Как раздался последний звонок, извещавший об окончании учебного дня, я уже твердо решил, что точно не пойду домой: магазин находился неподалеку от школы, что было мне на руку, к тому же, мне хотелось пропустить первый урок, время которого я мог с пользой потратить на утренний сон. Ключи от дома и магазина были всегда при мне, поэтому первым делом, когда я добрался до нужного места, я поднял рольставни, чтобы внутри магазина было светлее, и без труда попал внутрь помещения. Я сварил сосиски и, расположившись за столом деда, вкусно поел. После школы мне не хотелось готовить уроки - это было скучно, поэтому от нечего делать я принялся разглядывать статуэтки и прочие безделушки, стоявшие на полках стеллажей. Пересмотрев кучу разных интересных вещей, я опять заскучал и уселся за дедов стол - мы с тобой, Кара, в первый раз встретились как раз у этого стола - чтобы рисовать в школьной тетради смешные рожицы. Разных рожиц я нарисовал около десятка, но рисовать мне тоже вскоре надоело - я вырвал испорченную страницу из тетради, скомкал ее и выбросил в мусорное ведро. Мною овладела невыносимая скука, поэтому я решил проверить, что находится в ящиках дедова стола: я был на сто процентов уверен, что дед прятал там что-то интересное. И я оказался прав: в левом нижнем ящике я нашел объемистую книгу in quarto с картинками, которые немедленно принялся разглядывать. Книга называлась «De moribus ergo dæmonum» и представляла паноптикум довольно диковинных, но в тоже время страшных существ. Каждому существу, изображенному в книге, посвящалась отдельная глава, дававшая ему краткую характеристику, за каждым шмуцтитулом размещалось выполненное на плотном листе бумаги гравюрное изображение этого существа с его наименованием или личным именем. Следом шла пространная статья, подробно описывающая само демоническое создание. Я был мальчишкой, и поэтому с жадным интересом разглядывал картинки: я вглядывался в круглые, словно блюдца, глаза существ, тщательно разглядывал их острые клыки и железные когти, перепончатые крылья и медную чешую, острые перья и длинные хвосты, императорские короны и королевские регалии, которые указывали на их принадлежность к высшим демонам. Иллюстрации были выполнены в технике гравюры на дереве, и, как мне кажется, были созданы Вольфом Траутом. Почему я так думаю? Потому, что на каждой из иллюстраций имелась монограмма с буквой «W», в центре которой располагалась буква «T». Известно, что это монограмма именно Траута, а не какого-либо другого художника. Книга, которую я с любопытством перелистывал, являлась артефактом, то есть объектом, который не претерпел никаких изменений во время наступления Поворота. В этой книге находился целый кладезь знаний прежней, доповоротной цивилизации, давно утерянной, забытой и нам малоизвестной; как мне потом поведал дед, на книгу совершенно случайно наткнулись парелтологи, которые изучали разрушенные стены храма, обнаруженного в глухом лесу в землях, некогда населенных сигамбрами.

Время шло, и вскоре я принялся клевать носом: на плечи навалилась ночная усталость, сопротивляться которой не было никаких сил - мне нестерпимо захотелось спать. Я спрятал книгу обратно в ящик стола, встал, пошел в кабинет, там я умылся, разделся до трусов и улегся на топчан, накрывшись шерстяным одеялом. Лежать на жестком топчане было страсть как неудобно, хорошо хоть под головой имелась подушка, иначе мне пришлось бы искать какое-нибудь тряпье, чтобы подложить его под голову. Ночь брала свое и я стал засыпать, и только я провалился в сон, как услышал шепот: «Муухай бодол хүнийг гэмтээдэг. Тэд таныг буруу зүг рүү чиглүүлж байна». Могу поклясться, что мне в ухо шептала женщина, хотя некоторые утверждают, что женский шепот от мужского практически неотличим. От неожиданности я подскочил и с дрожью в голосе спросил, есть ли кто-то в комнате кроме меня, но ответом мне была лишь тишина. Мне пришлось встать, и, осторожно ступая по полу, добраться в кромешной темноте до стены, чтобы нащупать выключатель. Когда свет включился, я обнаружил, что в комнате кроме меня никого не было. Но я был готов поклясться чем угодно, что я совершенно точно слышал женский шепот, произносивший слова на непонятном мне языке. Еще раз внимательно осмотрев кабинет, я уселся на топчан и принялся лихорадочно переваривать эту пугающую ситуацию - что, все-таки, это было? что я услышал? или это был просто сон? Снова ложиться спать мне, честно говоря, не хотелось: а вдруг незнакомка прячется где-то неподалеку, а вдруг у нее есть возможность попасть в запертый изнутри кабинет? Что мне было делать, как было нужно поступить? Думай, Корсон, думай! Я решил, что нужно проверить торговый зал: не прячется ли именно там кто-то посторонний. Накинув на плечи одеяло, я прихватил с собой тяжелый подсвечник в качестве защиты от нападения и пошел проверять, нет ли кого в торговом зале, но мои поиски вновь не увенчались успехом, причем входная дверь магазина оказалась запертой на ключ. Я пребывал в полной растерянности - в магазине, и я мог в этом поклясться, кроме меня не было ни одной живой души. Я выключил свет, погрузив торговый зал в ночной мрак, и сразу понял, какую оплошность совершил: я забыл на ночь закрыть витрины рольставнями. Дверь-то я запер, но то, что еще нужно закрыть витрины - это совершенно вылетело у меня из головы. Мне пришлось пойти за ключами, чтобы исправить свою ошибку: нужно было открыть входную дверь и выйти наружу, ведь рольставни закрывались только снаружи. И тут меня словно громом поразило: я увидел одинокую фигуру женщины, стоявшей у стены жилого дома под темными окнами чьей-то квартиры. Женщину освещал скудный свет уличного фонаря, но я смог разглядеть, что одета она была в цветастый дээл, а голова ее была покрыта малгаем с меховой оторочкой. У женщины были черные круглые брови, узкие миндалевидные глаза, небольшой аккуратный нос и ярко-алые губы. Хотя на улице стал накрапывать дождь, столь неприятный в ночное время, но женщина стояла не шевелясь и не обращая на дождь никакого внимания: она была словно фарфоровая кукла, специально выставленная на улицу таким образом, чтобы я обязательно заметил ее. Конечно, поначалу я не поверил своим глазам и протер их кулаками, но женщина никуда не пропала. И тут меня внезапно озарило: «Она, это была она!», я бросился к двери, чтобы расспросить эту загадочную женщину, кто она такая и почему стоит напротив магазина. И только я раскрыл дверь, как женщина пропала. Разыскивая ее, я пробежал улицу в одну сторону, а потом в другую, но так и не смог отыскать незнакомку в дээде. Правда, на мокрой от дождя брусчатке, там, где прежде стояла незнакомка, я нашел мятый клочок бумаги. Осторожно, чтобы случайно не порвать его, я поднял этот клочок, чтобы внимательно изучить его в магазине. Клочок был явно вырван из какой-то книги, так как на нем имелся напечатанный типографским способом текст. Так как память у меня отличная, текст мне неплохо запомнился. Вот он:

«В палате, где должны были отдыхать мальчики, из воздуха материализовался можливец. Он был раздражен: трое мальчишек до сих пор не спали, хотя тихий час давно уже наступил. Эту троицу нисколько не интересовал распорядок дня: мальчишки горячо обсуждали полет Өндөр-гэгэна, который не справился с управлением и сверзился с высоты двадцати пяти километров, первый раз в своей жизни управляя электрическим альтипланом.

- Он немного зазевался, приборы не проверил, в его неудаче виноват конденсат, который не был обнаружен ревстометром, - горячо вступался за Өндөр-гэгэна вихрастый парень, сидевший на кровати и энергично размахивавший длинными руками.

- Ага, - ехидно посмеивался его сосед, - виноват конденсат. Ага, как же! Аккумулятор у него был никель-металлогидридный, вот и отказал двигатель. А надо было ставить алюминий-ионный.

- А вот и нет! - вмешался в спор третий мальчишка. - Никель-металлогидридный выдерживает до -50°, а алюминий-ионный только до -40°. А температура на высоте двадцати пяти километров составляет -51°. Поэтому и нужно было использовать исключительно никель-металлогидридный аккумулятор, и никакой иначе.

- Никакой иначе? А что, нельзя было сделать устройство для автоматического подогрева аккумуляторной батареи? Так трудно это было сделать?

- Температура на высоте двадцати пяти километров составляет 222 Кельвина, - назидательно произнес подошедший к спорщикам можливец. - Пора бы тебе, Луциний, научиться оперировать научными, а не бытовыми дефинициями.

- Я лишь хотел, чтобы остальным было понятнее… - начал было оправдываться мальчик, но можливец перебил его:

- Мало ли чего ты хотел, Луциний. Пора бы тебе начинать взрослеть. И почему, позвольте поинтересоваться, вы, господа кадеты, не отдыхаете? Тристан, можешь объяснить? - можливец обратился к мальчику с вихрастой головой, который минуту назад горячо защищал Өндөр-гэгэна.

- Мы спорим, - вызывающе ответил тот.

- И долго вы уже спорите? Как я понимаю, вы еще не ложились спать? А ведь это прямое нарушение дисциплины.

- Простите, но между нами возник спор, а спать нам совсем не хотелось.

- А мне спать хочется всегда, даже кофе не помогает, - печально произнес можливец. - Поэтому я тебе страшно завидую, Тристан.

- Я сожалею, что вас преследуют проблемы со сном, - буркнул Тристан и погрустнел. Горячие волны эмпатии, помчавшиеся от него к можливцу, с головой накрыли последнего, да так, что можливец чуть не взвизгнул от восторга.

- Но, мальчики! - можливец довольно пожал плечами и назидательно поднял обмотанный бинтами указательный палец. - Если у вас по расписанию тихий час, вы обязаны придерживаться распорядка и установленных правил. Не хотите спать - просто лежите, даже можете взять книгу и почитать ее. Но, прошу вас, не мешайте отдыхать остальным. Вам все понятно?

- Да, - ответил за всех Тристан и покорно улегся на кровать.

Можливец подождал, пока мальчишки улягутся, поправил глубокий капюшон замотанными в бинты руками и растворился в воздухе. Тристан проводил его завистливым взглядом: хотелось бы и ему, Тристану, так же внезапно появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. Можливец всегда был замотан в грубые льняные бинты, пропитанные благоухающей смолой ливанского кедра, и в этих бинтах, по слухам, он прятал кусочки ладана и мирры для придания своему телу пущего аромата. Вместо одежды можливец носил длинную до пят власяницу с глубоким капюшоном, в котором он старательно прятал свою голову. Тристан подозревал, что можливец - это ожившая мумия или представителя царского рода, или какого-нибудь чиновника, скорее всего - писца. Однажды, когда Тристан оказией попал в кабинет профессора Зюссвассера, он сделал попытку выяснить, правда ли, что можливец является мумией, или это просто ничем не обоснованный навет. Профессор Зюссвассер, услышав его предположение, рассмеялся так, что на глаза навернулись слезы. Проморгавшись, профессор шумно вздохнул и поднялся из-за стола. Он не торопясь обошел стол и присел на самый его край, чтобы быть вровень с Тристаном. Затем он аккуратно снял пенсне, извлек из нагрудного кармана пиджака носовой платок, протер им стекла и положил пенсне на раскрытую книгу под названием «Vita brevis est». Поправив галстук-бабочку, Зюссвассер скрестил руки на груди и, внимательно глядя Тристану в глаза, заявил, что у можливца, возможно, имеется какое-то кожное заболевание, из-за которого он старается скрывать свою внешность от посторонних. Далее профессор посоветовал Тристану не рыться в прошлом и пошутил, что богиня Сехмет недолюбливает тех, кто сует нос не в свои дела. Но Тристана уже было не остановить: его внутренняя убежденность, что можливец является ожившей мумией, только разрасталась. Тристан был хорошо знаком еще с одним замечательным ученым, которого любил и уважал до глубины души, - это был профессор Зальцвассер, он бы смог разъяснить Тристану многое, но, к сожалению, Зальцвассер взял полугодовой отпуск с сохранением половины оклада, чтобы написать третий том к своему сочинению «Doctrina de scientiarum principiis», поэтому Тристану не оставалось ничего другого, как…»

- Ого, - произнесла Кара, - ну и диковинные же вещи происходили с тобой.

- Большой Поворот, Кара, Большой Поворот.

- Вы тоже верите в него? Простите, не знаю как Вас зовут, - обратился к Корсону мужчина, прежде рассказывавший о своем сыне.

- Меня зовут Корсон.

- А я Мельхиор, очень приятно, - мужчина протянул Корсону руку и тот пожал ее. - Я вижу, что Вы неплохо осведомлены о Большом Повороте?

- Да, мой дед довольно много и интересно о нем рассказывал.

- Это хорошо, жаль, что остальные так им мало интересуются.

- О нем все прекрасно осведомлены, но Вы правы: людей он мало интересует. Люди живут сегодняшним днем, и поскольку Большой Поворот их никак не задевает, они просто не думают о нем. Да и сам я, если честно признаться, о нем не так часто вспоминаю.

Мельхиор улыбнулся, откинулся на спинку дивана и вполголоса запел незнакомую Каре песенку:

- Мальчик мой, послушай мать:

Ночью ты не должен спать.

Слышишь? Вороны вещают,

Души мертвых призывают.

Приближается беда.

Если ты заснешь сегодня,

Этой ночью новогодней,

Ты, мой милый, не проснешься,

Не проснешься никогда.

- Ах, зачем меня пугать?

Я, клянусь, не буду спать.

Лишь прилягу на постелю,

На ногах чтоб не стоять.

Матушка моя родная,

От меня не отходи,

И за мною пригляди.

Коль заметишь - засыпаю,

Непременно разбуди.

Как проснулась утром мать,

Сына стала поднимать,

Но дитя лежит безмолвно -

Холодна его кровать.

- Артефакт? - спросил Корсон.

- Ага, он самый, артефакт, - рассмеялся Мельхиор. Он повернулся к своему товарищу, и, заметив, что тот уже дремлет, сообщил. - Друга моего, похоже, совсем развезло. Так что нам пора выдвигаться.

- Да и мы, пожалуй, тоже пойдем, - ответила за себя и за Корсона Кара.

Мельхиор поднял руку, чтобы Хосе Эваристо подошел к их столику.

- Lo siento, señor, es todo por hoy, - сообщил ему Мельхиор и принялся расталкивать своего друга, чтобы тот пришел в себя.

- Yo te entiendo, - по-простецки ответил Хосе Эваристо, принимая деньги и складывая посуду на поднос.

Кара с Корсоном тоже рассчитались с Хосе Эваристо, а Кара задержалась у стойки, чтобы купить на вечер булочек. Когда она вышла на улицу, ее там уже ожидал Корсон. На улице было темно, а с неба большими белыми хлопьями медленно падал снег.

- Идем? - спросила Кара.

- Идем, - ответил Корсон.

Когда они подходили к забору кампуса, голова Кары неожиданно закружилась.

- Тебе плохо? - с тревогой спросил он, чувствуя, как крепко Кара сжала его руку.

- Пожалуй, не нужно было заказывать мне еще один коктейль. Он оказался чересчур крепким, а мне завтра в церковь нужно идти. Не проспать бы.

- Хочешь, позвоню и разбужу?

- Ты же знаешь, что у меня есть поклонники, которые никогда не упустят возможности разбудить меня.

- Да уж, не повезло тебе, бедная ты, несчастная.

- Меня не жалеть нужно, а защищать. Как только тебя примут в гвардию, нарочно приглашу тебя к себе в гости, и будем мы с тобой под ручку перед этими чванливыми петухами фланировать туда-сюда, туда-сюда. Пусть знают, что у меня теперь свой охранник имеется, куда круче их.

Корсон рассмеялся:

- Так я уже стал твоим личным охранником?

- А ты против? - притворно возмутилась Кара. - У тебя нет желания защитить меня?

- Чем дольше длится наш разговор, тем интереснее он становится.

Кара надула губы и ударила Корсона кулаком:

- Значит, я не твоя девушка? Не хочешь мне помочь? Лентяй!

- Моя, моя, только не бей меня, пожалуйста…

Они неторопливо шли нога в ногу, подтрунивая друг над другом, пока не достигли ворот. Настала пора прощаться.

- Завтра мы оба будем заняты, - грустно сказала Кара. - Но я-то ненадолго, а ты, боюсь, будешь занят весь день…

- Давай тогда в субботу или в воскресенье встретимся.

- Иди ко мне, - Кара притянула к себе и поцеловала Корсона. - Я тебе позвоню тогда в субботу, хорошо?

- Хорошо, - ответил Корсон.

Кару, как только она добралась до своей комнаты, неудержимо потянуло в сон: выпитые коктейли давали знать о себе. Она разделась, приняла душ и нырнула в кровать. Ей было не до булочек: спать, спать и только спать. А завтра наступала пятница, и она должна была помогать церкви.

Глава 26

Кара спала и ей снился странный сон.

Она, одетая в тунику-камизу и скромную зеленую котту со шнуровкой, пристежными рукавами и кожаным поясом, подчеркивавшим ее стройную талию, сидела за тяжелым резным столом, который стоял на гранитной площадке перед прекрасным дворцом. Напротив Кары восседал Блистательный Король.

- Мадам, - произнес Король, - не желаете ли отведать черного вина? Мы настоятельно рекомендуем попробовать его. Оно достаточно хорошо освежает и пьянит лишь слегка.

- Благодарю, - опустила ресницы Кара, - с удовольствием отведаю, Ваше Величество.

Король щелкнул пальцами, и слуга, бесшумно приблизившись, налил из серебряного кувшина по полному кубку сначала Королю, а затем Каре.

- За Вас, мадам, - улыбнулся Блистательный Король и, запрокинув голову, отпил изрядный глоток.

Кара была дамой, а дамам не полагается пить слишком много, поэтому она лишь пригубила кубок и поставила его на стол.

- Закусите виноградом, - посоветовал Король. - Это вино неплохо сочетается с виноградом.

Кара отщипнула одну виноградину и раскусила ее, стараясь жевать с закрытым ртом. Есть с открытым ртом, да еще при Короле, считалось верхом неприличия, особенно для дам.

А Блистательный Король с явным восхищением разглядывал Кару. Редко ему встречались такие красавицы - голубоглазые, златовласые, с розовыми нежными щечками, которые говорили о прекрасном здоровье их хозяйки. Придворные дамы старались не показываться на солнце и были бледны словно призраки, ведь малейший намек на загар считался постыдным, ибо дама благородного происхождения не могла уподобляться простолюдинке, проводящей свои дни под солнцем за посадкой и прополкой овощей. Хотя, нужно признаться, и простолюдинки, следуя господской моде, тоже старались спрятать свою голову от солнца под покрывалом. Но Кару, к удовольствию Короля, наличие загара на лице совершенно не заботило.

- Итак, мадам, Мы пригласили Вас во дворец в связи с одним щепетильным делом. Нам известно, что после смерти Вашего мужа именно Вы, мадам, стали главой семейного торгового дома, который, как Нам доложили, является одним из самых успешных в Нашем королевстве. Для поддержания Вашего торгового дома на плаву Вам, несомненно, приходится посещать различные области как Нашего, так и соседних государств. Вы много где бываете, много чего знаете, многое повидали. Исходя из этого посыла, Мы определенно можем утверждать, что Вы, мадам, в силах оказать нужную Нам помощь. Предвосхищая Ваши вопросы, Мы объявляем, что ежели Вы, мадам, сможете помочь Нам, Мы будем весьма признательны и в качестве благодарности освободим Вас и Ваш торговый дом от любого баналитета на территории Нашего государства сроком на десять лет.

- Ваше Величество, я, конечно же, весьма польщена Вашим вниманием, - скромно ответила Кара. - И искренне благодарна Вашему Величеству за оказанную мне честь быть приглашенной во дворец Вашего Величества, поэтому я вся внимание и нижайше прошу Ваше Величество пояснить мне, чем конкретно и как я могу помочь Вашему Величеству.

- Что ж, похвально, мадам, весьма похвально, - хлопнул в ладоши Король. - Вы, насколько Мы видим, имеете прекрасные манеры, к тому же у Вас неплохое образование, Вы весьма красивы и можете расположить к себе. Что ж, тогда не будем затягивать наш с Вами разговор, лишь просим только об одном: все, что Вы услышите - касается только Ваших ушей и ничьих более. Если подробности Нашего с Вами разговора станут известны за пределами дворца, боюсь, Наше королевство будут ждать большие неприятности. Собственно говоря, как и Вас, мадам.

- Обещаю хранить молчание, Ваше Величество. И клянусь, что наш с Вами разговор никогда не будет разглашен третьей стороне.

- Ох, не нужно понапрасну клясться, мадам. В клятвы Мы особо не верим, ибо палач, вино, женские чары и золотая монета кому угодно развяжут язык, несмотря на принесенные клятвы.

- Искренне прошу простить меня, Ваше Величество, это все мои купеческие привычки… Я благодарю Вас, Ваше Величество, за оказанное мне доверие, - снова потупила взор Кара. Спорить с королем - все равно что рубить топором воду: занятие это неблагодарное и бесполезное. К тому же, Кара уже невольно подсчитывала в уме барыши, которые можно будет получить, освободившись от непосильного бремени баналитета, хотя бы даже на десять лет.

- Что ж, не буду раскрывать перед Вами, мадам, все Наши карты, но Нас интересует такой вопрос: как часто Вы бываете в Мерсинии и имеются ли там у Вас надежные деловые связи?

- В Мерсинии я бываю, Ваше Величество. Не сказать, что часто, но бывать там мне приходится.

- Упреждая Ваше любопытство, Мы сразу известим Вас о том, что с маркграфом Мерсинии у Нас довольно натянутые отношения: граф Шмальц когда-то занимал должность пфальцграфа в Нашем королевстве, но в связи с некоторыми обстоятельствами Нам пришлось удалить его из дворца, предоставив ему марку в управление, дабы он не таил в своей душе тяжелую обиду на Нас. Но недавно Нам стало известно, что маркграф приютил некоего мага по имени Манфред Штерн и искусно прячет его от Нас. Что задумал маркграф - Мы смеем только предполагать, но предположения эти Нас весьма печалят. Скажем так: Мы опасаемся, что маркграф задумал нечто супротивное Нам и Нашему королевству.

- Я не совсем понимаю, Ваше Величество, зачем тогда я понадобилась Вам? Вы, Ваше Величество, можете послать в Мерсинию своих шпионов напрямую, не возлагая на хрупкую женщину столь непростое бремя.

- Полноте, полноте! Вы, мадам, отнюдь не хрупкая женщина! Мы имеем право утверждать такое, поэтому полноте наговаривать на себя напраслину! А по шпионам… Что ж, поначалу Мы тоже имели намерение поступить именно так: послать Наших шпионов на розыски Штерна, но затем Мы рассудили, что если Штерна прячут в укромном месте, то любое появление незнакомых лиц рядом с этим местом обязательно будет замечено людьми маркграфа, и Штерна сразу же перепрячут или вывезут, например, за пределы королевства. Признаюсь, Мы долго думали, взвешивая все за и против, и единственное, что Нам пришло в голову - это то, что Нашим негласным сподручником в марке должны стать именно Вы, мадам. Как Мы уже упоминали, Вы, как глава торгового дома, имеете возможность посетить любую область Нашего королевства, и, само собой, Мерсийскую марку тоже. Сейчас, как Нам известно, Манфред Штерн прячется именно в столице Мерсинии - Фиурисе, куда Вам, мадам, проникнуть не составит никакого труда.

- Как я понимаю, Его Величество не раскроет мне всех обстоятельств дела, и, собственно говоря, почему Его Величеству так нужен этот пресловутый маг Манфред Штерн? - вопрошающе-утвердительно произнесла Кара.

- Вы правы, мадам, - улыбнулся Блистательный Король, - пусть Наша тайна останется при Нас: так будет проще и Нам, и Вам.

Кара поняла, что она не по своей воле очутилась в безвыходной ситуации - она никак не могла отказать в просьбе самому Королю, иначе он простым мановением руки сжил бы ее со свету. Но и соглашаться на роль шпионки ей тоже было крайне опасно: тогда она становилась частью некоей королевской тайны, втянутой в придворные, или, того хуже, - в личные королевские интриги; а при таком раскладе не оказаться бы ей измолотой в муку жерновами королевской власти. «Что же делать, что же мне делать, как выкручиваться? - лихорадочно соображала Кара. - Какое освобождение от баналитета, какой барыш? Мне бы самой живой остаться. Не может обыкновенная торговка хранить тайны Государя. Просто не может. Муж умер, и не последовать бы мне следом за ним!»

А Блистательный Король, меж тем, неспешно продолжал:

- Само собой, Мы не собираемся взваливать на Вас всю тяжесть Нашего поручения. Нет. От Вас потребуется лишь одно - доставить Нашего слугу, Нашего преданного оруженосца в Фиурис, а уж дальше с делом он управится сам. Скажем по секрету: это будет его испытанием перед посвящением в рыцари. Мы настоятельно просим Вас принять Нашего слугу в Ваш торговый дом, само собой, только на время и только притворно. Мы просим подготовить его, обучить купеческому ремеслу, хотя бы поверхностно, хотя бы только азам, чтобы он хоть чуть-чуть был похож на торговца, чтобы его трудно было бы уличить в том, что он к купеческому сословию не имеет никакого отношения.

«Нет никаких сомнений, что этот мой якобы помощник должен будет встретиться с Манфредом Штерном лицом к лицу, - горько усмехнулась про себя Кара. - А если он должен будет убить Штерна? А если королевского шпиона поймают? Если его поймают, то схватят и меня. А это снова риск. Риск лишиться головы, но уже по приказу маркграфа. Господи, как только попадаешь в зубастую пасть государевой машины, выход оттуда только один - вперед ногами. Можно, конечно, попытаться сбежать из королевства. А если меня объявят преступницей и потребуют выдачи? Расправа с королевскими врагами всегда одинакова: плаха для мужчин и виселица для женщин. Ох и попала я в неприятности, ох и попала! Спасибочки Вам, Ваше Величество, преогромное спасибо, премного благодарна Вам за Вашу щедрость».

Кара набралась смелости:

- Ваше Величество, хочу задать Вам один вопрос: стоит ли мне опасаться за свою жизнь после исполнения Вашей просьбы?

Блистательный Король расхохотался:

- А Вы умны, мадам. Не бойтесь, Вы не посвящены во все тайны, так что не обладаете всей полнотой знаний. К тому же, Вам, наоборот, самой стоит держать язык за зубами, так как если о Вашем задании узнают другие монархи, Вам, несомненно, не поздоровится. Мы Вас об этом уже предупреждали. Именно в Ваших интересах не разглашать обстоятельства предстоящей поездки в Мерсинию. Для всех, в том числе и для Вас, это будет обычная торговая поездка, одна из многих. Нам не интересно, какое основание для этого Вы выберете - заключение договоров, продажа товаров или поиск новых клиентов, но все должно выглядеть так, словно это рутинная поездка торговца. Вам все понятно?

- Да, Ваше Величество.

- Тогда Мы не смеем Вас больше задерживать, мадам. Наш человек придет к Вам ближе к вечеру, и за следующую неделю Вы должны мало-мальски обучить его Вашему ремеслу. Мы, короли, указываем только направление, а дороги строят наши подданные.

- Понимаю, Ваше Величество, разрешите откланяться?

- Всего хорошего, мадам…

Кара поднялась из-за стола и, совершив глубокий реверанс, удалилась.

Вечером в ее торговом доме появился молодой мужчина. У него были внимательные серые глаза, прямой нос и волевой подбородок. Свои черные волосы он зачесывал назад, а на шее носил синий шелковый платок. Это и был королевский оруженосец, и он же - королевский шпион. Мужчина широко и белозубо улыбался, и, хотя движения его были плавны и расслаблены, Каре все время казалось, что еще мгновение, и королевский шпион выхватит спрятанный за широким кожаным поясом нож и одним взмахом руки всадит его кому-нибудь в грудь. Кару он раздражал своей наигранной веселостью, своей наглой самоуверенностью и неуемным любопытством: он словно постоянно что-то вынюхивал и выглядывал, снуя туда-сюда по ее кабинету, цепким взглядом изучая вещи. Его руки пытались все ощупать, все потрогать - он даже провел рукой по саманной стене, словно проверяя, хорошо ли она оштукатурена. Кара, как добрая хозяйка, предложила ему присесть, но королевский шпион отказался, заявив, что он еще в силах стоять на ногах, а сам продолжал зыркать налево и направо. Кара почувствовала в словах шпиона некую двусмысленность: он, значит, в силах стоять на ногах, а она, значит, не в силах? Похоже, что этот нахал или не оценил вежливость Кары, или ему было попросту плевать на приличия. Кара нахмурилась и гнев захлестнул ее: лицо Кары стало пунцовым, глаза сощурились, кулаки сжались, а с губ готово было слететь оскорбление, но она взяла себя в руки.

- Ступайте вниз и отыщите управляющего Де Лонга. Он будет обучать Вас основам торгового дела. Запоминайте то, что он будет Вам говорить, впитывайте его слова как губка впитывает воду. И еще, - Кара поднялась из-за стола. Ей хотелось быть на равных, чтобы этот нахальный тип вальяжно не прохаживался перед ее столом и не глядел на нее сверху вниз, словно это доставляло ему удовольствие: - Оденьтесь, как это подобает торговцу, а не разбойнику с большой дороги. И сбрейте свою щетину. Вы же торговец, а не арестант, ожидающий петли.

- Арестант? - удивился королевский шпион. - А я думал, что мне идет легкая небритость.

- Можете отрастить бороду, если Вам так хочется, только не щеголяйте с щетиной на лице. Все торговцы или бреются, или не бреются вовсе.

- Понятно, спасибо, - королевский шпион был явно озадачен. - Никогда бы о таком не подумал.

- И, кстати, Вы так и не представились. Как Вас зовут?

- Можете называть меня любым именем, которое Вам, мадам, понравится.

- А Вы не обидитесь?

- У Вас столь дурной характер? Вы хотите присвоить мне обидное прозвище?

- Вы ошибаетесь: характер у меня просто замечательный, а вот настроение и впрямь дурное, так как меня помимо моей воли посылают на смерть.

- Стоп, стоп, стоп, мадам! Вот этих слов я от Вас не слышал. Не осуждайте в присутствии королевского слуги действия Его Величества. Вы знаете как сурово наказывают тех, кто оскорбил королевскую честь и достоинство?

- Кастер.

- Что кастер?

- Я буду звать Вас Кастер. Кастер Игнигольд. Нравится?

Королевский шпион повторил про себя несколько раз свое новое имя, словно запоминая его.

- У меня есть благодарственная грамота от епископа…

- Так звали Вашего мужа? - прервал ее шпион.

- Вот еще, - презрительно фыркнула Кара. - Конечно нет. И вообще, не перебивайте меня. Я предоставлю Вам образец грамоты, имеющейся у меня, а Вы, надеюсь, сможете сделать неотличимую от оригинала копию и вписать туда свое новое имя. Вдруг кто-нибудь потребует доказательств, что Вы - это Вы.

- Хорошо.

- Какой-то странный Вы шпион: Вы даже не знаете, что Вас могут попросить показать подтверждающие Вашу личность документы.

- Видимо да, странный я шпион, - согласился с Карой «Кастер Игнигольд».

- Маркграф человек своеобразный, и людей он подобрал себе под стать. Это в королевстве Вы можете себя хоть малюткой дьявола называть, а маркграф любит порядок, поэтому дорожная стража марки цепляется ко всем подозрительным с их точки зрения личностям.

- А как насчет Вас, у Вас-то самой имеются документы? - попытался уколоть «Кастер Игнигольд» Кару.

- Во-первых, меня много кто знает лично, во-вторых, у меня имеется патент, выданный гильдией торговцев, а, в-третьих, это не Ваше дело.

- Да как же не мое. А если стража задержит Вас? Тогда провалится мое задание.

- Успокойтесь, не задержит. И, кстати, не подскажете, в чем именно заключается Ваше задание?

- Мое задание заключается в том, чтобы всегда быть с Вами рядом, госпожа управляющая торговым домом.

- Ладно уж, ясно, что ничего-то Вы мне не расскажете. Что ж, прекрасно… Запомни на будущее, - Кара резко перешла на ты, - называй меня просто госпожа, а не госпожа управляющая. Ты это запомнил, Кастер Игнигольд?

- Преотлично запомнил…

… Прошла неделя. Кара сидела на облучке повозки, держа в руках вожжи. Рядом с ней без умолку болтал ее помощник по имени Кастер Игнигольд. Он был чисто выбрит, одет в камизу и темно-коричневая котту, спину и плечи закрывал плащ, сотканный из тонкой шерсти, а на голове покоился залихватский малиновый берет с широким узорчатым кашпеном. Костюм завершали из крепкой ткани и щеголеватые охотничьи сапоги. Когда Кара увидела эти сапоги, она покривилась и хотела было заставить Игнигольда переменить обувь, но тот поклялся, что ему будет удобнее скакать на лошади именно в этих сапогах, и что он ни за что их не снимет, даже если она прикажет своим слугам стащить с него сапоги насильно. Кара хмыкнула и махнула рукой, лишь поинтересовавшись, собрал ли Игнигольд необходимые для поездки вещи. Тот элегантным взмахом руки указал ей на небольшой сундук, стоявший на земле, и сообщил, что все нужные ему вещи находятся в этом сундуке. Кара нисколько не поверила ему, но приказала ему забросить сундук в одну из повозок с товаром и занять место подле него. Игнигольд, конечно же, пропустил ее слова мимо ушей и сделал все по своему: он закинул сундук в повозку, которой управляла Кара, а сам устроился рядом с ней. Кара, никак не ожидавшая такого нахальства, вполголоса чертыхнулась и попыталась столкнуть Игнигольда с облучка, но Игнигольд оказался крепким парнем и даже не шевельнулся. Кара чертыхнулась вновь и, недовольно крикнув: «Вперед!», дернула за поводья: процессия из девяти повозок, сопровождаемых пятью конными стражами во главе с начальником, направилась в Мерсинию.

Долго ли, коротко ли, но через два дня, когда обоз прошел уже не менее пятнадцати лиг, Кара приказала сделать суточный привал, чтобы и люди, и лошади отдохнули. Слуги разбили лагерь, а ее новый помощник Кастер Игнигольд принимал в обустройстве лагеря самое деятельное участие. Повозки поставили полукругом у невысокого обрывистого берега реки, а тенты с палатками разбили прямо за повозками, из которых образовали полукруглый оборонительный вагенбург, чтобы защититься от нападения лихих людей. Конечно, можно было проехать еще сутки и достичь Каламая, разместиться там в городской гостинице, оставить лошадей на постой, а охрану товара возложить на стражу, но Каре не хотелось въезжать в город, чтобы, во-первых, не платить пошлину каламайскому магистрату, во-вторых, чтобы никому не показывать своего нового помощника, а, в-третьих, чтобы этот новый помощник не совал нос в ее каламайские дела. Риск нападения лихих людей в поле был невелик, но на всякий случай Кара приказала охранникам дежурить попарно. Каждый из охранников был вооружен одной аркебузой и имел строгое внушение от начальника, чтобы ночью караулящий не смел смыкать глаз: для этого начальник стражи передал своим подчиненным бурдюк с разведенным кислым сидром, категорически запретив пить простую воду. Все распоряжения были сделаны, все было как всегда: Кара давно потеряла счет этим дням, когда один день был похож на другой. Подошел вечер, настало время ужина. Пасшихся неподалеку стреноженных лошадей слуги привязали к повозкам и принялись готовить еду. Кара присматривала за приготовлением пищи, сидя на деревянном раскладном стуле. Над двумя разведенными кострами стояли треноги, с которых на цепях, оканчивающихся крюком, свисали пузатые котлы. В одном котле варилась похлебка на завтра, в другом - перловая каша с мясом. Когда каша сварилась и котел сняли с крюка, прямо в угли поставили заварники с водой, а когда вода в них закипела, бросили туда жженый молотый ячмень. Обождав, пока ячмень отдаст аромат воде, принялись разливать напиток по чашкам, а затем стали бросать туда кусочки меда, чтобы придать сладости напитку, который заметно бодрил и прояснял голову. Люди сидели, довольно рыгая, перекидываясь короткими репликами, а затем, набросав в угли достаточно ветвей, уселись вокруг горящего костра и принялись травить байки.

Кара хотела было идти спать в свою палатку, которую для нее заботливо разбили слуги, но все попросили Кастера Игнигольда рассказать какую-нибудь интересную историю. Он был новичком, поэтому люди надеялись услышать от него нечто свежее и совершенно занимательное, так как все свои истории слуги и работники торгового дома друг другу пересказывали уже не по одному разу, каждый раз повторяя истории на привалах. Игнигольд с радостью согласился рассказать одну быль, и даже стражи невольно отвлеклись от охраны лагеря, прислушиваясь к рассказу Кастера.

«Происшествие это случилось более сотни лет тому назад, пятого индикта, в те времена, когда благородные жандармы еще сражались с помощью своих длинных копий, могучие меченосцы одним ударом разбивали двуручными мечами округлые бацинеты вражеских пехотинцев, стараясь прорвать строй, а генуэзские арбалетчики, передвигаясь улиткой, хладнокровно расстреливали противника под защитой павез, неся врагу верную смерть на железном конце болта. Случилось так, что в перерыве между битвами капитан отряда арбалетчиков наконец-то отпустил Хуго ди Капеллари на побывку домой сроком на одну неделю, выдав ему на расходы десять серебряных флоринов. К этим серебряным флоринам Хуго присовокупил еще десять золотых, которые он забрал у еврея-ростовщика: они были частью его накоплений, которые Хуго благоразумно откладывал с каждого жалования, а еврей-ростовщик сберегал их для него. Старик-еврей чуть не рыдал, расставаясь с деньгами Хуго и умоляя его забрать гораздо меньшую сумму, но Хуго был непреклонен и взял то, что хотел, а именно - десять золотых флоринов, и с легкой душой пустился в путь. По дороге ему встретилась повозка, которую тащил за собой вол; крестьянин, управлявший повозкой, услышав, что Хуго направляется на побывку домой, предложил подвезти его, так как вдвоем ехать было куда веселее. Еще утром крестьянин возил камни для своего господина, и чтобы камни не побили повозку, крестьянин щедро устлал ее соломой, на которой теперь вольготно развалился Хуго, наигрывая веселые мелодии на своей любимой блокфлейте. Крестьянин-возница уже не раз пожалел, что пригласил Хуго скоротать путь, но лишь кряхтел, когда Хуго снова и снова играл навязчивую мелодию: от пискливой свистульки у крестьянина разболелась голова, но он не перечил, так как сам по молодости состоял в квартальном ополчении, пока не женился на девушке из богатой крестьянской семьи и не перебрался жить в спокойную сельскую округу. Заслышав звон колокола, крестьянину самому не раз приходилось бежать домой, чтобы в спешке надеть на себя доспехи и выступить на защиту родного города. А однажды ему пришлось вступить в бой с рыцарским отрядом. Естественно, как только городские ополченцы увидели издалека конных рыцарей в кольчугах вкупе с лучниками и пажами, они в страхе бросили обоз и понеслись прочь так, что только пятки сверкали, и им в спины летел звонкий свист озорных пажей. Именно поэтому, осознавая все трудности военной жизни, крестьянин был так терпелив. К тому же, крестьянину вовсе не хотелось разозлить господина стрелка и нарваться на тумаки.

Долго ли, коротко ли, но повозка добралась до развилки дорог, и Хуго, спрыгнув на обочину, горячо поблагодарил крестьянина-возницу, пожелав, чтобы Святой Христофор и далее присматривал за ним и всем его семейством. Крестьянин, поняв, что денежной благодарности за подвоз от господина стрелка он не получит, пробормотал что-то себе под нос и поехал дальше по своим делам, а Хуго двинулся по своим. Пройдя по пыльной дороге пару лиг, Хуго, наконец, добрался до небольшого городка, в котором когда-то вырос. Город этот назывался Орто: он был обнесен невысокими каменными стенами, которые никак не спасли бы город от штурмовых лестниц. В городе была только одна мощеная улица, только одна таверна, только одна церквушка, только одна скобяная лавка, только одна пекарня, только одна цирюльня, только одна торговая площадь, только одна сторожевая башня: в общем, в Орто все было в одном экземпляре, кроме домов, принадлежавших горожанам. В центре города над домами возвышалась срубленная из бревен башня, стоявшая на каменном основании, - обиталище бургграфа и его семьи. Правда, бургграф вместе с семьей месяц назад уехал в столицу, поэтому город жил без присмотра городского начальства. Но что был бургграф, что его не было - в жизни города ничего не поменялось. Получалось, что бургграф городу не был особенно нужен.

Хуго, напевая под нос неприличную песенку про монашку и черта, прошел через крепостные ворота, поприветствовав хмурого охранника, одетого в бригандину. Тот недовольно плюнул себе под ноги, всем свои видом показывая, мол, давай, топай себе, не задерживайся, и Хуго направился на рынок, где купил три луковицы, гуся, торту, капусту, корешки, калину в меду и небольшой бочонок клере. Теперь можно было заявиться домой не с пустыми руками. С рынка Хуго шел, держа в одной руке корзину с припасами, а под мышкой - бочонок с вином. Не прошло и получаса, как он уже стоял перед дощатой дверью родного дома. Так как постучать кулаком в дверь он не мог - руки были заняты, ему пришлось пару раз пнуть по двери носком сапога. Заскрипел рассохшийся пол, и дверь открыла женщина, которой еще не стукнуло и сорока лет. Она охнула, увидев Хуго, сразу бросилась ему на шею, несмотря на то, что тот держал в обеих руках подарки с рынка.

- Проходи, проходи, сынок, - запричитала женщина, приглашая Хуго перейти через порог.

- Здравствуй, мама, я вот тут гостинцы принес, - Хуго положил купленное на стол. - К ужину успеешь гуся запечь?

- Конечно же запеку, о чем ты, мальчик мой. Смотри-ка какой ты уже взрослый. А лицо-то какое смуглое.

- Так я же постоянно на воздухе бываю, - отшутился Хуго: ему не хотелось вспоминать о ежедневной муштре капитана.

- А как кушаешь, хорошо ли вас кормят?

- Да нормально, не жалуюсь.

- Да что-то ты худой.

- Нельзя мне много есть. Наемник должен мчаться на врага как волк, а удирать от врага как заяц.

- Ох, жизнь ваша тяжелая. На сколько дней прибыл, сынок?

- Дней пять побуду. Кстати, держи, - Хуго достал из мошны деньги и отсчитал десять золотых флоринов, которые передал матери.

- Да ты что, куда нам с отцом такая прорва деньжищ, оставь лучше себе.

- Не надо. У меня небольшие расходы, и деньги у меня с собой еще имеются. Бери.

- Ну хоть половину забери обратно, - мать попыталась всучить Хуго пять золотых монет.

- Оставь себе, мама! Не беспокойся за меня!

- На эти деньги три года прожить можно. Тебе не жалко?

- Что ты, мама. Конечно, нет. Забирай, но только отцу не говори, а то опять начнет кричать, что вы не бедные, что сами прожить сможете, без посторонней помощи. Потом скажешь, когда я уйду.

- Так оно, так, - кивала мать , соглашаясь с Хуго. - Хорошо, позже отцу расскажу про деньги, как покинешь нас.

- Отец-то когда придет?

- К вечеру объявится. Он шорником сейчас подрабатывает. Каждую неделю купец приезжает, привозит материал, готовые изделия забирает и сразу же с ним расплачивается. А так как на работу отец твой мимо таверны ходит, то каждый раз после работы туда заворачивает. Так что сынок, если не трудно, сходи в таверну, покарауль там отца, чтобы он не задерживался, хорошо? А то хотелось всем вместе поужинать сегодня. А какой тут может быть семейный ужин, коли он опять в таверне засидится. Так ты сходишь? Уж очень я тебе благодарна буду…

- Само собой. Сейчас и пойду, чего время тянуть? Вот сейчас хлеба чуток отрежу и пойду.

Хуго шел по улице, жевал хлеб и с нескрываемым любопытством разглядывал попадавшихся ему по пути служанок; девушки не обращали на него никакого внимания: они или торопились по своим делам, или подметали мусор перед господским домом, или приглядывали на улице за хозяйскими детьми - каждой находилось свое занятие. Вскоре Хуго достиг таверны, куда зашел, преисполненный надежды встретить старых друзей, но, к сожалению, таверна была пуста: лишь редкие гости сидели за столами и лениво пережевывали жесткое мясо, запивая его мутным пивом. Хуго тоже заказал себе пива, а к нему весьма добрую краюху хлеба, четвертину пулярки и целое блюдо жареных петушиных гребешков. От бобовой похлебки он отказался, заявив, что ему еще предстоит семейный ужин, который он не хотел бы испортить неуместными звуками. Так он сидел и не спеша попивал свое пиво, хрустел жареными гребешками в ожидании, когда, наконец, отец закончит работать. Изредка Хуго выходил на улицу, чтобы немного развеяться и подышать свежим воздухом. Там, сидя на бочке, он разморенным от пива взглядом вновь разглядывал проходивших мимо девиц, спешащих горожан, орущих и визжащих детей, ворон, сидевших на крышах домов - ему было хорошо от того, что он выпил пива, и что пил он это пиво в своем родном городе. Время шло, и часа через два рабочий люд медленно потянулся в таверну, чтобы промочить горло и с легким сердцем на нетвердых ногах пойти домой. Вскоре появился и отец Хуго. Отца звали Осмонд, был он широк в плечах, жилист и могуч. Говорили, что он руками мог разорвать подкову и не было ему равных в бою, так как он так виртуозно орудовал своей булавой с моргенштерном, что после его ударов мало кто оставался в живых. Увидев сидящего за столом сына, Осмонд громогласно захохотал, обнял поднявшегося ему навстречу Хуго и принялся хлопать его по спине, словно желая выбить пыль из его гарнаша. Когда отец и сын закончили обниматься, они уселись за стол и Хуго заказал еще по кружке пива с куриными гребешками.

- Что ж так мало? - обиделся отец. - Давай-ка я закажу кровяной колбасы. Здесь делают замечательную кровяную колбасу!

- Мать ждет. Я домой сначала зашел, гуся и вино принес. Она попросила меня встретить тебя в таверне, чтобы ты не задерживался.

- А, понятно. Тогда давай с пивом побыстрее разберемся и пойдем домой.

- Давай.

Осмонд пил пиво и от удовольствия крякал. Хуго попросил мальчишку-разносчика налить пиво из бочки, стоявшей в подвале, чтобы оно было достаточно прохладным. Ему было в удовольствие сидеть напротив отца, смотреть, как тот весело хохочет и расспрашивает его о службе. Хуго был дома, рядом были самые близкие ему люди - отец и мать, что приносило невероятное счастье. Только отец с сыном допили пиво до конца, как в таверну ворвался молодой запыхавшийся парень.

- Беда, беда! - отчаянно вопил он. - Там, там на улице беда!

- Что случилось? Ты можешь объяснить? - наперебой спрашивали его посетители таверны.

- Там это, не знаю что! Беда там!

- Пойдемте-ка глянем, братцы, что там творится, а то парень как-то чересчур перепуган.

Толпа посетителей вывалилась из таверны. На мощеной улице в десяти рутах от входа в таверну стоял вороной конь. Кольчужный покров охранял его голову от стрел и мечей, а круп был прикрыт черной стеганой попоной. На коне восседал рыцарь, одетый в кольчужный хауберг, поверх которой была надет черный длинный плащ-нарамник, на голове рыцаря покоился топфхельм с узкими прорезями для глаз. В правой руке рыцарь держал копье острием вверх. Позади рыцаря сидел еще один один, тоже весь в черном. К седлу его коня был прикреплен шест, на котором висело белое полотнище с нарисованной на нем головой черного вепря, из пасти которой торчали красные клыки ужасающего размера и не менее длинный красный язык. Глаза вепря алели от налитой крови. Второй рыцарь, как и первый, тоже носил топфхельм, но в руке он держал не копье, а меч. По-видимому, это был знаменосец черного рыцаря. Оба рыцаря сидели молча, и при виде толпы они не произнесли ни единого слова. Народ стал перешептываться между собой, оценивая незнакомцев, и вот от толпы отделился один из завсегдатаев таверны, рискнувший подойти к рыцарю, чтобы пообщаться с ним - он уже порядком нагрузился, поэтому был смел и любопытен. Парень, который поднял тревогу, попытался остановить пьянчужку и закричал: «Не надо, не подходи!», но тот не послушался голоса разума: пошатываясь от количества выпитого, он решительно двигался прямо к черному рыцарю, невесть откуда появившемуся на улице тихого Орто. Как только пьянчужка приблизился и поднял руку, рыцарь дернул за цепные поводья и его конь прыгнул на подвыпившего человека. Бедняга не успел толком что-то понять, как рыцарь мгновенно пронзил его, поднял тело над землей, а затем с силой тряхнув копьем, избавился от мертвеца, еще секунду назад бывшего живым человеком. Все, кто стоял у таверны и глазел на эту расправу, в страхе бросились кто куда, причем части посетителей удалось забежать обратно в таверну и запереть за собой дверь, для надежности забаррикадировав ее столами и крепкими лавками. Остальные, кто не вовремя не спрятался или не успел убежать, были обречены: рыцарь и его знаменосец нагоняли их и беспощадно расправлялись с ними.

- Боже, что это такое? Священника сюда, священника! Кара Господня за грехи наши, истинно, это она самая! Глядите, сам дьявол напал на наш бедный город! - гудела толпа внутри таверны.

Когда на улице никого не осталось в живых, рыцарь и его знаменосец спешились и начали выбивать двери домов, чтобы резать горожан прямо в их жилищах. Кто успел, тот выскакивал из дверей и окон: люди бежали кто куда сломя голову - кто стремился укрыться в церкви, кто убегал прочь из города, кто от страха просто метался по улицам, в надежде найти убежище. Но никто не посмел оказать сопротивление ужасным рыцарям, так как никто не в состоянии был с ними справиться - физическая мощь их была просто безгранична. В звоннице нескончаемым набатом бил колокол, словно призывая горожан укрыться в церкви, и поначалу тем, кто спрятался в церковном здании, крупно повезло. Тех же несчастных, кто смог выбраться из города, за городскими стенами поджидала неминуемая погибель. Из вечерней полутьмы их безжалостно разили копья, мечи и стрелы черных воинов, совершенно незаметных в наступившем сумраке. Охваченные животным ужасом люди, сбившись в безвольную толпу, слышали визг и вопли погибающих земляков. К полуночи в живых осталось не более сотни жителей города Орто: это были счастливчики, спасшиеся в церкви. Черный рыцарь и его жестокий знаменосец не смели войти в Божий дом - путь туда им был заказан. И черный рыцарь, и знаменосец молча стояли перед церковью, держа в руках окровавленные мечи. Они словно бы не знали, что им делать дальше, как поступить. Но уже через минуту черный рыцарь повернул голову к знаменосцу, а тот кивнул ему в ответ. Причем, они сделали это, снова не проронив ни единого слова. Знаменосец вытер меч об одежду лежавшего на брусчатке мертвеца, вложил меч в ножны и удалился, шагая по улице размеренной поступью. Его черный нарамник полностью скрывал его во тьме и не повезло бы тому, кто, спасая свою жизнь, ненароком наткнулся бы на него. А черный рыцарь молча стоял перед церковью, словно чего-то ожидая. Он совсем не шевелился и выглядел так, словно был каменной фигурой, высеченной из оникса. А затем появился знаменосец: он, попирая ногами мощеную улицу, тащил за оглобли телегу с плетеными бортами, на которую горой была навалена солома, а сзади лежала пузатая бочка с дегтем. Знаменосец быстро скидал солому у церкви, разбил бочку о стену, залив и стену церкви, и солому дегтем. Знаменосец отошел, словно оценивая проделанную им работу, и, убедившись в том, что все сделано так, как и задумывалось, он зашел в ближайший дом, прихватил оттуда плоскую масляную лампу с желтым дрожащим огоньком и поджег солому. Но знаменосец на этом не успокоился: он вновь схватился за оглобли и поставил телегу так, чтобы ни один человек не смог вырваться из горящей церкви. После этого он опустился на одно колено, вынул из ножен мизерикордию и выковырял несколько крупных булыжников из мостовой, которые подложил под колеса, чтобы телега не смогла сдвинуться с места. Выполнив работу, знаменосец встал подле своего господина и принялся ожидать, когда церковь сгорит вместе со всеми, кто в ней находился.

Хуго со своим отцом не успел заскочить в таверну, поэтому они сломя голову помчались домой: ведь там оставалась мать Хуго, ожидавшая их к ужину. Когда Хуго принялся со всей мочи колотить в дверь, ее открыла обеспокоенная мать.

- Что случилось, почему повсюду крики, почему по улице бегают люди? - тревожно спросила она.

- Где арбалет, мне нужен мой чертов арбалет! - Осмонд, врываясь внутрь, закричал на жену так, что она испуганно отшатнулась от него.

- На чердаке поищи, там он валяется.

Осмонд яростно зыркнул и полез наверх по лестнице. Он долго возился на чердаке и оттуда лилась отборная ругань, так как он все никак не мог отыскать свое оружие.

- Сынок, что случилось-то? - спросила мать Хуго.

- Проклятые рыцари напали на город, убивают всех без разбора. И ловкие такие, отчаянно ловкие, хотя их всего двое (Хуго не знал, что за воротами города во тьме прячется еще целый отряд убийц), но народу они положили страсть как много.

- Ужас какой! - воскликнула мать.

- Двери вышибают и режут всех, кого только увидят. Мы с отцом еле добрались: пришлось от них прятаться, да по улочкам убегать, а темень настала еще та - глаз выколи. Мы, мать, пойдем, мы расстреляем их, прекратим все это… Жаль, что у отца арбалет только один. И тетива бы еще не засохла…

- Сынок, опасно, как вы там двоем с ними справитесь?

- Деваться некуда, мать, они и сюда со временем доберутся. Ладно, извини: надо спешить, пойду отцу помогу, - сообщил Хуго, - что-то он долго возится.

Но Осмонд уже спускался по лестнице вниз.

- Держи-ка, - он подал Хуго свой старый арбалет, доставшийся еще от деда. В другой руке он держал пук болтов, из-за которых ему было неудобно спускаться.

Хуго взял арбалет и осмотрел его, а Осмонд, наконец, слез с лестницы. Арбалет Хуго не понравился: он был двуножным, без стремени, пояса с когтем у отца, естественно, не имелось, - с арбалетом нужно будет повозиться, но что поделать, придется обходиться тем, что есть.

- Всего семь болтов нашел, дьявол, - выругался отец, - справишься? Ты-то к этому делу более способный. А я давно уже на кроликов не охотился, промахнуться боюсь.

- Справлюсь… - ответил Хуго. - Идем. А то эти рыцари и до матери доберутся.

Хуго встал обеими ногами на лук, присел, уперев арбалет себе в грудь, и натянул тетиву. Болты он бросил в холщовую сумку, которую подала ему мать. Осмонд взял с собой топор с длинным ясеневым топорищем и крепкую дубовую крышку с массивной ручкой. «Хоть какая-то защита», - пояснил он сыну.

Вооружившись, сын с отцом вскоре добрались до улицы, где находились рыцари, которые уже восседали на своих конях и наблюдали за тем, как пылает церковь, из которой слышались страшные крики. Хуго положил болт в желоб ложи арбалета и прицелился.

- Эй, ты, черный рыцарь, обернись! - крикнул он.

Черный рыцарь дернул за цепные поводья и его лошадь, переступая ногами, стала разворачиваться. Острое копье в руке рыцаря вздымалось вверх, словно он желал пронзить им небо. Развернувшись, рыцарь принялся молча разглядывать Хуго, не предпринимая никаких действий. Знаменосец вслед за господином также развернул коня и принялся рассматривать Хуго и Осмонда, вооруженных и явно угрожавших его господину, но меч из ножен он пока не вынимал. Сто шагов разделяло двух черных рыцарей от двух горожан - отца с сыном. Сто шагов - достаточно для пуска болта. А Хуго был метким стрелком. Очень метким. И только об одном он молил Бога - чтобы тетива не подвела его. И она не подвела. Хуго нажал на рычаг, освобождая тетиву и болт устремился вперед. Мгновение - и болт влетел рыцарю прямо в глазную прорезь шлема. Лишь только кончик хвоста с деревянным оперением торчал наружу. Но рыцаря это обстоятельство нисколько не смутило: он свободной рукой схватился за торчащий хвост и вытащил болт из шлема, отбросив его в сторону. Болт упал на мостовую, звякнув металлическим наконечником. Хуго был поражен - болт должен был расколоть череп рыцаря, но ничего подобного не произошло. Он поспешно натянул тетиву еще раз, положил болт на ложе и выстрелил вновь. На этот раз рыцарь каким-то непостижимым образом сумел отклонить топфхельм и болт, мазнув по шлему, отлетел в сторону. Но, видимо, шанса на еще один выстрел рыцарь решил Хуго не предоставлять, и теперь настала очередь рыцаря нападать на арбалетчика, а знаменосца - на Осмонда. Рыцарь, зажав копье под мышкой, направил его прямо на Хуго, пришпорил коня и ринулся вперед на наглого юнца. Вороной конь звонко цокал подковами по мостовой, повинуясь воле своего хозяина. Вслед за рыцарем, вынув меч и развевая знаменем с черной головой бешеного вепря, скакал знаменосец.

- Хуго, беги! - закричал Осмонд, готовый подрубить ноги коню знаменосца, чтобы выиграть хоть немного времени для своего сына. - Беги!

Хуго бросил бесполезный теперь арбалет и побежал, пытаясь скрыться за углом ближайшего дома, а Осмонд, отпрыгнув в сторону и прикрываясь крышкой от кадки, со всей своей силы ударил коня знаменосца топором по задней ноге. Но и сам Осмонд не смог избежать рыцарского гнева, получив от знаменосца удар такой силы, что кисть руки, которой он держал импровизированный щит, оказалась сломана, а сам он, не устояв на ногах, крепко ударился спиной о булыжник мостовой. Черный рыцарь продолжил преследовать Хуго, а знаменосец слез с лошади, которой удар топором не причинил никакого вреда, и, покачивая мечом, подошел к лежащему на спине Осмонду, чтобы выбить ногой топор. Он наклонился над Осмондом, словно запоминая его лицо. Осмонд отчаянно вглядывался в прорези шлема своего противника, но ничего не сумел разглядеть, словно шлем изнутри был наполнен сплошной темнотой. А знаменосец, крутнув в воздухе меч, вонзил его острие в грудь Осмонда. Тот охнул и в отчаянии схватился за лезвие, стараясь вытащить его груди, но смерть уже коснулась его чела - Осмонду отчаянно захотелось жить, но было поздно - знаменосец, размахнувшись, ударил ладонью по навершию меча. Лезвие вошло в грудь, Осмонд захрипел и из его рта потекла пузырящаяся кровь.

«Te videre in inferno», - шипящим голосом произнес знаменосец, наступил ногой Осмонду на грудь и выдернул меч».

Так закончил свой рассказ Кастер Игнигольд. Лагерь был тих: каждый думал о том, что только что им поведал новичок, и ко сну его рассказ был, как казалось некоторым впечатлительным особам, не совсем уместен. Кара, как и остальные слуги, тоже сидела молча, глядя в потрескивающий костер.

- А что дальше случилось с Хуго и с людьми в таверне? - поинтересовался кто-то из сидевших вокруг костра, разорвав своим вопросом внезапно наступившую тишину.

- История умалчивает об этом, - загадочно ответил Кастер Игнигольд и обвел взглядом сидевших у костра людей. - Но каждый из вас может сам придумать, что затем случилось с Хуго ди Капеллари и остальными…

- Ладно, - наконец сказала Кара. - Все ступайте спать. С утра позавтракаем и вновь отправимся в путь.

Она залезла в повозку, долго думала о том, что же такое везение и невезучесть, а потом заснула.

За ночь никаких происшествий не случилось. С утра все поели, а затем принялись сворачивать лагерь. К обеду купеческий обоз вновь потянулся к своей цели. Он благополучно объехал Каламай по окружной дороге, а на следующее утро, не прекращая движение, благо, что дороги были сухими и дождь ни разу не застиг их в пути, торговый обоз, возглавляемый Карой, достиг границ Мерсинии. От королевства Мерсинию отделяла река Хундебад, которую можно было пересечь по каменному мосту длиной в сорок шагов. Мост охраняла стража, а наглый мытарь с шутками и прибаутками взимал плату за проезд. Мытарь кутался в длинный шерстяной плащ, а на его округлом животе покоился небольшой с прорезью ящик, который висел на ремне, перекинутом через шею; в этот ящик мытарь аккуратно складывал медяки, полученные от направлявшихся в Мерсинию путников. Мерсийская марка обладала широким самоуправлением, и Блистательный Король старался особо не вмешиваться в дела маркграфа Шмальца. У Шмальца был довольно скверный характер, он был страшно придирчив, часто доводил прислугу до слез и никогда не упускал момента, чтобы лишний раз упрекнуть местную знать в неуместном роскошестве. Объяснялось это тем, что Шмальц страдал от подагры и вымещал свою злобу на других, полагая, что если страдает он, то должны страдать и другие. Лишь всеобщее страдание умягчало его сердце. Шмальц постоянно носил льняные ноговицы, на которые напяливал изрядно растоптанные кожаные туфли, не раздражавшие свод стопы. Когда подагра начинала особенно мучить маркграфа, ему приходилось прибегать к помощи двоих слуг, которые осторожно водили его по замку под руки, а граф раздраженно, поминая черта и всю его преисподнюю, обзывал этих самых слуг «тупыми баранами»,так как ему казалось, что они постоянно делают все не так, как надо.

Как только торговая процессия пересекла мост, Кара приказала ехать прямо в столицу Мерсии - Фиурис. Купеческий обоз ехал день и ночь не останавливаясь, все принимали пищу на ходу, а утром обоз прибыл как раз к открытию городских ворот. Заплатив магистратский взнос, повозки Кары направился прямо в гостиный двор, чтобы там на оптовом рынке поскорее распродать привезенные товары. Задерживаться в Фиурисе Каре совсем не хотелось: она выполнила свое обещание, данное Блистательному Королю, и привезла его личного шпиона в Мерсинию. Как только повозки разгрузили, а товар уложили в свободный амбар, Кара шикнула на болтавшегося неподалеку Кастера Игнигольда, схватила его за руку и затащила в темное помещение склада.

- Ну, что будете делать, господин шпион? Я привезла Вас в столицу. И что дальше? Начнете разнюхивать, где прячут Штерна?

- Да, госпожа, - невозмутимо ответил Игнигольд. - Именно. Вот прямо сейчас я этим и займусь.

- Три дня. Я дам Вам три дня. А когда распродам товар, появитесь Вы в гостином дворе или не появитесь, то не обессудьте, если ни меня, ни моих слуг Вы не обнаружите: я в любом случае возвращаюсь домой через три дня. Вам все ясно?

- Ясно как Божий день, моя госпожа…

- Прекратите паясничать, идите, ищите Вашего Штерна.

- Ах, Манфред, где твоя рука, что меч всегда сжимала крепко! Ужель так обессилен ты, что не поднимешь крошки с пола? - театрально продекламировал Игнигольд, слегка отставив ногу и делая широкий взмах рукой.

- Вон! - злобно прошипела Кара, указывая Игнигольду на дверь амбара.

Кастер Игнигольд размашисто поклонился и исчез, а Кара, кипя от злости, только и сумела произнести:

- Вот же дурак!

Вскоре слуги сообщили ей, что Игнигольд надел плащ, берет, и, прихватив меч, ушел себе восвояси. И хотя Кару не должно была волновать его скоропостижное исчезновение, ей было все равно тревожно за этого самоуверенного мужлана. Но Кара не могла забыть о своей ответственности перед торговым домом ради лишь одного человека, поэтому ровно через три дня Кара приказала собираться домой, хотя Игнигольд так и не вернулся обратно в гостиный двор.

Кода купеческий обоз подъезжал к каменному мосту, чтобы пересечь Хундебад в обратном направлении, его на взмыленном жеребце настиг улыбающийся от уха до уха Кастер Игнигольд.

- Фух, еле успел. Примете в компанию? - на пританцовывавшем от нетерпения жеребце Игнигольд подъехал к Каре, сидевшей на облучке.

- Посмотрим. Но скажите мне, господин помощник: а почему Вы так мчались за нами словно угорелый? Ехали бы себе спокойно, ведь, как я понимаю, дело уже сделано?

- Признаюсь честно, мне страстно хотелось увидеть Вас, моя госпожа.

Кара расхохоталась:

- Давно я не слышала столь откровенного вранья. Давайте, Игнигольд, скажите правду, почему Вы так гнали своего коня?

- Как же Вы проницательны, госпожа! Не смея больше лгать Вам, я признаю, что за эти три долгих дня я промотал все деньги, которые у меня были при себе. И за проезд через мост мне заплатить было нечем. Мне пришлось бы преодолевать реку вплавь, а для этого пришлось бы раздеться донага, чтобы не замочить одежду, и, дабы не смущать своей наготой пугливых и набожных крестьянок, делать это мне пришлось бы на приличном расстоянии от дороги. Переносить такие лишения мне решительно не хотелось, поэтому я решил попытаться догнать Вас и пересечь реку вместе с Вашими повозками. Надеюсь, Вы благосклонно примете меня под свое заботливое крыло?

- Удивляюсь я Вашей наглости, господин Игнигольд. При Вас был кошель, доверху набитый золотом, а Вы за три дня умудрились спустить все. Да Вы просто страшный мот, каких свет не видывал. Уж кому-кому, но я скажу так: лично Вам купцом никогда не стать, попомните мое слово.

- Обстоятельства, моя госпожа, таковы обстоятельства. А поесть, случаем, у Вас не найдется? Со вчерашнего дня ничегошеньки не ел.

Кара внимательно посмотрела на Кастера Игнигольда, словно изучая его:

- Да уж, с Вами не соскучишься!

Когда повозки проехали мост, Кара заплатила мытарю положенные медяки и приказала остановить обоз у обочины. Стража поначалу категорически возражала, так как повозки могли создать столпотворение перед мостом, но Кара уверила их, что надолго задерживаться она не будет и буквально через полчаса вновь двинется в путь, нужно только подтянуть подпругу перед долгим переходом.

- Давайте-ка, рассказывайте, куда Вы просадили кучу золотых всего за три дня? - Кара, уперши руки в бока, сердито смотрела на Кастера Игнигольда, уплетавшего за обе щеки кусок пирога с грибами, курицей и луком.

Тот чуть не поперхнулся, но ответил в присущей ему манере:

- Моя госпожа, не понимаю: из-за чего Вы так беспокоитесь? Это были королевские деньги, а не Ваши личные.

- Мне это прекрасно известно, мне просто любопытно, на что и как можно потратить уйму золотых монет, да так потратить, что даже не останется на еду! Лошадь-то вы смогли себе купить, а еды не купили. Купили бы себе осла - дешевле бы обошлось: глядишь, и на еду осталось бы немного. Я представляю себе такую картину: по дороге идут два осла, один сидит на другом, оба едят гороховые блины, и кто из них глупее - это еще нужно угадать!

- И почему я терплю оскорбления? - печально вздохнул Игнигольд, доедая пирог. - Кстати, коня я не покупал. Я его у таверны украл у одного благородного господина. Мы с конем тихонечко, не цокая громко копытами, зашли за угол, прошлись немного, чтобы нас не стало слышно, а уж потом помчались во весь опор, нагоняя Ваш обоз, госпожа.

- О! Предо мной стоит господин конокрад. Просто замечательно! Именно этого мне не хватало! А Вы знаете, господин конокрад, что Вас могут вздернуть на ветке, как только известие о краже дойдет вон до тех милых стражников, охраняющих мост?

- Знаю, поэтому коня я здесь брошу.

- А сердце-то у Вас жестокое, господин помощник. Животное-то чем перед Вами виновато? Хотите, чтобы коня волки съели? Нет? Тогда отдайте его стражникам, когда у них пересменка будет, они коня в Фиурис отведут. Держите денарий, передайте им за беспокойство, да строго-настрого укажите, чтобы они отвечали так: коня, мол, они в Фиурисе обнаружили, конь был отвязан и бродил одинокий по улицам.

- Хорошо! - Игнигольд взял из рук Кары денарий.

- Погодите, возьмите-ка еще один. Стражей-то двое. Чтоб никому не было обидно. Только не говорите прямо, что Вы украли коня, умоляю Вас. И побыстрее, прошу Вас, побыстрее. Не болтайте со стражниками долго: мы уже собираемся.

Кара вновь сидела вместе с Игнигольдом на облучке, но уже не пыталась столкнуть его.

- Спасибо Вам, - неожиданно промолвил Кастер.

- Да не за что, - ответила Кара. - С Вас два денария.

- Как скажете, - Кастер помолчал, а потом выдохнул: - Я убил его.

- Кого? - Кара повернулась к Кастеру.

- Мага. Манфреда Штерна.

- Ужас какой!

- А золотые потратил на подкуп его охраны. Частично.

- Что значит частично?

- Часть охраны тоже пришлось того.

- Что того?

- Убить…

- Вы приехали со мной в Мерсинию, чтобы убить его?

- Нет. Выкрасть и вывезти, по возможности. А если не получится, то убить.

- Теперь Вы и меня убьете?

- Нет, - Кастер поднял голову и посмотрел на небо. - Вы мне нравитесь, Кара.

- но Вы же убийца!..

- Обстоятельства, к сожалению, иногда сильнее нас.

- Да как же так?

- А Вы думаете, что наш Блистательный Король просто так заинтересовался каким-то несчастным магом? О нет! Кара, Штерн был не простым магом. Такие, как он появляются раз в тысячу лет, а, может, и еще реже.

- Так кто же он?

- Великий маг-магистр, который пообещал маркграфу Шмальцу помощь в завоевании нашего королевства и убийстве Блистательного Короля.

- Это правда?

- Чистая правда. Реки крови пролились бы по нашей стране, многих поразил бы мор и голод. И еще неизвестно, как бы к этому отнеслись наши соседи, ведь так удобно покорить раздираемую бедами страну. А Шмальц и Штерн рука об руку управляли бы всем этим хаосом. И настали бы страшные времена: за год, всего за какой-нибудь год наша страна, наша цветущая страна исчезла бы, и все люди погибли бы или были покорены…

- Но как Вы смогли убить Великого мага-магистра? Разве может обычный человек хоть на один шаг приблизиться к нему без его дозволения на это?

- Простой человек не может. Но я могу.

- Почему?

- Я его сын…

И тут Кара проснулась.

Глава 27. Часть I

Каре удалось улизнуть из общежития до прихода охранников, которым она оставила в двери записку со словами: «Ушла в церковь. Стучать бесполезно». Она надеялась добраться до церкви Святого Паприкия пораньше, но, к сожалению, опоздала: волонтеры уже начали убирать скамьи и расставлять столы. Линда сегодня не работала, поэтому никто не мог подсказать Каре, что ей делать дальше: ей пришлось одиноко стоять посреди зала, не зная, за какую работу взяться.

- Здравствуйте, - раздался мужской голос и Кара обернулась: это был Роберт Аполлион. - Девушка, Вы не знаете, чем заняться? Тогда идите за мной, я найду Вам работу.

- Я в прошлый раз помогала Линде. Если Вы помните, мы вместе с ней хлеб резали.

- К сожалению, эти места уже заняты, - почти сочувственно ответил Роберт Аполлион. - Мне было бы неудобно просить, чтобы Вам уступили место только ради того, чтобы именно Вы резали хлеб.

- Ой, нет-нет, не надо ради меня так поступать, мне и самой неловко было бы, - замахала руками Кара.

- Отлично, что Вы понимаете меня. Идемте, - и Роберт Аполлион повел Кару ко входу.

- Вот Ваша задача: Вам придется стоять перед входом и пропускать людей организованными группами, чтобы в церкви не было давки и столпотворения, как это случилось в прошлый раз. Сейчас я постараюсь привести еще двух человек. Мне кажется, что вы втроем справитесь с этой задачей.

- Извините, я еще никогда не стояла на страже врат, получится ли у меня?

- Ха-ха-ха, - рассмеялся Роберт Аполлион. - На страже врат. Интересный оборот. Мне кажется, что все у Вас получится, не бойтесь. Зачем заранее сомневаться в результатах того, что Вы еще ни разу не делали? Попробуйте! Будьте смелее!

- Хорошо, буду смелее, но как я узнаю, сколько человек нужно запускать внутрь?

- А вот для этого снаружи будут дежурить два человека: они будут сдерживать толпу, а в зале останется один из вас. Именно он и будет сообщать, когда можно будет запускать следующую партию. И не беспокойтесь, вы все будете подменять друг друга каждые полчаса, чтобы не замерзнуть на улице. Вас такое устраивает?

- Вполне. Кажется, работа предстоит легкая, справлюсь.

- Вы думаете, что легкая? - Роберт Аполлион приподнял очки и изучающе окинул Кару взглядом.

- Я что, ошибаюсь? - смутилась Кара.

- Возможно, что и легкая. Кому как, - ответил Роберт Аполлион. - Ждите у двери, сейчас я пошлю к Вам еще кого-нибудь.

Кара осталась ждать остальных «стражей», а Роберт Аполлион ушел подыскивать ей новых напарников. И они не заставили себя долго ждать. К Каре подошли двое: юноша и девушка. Кара сразу поняла, что они оба были студентами, но явно не старшекурсниками. Юноша был брюнетом с такими же голубыми, как у Кары глазами, девушка же была слегка смугла, черноволоса и кареглаза. У юноши был прямой нос, слегка припухлые губы, а волосы он небрежно зачесывал назад, как и его кумир - Роберт Аполлион. Единственным отличием было то, что у Аполлиона волосы слегка кудрявились, а у юноши они были совершенно прямыми. Спутница юноши не выглядела красавицей, но у нее было свежее лицо, изогнутые дугой брови, изящный нос с легкой горбинкой, и она, как заметила Кара, постоянно щурила глаза, словно ей не хватало очков. Щеки девушки хоть и были мило припухлыми, но Кара решила, что к старости они, пожалуй, будут свисать с ее лица. Юноша первым протянул Каре руку и представился:

- Руфус.

Каре пришлось с ним поздороваться:

- Кара.

- Очень приятно, - ответил Руфус. - А это Дилана. Мы учимся вместе.

- Где, на каком курсе? - машинально спросила Кара.

- Она - факультет психологии, - кивнул на Дилану Руфус. - А я - журналистики. Третий курс.

- Ясно-понятно, - ответила Кара. - Что ж, и как мы будем распределяться?

- Я могу снаружи подежурить, а вы обе оставайтесь в церкви, - начал было Руфус. - Здесь теплее.

- Постойте, - возразила Кара, - но Аполлион дал четкое указание, чтобы мы менялись каждые полчаса, и что внутри здания должен остаться только один человек. Так что давайте не будем ему перечить, хорошо? Да и час торчать на холоде, в одиночку сдерживая толпу, - тоже занятие не из приятных.

- Извините, но я все же буду подменять Дилану всякий раз, когда настанет ее очередь находиться снаружи. Это мое решение.

- Дело Ваше, - не стала возражать Кара и сразу же предложила: - Ну что, тогда начнем? А то время, похоже, уже поджимает.

- Хорошо, давайте начинать. А ты, Диля, чуть что, сообщай нам сколько людей внутрь впускать. Хорошо?

Дилана, которую оставляли внутри собора, молча кивнула головой.

Когда Кара с Руфусом очутилась на лестничной площадке у входа в церковь, Кара спросила:

- Можно поинтересоваться?..

- Можно… - выдохнул Руфус.

- А Дилана что, немая?

Руфус с удивлением посмотрел на Кару:

- Почему Вы так решили?

- Ну, она все время молчит, до сих пор не произнесла ни одного слова.

- Не хотелось бы мне обсуждать это за спиной Диланы, но так как, зная, что она не стала бы возражать, я Вам, так и быть, раскрою ее тайну: Дилана больна редким генетическим заболеванием под названием «ауросиленция». Так-то она, конечно, вполне себе может поддерживать разговор, она же не сумасшедшая какая, просто до нее нужно достучаться, сделать так, чтобы разговор этот заинтересовал ее.

- Ой, впервые слышу о такой болезни, - ахнула от удивления Кара.

- Я же объясняю Вам - болезнь эта довольно редка.

- А можно хоть немного узнать о ее симптомах, чтобы я Дилану случайно чем-нибудь не обидела?

- Да отчего же нельзя? Конечно можно, - согласился рассказать Руфус. - Первый симптом: как правило, человек, больной ауросиленцией, обычно никогда не вступает в разговор первым, пока его лично об этом не попросят; второй симптом: человек полностью игнорирует детали, не относящиеся непосредственно к теме разговора; третий симптом: разговор должен нести определенную смысловую нагрузку, а не являться обыкновенным человеческим трепом; четвертый симптом: в разговоре должны присутствовать как тезис, так и антитезис, и, возможно, синтез, иначе больному ауросиленцией разговор быстро наскучит и он прекратит в нем участвовать; пятый симптом - это полное неприятие обсценной лексики: если она присутствует в разговоре, то больной мгновенно умолкает и замыкается в себе; шестой симптом: если мнение больного ауросиленцией не были услышано или принято в расчет, если от него отмахнулись, или пропустили мимо ушей, или оно намеренно игнорируется, больной может впасть в состояние ступора, либо, наоборот, стать крайне агрессивным. Скажу Вам по секрету, что бедную Дилю чуть не отправили в психоневрологический диспансер, когда она напала на отца с кулаками, шипя как кошка: «Ты не слышишь меня, ты совершенно не слышишь меня!» Седьмой симптом - больные ауросиленцией не переносят слова и/или словосочетания «клянусь», «обещаю», «это правда», «честное слово», «вы что, мне не верите?» и им подобные: это их выводит из себя. И, наконец, последний, восьмой симптом, очень необычный и удивительный: бывает, что больные ауросиленцией ни с того, ни с сего начинают произносить слова наоборот: тогда общение с больным становится практически невозможным, так как обычному человеку крайне трудно распознать, что именно больные говорят. Вот, например, - и Руфус с выражением прочитал стихотворение:

Аторис-кичьлам йындеб,

Атещин ьшил ябет тедж.

Ытчем иовс ьдубазоп:

Ыт нежун ен умокин.

- Его недавно Дилана мне прочитала, - с довольным лицом пояснил он. - И именно такие слова есть неоспоримое доказательство того, что Дилана больна ауросиленцией.

- Ух ты! - восхитилась Кара. - Никогда бы не подумала, что можно так разговаривать. Ничего не понятно, конечно. А они друг друга понимают, когда говорят этими перевернутыми словами?

- Вот чего не знаю, того не знаю, - вздохнул Руфус. - Мне как-то в голову не приходило искать еще одного человека, похожего на Дилану, чтобы экспериментировать с ними.

- Эх, могла бы я так наоборот разговаривать, - мечтательно промолвила Кара. - Ух, я бы кое-кого пропесочила, но так, чтобы им это было непонятно.

- Ах да! Чуть не забыл: общение Диланы с другими людьми происходит исключительно в форме диа-, триа- и полилога. Никаких монологов! Сама с собой Дилана не разговаривает.

- А что такое диа-, триа- и полилог? - Кара почувствовала себя неловко, так как не знала значений этих слов.

- Это разговор двух, трех и более людей друг с другом.

- Как все сложно…

Тут дверь открылась и из нее показалась голова Диланы, которая произнесла:

- Все готово.

У подножия лестницы уже топталось несколько человек и Руфус крикнул им:

- Скоро будем запускать. Подождите еще немного, пусть народу побольше будет. Хорошо?

- Хорошо, парень, минут десять-пятнадцать подождать мы завсегда можем, - ответил за всех пожилой бородатый мужчина, одетый в длинное пальто.

Через десять минут, когда людей собралось чуть больше, Руфус открыл дверь и сообщил Дилане о том, что люди готовы заходить. Дилана коротко кивнула:

- Хорошо, пропускайте.

Кара и Руфус принялись за работу: они партиями пропускали бездомных внутрь, а те, позавтракав, покидали здание церкви, расходясь по своим делам. Каре работа нравилась: ей хоть и приходилось торчать на морозе, но бездомные послушно исполняли все ее указания, не переча ей. Прошло уже более получаса с начала дежурства, когда Руфус предложил Каре зайти внутрь, так как ее время закончилось. Каре было жаль Руфуса, который остался бы один, поэтому она отказалась это делать, хотя уже минут пять как притоптывала, чтобы отогреть продрогшие ноги.

- Да зайдите Вы внутрь, Кара, - Руфус, казалось, был недоволен ее упрямством. - Простынете и заболеете. Уверяю Вас, что я один со всем справлюсь. Идите, Кара, идите, - продолжал он настаивать, намереваясь открыть дверь. - Скоро все закончится: практически уже никто не подходит, поэтому минут десять-пятнадцать, и я тоже зайду внутрь.

Кара, наконец, согласилась с его доводами: как-никак через три дня ей предстояла поездка в отель «Эребус», а пропустить поездку из-за болезни Каре ой как не хотелось. Но только она вошла внутрь, как была озадачена увиденным: староста церкви Роберт Аполлион явно что-то готовил, так как часть бездомных никуда не уходила, а терпеливо стояла у стены, пока Роберт Аполлион вышагивал туда-сюда и что-то им увлеченно объяснял. Слов его Кара расслышать не могла, так как в зале стоял густой человеческий гул, время от времени разрываемый звонкими голосами волонтеров. Естественно, что Кара решила задержаться и узнать, что на этот раз придумал Аполлион.

Она повернулась к Дилане и спросила:

- А ты не знаешь, что будет происходить?

- Песнопение, - коротко ответила та. - Будут петь.

- Кто? - удивилась Кара.

- Бездомные. Те, кто из хора, - пояснила Дилана.

- Как интересно! - восхитилась Кара. - А можно мне послушать?

- Как тебе будет угодно, - Дилана по прежнему была немногословна.

- А можно поинтересоваться, о чем они будут петь?

- Можно, - ответила Дилана и замолчала.

Кара поняла, что у Диланы нет желания разговаривать с ней, но любопытство перебороло ее, и она все-таки решила поинтересоваться:

- И о чем же они будут петь?

- Я не знаю. Поинтересуйся у Аполлиона.

- Э-э-э, - неловко протянула озадаченная ее ответом Кара. - Но ты же сама только что сказала, что ты знаешь, о чем будут петь бездомные вместе с Робертом Аполлионом, а теперь утверждаешь противоположное!

Дилана посмотрела на Кару как на сумасшедшую:

- Я не говорила, что я знаю, о чем они будут петь.

- Да как же…

- Я лишь сказала, что у тебя есть право поинтересоваться, о чем будут петь, не более.

- Вот я и спросила у тебя…

- А почему у меня?

- Ну, не знаю…

- Вот итог. Ты могла спросить, у кого следует узнать, о чем будет песнопение, но ты этого не сделала, ты почему-то предположив, что именно я обладаю таким знанием. Если бы ты просто спросила: кто знает, о чем будет петь собираемый Робертом Аполлионом хор, я бы тебе ответила прямо, что текст песни, который будет петь хор, знает только сам Роберт Аполлион и его хористы.

- Но, - возмутилась Кара, - ты уже из контекста моего вопроса могла понять, о чем я на самом деле тебя спрашиваю, а не играть со мною в кошки-мышки.

Дилана незамедлительно посоветовала:

- Научись сначала правильно задавать вопросы, чтобы получать на них нужные тебе ответы.

Каре стало обидно и она надула губы, так как эта девчонка с загадочной болезнью совсем не по делу отчитала ее. К тому же разве можно так грубить человеку, с которым познакомился всего около получаса назад?

Кара, чтобы отвлечься, открыла дверь и сообщила Руфусу, что можно запускать последних оставшихся бездомных. Руфус прошел в дверь, пропуская еще не менее пятнадцати человек. Уже давно рассвело: свет и холод пытались прорваться с улицы внутрь церкви

- Идите, рассаживайтесь, - Руфус указал бездомным на свободные столы, а сам направился к Роберту Аполлиону. Бездомные из последней партии прибавили шагу, чтобы получить пищу и занять свободные места. Часть бездомных заканчивала завтракать, часть только принималась за него, а волонтеры, не обращая внимания на принимавших пищу людей, уже начали убирать оставленную на столах посуду, собирать хлебные объедки, протирать столы и кое-где мыть пол. Но Руфус не успел до песнопения переговорить с Робертом Аполлионом, так как тот жестом остановил его, а сам встал напротив импровизированного бродяжьего хора и, энергично взмахивая руками, звонко запел, поддерживаемый нестройными голосами:

Роберт Аполлион.

Где бы ни был ты, где б ни скитался, никогда ты не будешь один,

Если в сердце твоем обитает твой Спаситель и твой Господин.

Хор бездомных.

Он помнит все, Он знает все, и Он тебя спасет,

Ты верь Ему, молись Ему, спасенье в рай ведет!

Роберт Аполлион.

Господин милосерден к невинным, но расплата преступников ждет:

Где бы грешники не укрывались, Господин все равно их найдет.

Хор бездомных.

Он помнит все, Он знает все, и Он тебя спасет,

Ты верь Ему, молись Ему, спасенье в рай ведет!

Роберт Аполлион.

Господина прими всей душою и смиренно предстань перед Ним,

Лишь тогда он пребудет с тобою, лишь тогда будешь ты Им любим.

Хор бездомных.

Он помнит все, Он знает все, и Он тебя спасет,

Ты верь Ему, молись Ему, спасенье в рай ведет!

Кару удивили слова этой необычной песни: она всегда полагала, что церковь должна провозглашать Божию любовь, а в словах песни присутствовала явная угроза в адрес грешников и имелось обещание наказать их. Причем грешникам не предоставлялось никакой возможности каким-то образом искупить свои греховные поступки.

- Можно задать вопрос? - поинтересовалась Кара у Диланы, стоявшей неподалеку.

Но Дилана приложила палец к губам и произнесла:

- Т-с-с-с! Еще куплет. Я знаю эту песнь.

Кара умолкла - теперь эта несносная девчонка взяла и заткнула ее - и продолжила внимать хору: ну хорошо, один куплет, так один куплет, можно и подождать.

Роберт Аполлион.

По его, Господина, веленью, ты свершаешь благие дела,

Весть народам несешь про спасенье от вселенского черного зла.

Хор бездомных.

Он помнит все, Он знает все, и Он тебя спасет,

Ты верь Ему, молись Ему, спасенье в рай ведет!

Когда песня закончилась, Дилана обратилась к Каре:

- Давай, задавай свой вопрос.

- Кхм, - прокашлялась Кара. - Мой вопрос таков: церковь должна проповедовать любовь, а тут проповедуют какую-то ненависть, правильно ли это?

- Правильно, - ответила Дилана. - Это рациональное поведение.

- Это еще как? - удивилась Кара.

- Чего ты можешь добиться своей любовью? - задала встречный вопрос Дилана и сама же ответила на него: - Ничего. Лишь под угрозой неминуемого наказания человек перестает грешить.

- Но, как мне кажется, - возразила Кара, - задача религии - не выпячивать греховность человека, а наоборот - прославлять Бога за его любовь к своему созданию, человеку.

- Скажи, тебе станет легче от того, что ты любима Богом, но, выходя на улицу, ты всякий раз будешь опасаться за свою жизнь? - спросила Дилана. - Или, если у тебя появится возможность, то ты выберешь такого Бога, который будет неотвратимо карать преступника, покусившегося на тебя? Причем карать с фатальной неизбежностью, но, заметь, карать справедливо, по делу, а не по личному произволу. Такому Богу не нужно будет заботиться о всеобщем благе для всего человечества, как и о любви к себе или к человеку. Такому Богу будет достаточно установить жесткие правила поведения людей и наказывать за их несоблюдение. Уверяю тебя, что именно в таком обществе человеку будет жить наиболее комфортно. Что человеку до любви Бога? Любовь без заботы - это не любовь. Абстрактная любовь - это пустышка, не нужная никому. А вот забота, даже без любви, - куда значимее, весомее и понятнее любому из нас. Пусть Бог никогда не полюбит людей, но пусть он позаботится о них, хотя бы даже его забота будет заключаться только в одном - в неизбежном наказании злодеев и уничтожении того зла, что они влекут за собой. Всевидящее око и длань наказующая - только одно это стало бы огромной победой Бога. Уверяю тебя: именно такой Бог нужен людям, именно о таком Боге все мечтают. Бог-судья и Бог-палач - таков должен быть осознанный выбор человечества, а не некий Бог, абстрактно обожающий малоизвестных ему двуногих личностей, населяющих Землю. Не любовь нужна людям, а забота и защита. С любовью люди сами как-нибудь разберутся, уверяю тебя.

Кара была столь поражена этой контрадикторной тирадой Диланы, что не посмела ей что-либо возразить. К девушкам подошел Руфус, уже переговоривший с Робертом Аполлионом.

- Что случилось? - с ходу поинтересовался он, ощущая напряженность, возникшую между Карой и Диланой.

- Кара никак не может понять концепцию contingat malum præferri bono, - ответила Дилана.

- Дилана, не кажется ли тебе, что ты слишком забегаешь вперед? - сухо произнес молодой человек.

Кара почувствовала себя неловко: кажется, она услышала от Диланы то, что не должна была услышать.

- Извини, ты прав, - не стала возражать Дилана и замолчала.

- А знаете, давайте-ка сходим в «Уткин нос», - неожиданно предложил Руфус, чтобы хоть как-то сгладить неловкость ситуации. - Тут имеется кафе неподалеку…

- Я хорошо знаю это кафе, давайте сходим… - сразу же согласилась Кара, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу .

- Тогда давайте поможем прибраться и пойдем, никто не против?

- Я только за, - поддержала его Кара.

Волонтеры помогали убираться, а хор, состоявший из бездомных, с которыми Роберт Аполлион только что пел песню, теперь окружал Роберта Аполлиона: он с жаром объяснял людям что-то важное. Каре не удалось понять, о чем они говорят, хотя она и пыталась во время мытья пола подобраться к ним как можно ближе. Руфус, похоже, заметил ее старания, поэтому пристыдил ее, что она отлынивает от работы и заставил убираться в дальнем углу церкви. Прошло не более получаса, как все было прибрано и волонтеры стали расходиться: кто на работу, кто домой. Роберт Аполлион уже распрощался с бездомными и, заметив, что молодые волонтеры тоже уходят, крикнул через зал:

- Руфус, вы уже все?

- Да, профессор, - откликнулся Руфус.

- Хорошо. Увидимся в понедельник?

- Обязательно, профессор.

- Тогда удачи!

- Спасибо, профессор.

Руфус повернулся к Каре:

- Ну что, идем?

- Идем.

- Немного рановато для обеда, - коротко констатировала Дилана, когда троица вышла на улицу.

- А мы не будем спешить, правда, Кара? - спросил Руфус.

- Как пожелаете, - уклонилась от прямого ответа Кара. Ей самой, конечно же, очень хотелось есть, но она решила немного потерпеть, чтобы не выглядеть перед Руфусом и Диланой слишком несдержанной.

- Кара, на кого ты учишься? - неожиданно спросила ее Дилана.

- На врача-генетика, - ответила Кара.

- Никогда бы не подумала.

- Это почему же?

- Ты красивая, зачем тебе генетика? Таким, как ты, песни посвящают, - и Дилана запела, безбожно фальшивя. - Ах, моя дорогая, красота неземная, по тебе я страдаю, от любви изнывая.

Кара не выдержала и захохотала во весь голос.

Дилана удивилась и спросила:

- Я что-то напутала? Кажется, все в рифму. В рифму ведь? - она обернулась к Руфусу.

Руфус, который сам старался не засмеяться, поспешил поддержать ее:

- Да-да, все в рифму, абсолютно все в рифму. Но, ты уж прости, ужасно фальшиво.

- Фальшиво? Несомненно! - согласилась Дилана. - Но не ужасно. Ничего ужасного я не вижу. Но если даже ужасно, ну и пусть. Главное - в рифму.

- И не поспоришь, - согласился с ней Руфус.

А Кара, вдоволь насмеявшись, заявила:

- Да, честно говоря, я была бы чрезвычайно польщена, если бы кто-нибудь посвятил мне песню или стихотворение. Но с одним условием: пусть это будет человек с полетом фантазии, творческий человек, а не такой вот писака.

- Долго так не протянешь, если постоянно будешь витать в облаках, - возразила Дилана. - От земли оторвешься и корни свои оборвешь, тогда соки земные тело насыщать перестанут.

- Будем тогда солнышком питаться, его горячими лучами, - улыбнулась Кара.

- Угу, - возразила Дилана. - Попробуйте, если сможете.

Так, болтая о том о сем, компания добралась до «Уткина носа». Колокольчик, как всегда, поприветствовал Кару, а дядя Барбас, как обычно, дежурил за стойкой бара. Из кухни слышались недовольные крики Мелины, которая отчитывала незадачливого Ангуса Брата, Левиафан же гремел посудой.

- Помирились? - спросила Кара.

- Есть такое дело, - ответил ей дядя Барбас, поправляя очки, небрежно сидевшие на носу. Он читал в журнале «Unterhaltsame Wissenschaft» статью, которая описывала необычные семейные отношения племени мамаяно из Амазонской сельвы. В статье утверждалось, что в лесах Амазонии учеными был обнаружен гриб, манипулирующий не только поведенческими паттернами, проявляемыми человеком, но и его нешаблонным и разумным поведением. Споры гриба класса Deliromycetes размножались на листьях кустарника Psychotria insana и, попадая в организм человека-носителя на дрожжевой стадии размножения, проникали в мышечные ткани и нервную систему хозяина, полностью изменяя его поведение. Причем споры заражали исключительно представителей сильного пола, а в женских организмах они быстро погибали. Ученые выяснили, что мужской организм вырабатывал слишком мало эстриола и эстрона, и поэтому он не мог справиться с грибковой инфекцией. Зараженные грибком мужчины начинали проявлять подозрительную заботу о семье, навсегда покончив с распитием кауима в компании с другими соплеменниками. Само собой, пытливый женский ум со временем обнаружил странные, но полезные изменения в поведении мужчин, поэтому, порасспросив своих мужей, женщины племени мамаяно выяснили природу столь необычной дружелюбности их некогда воинственных мужей, прежде никогда не отказывавшихся испечь над жаркими угольями сердце или голову убитого ими чужака. Немного поразмыслив и прикинув все за и против, женщины племени мамаяно, проведя тайное совещание между собой, как одна принялись заражать своих мужчин алиментарным путем, намеренно подбрасывая им в пищу усыпанные спорами листья психотрии. Поначалу мужчины не догадывались о столь предательском коварстве своих жен, но когда правда выплыла наружу, представители сильного пола не стали применять к женщинам меры репрессивного характера, так как к тому времени отношение к жизни и семье у мужчин-мамаяно удивительным образом переменилось. Дошло до того, что женщинам племени мамаяно приходилось браться за луки и стрелы, чтобы пресечь попытки воинов соседних племен полакомится мозгом их кротких и ласковых мужей. Благодаря грибу Deliromycetes за достаточно короткое время в социуме мамаяно все перевернулось с ног на голову: женщинам пришлось объединяться в вооруженные отряды, чтобы защитить свои семьи от враждебных племен, в то время как мужчины стали заниматься детьми, сохранением семейного очага и приготовлением пищи. А готовили мужчины-мамаяно, надо сказать, просто прекрасно. Вскорости слухи о воинственных воительницах из племени мамаяно расползлись по всей Амазонии, и в сельву стали наведываться белые сеньоры, желающие запечатлеть амазонок из Амазонии на фото- и видеокамеры. Женщины племени мамаяно не препятствовали белым господам, справедливо полагая, что лишние деньги, полученные за фото- и видеосъемку, в семейном хозяйстве лишними не будут.

А Кара вместе с новыми приятелями уже нашла свободный столик, сняла куртку и хлопнулась на диван. Она решила сначала позвонить Корсону, а уже потом сходить и вымыть руки, пока Руфус и Дилана вдвоем ушли в уборную. Корсон долго не брал трубку, но затем все-таки ответил:

- Привет. А я туда-сюда мотаюсь, сейчас вот в очереди сижу в ведомственной поликлинике. Обследовать будут. По кабинетам придется хорошенько побегать.

- Так ты не сможешь в «Уткин нос» подойти?

- Никак не смогу, моя дорогая. Боюсь, что в поликлинике часа на три точно застряну, потом на склад ехать, форму выбирать. Потом подшивать нашивки и знаки различия. Гладить-парить. А вечером с коллективом знакомиться будем, в бар придется народ вести. Ты уж извини.

- Да ничего, у меня есть сопровождающие.

- Это кто? - живо поинтересовался Корсон.

- Познакомилась в церкви. Вот заскочили поесть в «Уткин нос». Жаль, что тебя сегодня не увижу.

- Прости, но сегодня никак. Сама понимаешь, с понедельника выхожу на службу.

- А завтра?

- Завтра у нас суббота. Завтра я смогу. Только не с утра. Если среди будущих сослуживцев любители погудеть найдутся, то с утра я буду отсыпаться.

- Как и я. Тогда созвонимся ближе к обеду?

- Я не против, давай. Извини, меня в кабинет на осмотр вызывают.

- Хорошо-хорошо, давай, иди осматривайся. Пока.

- Пока.

Подошли Руфус и Дилана, и Кара в, свою очередь, пошла мыть руки.

Когда она вернулась, Руфус и Дилана терпеливо ожидали ее, чтобы сделать заказ, а Хосе Эваристо отирался неподалеку.

- ¿Quiénes son tus nuevos amigos? - спросил он Кару, наконец подойдя к троице студентов.

- Los estudiantes como yo, - вздохнув, скорчила Кара несчастную рожицу. - Los buenos alumnos de familias muy pobres…

- ¡Ja, ja, ja! De acuerdo, bueno, probablemente tengas razón, - согласился с Карой Хосе Эваристо. - Тогда ничего заказывать не будешь? Может, вам всем воды принести?

- Ая-яй-яй, ты что? - возмутилась Кара. - Я же только шучу. - Она обратилась к Руфусу и Дилане, - что ж, господа студенты, гудим на всю стипендию?

Руфуса ее предложение определенно смутило. «Ясно-понятно, он и в самом деле из небогатой семьи, - решила Кара, - поэтому с деньгами у него туговато. Погудеть не получится. Что ж не буду давить на парня, предложу что-нибудь попроще».

Дилана на ее предложение вообще никак не отреагировала, так как вопрос, с которым к ним обратилась Кара, был риторическим.

- Что ж, тогда по мороженому-пирожному? И по газировке?

- Хорошо! - согласился на ее предложение Руфус, а Дилана только молча кивнула.

Пока студенты заказывали сладкое, Кара, украдкой поглядывая на Дилану, пыталась придумать, с чего бы начать разговор с этой странной девушкой, и как только Хосе Эваристо исчез на кухне, Кара вдруг ни с того ни с сего брякнула:

- Дилана, а кто тебе нравится? Кто кажется интересным человеком? Таким человеком, с котором ты могла бы разговаривать часами, разговаривать просто ни о чем…

Дилана удивленно воззрилась на Кару, словно перед ней сидела малолетняя дурочка:

- Я не понимаю смысла твоего вопроса. Зачем мне с кем-то разговаривать ни о чем? Я могу найти себе более интересное занятие.

- То есть, ты вообще никого не обсуждаешь? Тебя не волнует, во что одеты политики и знаменитости, красивые ли они или уродливые, суетливые или спокойные, общительные или замкнутые? Тебя не интересуют ни их взгляды, ни поступки, ни высказывания?

- Мне люди интересны постольку, поскольку они не вредят другим. А если они еще и приносят пользу, то я это только приветствую. Поэтому-то я и принимаю посильное участие в помощи бездомным.

- Значит, тебе интересно оказывать помощь бездомным?

- Ничуть. Помощь бездомным не является моим приоритетом.

- А может мы закончим?.. - попытался вмешаться в разговор Руфус, но Дилана ответила:

- Почему? Если Каре так любопытно, я могу ответить на ее вопросы. Мне это не трудно.

- Тогда какова твоя цель? - продолжила свой «допрос» Кара. - Ты помогаешь бездомным, но тебе сама по себе помощь не интересна. Что же тогда интересно тебе?

- Изменение божественной парадигмы.

- Опа! - воскликнула потрясенная Кара. - Знать бы мне еще, что это такое!

- Смена церковных постулатов, сопровождаемая устранением нынешнего Бога и заменой его на другого. Либо наоборот: сначала смена старого Бога на нового, а затем неизбежные перемены в церкви. Второй путь куда радикальнее.

- А разве человек может заменить Бога?

- В том-то и загвоздка. Либо мы заменим Бога только на бумаге, либо он реально передаст свой престол Богу, которого создадим мы.

- Ты меня с ума свести хочешь? Я совсем не понимаю, о чем ты говоришь.

- Поясняю: некоторые ученые полагают, что Большой Поворот дает нам шанс изменить божественную парадигму. Сейчас нащупываются пути, как это возможно сделать. Все это крайне интересно, но я не должна тебе об этом рассказывать - это не моя тайна.

- Но если человек сменит Бога, получается, что он сильнее Бога.

- Отнюдь. Человек не будет менять Бога. Он попросит его покинуть свое место и уступить его другому. Если Бог есть любовь, как говорит церковь, Он немедленно должен уйти, покинуть, так сказать, свой трон. Если Он этого не сделает, значит, Он просто самовлюбленный эгоист, и новому Богу придется силой сменить старого.

- И на кого хотят сменить нынешнего Бога?

- Кандидаты имеются.

- Не будешь говорить, кто именно?

- Не буду. Но еще раз повторю: все произойдет при условии развития Большого Поворота, который создаст необходимую дивергенцию и у нас появится выбор.

- А если Бог остановит Большой Поворот, чтобы ничего не менялось?

- Он может это сделать при одном условии: если Он существует.

- А как вы хотите Его поменять, если Его не существует? Где тут логика?

- Логика в самом Большом Повороте. Бог возникнет прямо на наших глазах. Мы его сотворим. И я завидую тем, кто его сотворит: hii possunt tangere Deus.

- Охренеть, - только и смогла вымолвить Кара. Теперь ей стало совершенно ясно, что Дилана окончательно рехнулась, а Роберт Аполлион, похоже, руководил какой-то безумной сектой сумасшедших студентов, частью которой была Дилана. Да и Руфус, похоже, тоже не отставал от своей подруги. «Интересно, - подумала Кара, - а Линда тоже состоит в этой секте? Ох, предупреждал же меня Корсон!»

Подошел Хосе Эваристо: он принес мороженое, корзинку пирожных и газировку. Ему пришлось извиниться за задержку, так как Ангус Брат вовремя не достал из морозилки смесь для приготовления мороженого, поэтому пришлось ждать ее разморозки. Кара успокоила его, сообщив, что не случилось ничего страшного, и пока их компания ожидала заказ, они успели мило поболтать. Когда Кара разговаривала с Хосе Эваристо, от ее внимания не ускользнул тот факт, что Руфус бросал на нее тревожные взгляды: было похоже, что простодушная и прямолинейная Дилана опять наговорила лишнего. Когда Хосе Эваристо ушел восвояси, Руфус попытался перевести разговор в другое русло и заявил, что негоже вести разговоры о религии в заведении общественного питания, и что он прямо сейчас поведает об одном презабавном случае, а именно - о приключениях капитана Кассиуса. Затем Руфус принялся нести какую-то чушь, которую Кара старательно пропускала мимо ушей, пока сидела, ела мороженое и обдумывала слова Диланы. Ей казалось странным, что и Корсон, и Дилана чуть ли не в один голос заявляли, что Большой Поворот полон чудес. А Руфус, между тем, старательно продолжал рассказывать:

«И вот к таверне подошел бывший пират: на его левой кисти была вытатуирована оскалившаяся мертвая голова, а на правой отсутствовал мизинец, который ему пришлось когда-то отрезать из-за проигрыша в кости. Он был одним из членов экипажа шлюпа «Адвенчер», который был атакован отрядом лейтенанта Мэйнарда, и одним из тех немногих счастливчиков, прыгнувших за борт, чтобы спасти свою жизнь. Бывший пират вошел в таверну и, навалившись всем телом на стойку, с ходу спросил хозяина заведения: «А скажи-ка мне, любезнейший, где я могу встретиться с так называемым Кассиусом? У меня имеется к нему небольшое, но крайне важное дельце. Ходят слухи, что именно в твоем заведении сушит свои кости этот старый пес». Хозяин таверны терпеть не мог бывших морских разбойников, а особенно их развязные манеры, от которых они все никак не хотели избавиться: он недовольно скривился и принялся ворчать, вспоминая времена правления лейтенант-губернатора Спотсвуда, направившего на борьбу с пиратами столь свирепого констебля, что тот ни днем ни ночью не смыкал глаз, рыская со своими помощниками по всей территории провинции Вирджиния в поисках морских разбойников. И хотя помощники констебля сами выглядели как чистые головорезы, но короне они служили исправно и дело свое знали отлично.

- Кассиус назначал Вам встречу?

- Типа того, - осклабился бывший пират, поглаживая спрятанный под камзолом нож.

- Похоже, что Кассиуса в таверне нет: он намеревался отлучиться на какое-то время, - ответил хозяин.

- Тогда могу ли я удостовериться лично, что мой друг отсутствует в своей комнате? - ласково прохрипел бывший пират, вынул из кармана камзола полугинею, положил ее на стойку и щелкнул по ней ногтем. Полугинея, скользнув по столешнице, ударилась о живот хозяина таверны и замерла. - Это за беспокойство.

Хозяин таверны взял монету, покрутил ее, проверяя на подлинность, и кивнул, показывая глазами на лестницу, которая вела на второй этаж.

- Седьмая буква. Постарайтесь не шуметь, и да, все ключи постоялец забрал с себой, - предупредил он старого буканьера. Любовь к пиратскому золоту оказалась сильнее ненависти к пиратскому отребью.

Бывший пират отошел от стойки и, церемонно поклонившись, прижал руку к сердцу:

- Никто шуметь не будет, уверяю…

Затем он поднялся наверх и принялся искать комнату с табличкой, на которой имелась буква «G». Когда он обнаружил дверь, он прислонил к ней ухо. За дверью было довольно тихо. Бывший пират осторожно подергал дверь, но она была заперта на ключ. Тогда он решился постучать.

- Кто там? - спросил недовольный голос. Голос бывшему пирату был незнаком, но он на всякий случай ответил.

- Это я, Эбенезер, давай, открывай дверь.

- Проваливай в преисподнюю, кто бы ты ни был. Там для тебя давно приготовлено теплое местечко. Ха-ха-ха-ха.

- Эй, ты что, не узнаешь меня? Я это, я, Эбенезер. Открывай, говорю, дверь.

- А ты, я смотрю, глупее африканской мартышки. Проваливай.

- Кассиус…

- Проваливай, болван!

Бывший пират, который совсем не ожидал такого холодного приема, вскипел и заколотил кулаком в дверь:

- А ну, Кассиус, немедленно открывай, или, клянусь морским дьяволом, сначала я выбью эту чертову дверь, а затем все твои зубы!!!

- Проваливай, болван!

- Кассиус, ты что, пьян? Прошу тебя по-хорошему: открой дверь, не доводи до греха!

- «Желтый джек» справа по носу! Суши якоря! Сматываемся! - не унимался Кассиус и это окончательно вывело бывшего пирата из себя. Он заревел словно медведь и, навалившись плечом на дверь, выдавил ее внутрь комнаты. Дверь затрещала и распахнулась. Очутившись внутри комнаты бывший пират принялся ошалело моргать глазами. Челюсть его отвалилась и он с недоумением принялся таращиться на диковинную птицу, которая сидела на спинке стула и несла полную околесицу:

- I made sure the ship was shipshape, cap’n. Weigh anchor and hoist the mizzen, you, lazybones! Move, damn you! Rejoice, fools, that piracy was recently outlawed by Queen Anne. Rejoice for it is as you wished! So now each of you, bastards, is an honest person! Googh!!!

Птица эта была поразительна: ее оперение было нарядно-пестрым, песочного цвета, и на нем частыми оранжевыми пятнами красовались концы покровных перьев. На голове птицы торчал вверх задорный белый хохолок, а длина хвоста не уступала длине тела. Хвост был трехцветным - его середина имела такой же песочный цвет, как и тело, но у него имелась дополнительная окантовка бело-черного цвета. Птица гордо восседала на спинке стула, крепко вцепившись в спинку серыми когтистыми лапами, прикрыв их роскошными перьями, похожими на бриджи. Она с недоумением уставилась на ворвавшегося в комнату пирата, раскрыла клюв, усеянный острыми зубами, щелкнула им, и хлопнув крыльями с длинными сухими пальцами с загнутыми когтями, с негодованием произнесла:

- Приперся, голубчик, снова наклюкался?

Позади пирата, привлеченный криками и шумом, в комнату вбежал хозяин таверны:

- Что тут творится?!.. - начал было негодовать он, но сразу же осекся, увидев чудную птицу, которая вежливо с ним поздоровалась:

- Голубчик приперся… Снова наклюкался?

Кассиуса, которого так жаждал увидеть бывший пират, в номере не оказалось, а весь разговор из-за закрытых дверей вела эта удивительная птица».

- И что это была за птица такая? - поинтересовалась Кара. - Да еще и говорящая.

- Похоже, это был Captioraptor xinguiensis, - ответила Дилана. - И он не разговаривал, а повторял заученные фразы. Так же, как это делают попугаи, вороны, галки, сороки, скворцы, сойки.

- А откуда вам стало известно, что это был именно он? - спросила Кара.

- А что, кроме него, это могло еще быть? - удивилась Дилана.

- Да уж, что еще это могло быть… только кракораптор, - пробормотала Кара.

- Не кракораптор, а Captioraptor xinguiensis, - исправила Кару Дилана.

- Постойте-ка, а откуда ты, Руфус, услышал эту историю? Сам сочинил или кто-то рассказал? - спросила Кара, не обращая на Дилану внимания.

- Нам ее рассказал ее профессор Аполлион. И я ему не могу не верить. Он большой специалист в отыскании и изучении артефактов, доставшихся нам от прежней доповоротной цивилизации.

Дилана хотя и была проигнорирована Карой, но все же решила поддержать Руфуса.

- Тут я с Руфусом полностью согласна. Наш профессор - крупный ученый и отличный специалист по артефактам. Приходи как-нибудь послушать его. На многое у тебя откроются глаза.

Кара призадумалась: с одной стороны, ей было боязно оказаться в кругу сторонников Аполлиона: было похоже, что все они занимались чем-то довольно странным, даже можно сказать - потусторонним, но, с другой стороны, Кару так и тянуло проникнуть в этот загадочный круг.

- Что ж, хорошо, я, пожалуй, смогу посетить одно из занятий Аполлиона. Но, к сожалению, в понедельник я уезжаю с группой на конференцию.

- Вот и славно! - обрадовался Руфус. - Занятия начнутся аккурат на третий день после того, как ваша группа вернется с конференции. Ждем тебя через неделю в среду. Ах, как же мне нравятся занятия профессора! Хотел бы я быть таким же, как он. Вот, кстати, послушай еще один рассказ профессора, он очень занимателен.

- Прости, но, может, мы закажем еще мороженого?.. - перебила его Кара. Руфус посмотрел на Дилану. Та молча кивнула.

Глава 27. Часть II

После того как Хосе Эваристо обслужил их столик, Руфус отодвинул мороженое в сторону и принялся за свой следующий рассказ.

«В одной бедной семье, жившей в курной избе рядом с лесом на самом краю деревни, одним прекрасным днем родился мальчик. Он рос крепким и подвижным, и как только он подрос и смог держать в руках топор, отец принялся обучать мальчика мужицкому труду: отец и сын вместе выбирали лядо, рубили на нем деревья, отбирая лучшие из них, обрубали им сучья, а затем клали бревна друг на друга, накрывая их корьем, чтобы с наступлением зимы обменять бревна на куньи и заячьи шкурки; закончив с бревнами, сын с отцом шли корчевать пни, которые они сушили на солнце, а после таскали валежник из лесу, чтобы сжечь его вместе с выкорчеванными пнями и негодными деревьями. В первом году отец с сыном обрабатывали землю копачами, разбрасывая зерна озимой ржи прямо в пепел и золу, а затем заскораживали смыком. На второй год летом собирали урожай ржи, обмолачивали ее цепами, а на третий год весной распахивали лядо ралом с железным наральником, которое тянул отец за широкую, перекинутую через грудь лямку, а правил ралом его сын. Распаханную землю засевали зернами полбы и затем вновь заскораживали. И так продолжалось бы день за днем, месяц за месяцем и год за годом, если бы с отцом и сыном не произошел один удивительный случай: как то раз после тяжкого труда, поев, отец с сыном пошли искать в лесу кусты малины и забрели в самую чащобу. Там они наткнулись на каменный истукан, скрывавшийся в кустарнике, бурно поросшем вокруг него. Истукан был высок, на две головы выше обычного человеческого роста, у него было вытянутое лицо, тонкий нос и близко посаженные глаза, а под носом был высечен рот с едва заметным подбородком. На голове покоилась полукруглая шапка, похожая на шляпку челыша. Ушей как таковых у истукана не было совершенно. Истукан походил на огромный каменный фаллос, растущий прямо из-под земли. Отец взял широкий серп и срезал кусты и траву вокруг основания истукана. Внизу, у самых ног каменной фигуры были выбиты буквы, похожие на завитушки:

- Давай-ка, сынок, пойдем побыстрее отсюда, - приказал отец мальчику и добавил: - Похоже, что тут обитают старые боги, а мы молимся Перуну, и нам тут не место.

Мальчик молча схватил отцовскую руку, и отец с сыном двинулись прочь - подальше от проклятого места.

- Давай-ка, сынок, пойдем побыстрее отсюда, - приказал отец мальчику и добавил: - Похоже, что тут обитают старые боги, а мы молимся Перуну, и нам тут не место.

Мальчик молча схватил отцовскую руку, и отец с сыном двинулись прочь - подальше от проклятого места.

- Постои, чьловече! - вдруг пробубнил каменный истукан, хотя рот его не открывался. - Або дед ти не рекох, яко яз единою избавих племены венецькыи упырей? Моли ны ся помочи, но чьрез два векы отреклисте ся от мя, обожаях новыя кумиры, и Перуна, и Даждьбога, и Белбога, и Чернобога, и Святовита, и Мокошь. Жьрецы вашия заточиша мя ту подле требище моя. Отымаша нози, отымаша руце, обратиша мя камением в векы, а тепер некде мьни ныне голвы преклонити. Ужели се есмь такова чьловеческа приязнь? Ужели тако еси? Постои, камо утекаешь ся? Слушаи мя!

- Заткнись, болван! - крикнул отец в сердцах, дернул мальчика за руку и они побежали прочь от истукана.

- Абы не был ты еси сьрдьцем мьртв, чьловече…

- Не обращай внимание на него, сынок, - крикнул отец, - бежим прочь отсюда в степенное место! Не слушай сладкоречивые посулы старого болвана. Он всегда был скор на расправу, и токмо лишь ради того, чтобы заполучить себе мужнюю жену или обраннюю девицу.

Отец и сын, со всех ног бежавшие по лесу, неожиданно выскочили на солнечную лужайку. Отец отбросил серп в сторону и рухнул на траву, чтобы перевести дух: им все же удалось спастись.

- Ах, как же нем повезло, сынок! Повезло. Гляди как на этой лужайке все славно: словно мы с тобой в вирий попали.

- Отец, а что это было?

- Сынок, - отец лег на спину и раскинул руки. - Давным-давно наши племена правили этой землей, правили твердо, невзирая на враждебность соседей. Это были те стародавние времена, когда подобный богам князь Мешко, вождь дудлебов, яростно бился с гуннами и готами, это было время мужественных людей, чьи предки некогда сражались с аварами, защищая родные земли, но случилось то, что никто не мог предвидеть.

- Что случилось, отец?

- Угры привезли с собой зверя. Он появился в диких бескрайних степях, которые тянутся с востока на закат от Большого Камня по-над рекой Яйык. Угры попрежде там кочевали вольготно, и продолжали бы кочевать впредь, коли бы не зверь. Зверь появился в одну из зим и начал резать их обширные стада. Стада эти охраняли могучие волкодавы, злобные, покрытые густой коричневой шерстью, но зверь перебил всех псов, просто разорвав их на клочья. Ему удалось умертвить даже тех пастухов, кто рискнул охранять скот по ночам. Угры решили, что они чем-то прогневали богов, и совершили обряд очищения, зарезав пятьдесят овец и пятьдесят баранов, но боги не приняли их жертву, так как птицы не пожелали клевать убитых животных, сложенных в один большой круг: так угры поняли, что им не остается ничего иного, как присоединиться к очередному отряду гуннов, направлявшихся для грабежа в земли дудлебов. Но зверь тоже был не лыком шит: он не стал прозябать в одиночку в холодной степи и двинулся вслед за уграми. Он крался далеко позади, чтобы никто не заметил его, а по ночам убивал и пожирал овец. Никто из угров не знал, кто или что он такое, никто не знал, откуда он появился и кто его породил. Поговаривали, что он пришел с той стороны Большого Камня, из земель, покрытых бесконечными лесами, и что он был порождением Волка, Лисы и Медведя, правящих за Большим Камнем.

Угры торопились: пока была зима, им нужно было преодолеть на волокушах обширные пространства лесостепи, застывших рек, перегнать через них свои стада, и самим преодолеть эти препятствия. Особенную трудность представляла река Волога, так как приходилось искать пологие берега, с которых могли бы съехать тяжелые волокуши на речной лед. В те времена, сынок, булгары еще обитали у Данува и Хвалыни. Это сейчас они переселились на бывшие пастбища угров и заняли их, год от года увеличивая свои и без того тучные стада, но делают они это лишь только потому, что зверь последовал за уграми, а не остался поджидать новых поселенцев. И вот, когда угры достигли реки под названием Дану, случилось чудо: зверь неожиданно отстал от них. Люди говорили, что он направился в леса искать исток реки, и навсегда пропал, но я скажу так: никуда он не пропал, сынок. Зверь, пришедший из-за Большого Камня, тогда был еще простым недупырем, но как только он пересек Большой Камень, попал в наш мир и принялся охотиться на дикое зверье у истоков Дану, он переродился. Что именно произошло с ним у истоков Дану? Правда до конца нам не ведома, но поговаривают, что когда зверь повстречал в лесу ребенка, больного проказой, он сожрал бедное дитя. Ты можешь спросить меня: каким образом бедное дитя очутилось в лесу? И у меня есть ответ: от него избавились родители, которые завели свое чадо в глухую чащу и оставили там умирать в надежде, что он погибнет либо от холода, либо от жажды и голода, либо от когтя или клыка. Но первым дитя обнаружил недупырь, и проказа, по-видимому, повлияла на него: он постепенно начал изменяться, перерождаться. Все это длилось долго, годами, но в конце концов, испробовав отравленную проказой человеческую плоть, жестокий и ненасытный недупырь превратился в упыря, который постоянно страдал от жжения в груди из-за постоянной жажды крови. Будучи недупырем, зверь убивал, чтобы утолить свой непомерный голод, став упырем, он принялся убивать, чтобы залить кровью жар, сжигающий его нутро. Когда-то, давным-давно, землями, где скрывался упырь, правил Баба-Ябгу, племя которого некогда прибыло с далекого востока. Баба-Ябгу стоял во главе своего необузданного степного войска: правил он мудро, но был крайне жесток. Говорят, что однажды на охоте он столкнулся нос к носу с упырем; зверь напал на Баба-Ябгу, но тот выжил благодаря крепкой рогатине и тому, что был несказанно могуч, хотя уже и не молод. Но в битве упырь сумел изрядно поранить Баба-Ябгу, что не прошло для того даром: после встречи с упырем в кровь Баба-Ябгу попал яд, а в сердце поселилась неукротимая злоба: Баба-Ябгу своими повадками стал напоминать бешеного зверя, совершенно не разбиравшего кто стоит перед ним - друг или враг. Однажды, сидя на шкурах в своем шатре и отходя от очередного морока, когда он в бешенстве раскидал словно мальчишек десять опытных бери, Баба-Ябгу твердо решил покинуть родное племя и поселиться в глухом лесу, подальше от людей, дабы больше не причинить никому вреда. Верный тойкан сопроводил Баба-Ябгу до леса и оставил его там одного. Для Баба-Ябгу, как для свободного человека и истого степняка, поселиться в глуши было таким тяжким наказанием, сравниться с которым могла лишь смертная казнь.

- И истукан победил зверя? Он же сам об этом сказал…

- Никого он не победил… Развязывай оборы, скидывай порабошни, да онучи разматывай - пусть ноги твои немного отдохнут, а то сопрели, чай, пока бежали?

- Хорошо, - мальчик принялся разуваться.

- Когда молод я был, было хорошо, - мечтательно протянул отец. - Не было такого неустройства, как ныне.

- Ай! - крикнул мальчик.

- Что случилось?

- Изок колется, вырваться хочет.

- Отпусти его, Неупокой, пусть себе на воле стрекочет.

- Добро. Ты сказал, что зверь навсегда поселился в мире людей. Это как?

- Сначала он был один, теперь их множество. И живут они среди нас, людей.

- Звери эти тоже боги?

- Были когда-то ими. Поначалу были у нас хорошие боги - берегини, которые охраняли от невзгод не только все племя, но и каждого человека в нем. Но, как я уже тебе сказал, вслед за уграми пришел зверь именем недупырь. Вдоль реки Дану жили редкие племена словен, пасших скот на обширных просторах. Зверь никак не мог забыть о съеденном им больном ребенке, поэтому он принялся нападать на людей, благо, что опыт охоты на человека у него уже имелся. Постепенно недупырь превратился в упыря и обликом своим стал похож на человека. На дикого, злобного, полубезумного человека. Он начал думать, чувствовать, ему стало одиноко и он завел себе потомство. Эх, сынок, мнится мне, что пройдут года, и со временем упырей будет невозможно отличить от нас, людей; а когда человек сталкивается с чем-то, что его пугает, нередко он начинает относиться к напугавшему его с благоговейным трепетом, поэтому словене принялись молиться упырям, да приносить им то, что те требовали, только бы самим не оказаться в их пасти. А так как перед упырями, хотя и из страха и боязни, но преклонялись, поэтому те постепенно стали для людей богами.

- А как же берегини? Они на то и берегини, чтобы защищать людей.

- Всему виной проклятый Род, истукана которого мы с тобой обнаружили в лесу. Когда-то были они берегинями, а из-за него превратились в рожаниц. Он, проклятый, убедил их в том, что им уже не нужно было оберегать человека, а только определить его судьбу на будущее - и все, никакой тебе дальше заботы. Появился ребенок на свет, приди ночью, постой у зыбки, нагадай судьбу новорожденному - и готово! и никаких забот! А ведь раньше нужно было трудиться - всякий раз малого за ручки и ножки держать, чтоб не упал ненароком, да не поранился, да помогать, да оберегать, да спасать. А бабы посулам рожаниц поддались - как же, лучше ведь, чтоб заранее судьба ребеночка была известна, чем жить ему без судьбины, уповая на удачливый случай. Тут Род, конечно, духом воспрял: как же, он же тоже богом стал. Про берегинь-то все и забыли. А в том они сами виноваты. Да и упырям люди постепенно перестали молиться. А зачем? Судьба-то уже наперед предрешена. Уж коли тебе на роду написано быть съеденным упырем, значит, от судьбы никуда не денешься.

- А как Перун появился?

- Чего не не знаю, того не знаю, но Перун отринул предопределение Рода и предоставил нам свободу воли. Страшно жить, сынок, когда знаешь, что все твои шаги, все поступки загодя расписаны в книге бытия. Получается, что ты - это и не ты, а какая-то забава соломенная. Любое убийство, любое прелюбодейство можно оправдать тем, что, мол, так на роду написано. А можно ли наказывать человека за то, что ему свыше предписано поступить именно так? Перун уничтожил эту несправедливость. И теперь каждый несет соразмерное своей вине наказание.

- А как на самом деле обстоят дела? Может, Перун просто закрывает глаза на неблаговидные проступки людей, прекрасно зная о них?

- Кто знает, сынок, кто знает. Но как по мне, так жить гораздо проще, не зная того, что с тобой случится в будущем. Иначе зачем тогда жить?» - так закончил свой рассказ Руфус.

Кара сидела, глубоко задумавшись: в который раз она убеждалась, что жизнь - штука совсем непростая. Через несколько секунд она пристально взглянула на Дилану и спросила:

- А эти старые боги, случаем, не ваши ли кандидаты на замену Бога?

Дилана отложила ложку в сторону и пожала плечами:

- Вполне может быть. Проще, конечно, создать математическую модель универсального Бога и посмотреть, кто из известных нам богов подходит на эту роль больше всего.

- А неизбежные ошибки, а несовершенство модели, а личностное влияние разработчика этой самой модели?

- Будем прогонять модель раз за разом на суперпьютере. Строить виртуальные миры, создавать квазиобщества, псевдогосударства.

- Тогда зачем вам Бог, если вы сами можете просчитать наиболее приемлемое для существования индивида общество?

- А ты сможешь заставить индивидов рационально действовать? Лично я не смогу. Да и это просто невозможно. Люди начнут жаловаться, что у них имеются свои планы, что они не хотят того, не хотят сего, что они вообще терпеть не могут, когда вмешиваются в их жизнь, что у них имеются свои, особые потребности. Они начнут бузить, вредничать, намеренно саботируя точно выверенные, рациональные решения. И учти, они будут осознавать, что действуют в ущерб обществу, но из-за природного эгоизма, из-за врожденной зловредности, они все-равно будут совершать свой саботаж. А мы хотим покончить с этим, изобретя нового Бога, который мановением руки приведет таких негодных индивидуалистов к единому знаменателю.

- Вы что, совсем не хотите учитывать человеческие желания? Вы отрицаете то, что каждый из нас индивидуален? Какие страшные вы люди, - поразилась откровениям Диланы Кара. - И, если вы изобретете Бога, он хочешь не хочешь, но станет вашей марионеткой.

- Пустое, не станет. В том-то весь смысл. Создав Бога, мы немедленно отключим всю прямую и обратную связь с Ним. Мы разрежем все нити, хоть как-то связывающие нас. Мы не будем вмешиваться в Его дела. Он же будет Великим Уравнителем и создаст самый справедливый мир, который только возможен на нынешней Земле.

- И как Он его создаст? Будет давить на сознательность? Или угрожать наказанием?

- И то, и другое, - ответила Дилана, терпеливо разжевывая простые истины, которые Кара все никак не могла усвоить.

- А если кто-нибудь не захочет, чтобы его приводили к единому знаменателю? - спросила Кара. - Как тогда? Вы его уничтожите? Или сошлете в концентрационный лагерь, чтобы не мозолил глаза?

- Нет, мы будем его терпеливо уговаривать, объясняя доступно, на понятном ему языке, что именно сейчас он начал жить в лучшем мире, поэтому ему необходимо подчиняться определенным правилам, чтобы не мешать остальным, которые тоже хотят быть счастливыми.

- Не проще ли для таких бунтарей завести специальные резервации? Пусть живут там как хотят. Ведь среди них имеется немало гениальных людей, идеи которых могут в дальнейшем пригодиться.

- Что ж, дельная мысль, - ответила Дилана и перевернула ложечку, - ее нужно хорошенько обдумать. Мне кажется, что можно будет выделить часть государственных земель, где будут размещены всякого рода диссиденты, но исключительно ради того, чтобы они своим присутствием не разрушали гармонию ценностных ориентаций нового социума. Спасибо, Кара, за предложение - с твоей стороны это было довольно неплохая мысль.

- Всегда рада помочь, - с иронией ответила Кара, которую Дилана едва ли могла уловить.

- Вот видишь, Кара, не зря мы тебя приглашаем на занятие профессора. Там ты сможешь вволю подискутировать с ним.

- Хорошо, я подумаю над твоим предложением. Но позволь задать тебе еще один вопрос: в этом вашем новом обществе, которое вы предполагаете создать, возможна ли безответная любовь? - неожиданно спросила Кара, краем глаза следя за реакцией Руфуса, который сидел словно на иголках, слушая как Дилана одну за одной открывает Каре тайны, которые Каре не положено было знать.

- Интересный вопрос, - Дилана задумалась. - Думаю, что да…

- Но не вступит ли это в противоречие с тем, о чем ты говорила только что? Любовь тоже будет приводиться к одному знаменателю? - хитро сощурилась Кара.

- Ты несколько меня недопоняла, Кара, - ответила Дилана. - Мы не ставим своей целью сделать людей одинаковыми, отнюдь. Наша цель - изъять из общества тех, кто намеренно или просто исходя из особенностей своего внутреннего миропонятия намеренно или по незнанию ведет общество к гибели.

- А как вы поступите с преступниками?

- Часть из них возвращать в общество мы точно не собираемся. Тех же, кто совершил преступление по неосторожности, мы, думаю, сможем интегрировать в общество. Конечно, при условии, что они не повторят своих ошибок в дальнейшем. Иначе их повторные противоправные деяния будут считаться рецидивом с принятием соответствующих выводов.

- А где тогда будут жить преступники, которые не будут подлежать интеграции?

- На северных островах.

- Вот как! Значит полная изоляция?

- Ага. Таким нечего делать в обществе.

- А как вы практически создадите нового Бога с помощью вашего суперпьютера? Deus ex machina?

- Не только. Еще поможет Большой Поворот.

- Снова Большой Поворот! Не много ли надежд на него?

- Ты снова задала хороший и правильный вопрос. Посмотрим. Если изменится пространство и время так, как мы предполагаем, то, надеюсь, у нас все получится.

- А если сами люди получат новые способности из-за изменения пространства-времени, тогда вы зачем нужны будете? И зачем будет нужен ваш Бог? И не возникнут ли тогда непреодолимые противоречия между вами и остальными людьми, либо между вами и какой-то группой, похожей на вашу, которая преследует цели, подобные вашим, но только с иным концептуальным подходом?

- И вновь хороший вопрос. Для этого и нужен суперпьютер, чтобы просчитать всю вариативность сценариев.

- Ужас какой, - печально вздохнула Кара. - Как же было, наверное, хорошо до наступления Большого Поворота, а теперь сидишь и не знаешь, чего ожидать.

- Что поделать, - ответила Дилана, - если оказалось, что в каждом уголке нашей необъятной Вселенной действуют свои физические законы, и что поделать, если наша Галактика или ее рукав попали в область пространства с совершенно новыми физическим законами? Извини, но нужно к ним как-то приспосабливаться. А если они могут нам помочь, то такую возможность надо использовать.

- Как все это сложно, - покривилась Кара.

- Да, сложно, и с этим всем нам предстоит еще разбираться, проводить долгие эксперименты. Ну, что, Руфус, - внезапно подытожила Дилана, - может мы уже пойдем?

- Я готов. Кара, ты с нами?

- Нет, посижу в кафе еще немного. Возвращаться в общагу пока не хочется.

- Ну что ж, тогда будем прощаться. И про профессора не забывай.

- Хорошо.

Когда Руфус с Диланой покинули кафе, к Каре подошел Хосе Эваристо.

- Твои друзья уже ушли?

- Ох, Хосе, о том да о сем мы поговорили. И, похоже, что они совсем никакие мне не друзья. Страшные он люди, Хосе.

- Это они-то? - удивился Хосе Эваристо. - Эти-то студенты?

- Они самые. Уж очень они похожи на фанатиков. Особенно девушка.

- Ну так не води дружбу с ними.

- Мне просто хочется побывать на лекции их руководителя - профессора Аполлиона.

- Понятно. На лекции побывай, но дружбы не води. Тебе что-нибудь еще принести?

- Дядя Барбас обещал, что сегодня будет чемпионат по пьяным шашкам.

- Хочешь поучаствовать? Еще три с половиной часа придется ждать.

- Ой нет, участвовать я не буду, а вот пару коктейлей я, наверное, пропустила бы. Вот только где мне время убить?

- Сходи в галерею.

- Не очень-то я всякие музеи люблю.

- Сходи-сходи. Там всю неделю выставку проходит всяких презабавных предметов. К тому же, вход бесплатный. Чего тут скучать? Самое веселье сегодня после пяти вечера начнется. Иди пока, прогуляйся, подыши свежим воздухом.

- Боюсь, что народу много будет, все места позанимают.

- ¡Oh, Dios mio! ¡Deja de aburrirte! Иди, прогуляйся.

- ¡José, quiero aburrirme! - Кара принялась жалеть себя. - Корсон занят, а я сижу тут одна.

Раздался звонок. К радости Кары это был Корсон.

- Привет, золотая моя. Не поверишь, но пьянка моя откладывается. Подразделение завтра с утра выезжает на границу, а меня оставляют. На границе снова неспокойно: Национальную гвардию направляют на помощь Пограничной страже. Жолнежи принялись наши пограничные столбы по ночам валить, похоже, что военный конфликт назревает. По мне приказ официальный только в понедельник появится, так что я в городе остаюсь. Сейчас постреляю немного в тире, потом форму заберу, к деду заскочу и можем встретиться, если ты не против. Ты в кафе? Тогда подойду часам к шести вечера, а может, и раньше.

- Как здорово!- обрадовалась Кара. - Я прямо сейчас сейчас сижу в кафе, и скоро пойду прогуляться, потом зайду в галерею, и пяти, надеюсь, буду в кафе. Я попрошу Хосе, чтобы он попридержал тебе стул, ведь сегодня проводится чемпионат по пьяным шашкам, поэтому народа будет много. Приз - бренди на качелях, бутылка целых три литра.

- О как! - воскликнул Корсон. - Неплохо!

- Так прими участие.

- Это мне на более-менее голодный желудок придется выпить пол-литровую бутылку шнапса или бренди? Боюсь, что меня совсем развезет. И как я тебя тогда провожать буду? Что ж, пока прощаюсь. Увидимся вечером.

- Договорились.

Обрадованная Кара побежала к Хосе Эваристо, который по обычаю своему отирался у стойки, и предупредила, чтобы он приберег два стула, для нее и для Корсона, а затем обратилась к дяде Барбасу и попросила записать Корсона в заявку для участия в соревновании по пьяным шашкам. Дядя Барбас достал ручку и приготовился заполнять карточку участника.

- Фамилия, - коротко спросил он.

- Каминская, - ответила Кара.

Дядя Барбас опустил голову и с удивлением взглянул на Кару поверх очков, словно пытаясь понять - шутит она или нет.

- Не твоя, а Корсона.

И в это мгновение Кару словно молния ударила: она вдруг поняла, что фамилия Корсона ей неизвестна. И что ему, в свою очередь, тоже была неизвестна ее фамилия.

- У него дед есть. Антикварной лавкой заведует. Сейчас в сети посмотрю, какая организация по адресу зарегистрирована и имя владельца. Хотя, постой, я и адрес-то лавки тоже не помню, - огорчилась Кара.

- То есть, ты встречаешься с парнем, но тебе известно только его имя? - удивился дядя Барбас. - Очень современно. Нынешняя молодежь не перестает меня удивлять.

- Да, мне должно быть стыдно. Я это понимаю. Запиши, пожалуйста, пока его имя. Как придет, допишем остальное.

- Хорошо.

- Ладно, я тогда пойду, к пяти постараюсь вернуться.

- Пока.

Кара вышла на улицу. Белые хлопья снега, падавшие с неба, старались спрятать грязь сугробов, лежавших вдоль дороги. Вчера ночью дорогу почистили, но сугробы вывезти не успели, оставив их лежать на обочине. Тротуары были расчищены муниципальными службами, но вот к пешеходным дорожкам муниципалы не даже прикасались, оставив их очистку на совести дворников. Погода вновь подкинула коммунальщикам работенку - из-за снега, похоже, чистить город от снега придется вновь. Кара вновь с любопытством разглядывала прохожих, шедших ей навстречу. Первым ей попался молодой человек с портфелем в руке. Он очень торопился и смотрел себе под ноги, чтобы ненароком не упасть, наступив на припорошенный снегом лед. Он был одет в добротное длинное пальто, борта которого смешно хлопали по его ногам. Кара улыбнулась, а молодой человек, заметив ее улыбку, только прибавил шагу: он, похоже, почувствовал страшное смущение от того, что ему неожиданно улыбнулась красивая девушка. Кара разочарованно вздохнула и продолжила свой путь. В десяти метрах позади молодого человека шла гурьбой стайка школьников, которые жарко обсуждали свои насущные проблемы: на следующей неделе им предстояло начать посещать школу, чего им категорически не хотелось делать. Кара, заслышав их нытье, полное страдания, была рада тому, что ей предстояло отдыхать еще целую неделю, причем в отеле, причем за счет спонсоров, а этих бедолаг-школяров уже со следующего понедельника ждет учеба. Это обстоятельство заставило Кару довольно улыбнулась во второй раз. А в третий раз Кара улыбнулась, когда подходила к галерее. Открылась дверь и из нее вышел молодой человек. Заметив Кару, он решительно направился к ней. В руках он держал букет отчаянно алых роз.

- Это Вам, - молодой человек уверенной рукой протянул Каре букет.

Кара машинально взяла цветы, но сразу же смутилась и спросила:

- А по какому поводу?

- Так, без повода. Она не пришла. Пригласил ее на полотна известных мастеров посмотреть. Договорились час назад встретиться. И вот итог: она не пришла, а я как дурак стоял и ждал. И все смотрели на меня и улыбались. Теперь цветы мне без надобности, возьмите себе, не выбрасывать же.

- Позвонили бы ей.

- Да разве ж я не звонил? Звонил, конечно! Трубку не берет.

- Тогда огромное Вам спасибо, - поблагодарила молодого человека Кара и улыбнулась в третий раз.

- Прощайте, удачи Вам, - молодой человек понуро побрел прочь.

Кара с сочувствием смотрела ему вслед. Он сегодня потерял, а Кара - нашла.

«Бедняжка, - подумала она. - Спать сегодня он точно не будет».

Кара зашла внутрь галереи. Она сняла куртку в гардеробе, вытащила из карманов телефон, связку ключей, кошелек с наличными и студенческий билет. Когда она получила номерок от седовласой гардеробщицы, то вежливо поблагодарила ее и, прихватив букет, прошла в зал. Торжественное открытие выставки картин и скульптур уже завершилось, а у полотен стояли художники, которые непринужденно болтали о том о сем с посетителями. Лысый мужчина в костюме стоял, вытянув вперед полусогнутые руки и мерно покачивая кистями, - он словно бы защищался от высокого бородатого художника с роскошной гривой, который держал бокал с недопитым шампанским и страстно жестикулировал, объясняя что-то важное своему визави; мужчины сыпали фамилиями, датами, искали и находили общих знакомых, перемывали кости известным и не очень живописцам; они были так увлечены, что не замечали никого вокруг себя. Две подруги, которым было лет за тридцать, обе одетые в черные облегающие платья, бок о бок прохаживались по галерее, крепко сжимая в руках маленькие сумочки, осматривали экспонаты и перебрасывались между собою короткими фразами; казалось, что картины их совершенно не интересовали, и они лишь старались привлечь внимание к своим персонам. На одном из стульев, расставленных вдоль стены, отдыхала пожилая дама, уставшая от проведенного мероприятия; она сосредоточенно смотрела в одну точку и время от времени тяжело вздыхала. Художники и скульпторы придирчиво осматривали произведения своих конкурентов, а некоторые даже вполголоса спорили и ругались, зорким глазом выцепляя среди бродивших посетителей потенциальных покупателей своих работ. В общем, атмосфера в зале держалась крайне деловая. Финансовая сторона жизни художников Кару нисколько не интересовала, поэтому она сразу принялась разглядывать висевшие картины и расставленные скульптуры. Как-никак ей было нужно убить три часа, поэтому она решила не торопиться: Кара медленно шла вдоль стен, на которых были развешаны картины и возле которых стояли скульптуры из мрамора и чугунного литья. Первая картина изображала деревенскую пастораль. На ней были изображены коровы, пасшиеся на зеленом лугу, а сверху, в затученном небе, кружила стая черных птиц. «Похоже, что скоро грянет гром, - решила Кара, рассматривая на картину, - и польется дождь. И все буренки вымокнут». Кара так и не отыскала на картине пастуха, видимо поэтому коровы разбрелись кто куда. Что больше всего понравилось Каре, так это как тщательно художник выписал чуть ли не каждую травинку, как хорошо передал блики света, падавшие на стадо пасущихся коров. Следующей по порядку шла скульптура, изображавшая могучего молодца на мускулистом жеребце. Скульптура была литая, из черного блестящего чугуна. У коня была необычная короткая стоячая грива без челки, его широко распахнутые глаза навыкате тревожно глядели вперед, а ноздри раздулись от возбуждения. Похоже было, что и всадник, и конь только что примчались откуда-то. Молодец на жеребце сидел охлюпкой: он сжимал ногами конские бока, крепко вцепившись в гриву; его лицо выражало лихую удаль, хотя он с тревогой озирался назад, словно ожидал с минуты на минуту появления погони за спиной. «Похоже, что им удалось от кого-то сбежать, - решила Кара. - Чувствуется как оба взвинчены. Того и гляди лопнут от перенапряжения». Статуарное литье выглядело солидным, тяжелым, и веса ему добавлял массивный постамент, на котором оно покоилось. Это были не те фарфоровые фигурки, которыми торговал дед Корсона, - тут все было полновесно, надежно, крепко. Кару так и подмывало погладить конский круп, и она уже протянула руку, чтобы сделать это, но, вспомнив, что за ней наблюдают всевидящие глаза камер галереи, резко отдернула ее: не хотелось, чтобы из-за секундной слабости ее попросили пройти к выходу. Она достала из заднего кармана телефон: времени было предостаточно, поэтому можно было дальше продолжить путешествие по галерее. Следующим за скульптурой экспонатом была картина. Абстрактное искусство Кара совершенно не понимала и была твердо убеждена в том, что все абстракционисты - это притворяющиеся художниками мазилы, совершенно не умеющие рисовать. Она не знала, что картина была создана художником-реставратором, и писалась им от души и для души. На полотне был изображен высокий худой человек с головой похожей на гигантскую спичечную головку. От макушки вправо и влево белым треугольником расходились волосы. Нос человека был отчаянно оранжевым, а посредине него покоился глаз с усталым взглядом. Другой глаз располагался выше носа и, казалось, жил своей собственной жизнью, никак не связанной с собратом. От спичечной головы вниз тянулась длинная тонкая шея, плавно переходившая в покатые бабьи плечи. Фигуру незнакомца располовинивали ярко-синее небо и ярко-красная земля, словно залитая горячей алой кровью. Кара отошла на пару шагов, чтобы охватить взглядом всю картину, но лишь грустно вздохнула, понимая, что она никогда не сможет понять природу абстрактного искусства.

- Девушка, - прогудел сзади мужской голос и Кара от резко обернулась, чуть не сбив с ног человека с длинными белыми волосами, - а не желаете взглянуть на маски индейцев? Здесь есть много довольно интересных экспонатов. Бросьте Вы разглядывать эту дурацкую картину, я вижу, что она Вам совсем не по нраву.

- Вам, может быть, неинтересна, а мне - интересна, - возразила Кара, которой не понравилось, что ее побеспокоил незнакомец.

- Вот как, - притворно удивился человек с белыми волосами, - и что же в ней интересного?

- Композиция, цвета и изображение. Все интерсно.

- Никогда не подумал бы… - начал было возражать беловолосый, но Кара пристально оглядела его и перебила: - Позвольте, а это не Вы ли на картине изображены?

- А Вы на редкость наблюдательны: признаюсь - на картине изображен именно я, - улыбнулся незнакомец.

- Как интересно, - язвительно заметила Кара, - какое же это невероятное совпадение: я рассматриваю картину и вдруг человек, на ней изображенный, возникает как черт из табакерки. Вы тут, случайно, не подкарауливаете ли посетителей, чтобы похвастаться тем, что Вас изобразили на картине? Огромное же у Вас ego, любезнейший, просто необъятное! Но позвольте спросить - здесь, на этой картине я явственно вижу, то один Ваш глаз сползает на самый нос, а другой вообще находится черт те знает где. У вас же на лице я никаких аномалий не обнаруживаю. Признайтесь, Вы сделали себе пластическую операцию? - Кара надеялась, что из-за ее грубости беловолосый, наконец, отстанет от нее, но не тут-то было. Незнакомец изволил лишь рассмеяться, да так громко, что привлек своим хохотом внимание посетителей галереи, которые стали недовольно поглядывать на него.

- Извините меня, но за художника я ответственности никакой нести не могу, - во весь рот улыбнулся беловолосый незнакомец. - Вот уж куда он мне что поместил - это его личное дело. Таким он меня видел. Я, грешным делом, лишь согласился немного попозировать, а он вон что намалевал, целую картину, негодяй он этакий. Придется ему немного попенять, непременно придется.

- Ну зачем же так сразу? - встала на защиту художника Кара. - Он тут вовсе не виноват.

- Вы так думаете? - удивился незнакомец.

- А как иначе? - ответила Кара. - Вы же сами только что сказали, что он Вас таким увидел. С глазом на носу…

- А Вы занимательная девушка! Предлагаю Вам пройти со мной в один зал. Хочется мне Вам там кое-что показать. Не бойтесь, я Вас не сьем.

Каре совсем не хотелось идти куда-то с незнакомым ей человеком, но она не стала упираться, так как беловолосый не показался ей опасным субъектом, которого следовало избегать. Кара кивнула головой и пошла вслед за беловолосым. Они завернули в боковой зал, у входа в который на блестящей металлической подставке стояла переносная табличка с надписью «НЕ ВХОДИТЬ». У двери, на удивление, никто не дежурил, и беловолосый спутник галантно пригласил Кару войти внутрь запретного зала.

Попав в закрытое от посторонней публики помещение, беловолосый обратился к Каре уже на ты, словно закрытое для посещения пространство как-то сблизило их:

- Посмотри, ты только посмотри, какое богатство здесь хранится. И все это спрятано от глаз людей. Мы с тобою находимся в запаснике, и какое это горе, что работники галереи сами определяют, что им показывать публике, а что - нет. Лично мне кажется, что здесь куда интереснее, чем в самой галерее. Столько экспонатов, столько всего разного!

Незнакомец взял одну из масок, лежавших на стеллаже, и осторожно, словно опасаясь ее сломать, принялся разглядывать ее. Маска была сложена из скрепленных между собою деревянных дощечек, поверх которых была наклеена человеческая кожа, как об этом поведал Каре незнакомец. Эта кожа была срезана именно с лица, чтобы придать внешнюю схожесть, тождественность с человеческим обличием; она была окрашена в алый цвет с помощью краски, приготовленной из жира капибары и ягод аннато. Чтобы добиться равномерного и плотного окрашивания, кожу пропитывали жировой краской несколько раз, а маску долго сушили в тени, чтобы кожа не задубела или не сморщилась.

- Говорят, что это ворота в подсознание, - пояснил беловолосый. - Это маска племени якапо. Сложена она дощечка к дощечке из дерева Erythroxylon - это такая порода красного дерева. В основном представлена кустарниками и небольшими деревьями, с красными или желтыми некрупными ягодами, которые считаются ядовитыми, если их слишком много съесть. Но мы сейчас говорим не о них. Утверждают, что маски якапо расширяют сознание, что с их помощью можно достичь просветления, постичь некую тайну, но есть одно но: ими нельзя слишком часто пользоваться или слишком долго, так как они разрушительно воздействуют на психику. Говорят, что маски якапо вводят человека в синкопальное состояние, долго выдержать которое без значительных последствий для здоровья может не каждый. Устроители вернисажа сами не понимают, что выставили на потеху публике, но вот владелец галереи, честь ему и хвала, оказался бдительным человеком и сообщил об этой маске куда следует. Скажу без обиняков: мне необходимо убедиться в том, что маска не несет опасности для жизни и здоровья людей, а для этого мне нужно проверить эту самую маску. Очень нужно. Ты поможешь мне, Кара?

- Откуда Вам известно мое имя? - испугалась Кара. - Я Вам его не называла.

- Ой, прости пожалуйста. Мне о тебе рассказал Хосе.

- Как так рассказал? Рассказал обо мне незнакомому человеку? Ну я ему покажу! - угрожающе зашипела Кара. - Как только вернусь в «Уткин нос», я ему такого задам. Да какое там задам, просто поколочу его. И обязательно наору на него.

- Прости, Кара, но не нужно так на Хосе набрасываться. Разреши мне все объяснить: я позвонил Хосе и попросил его составить мне компанию, чтобы отыскать в галерее маску, а затем проверить ее на предмет того, является ли она опасной для окружающих или не является. Он сказал, что подумает и перезвонит попозже. Пока я на работе искал доступную информацию про маску, он так и не перезвонил. Через некоторое время мне вновь пришлось перезвонить ему, и он сообщил, что не может отлучиться с работы, на что я высказал свое глубокое разочарование, так мне требовалась от него совершенно необременительная помощь, но он сообщил мне, что в галерею направилась его знакомая по имени Кара, которая сможет мне помочь, если я попрошу ее об этом.

- Вот же засранец! Получается, он намеренно послал меня сюда. Самому было лень идти. Тогда почему он меня не предупредил, что ко мне обратится незнакомец?

Беловолосый растерянно развел руками и смог только предположить:

- Видимо, из-за того, что…

- Как Вас зовут? - решительно перебила его Кара. - Назовите мне свое имя.

- Рарисий. Меня зовут Рарисий. Я работаю квеситором. И нахожусь здесь как раз по рабочим делам. Хотите увидеть мой значок? - Рарисий достал из внутреннего кармана кожаный чехол, раскрыл его и показал Каре круглый серебристый значок, по окантовке которого шла надпись «Quæsitor de Confœderatio Magna». Кара пристально изучила значок квеситора и произнесла:

- Подождите немного, мне нужно срочно кое-кому позвонить. Это недолго.

- С нетерпением жду, - мягко улыбнулся Рарисий.

Кара отошла в сторону, чтобы Рарисий не смог услышать то, о чем она будет разговаривать, с осторожностью положила букет на свободную полку, достала телефон и набрала номер кафе «Уткин нос».

- Алло, это дядя Барбас? Привет. Это Кара. Мне нужен Хосе Эваристо. Немедленно. Можно его прямо сейчас позвать к телефону? Подождать немного? Вот досада! Хорошо, подожду.

Кара обернулась - белобрысый Рарисий терпеливо ожидал, когда она закончит разговор.

- Хосе, это Кара, еще раз привет. Хочу треснуть тебя по голове, Хосе! - Кара приложила ладонь у трубке и с возмущением выразила свое недовольство. - Ты почему мне не сообщил, что тут, в галерее, будет твой знакомый? Забыл? Ничего себе - он забыл. Ему обо мне ты сказать не забыл, а мне про него даже не заикнулся. Нет, одними извинениями ты не отделаешься. К моему появлению приготовь половник, да покрупнее. Бить тебя буду. И, кстати, что он за человек этот твой знакомый? И, кстати, как его зовут? Рарисий? Мне он так же представился. Нормальный мужик, говоришь? Это тебе известно, что такое «нормальный мужик», а я в сортах «нормальных мужиков» ни черта не разбираюсь. Вдруг он маньяк какой? Нет? А ты клянешься? Он квеситор? Государственный служащий? Думаешь, мне от этого легче станет? А еще, представляешь, он тут на картине изображен! Вот совпаденьице-то! У него есть знакомый художник? М-да. То есть, говоришь, ему можно доверять? Ох, на твоей совести, Хосе, все на твоей совести. Но половник ты все-таки приготовь…

Кара закончила разговор и, развернувшись на пятках, натянула на лицо улыбку:

- Все в порядке. Готова Вам помочь, господин квеситор. Но разрешите полюбопытствовать - причем тут какая-то маска, как она вообще к Вашему роду занятий относится.

- Скажем так, Кара, - пояснил Рарисий. - Я по роду службы должен проверять жалобы граждан, поступившие к нам, поэтому мне необходимо проверить - не является ли одна из находящихся здесь масок племени якапо, сделанная их древесины дерева Erythroxylon, опасной для посетителей, не нанесет ли вред здоровью, а именно - не повлечет ли она расстройства психики и все такое прочее.

- И как Вы это собираетесь проверить?

- Надену ее на себя.

- То есть, вы хотите надеть на лицо ядовитую штуку? - у Кары от удивления округлились глаза. - Вы, часом, не сумасшедший? Простите меня, но Вы желаете, чтобы я стала пособником в Вашем самоубийстве?

- Конечно же нет, - смутился беловолосый Рарисий, - я же уже объяснил, что я только проверю - вызывает ли она какие-либо галлюцинации или нет. Если не вызывает - пусть себе висит, если вызывает - мне ее придется изъять. И если в процессе проверки я поведу себя неадекватно, мне очень хотелось бы, чтобы ты, Кара, вовремя сняла ее с меня.

- А если Вы начнете отбиваться и станете активно мешать мне, чтобы я не смогла снять ее с Вас? Может, позвать еще кого-нибудь, чтобы сподручнее было?

- Хороший вопрос, - задумался Рарисисй. - Но приглашать кого-то постороннего мы не будем: мне совсем не хочется, чтобы распространялись всякие слухи. Может, ты привяжешь меня шпагатом к стулу? Хотя нет, постой: у меня же есть наручники... Мы поступим так: я сяду на стул, надену маску, а ты, Кара, закуешь мои руки. И давай условимся: если ты заметишь, что со мною что-то неладно, то немедленно сорвешь с меня маску. Хорошо? И еще: если мне совсем плохо станет, то тебе придется вызвать скорую. Ключ от наручников я передам тебе, чтобы ты смогла освободить меня.

- Но я не умею пользоваться наручниками, - засомневалась Кара.

- Ничего, я научу тебя.

- И как мне узнать, что Вам стало плохо? Вдруг Вы петь начнете или стихи декламировать - это будет считаться помутнением разума?

- Думаю, что нет. Мне кажется, ты должна будешь снять с меня маску лишь тогда, когда я начну вести себя совсем неадекватно: либо я завою, либо начну дико орать, либо сыпать проклятиями или заклинаниями, стул, например, попытаюсь сломать, и все такое прочее; в общем, если я буду вести себя так, как ведут себя буйнопомешанные.

- Знать бы еще, как ведут себя эти самые буйнопомешанные.

- Думаю, что ты это сразу поймешь… Кстати, я могу в процессе испытания маски описаться. Или, кхм-кхм, еще того хуже.

- Что-то мне уже расхотелось Вам помогать, - приуныла Кара. - А давайте мы Ваших коллег вызовем? А то как-то привлекать меня к такому страшному эксперименту - это поступать не совсем правильно, так мне кажется.

- Кара, Кара, ну сколько мы еще с тобой будем ждать, пока кто-то из моих коллег сможет подъехать? Тем более, что все они люди занятые: чтобы кому-то из них покинуть рабочее место - для этого нужно отпрашиваться у начальства. А начальство обязательно начнет задавать вопросы: что, куда, зачем? Начнутся звонки, согласования, совещания, будет составлен план работ, график их выполнения, назначены ответственные лица. И затянется все на неделю, если не больше. А тут мы с тобой быстренько проверим - вредна маска или не вредна. И займет проверка каких-то пять минут, не более. Ты ощущаешь эту разницу во времени - или пять минут, или неделя?

- Ну да, спорить не буду, разница, конечно, огромная. Ладно, уговорили, давайте проверим эту Вашу маску. Но я сразу предупреждаю, что страшно боюсь делать то, что Вы предлагаете. Вдруг Вам, и в самом деле, плохо станет? Или, тьфу-тьфу, хуже того? Повторяю: мне страш-но!!!

- Мне не кажется, что ты зря боишься и все будет не так ужасно, как тебе это представляется. Именно эту маску не раз надевали жрецы индейцев якапо, и, насколько мне известно, никто из них не умер из-за этого. Не так страшен черт. Ну что, ты готова?

- Готова.

- Тогда начнем?

- Давайте, - выдохнула Кара.

Рарисий показал как правильно надевать и снимать наручники, сунул Каре ключ в руку, а сам осторожно надел маску на лицо, сел на стул и завел руки назад:

- Кара, надевай наручники, - раздался его приглушенный голос.

Кара наклонилась и защелкнула наручники на его запястьях.

- Что ж, - снова глухо сообщил Рарисий. - Начнем наш эксперимент. А ты, Кара, если тебе не будет столь затруднительно, пожалуйста, встань передо мной и следи за моими глазами. А лучше возьми еще один стул и сядь напротив. Если мои зрачки расширятся - пока еще ничего, но вот если я закачу глаза, меня начнет трясти, я буду орать или, хуже того, меня стошнит или я описаюсь, то прошу тебя: немедленно сними с меня маску, расстегни наручники и положи мне их в карман. И только после этого вызывай скорую. Бригаде скорой скажешь, что случайно меня обнаружила в галерее, я лежал на полу и стонал. И, главное, не забудь положить маску обратно на полку. Тебе все ясно?

- Все, - кивнула в ответ Кара.

- И еще: при любых обстоятельствах, даже если я буду вести себя как паинька, ровно через пять минут снимай маску. Договорились?

- Договорились.

- Засекай время, полминуты уже прошло.

Кара нашла свободный стул и села напротив Рарисия. «Будем считать, что прошла целая минута, - решила она, засекая время на телефоне. - Ох и страшно же мне на самом деле. Снова я, бедная, куда-то вляпалась». Она замерла и принялась напряженно вглядываться в щели маски, за которыми скрывались Рарисиевы глаза, а тот в ответ буровил Кару недвижным взглядом, причем так усердно, что Каре стало не по себе. Внезапно Рарисий вздрогнул и веки его сомкнулись. Кара проверила таймер: прошла еще одна минута. Каре еще никогда не приходилось оказываться в подобной ситуации, она совершенно не представляла, как ей нужно себя вести, поэтому ее так и подмывало спросить Рарисия - жив ли он. Но пока квеситор вел себя совершенно нормально: он не кричал, не выл, не трясся, как осиновый лист, не мочился под себя, поэтому Кара благоразумно решила не беспокоить его. Мало ли по какой причине он закрыл глаза, может ему было так удобнее. Из опасения испортить эксперимент Кара продолжала сидеть тихо как мышь и молчать, ничем не выдавая охватившее ее отчаяние. Так в полной тишине прошла третья минута. Рарисий вдруг шумно выдохнул, выпрямился и продекламировал веселым детским голоском лимерик:

Однажды безумный король

Увидел на мантии моль.

За ней год гонялся -

Поймать моль пытался,

Но лишь заработал мозоль.

Кара едва не захохотала историческим смехом, услышав эти глупые стихи: она-то, бедная, сидела перед квеситором словно на иголках, опасаясь за его здоровье, а он в это время принялся детские стишки сочинять! Черт бы его побрал! А Рарисий, умолкнув на секунду, умоляюще попросил «¡Ma’ jats’ik!» Кара, само собой, нечего не поняла, но это лишь усугубило ее беспокойство. Понемногу Кара стала осознавать абсурдность ситуации, в которой она очутилась, и ей сразу захотелось все прекратить, прекратить прямо сейчас же, сию минуту, но не тут-то было! Рарисий попал в бесовской хоровод: черти кружили вокруг него, били, пританцовывая, копытцами, показывали языки и неприличные жесты, не позволяя ему выйти из сумрачного состояния, в котором он находился. Квеситор, обуреваемый низменными страстями, выпрямился, широко раскрыл налитые кровью глаза и со всей дури гаркнул испуганной Каре прямо в лицо: «Я лично обыщу этот дом. Спать не буду, есть не буду, но все тут перерою! Я узнаю правду! Я вас всех выведу на чистую воду! Никто не скроется! Никто не уйдет от наказания! Никому не будет пощады! Пр-р-р-редатели! Мер-р-р-рзавцы!» Уже прошла четвертая минута и Кара готовилась к худшему: она дрожала как осиновый лист, и уже была готова сорвать маску с Рарисия, но тот засмеялся и торжественно-застольным голосом опытного тамады произнес: «Как же прекрасен этот момент, момент слияния души и тела. Нет ничего величественнее, нет ничего прекраснее. И вот восстал он, наш великан, отринул от себя все бренное, все ненужное; и вот он окинул взглядом бесконечные земли, простиравшиеся под его ногами, все подвластные ему угодья, леса, горы, водоемы, и улыбнулся он, и хлопнул в ладоши от великой радости, и весело рассмеялся. Ничто не могло огорчить его, ибо создан он был источающим всеблагость. И стремились народы к нему, чтобы прикоснуться к нему, чтобы ощутить его благодать и обрести долю его милосердия, дабы души их наполнились счастьем. А он стоял, опустив руки долу, позволяя каждому дотронуться до себя, и весело хохотал, призывая людей». Кара, которая сама уже находилась в полуобморочном состоянии от происходившего, поняла, что дела у Рарисия стали совсем плохи. Она привстала было со стула, но Рарисий энергично замотал головой - мол, не надо беспокоиться обо мне, я, мол, в полном порядке. Кара послушалась и села обратно на стул. Ей приходилось только молиться, чтобы отведенные пять минут закончились как можно быстрее, но предательское время почему-то стало идти бесконечно медленно, словно превратилось в неторопливо ползущую улитку. И вот прошла пятая минута. Кара мигом слетела со стула и протянула руки к маске, но Рарисий принялся уворачиваться, сопротивляясь ее намерению: казалось, что он не хотел избавляться от маски. Но Кара тоже была упряма: она обеими руками схватилась за проклятую личину и сорвала ее с квеситора. Она облегченно вздохнула: Рарисий сразу же успокоился. Он молча сидел, закрыв глаза, словно приходя в себя от кошмарного сна. Через десять секунд он открыл налитые кровью глаза и хрипло пролаял:

- Спасибо. Тебе. Кара.

Рарисий был тих и мрачен, и, пока Кара расстегивала наручники, ни разу не пошевелился, терпеливо ожидая, пока его освободят от оков. Когда Кара протянула ему наручники, Рарисий произнес:

- Эту маску нужно немедленно уничтожить.

- Вам плохо стало? - сочувственно спросила его Кара.

- Можно сказать, что да.

- Не хотите рассказать, что произошло?

- Нет, не хочу.

И тут у Кары в голове словно что-то перемкнуло, и она неожиданно для самой себя выпалила:

- А можно мне попробовать? Для чистоты эксперимента.

- Нет, - коротко отрезал Рарисий.

- Почему? - обиделась Кара. - Сами подумайте: а вдруг и у меня возникнет эффект, подобный Вашему. Тогда Вы определенно будете уверены, что маска опасна. А вдруг Вы просто чем-то нанюхались, и маска тут совершенно ни при чем? Мало ли что современные художники могут использовать в своих работах, вдруг они по ошибке применили какие-нибудь токсичные краски, и Вы, рассматривая картину, отравились ее испарениями?

Рарисий нахмурил брови:

- Это опасно, мне возбраняется подвергать риску жизнь и здоровье гражданских лиц без особой на то надобности. Маска будет изучена в нашей криминалистической лаборатории. Точка.

- Воля Ваша, конечно же. Но я помогла Вам, могли бы и Вы мне ответить взаимностью. Вам жалко что ли?

- Мне не жалко, я о тебе забочусь.

…Кара уже не слушала квеситора: она упрашивала Хосе Эваристо, чтобы тот хоть как-то повлиял на Рарисия. Вскоре она передала трубку квеситору. Тот отошел в сторону и долго спорил с Хосе Эваристо, время от времени повышая свой голос, громко и часто произносил слово «нет», но после трудных переговоров он наконец сдался и, возвратив Каре телефон, недовольно проворчал:

- Хорошо, но только пять минут!

Кара от радости взвизгнула и весело захлопала в ладоши. Она плюхнулась на стул, завела руки назад, чтобы Рарисий заковал ее в наручники, и твердым голосом сообщила ему, что она настроена решительно и готова к испытанию. Расрисий завел ей волосы за уши и надел маску на лицо. Каре сразу стало неудобно дышать: изнутри маска благоухала непривычным цветочно-фруктовым ароматом с небольшой примесью запаха мокрой древесины.

- Все нормально? - послышался голос Рарисия. Кара повернула голову:

- Ага, все хорошо.

- Боишься?

- Ужасно боюсь, но отступать уже некуда.

Смотреть изнутри маски на окружающий мир было довольно необычно. Каре казалось, будто кто-то большой старается закрыть ей лицо руками, но через его растопыренные пальцы ей все же удается разглядеть то, что находится по ту сторону маски. Рарисий сел напротив Кары и принялся пристально глядеть на нее, ни на секунду не отрывая глаз.

- Пока все нормально. Никаких особых ощущений нет, - Кара попыталась успокоить Рарисия, ощутив его напряжение.

- Хорошо, - Рарисий кивнул.

Кара постаралась усесться прямо, твердо упершись в спинку стула: Рарисию так было бы удобнее отслеживать ее состояние. Кара с любопытством рассматривала квеситора сквозь глазные прорези: Рарисий казался ей слишком серьезным из-за того, что он постоянно держал дистанцию, никого не подпуская к себе; ей даже показалось, что будь он чуточку живее, чуточку отзывчивее, он вполне мог превратиться в приятного в общении человека. Мог бы… И почему он постоянно ходит с таким серьезным лицом? И эта его прическа-треугольник… Кто его так стрижет? Прическа все портит. Очень ужасная прическа… Интересно, каким Рарисий был в детстве? У него уже с самого рождения были бесцветные волосы? Кара сощурилась, чтобы повнимательнее приглядеться к своему визави. Нет, похоже, что в детстве у Рарисия были все-таки темные волосы. Кара это прекрасно видела, так как Рарисий сидел напротив нее и пускал изо рта пузыри. Его розовые пухлые щечки были ужас как притягательны и подозрительно похожи на ее любимые булочки из «Уткина носа». Каре захотелось ткнуть в эти щечки пальцем, чтобы проверить - на самом ли деле они такие мягкие, как ей это казалось издалека. Кара удивило, что Рарисий стал таким упитанным всего за несколько десятков секунд: ведь еще совсем недавно он был высоким и худощавым. Она решила, что его постоянно пичкают чем-то калорийным, и Рарисий, словно в подтверждение ее догадки, радостно гугукнул и одобрительно кивнул. «Какой миленький бутузик ,- подумала Кара, - сидит себе и гугукает, пуская изо рта и носа пузыри». Ее руки непроизвольно потянулись к маленькому Рарисию: Кара воспылала надеждой крепко прижать малыша к своей груди. Но, к ее огорчению, Рарисий стал медленно удаляться от Кары, пока не оказался на таком расстоянии от нее, что она лишилась возможности схватить малыша. Кару одолели сомнения и она сощурилась, чтобы присмотреться получше: а Рарисий ли это был на самом деле? А, может, это был кто-то совершенно другой? Уж Рарисий-то непременно позволил себя поймать, а это непослушное существо только и умеет, что избегать ее. И что это за слово такое дурацкое - Рарисий? Откуда оно вдруг взялось? Что оно вообще означает? И вообще: что-то в этом мире что-нибудь означает? Вон то розовое пятно, что это такое? И почему оно раскачивается вправо-влево? Дурацкое пятно! Это пятно так вывело Кару из себя, что она приказала ему исчезнуть. Пятно незамедлительно выполнило ее приказ и бесследно растворилось. От осознания своего всемогущества Каре захотелось немного поозорничать: она принялась повсюду зажигать звезды, лепить из пыли планеты, кидать в них космические скалы, которые, падая на планетарную поверхность, взрывались с такой адской силой, что обломки породы, выброшенные из места удара, улетали в космос, разнося повсюду молекулы толинов, тиолов, алифатических аминов, амидов и прочих тиофенов. Кара так увлеклась, что уже не могла остановиться: казалось, что еще немного, и вселенной наступит конец, но как только она заметила Храм, сразу прекратила безобразничать. Кара поинтересовалась у местных жителей, как много времени ушло на строительство этого прекрасного Храма. И всякий раз она получала разный ответ. Кто-то говорил, что Храму двести лет, кто-то говорил, что ему триста лет, а один мужчина твердо заявил, что храм построен, несомненно, более шести веков назад. Но Кара каким-то образом догадалась, что Храму не менее семи тысяч лет. Почему все лгали ей? Зачем это нужно было делать? Кару такой обман страшно возмутил, ее сердце наполнилось гневом, и она была готова переродиться в нечто ужасающее - в Потрясателя миров, но ее отрезвил голос, раздавшийся позади:

- Успокойся, Кара, ошибаются все, а уж люди склонны ошибаться вдвойне. Есть ли в том их вина, что они так несведущи? Он беспечны по природе своей и не хотят обременять себя знаниями.

- А Вы, собственно говоря, кто? - спросила Кара, обернувшись к незнакомцу.

- Я Великий Архитектор.

- Это Вы создали все вокруг?

- Ха-ха-ха. Нет, Кара. Я лишь Архитектор. Я проектирую как должно быть. Строит другой.

- Кто?

- А ты, я смотрю, весьма любопытна. Но в имени строителя нет тайны. Строит Великий Зодчий.

- И кто виноват в несовершенстве этого мира? Вы или Зодчий.

- Хороший вопрос. Позволь немного подумать. Если я начну обелять себя, взвалив все на Зодчего, то, думаю, что таким образом я поступлю нечестно с ним. Ведь я уже сказал прежде, что ошибаются все. Поэтому признаю свою вину, но лишь отчасти. В несовершенстве мира виноваты мы оба. Такой ответ будет наиболее честным.

- То есть, Вы в расчетах допустили неточность, затем Зодчий сам совершил ошибку, так все происходит?

- Ага.

- А не могли бы Вы вместе с ним быть хоть чуточку повнимательнее?

- Ха-ха-ха. Могли бы. Знать бы еще, где именно, на каком этапе совершается ошибка.

- Так Вы проектируете на глазок, что ли?

- Ага, именно что на глазок.

- Ничего себе. Вы абы как проектируете, а в этом абы как спроектированном Вами мире жить и страдать приходится нам, людям.

- Ну, на твоем месте я бы не стал столь категорично утверждать, что я проектирую спустя рукава, но ошибки все же иногда появляются. Усталость, невнимательность, рутина… Понимаешь?

- Нет, не понимаю! Вы же можете переделать работу так, чтобы исправить имеющиеся недочеты? Это возможно?

- Конечно. Вот только придется уничтожить ваш мир. И вас, людей, вместе с ним тоже. За компанию, так сказать.

- Да как же так?

- А как иначе? Куда вас деть, когда мы в Зодчим начнем все переделывать? Вы такие слабые, что, упав с высоты собственного роста, ломаете себе кости. Вы такие беспомощные, что только родившись, вы умрете через день или два, если вас никто не будет кормить и заботиться о вас. Берите пример хотя бы с цыплят… Вот у кого имеется сообразительность и самостоятельность с первого дня рождения!

- А нельзя ли нас аккуратно отвести в сторонку, и начать переделывать мир, не убивая нас?

- И в какую сторонку ты предлагаешь нам вас отодвинуть? Нет такой сторонки.

- И вы оба вот просто так возьмете и без всякого зазрения совести покончите с нами?

- Успокойся, Кара, больно не будет. Вы, люди, этого просто не заметите. Чик - и все!

- Ну ничего себе, я на такое никогда не соглашусь!

- А зачем тогда жалуешься мне?

- Я не жалуюсь, я возмущаюсь. Возмущаюсь тем, что вы оба недостаточно ответственно подходите к тому, что создаете, работаете тяп-ляп.

- Ты думаешь, так просто создать какую-нибудь вселенную? Уверяю тебя, лично ты еще на начальном этапе опустишь руки и сбежишь куда-нибудь подальше, лишь бы не заниматься ее созданием. А вот нам с Зодчим хочешь не хочешь, но приходится этим заниматься.

- Так кто же вас обоих так неволит?

- Ты не поверишь.

- Да уж, пожалуйста, выкладывайте до конца, если начали.

- Честно говоря, мы и сами не знаем, кто именно. Трое их: Великий Зиждитель, он же Демиург, Саваоф и Ялдаваоф. Каждый из них может подвигать нас к устройству нового мира. Так что именно по их приказам мы действуем. Или по приказу одного из них. И не мне, ни Зодчему, ни, тем более тебе, человек, не ведом их замысел. Лично их мы в глаза не видели, а указания до нас доводит их посланец-малаха. Знала бы ты, как он нам надоел: ведет себя словно он пуп земли, высокомерный, беспардонный, чуть что не по нем, начинает орать трубным гласом, выхватывает огненный меч и начинает угрожающе им размахивать, изрыгая проклятия. Крайне неприятный тип.

- С ума можно сойти, - простонала Кара. - Как у вас все сложно устроено. Теперь я отчасти понимаю, в каком постоянном напряжении вы оба работаете. Хотя, постойте, мне пришла в голову одна мысль. Если при переустройстве вселенной нужно стереть нас с лица земли, может, может, следует поступить иначе?

- И как именно?

- Измените нас, а не вселенную. Так, чтобы нас все в ней устраивало.

- Ты хочешь, чтобы мы отобрали у вас, у людей, свободу воли?..

- Нет, я этого не хочу, - нетерпеливо перебила Кара, - я хочу, чтобы вы с Зодчим сделали так, чтобы наша вселенная, с которой вы неплохо облажались, стала устраивать нас, людей. Чтобы мы были довольны ею. Переделайте нас. И тогда вам не придется нас уничтожать. Дельная мысль?

- Хм, нужно поразмыслить. Но на первый взгляд предложение, высказанное тобою, кажется дельным. Правда, возникает такой вопрос: а ты не боишься, что вы, люди, при таком раскладе начнете несовершенство почитать совершенством? Тебя устроит такая жизнь?

- Да вам-то не все ли равно? Лично мне - все равно.

- Это как сказать. Ты ведь предлагаешь обмазать дерьмо медом, сверху посыпать сахаром и обернуть его в цветастый фантик, чтобы вам не было противно его есть. Тебя тут ничто не смущает?

- Я согласна на это, но с условием, что во рту останется послевкусие меда, а не дерьма.

- Фу, какой ужасный конформизм с твоей стороны! Как же вы, люди, цепляетесь за всякие удобства… Хорошо, будь по твоему… И помни имя свое!..

Разговор с Великим Архитектором внезапно прервался, так как Рарисий сорвал с Кары маску: все исчезло словно по мановению волшебной палочки, но ее продолжала обволакивать кромешная мгла. Кара, застыв, сидела на стула, с красным от прилившей крови лицом: на ее шее вздулись вены, а уши пылали. Она, открывши рот, бессмысленно таращилась в пустоту, словно ее хватил удар, но перед собой ничего не видела. Рарисий понял, что действовать нужно радикально: он с размаху влепил Каре по щеке, да так, что ее голова безвольно мотнулась, но этот удар помог ей: Кара, наконец, очнулась от наваждения - тьма, в которой она до сих пор пребывала, мигом спала. Кара медленно приходила в себя, хотя еще не совсем ясно понимала, где находится: она медленно озиралась, пока квеситор расстегивал наручники. Как только оковы были сняты, Кара положила руки на колени, сгорбилась, обмякла и заплакала.

- С тобой все в порядке? - Рарисий, нагнувшись, тревожно вглядывался в лицо Кары.

- Простите меня, простите меня, - бормотала Кара, опустив голову.

- Отдохни.

- Спасибо, - Кара всхлипнула, - Вы были правы, Рарисий, эту маску нужно обязательно уничтожить. Больше никто не должен ее надевать.

- Пойду найду пакет, а ты посиди, приди в себя. С тобой все будет в порядке.

Кара закрыла лицо руками - голова страшно болела и мозг каждый раз взрывался от малейшего движения.

Когда Рарисий вернулся, он двумя пальцами осторожно положил маску в пластиковый пакет и плотно завязал его.

- Вот и все, - сообщил квеситор. - Сейчас я выпишу галеристу расписку, что изъял маску, а ты можешь идти по своим делам, если пришла в себя. Спасибо за помощь. Если хочешь, я могу побыть с тобою рядом, пока тебе не станет лучше.

- Ничего. Идите по своим делам, - ответила Кара. Ее лицо уже порозовело, а головная боль стала спадать: она постепенно приходила в себя. - Я еще немного посижу, и тоже пойду. На улице отдышусь, холодный воздух, надеюсь, поможет мне прийти в себя.

- Хорошо, я сообщу галеристу, чтобы он вызвал скорую, если тебе станет хуже.

- Не нужно, я сама себе могу ее вызвать.

- Как пожелаешь.

- Скажите, пожалуйста, Рарисий, я что-нибудь говорила, пока маска была надета на меня?

Рарисий тяжело вздохнул:

- Да.

- А что именно?

- Ты угрожала.

- Да не мучайте Вы меня, Рарисий, говорите уже…

- Ты сказала примерно следующее: "Скоро настанет мой час перерождения, и я займусь кровавой жатвой: погибель ждет всех лиходеев, отступников, изменников, нечестивцев и негодяев".

- Это сказала я? Ужас! Какие страшные у меня желания! И что, по Вашему мнению они означают?

- Тебе лучше знать, ты же их произнесла.

- Я не помню этих слов, вообще ничего не помню.

- Кара, тебе хочется погубить много плохих людей.

- Нелепица какая-то. Неужто маска на меня так подействовала?

- Несомненно. Поэтому я изымаю ее.

- Ох, Рарисий, наденет кто-нибудь эту маску и такие мысли у него возникнут, что страшно подумать. Обязательно уничтожьте ее.

- Обещаю. И прощай, удачи тебе, - ответил Рарисий и оставил Кару одну.

Через минуту в зал зашел галерист. Он был одет в синий костюм с цветочным принтом, черную футболку с длинными рукавами, изготовленную из тонкого трикотажа, а на его шее висел розарий ровно из пятидесяти бусин, изготовленных из черного как смоль обсидиана.

- Квеситор уже ушел? - спросил он.

- Угу, уже ушел, - ответила Кара.

- Могу я Вам чем-то помочь?

- Нет, я тоже ухожу.

- Хорошо, тогда позвольте Вас проводить.

- Не нужно. Я не маленькая - выход найду сама.

- Как хотите, - галерист намеревался уже уйти, но вопрос, заданный Карой, остановил его.

- Скажите пожалуйста, а вы в своей практике сталкивались со странными вещами или непонятными случаями?

- Такими как эта маска, например?

- Да.

- Сталкивался. И я скажу так: не то, чтобы прикоснуться, но и просто увидеть подобную вещь - это вопрос огромного везения.

- Могли бы Вы немного рассказать мне о, как Вы выразились, подобных вещах.

Галерист задумался:

- Ну, долго и пространно я разглагольствовать не буду, у меня, понимаете ли, своя работа имеется, но вот об одном случае, так и быть, расскажу. Случай этот приключился со мной около пяти лет тому назад, когда я охотился за кратером, на котором был изображен поход Геракла в Индию. Кратер был расписан одним из учеников Эксекия. По крайней мере так предполагалось в научном мире. Мало того, что кратер имел огромную историческую ценность, он к тому же изображал одно из морских чудовищ, с которым бился Геракл. После этой битвы Геракл нашел в раковине жемчужину, которую подарил своей дочери Пандайе. Главной особенностью этого кратера было то, что изнутри он был выстлан серебром, которое происходило, предположительно, из Лаврийских рудников. Кратер был столь хорош, столь удачно сделан, что достаточно продолжительное время сохранял воду и вино прохладными, несмотря на уличную жару. Когда, наконец, кратер попал мне в руки, я, освободив его от древесной шерсти, долго изучал его, любовался им, внимательно разглядывал рисунок, попутно отыскивая имеющиеся на нем трещинки и сколы, сверяя их с его паспортом, чтобы затем сухой замшей аккуратно протереть его лаковые бока. Я был так несказанно рад своему приобретению, что поставил кратер на стол, а сам сел на диван и принялся им любоваться. Пришел работник, мы поговорили о новых поступлениях, сроках их оплаты, а когда он ушел, я подошел к столу, нагнулся над кратером, прямо над самым его серебряным нутром и забавы ради произнес: «Привет, дружок!» Я ожидал услышать свой глухой голос, который должен был отразиться от недр кратера. Но не тут-то было! Я не услышал ничего! Я повторил свое шутливое приветствие. Но кратер был совершенно безмолвен. Мне стало не по себе. Я отошел от стола и со страхом стал рассматривать странный глиняный сосуд, стоявший у меня на столе. Такого быть никак не могло, ведь кратер должен был отражать мой голос в соответствии с законами акустики, но он этого не делал! Я собрался с силой и, подойдя к столу, нагнулся над проклятым глиняным кувшином и истошно заорал: «А ну, отвечай мне, глиняный пузан!» Но кратер снова был безмолвен: мой крик утонул в его черной глуби. На следующий день я выставил кратер на продажу, имея лишь одно желание: как можно быстрее избавиться от него. Но только я избавился от проклятого кувшина, на меня напал исследовательский зуд: я не раз пожалел, что не налил в кратер воды или не бросил внутрь какой-нибудь завалящий карандаш, чтобы увидеть, что из этого выйдет. А вот руку внутрь кратера я ни за что бы не сунул. Ни за что и никогда…

- Спасибо за интересный рассказ, - улыбнулась Кара, достала телефон, нахмурилась и извинилась: - Было весьма интересно, но, к огорчению, мне уже пора идти. И еще раз спасибо.

- Не смею Вас задерживать, - ответил учтиво галерист и удалился.

Кара попала в кафе аккурат к началу чемпионата по пьяным шашкам. Чемпионат дядя Барбас обычно проводил два раза в год - летом и зимой. Но иногда, когда азарт накрывал дядю Барбаса непреодолимым желанием, дядя Барбас поддавался своей слабости и объявлял о проведении дополнительного матча, не предусмотренного ежегодным регламентом. Дядя Барбас самолично в шашки не играл, но в чемпионате принимал самое деятельное участие, являясь одновременно и устроителем, и комментатором соревнования. В такие моменты он преображался, и, пропустив пару-другую рюмок шнапса, становился весел, активен и в меру общителен. Не сказать, что дядя Барбас брал инициативу на себя и становился душой компании, но в часы его легкого опьянения с ним можно было вполне беззаботно посплетничать о том о сем. А прямо сейчас, ерзая на стуле, он с головой погрузился в игру и с жаром объяснял своему соседу стратегию одного из игроков, который применил защиту Ясудзи Хомма для усиления позиции в попытке прорваться к дамочной линии. Кара, стараясь никому не мешать, осторожно обогнула толпу мужчин, столпившихся вокруг стола, за которым проходил чемпионат. У стойки она поймала Хосе Эваристо и сердито поинтересовалась, где находятся ее с Корсоном стулья. Хосе, поняв, что она до сих пор не в духе, быстро принес два стула и заставил Ангуса Брата достать из кладовки складной стол, который они установили рядом со стойкой. На стол Хосе положил две сервировочные салфетки солидных размеров (что он делал он крайне редко) и поставил пластиковую салфетницу. Важным жестом он пригласил Кару присесть за приготовленный для нее стол.

- ¿Te gusta? - спросил Хосе Эваристо и, заметив букет роз, который держала Кара, восхитился: - ¡Qué hermoso ramo!

- Me gusta mucho, - ответила Кара, погрозив ему пальцем, и попросила: - Jose, pon la chaqueta en la percha.

После того, как Хосе Эваристо отнес ее куртку в кладовую, Кара положила букет на стол, заказала мороженое, коктейль и с нетерпением принялась ожидать Корсона.

Глава 28

Кара с Корсоном надолго засиделись в кафе: уже было около восьми вчера, когда Кара решила, что пришла пора собираться. Корсона быстро развезло, поэтому он ничего не выиграл, хотя и принял самое деятельное участие в соревновании. Потерпев поражение в первом же матче, он сознался, что крайне паршиво играет в шашки, и уж тем более - в шахматы. Выглядел он при этом так глупо и растерянно, что Каре стало его жаль, и она с жаром принялась убеждать его в том, что ничего страшного не случилось, что лично она постоянно проигрывает в карточных играх, поэтому никогда не берется играть на интерес. Но огромным плюсом поражения Корсона было то, что Каре, наконец, удалось узнать его фамилию: полностью Корсона звали-величали Корсоном Эвергетом Ансбертом. Кара даже прикинула: а вдруг с нею случится такая удача, что ей придется изменить фамилию с Каминской на Ансберт? И тут же решила, что в таком случае ее имя будет звучать куда как весомее и солиднее. «Это вам не какая-то студентка-недоучка Кара Каминская, дочь врагов народа, нет, все, господа хорошие, нет больше девушки с такой фамилией, она исчезла, испарилась. Есть мадам Каролина Ансберт, жена генерала Корсона Ансберта, мать троих детей, патронесса благотворительного фонда «Беда для всех одна», почетный член сестринства ΑΔΚ/Альфа-Дельта-Каппа, умница-красавица, широко известная в научном мире ученая-цитогенетик, идеальная жена и просто прекрасная во всех смыслах женщина», - принялась мечтать Кара, пока Корсон, стараясь отойти от алкоголя, провожал ее до ворот кампуса. Корсон хоть и проиграл в пьяные шашки, но положенную долю шнапса ему все же пришлось выпить, поэтому по пути к кампусу он все время порывался что-то сказать Каре, но постоянно сбивался с мысли и от этого умолкал, решая отложить разговор на потом. А Кара, державшая его под локоть, молча несла в одной руке букет алых роз, а в другой - булочки для Николаса и Хорса, предусмотрительно купленные ею в кафе. Булочки на вечернем морозе уже порядочно задубели, но Кара была настроена решительно и поклялась донести их до общежития в целости и сохранности, чтобы угостить своих парней. Не выкидывать же еду в мусорную урну… «Ничего, - думала Кара, - парни и этому будут рады, они от лишней еды отказываться не будут».

Дойдя с Корсоном до ворот кампуса, Кара поцеловала его и сообщила, что завтра они могут встретиться вновь, если у Корсон этого хочет, но только после обеда, так как ей хочется хорошо отоспаться. Корсон хмыкнул что-то неопределенное, но было похоже, что он не возражал. Затем он, по-щенячьи заглядывая Каре в глаза, извинился, что не купил цветов, а какой-то незнакомец подарил их вместо него, напоследок неловко обнял Кару, чмокнул в щеку и помог ей открыть дверь в воротах. Когда они, наконец, попрощались, Кара, еле-еле заперев дверь замерзшими пальцами, галопом помчалась в кампус - так ей было холодно. Темень была хоть глаза выколи, и Кара бежала по дорожке по памяти, постоянно рискуя попасть в сугроб. Она проклинала бережливого завхоза, который где только мог поотключал свет; под горячую руку Кары попали даже родственники завхоза, которых Кара, самом собой, в глаза не видела: она лишь предполагала, что у завхоза имеются какие-никакие родственники; Кара, разумеется, прекрасно понимала, что прямой вины родственников в действиях завхоза нет, но само наличие родственных связей с ним, по мнению Кары, было уже само по себе отягчающим обстоятельством. Но, долго ли, коротки ли, показалось студенческое общежитие с редкими окнами, из который струился свет, и, как заметила Кара, подходя к общежитию, вестибюль был темен, свет в нем был отключен. Кара со всех ног побежала к двери: ей повезло, что охранники не успели запереть ее; опоздай она хотя бы на час, и пришлось бы ей стоять на улице да названивать Хорсу или Николасу, чтобы они нашли охранников и попросили открыть ей дверь.

Отряхнув ноги на пороге, Кара зашла в вестибюль и первым делом включила свет; люстра вспыхнула тысячами кристаллов и звезды из лазурита своим блеском поприветствовали появление Кары.Кара уселась на мягкий диван, отогрела руки, а затем дозвонилась до Хорса с Николасом, попросив их спуститься в вестибюль. Как всегда, первым появился Николас, и только минуты через три - Хорс.

- Здравствуй, Кара, - поприветствовал Николас девушку.

- Привет, дорогой, - улыбнулась Кара.

- Развлекалась?

- Было немножко…

- Хорошо тебе... Снова булочки?

- Ага. Замерзли только, пока я шла.

- Спасибо. На понедельник все остается в силе?

- Да. Хумсафар мне, по крайней мере, не звонил, а это значит, что нет никаких изменений и все остается в силе.

- Что ж. Отрадно это слышать. Что ж, я тогда пойду, еще раз спасибо, - Николас еле заметно кивнул и понес к себе три булочки,, обернутые бумажными салфетками, которые подала ему Кара.

- Ага, увидимся еще.

Тут на лестничной площадке показался Хорс.

- А вот и я, Кара! - радостно воскликнул он. - Еда подоспела! Спасибо тебе, Кара, что не забываешь.

- Ну как я могу оставить тебя голодным?

- Ну, голодать-то мы, конечно, не голодаем, но от дополнительного питания тоже не откажемся. Сколько я тебе должен?

- Брось, потом мне чего-нибудь купишь.

- Договорились, - Хорс хлопнулся на диван рядом с Карой и схватил пакет c оставшимися булочками.

- А прохладно здесь. Заметно холоднее, чем у меня в комнате. В общем, завтра я намереваюсь с самого утреца прошвырнуться по магазинам, по мелочи всякой закупиться. Это на понедельник. Айда со мной!

- Ой нет, завтра я отсыпаться буду, извини.

- Жаль, - печально протянул Хорс.

- Ты все деньги только не просади. На следующие выходные не забудь оставить.

- Да помню я, помню.

- Ты с Эль разговаривал? Спокойной ночи ей пожелал?

- Нет еще.

- Ну и дурак.

- Не ругайся, позвоню еще. Время, кажется, у меня еще есть.

- Смотри у меня. Не расстраивай мою подругу.

- Расстроишь ее. Она сама кого хочешь расстроит.

- А я, как отосплюсь, с Корсоном гулять пойду Ты бы тоже с Эль сходил куда-нибудь.

- Так может нам с ней к вам на хвост упасть?

- Ох и жук же ты…

- Да ладно, Кара, погуляем вчетвером, будет здорово.

- Мы еще сами не знаем, куда пойдем.

- А давайте к бомбовозу сгоняем?

- У-у-у, зимой-то? Там, поди, все снегом завалено. Да и как мы туда доберемся?

- А на лыжной базе есть ратрак, а до базы мы на маршрутном такси доедем. Я термос возьму, даже булочки трогать не буду, клянусь. И хотя их в пакете, как я вижу, всего три, но я бутерброд себе отдельно сделаю, а булочки вам с Корсоном достанутся и Эль. Если такси и ратрак закажем на четверых, то поездка не так дорого выйдет. Давай, решайся.

- Чай, маслом разжился, господин студент? Шикарно, гляжу, живешь.

- Да вот сумел купить по дешевке. Давай, звони Корсону, а я Эль звякну, пока она спать не легла.

- Так я же еще не сказала «да», куда ты так торопишься?

- Кара, считай это будет наш пробный выезд за город.

- Снова на морозе торчать. Что-то мне не очень хочется…

- Да никто на морозе торчать не собирается. Мы прыгнем в такси, доедем до базы, там купим билеты на свободный ратрак, и заметь, мы будем в это время находиться в теплом помещении базы. Потом в теплом салоне ратрака доедем до бомбовоза, потом выйдем, посмотрим что да как, побродим, выпьем горячего чайку, еще немного побродим, а затем обратно в теплый ратрак, который отвезет нас на лыжную базу. Там мы еще выпьем горячего чайку, дождемся такси - и обратно. Можем в «Уткин нос» потом заскочить, чтобы поужинать. Гарантирую тебе, что жор после поездки у нас будет просто страшенный.

- Красиво ты все расписал, только, боюсь, все в копеечку влетит.

- Да нет же! Не влетит! У меня на это имеется купон. Студентам в каникулы полагается скидка. Здорово, правда? Корсону, правда, скидки не будет, но что уж тут поделать. Да и на маршрутке не так уж и дорого до лыжной базы доехать. Решайся, Кара. Сгоняем, развеемся.

- Ладно, ладно, уговорил. Сейчас позвоню Корсону. А ты давай Эль уламывай. И скажи ей, чтобы студенческий с собой взяла, чтобы и на нее скидка была.

- Ага… Только вы с Корсоном одевайтесь потеплее и на ноги что-нибудь понадежнее наденьте, как-никак по снегу придется бродить. Примерную сумму расходов на каждого завтра сообщу.

- Хорошо…

Кара принялась дозваниваться до Корсона, а Хорс - до Эль.

Когда все вопросы были улажены, ребята договорились встретиться у остановки маршрутного такси в субботу ровно в тринадцать ноль-ноль. Хорс с Карой условились созвониться перед выходом, чтобы идти на остановку вдвоем.

- Ну, Хорс, поддавшись на твои уговоры, я, надеюсь, что не пожалею о своем решении.

- Да все будет замечательно, Кара. На все про все уйдет часа три, не больше.

- Ладно, давай тогда будем прощаться, а то через час с небольшим архангелы мои заявятся, искать меня начнут. Не хочу, чтобы у кого-нибудь из них от стресса инфаркт случился. Скажи, так-то все спокойно было? Ничего чрезвычайного не случилось?

- Да что тут может случиться? На кладбище веселее, чем здесь.

- Ну тогда давай, дорогой, завтра увидимся.

- Пока.

Кара поднялась с дивана, выключила свет в вестибюле и, мягко ступая по лестничной ковровой дорожке, поднялась наверх; далее она прошла по скудно освещенному коридору, добралась до своей комнаты, открыла дверь и зашла внутрь. В ней было как всегда холодно. Кара мигом разделась и быстро-быстро побежала в душ под горячие струи. Почистив зубы, она надела халат, намотала на голову полотенце, натянула теплые носки вернулась в комнату, чтобы залезть под одеяло, небрежно накинутое на кровать. Делать было нечего - охранники должны были прийти еще нескоро. По старой привычке Кара запустила радиоприложение на телефоне и принялась слушать новости. Новости ей попались снова какие-то странные: они всякий раз вводили Кару в состояние восторженного изумления, до такой степени они были дурацкими. Они были настолько дурацкими, что даже нравились Каре. В студии радиостанции, как поняла Кара, находились ведущий и, по-видимому, мать с ребенком. Ребенок был мальчиком среднего школьного возраста, а мать мальчика была столь говорлива, что ведущий мог лишь изредка вставлять редкие реплики в непрерывный поток слов, который извергался изо рта приглашенной на передачу мамаши. Говорливая родительница взахлеб рассказывала о том, что ее сы́ночка (да, именно так она и говорила, постоянно акцентирую ударение на первом слоге) все время что-то забывает, направляясь в школу. Весной, как утверждала болтливая мать, сы́ночка пошел в школу, но забыл надеть ботиночки, и как только он очутился в школе, там сразу же обратили на это внимание, из-за чего сы́ночке пришлось идти обратно домой обуваться, поэтому он пропустил первый урок. А до этого случая сы́ночка забыл портфель с тетрадями и учебниками, а еще было дело - он запамятовал надеть на себя рубашку. Сы́ночка много и почасту забывал дома различные вещи, столь необходимые ему как для посещения школы, так и в повседневной жизни. Само собой, что одними только вещами забывчивость сы́ночки не ограничивалась: он постоянно забывал приготовить домашнее задание. Причем делал он это с такой завидной регулярностью, что учителя, не стараясь вникнуть в проблемы молодого растущего организма, каждый раз ставили сы́ночке «неудовлетворительно», отчего ребенок горько рыдал дома, считая себя никчемным неумехой. Приглашенная на передачу родительница сы́ночки клялась и божилась, что ее ребенок просто невнимателен из-за своего природного любопытства, что да, он часто отвлекается, но ребенок не может быть виновен в том, что его постоянно окружают внешние раздражители, которые вызывают у сы́ночки бурную ориентировочную реакцию, причем такую, что он просто-напросто забывает обо всем. Ведущий спросил, а что если мальчик, который все время считает ворон, попадет, не дай бог, конечно, под машину? Не пора ли ребенку хоть немного повзрослеть и стать более ответственным? Мамаша сы́ночки с возмущением заверещала, что грешно обвинять во невнимательности такое особенное дитя, как ее сы́ночка, а тем более желать ему смерти, что ее неприятно удивил заданный ведущим вопрос и как только ему, ведущему, в голову пришло задавать такие неприличные вопросы, травмирующие детскую психику сы́ночки. Ведущий принялся извиняться, но родительница окончательно заклевала его, причем она уничтожала его, балансируя на грани фола; в конце концов мамаша сы́ночки довела ведущего до белого каления: он психанул и в сердцах возразил, что когда в следующий раз сы́ночка пойдет в школу, он забудет дома голову, но сам этого никак не заметит, ведь голова сы́ночке, как кажется ему, ведущему, совершенно не нужна, он прекрасно обходится без нее. Тут мамаша сы́ночки не на шутку взъярилась и принялась костерить ведущего на чем свет стоит: он-де, дурак необразованный, невесть как попавший на радио, ему-де, дураку этакому уготован путь - или на паперть, или в тюрьму, она-де ему, дураку, сейчас все лицо ноготками так располосует, что мало не покажется; мамаша сы́ночки призвала страшные проклятия на голову ведущего и пожелала, чтобы его детям напрочь оторвало бы их безмозглые головы, что наличествующая пустоголовость его детей, в коей она ни капли не сомневается, унаследована его балбесами именно по отцовской линии, и что он, ведущий, при ней, при живой-то матери, смеет желать страшной участи ее солнышку, ее сы́ночке. В общем, вся тирада мамаши была визглива, сумбурна, долга и была насыщена проклятиями в адрес ведущего. Из-за продолжавшейся истерики родительницы передачу пришлось прервать рекламной паузой. «Как всегда, - подумала Кара, - ничегошеньки на этом радио не меняется. Каждый раз приглашают каких-то сумасшедших, каждый раз происходит скандал, а я, дура, постоянно это слушаю». Кара вздохнула, но радио не выключила - все же ей было бы скучно дожидаться охранников без какого-либо развлечения. И как только рекламная пауза закончилась, передача вновь продолжилась. Теперь в ней участвовал астроном-любитель, который клялся всем святым, что лично наблюдал на Луне огни, мчавшиеся по ее диску со скоростью полтора километра в секунду, близкой к лунной первой космической скорости. Астроном-любитель предполагал, что «луняне», как он их сам называл, таким образом осуществляют сообщение между резидентными точками на спутнике Земли, хотя и не отрицал, что эти огни могли быть летательными аппаратами одного из государств, которое в глубокой тайне от остальных стран претворяло в жизнь некую секретную программу, нарушая тем самым Конвенцию по внеземному пространству. Чаще всего загадочные огни появлялись в кратере Manilius и летели по направлению к кратеру T. Mayer, находящемуся в западной части Montes Carpatus, где, достигнув самого центра кратера, резко пропадали. Иногда огни исчезали в кратере Milichius, расположенном на севере Mare Insularum, а иногда в кратере Kunowsky или в кратере Hortensius того же Mare Insularum. Бывало и так, что огни просто исчезали, так и не добравшись ни до одного кратера, а раз был случай, когда огни внезапно сделали большой крюк, чего прежде никогда за ними не замечалось, и растаяли в кратере Norman, находящемся на западе Mare Cognitum. Астроном-любитель настойчиво призывал правительства всех стран прислушаться к нему, чуть ли не через предложение вставляя в свой монолог одиозную фразу «пока это все не закончилось чем-то плохим». Ведущий, еле отошедший от сумасшедшей мамаши, постарался успокоить астронома-любителя, пообещав ему, что радиостанция постарается сделать запрос в компетентные органы, что они это дело просто так не оставят, а астроном-любитель, в свою очередь, горячо поблагодарил ведущего за помощь и пообещал предоставить на всеобщее обозрение подробный журнал своих ночных бдений с записями о лунных огнях. Кара невольно усмехнулась: ей показалось, что и ведущий, и молодой астроном-любитель понравились друг другу, и что им, похоже, было комфортно беседовать друг с другом. Но тут в дверь постучали: конечно же это были они - охранники в неизменно бежевой форме. Каре пришлось подняться с постели, открыть дверь и продемонстрировать ключи. Охранники, как всегда, бегло оглядели комнату, шумно втянули воздух в начальственные ноздри, проверяя, не пахнет ли из комнаты запрещенными к употреблению жидкостями и веществами, и, уловив легкий запах алкоголя, идущий от Кары, подозрительно прищурились. Кара быстро сообразила что к чему, поэтому сообщила, что она уже более часа назад как пришла из кафе «Уткин нос», где выпила всего-то пару несчастных коктейлей, что она свято блюдет устав вуза и не распивает спиртные напитки в общежитии, а также и на прилегающих к нему территориях. Охранники оценивающе уставились поначалу на Кару, потом друг на друга, затем синхронно кивнули и удалились, а Кара, заперев за ними дверь, как быстро нырнула в постель, так как стала замерзать. Она повернулась на бок, вытянула перед собой руку и мигом заснула.

Ей снился сон: Кара находилась посреди темной комнаты, которую освещала одинокая свеча, стоявшая на столе в латунном подсвечнике. За столом сидела девушка: она держала в руке иглу и зашивала порванный передник. Девушка напевала такую печальную песню, от которой Каре стало не по себе:

Попрощайся со мною, мой милый,

Жаль, увидеть тебя не смогу:

Я лежу на дороге остылой,

Замерзаю в холодном снегу.

Припев.

Милый мой, без тебя погибаю.

Замерзаю в холодном снегу.

Я спешила к тебе что есть мочи,

Загнала и себя, и коня.

Я, наверно, умру этой ночью:

Лютый холод погубит меня.

Припев.

Милый мой, без тебя погибаю.

Лютый холод погубит меня.

Надо мною кружатся снежинки,

Что же ждет меня: ад или рай?

На ресницах застыли слезинки…

Вспоминай обо мне. И прощай.

Припев.

Милый мой, без тебя погибаю.

Вспоминай обо мне. И прощай.

Девушка, похоже, была так увлечена своим занятием, что попросту не замечала присутствия Кары. Каре даже пришлось кашлянуть, чтобы девушка отвлеклась от своей работы, и только тогда она, словно очнувшись, обратила внимание на Кару.

- Ой! - воскликнула девушка. - А Вы кто? И как вообще Вы сюда попали?

- Это мое проклятье, - тяжело вздохнула Кара. - Сама никак в толк не возьму, каким же образом я каждый раз оказываюсь в подобных местах.

- Вам повезло, - с завистью произнесла девушка.

- Это почему? - удивилась Кара.

- Вы можете путешествовать, хотя и не знаете, куда Вас занесет в следующий раз, а вот я тут застряла навечно. Прикована к этой каморке. Мне разрешается гулять только по крепостной стене. Я даже задумывалась о том, чтобы бросится с нее вниз головой, чтобы хоть на секундочку почувствовать себя свободной, но, к сожалению, я страшная трусиха и понимаю, что никогда не сделаю этого. И он тоже это прекрасно знает.

- Кто он?

- Мой тюремщик.

- А вы не пробовали сбежать отсюда?

- Конечно пробовала. Раз десять пыталась сбежать, но он всякий раз ловит меня, едва я стараюсь что-то предпринять. Ах, девушка, у него такое жуткое чутье, знали бы Вы: он словно поджидает меня где-то неподалеку, не оставляя мне ни единого шанса на побег. Он суров и молчалив, а его лицо постоянно скрыто шлемом с железной маской. Лишь только я выбираюсь на стену не просто прогуляться по ней, а найти хоть малейший выход отсюда, он появляется словно из ниоткуда, хватает меня, закидывает себе на плечо и несет обратно в эту каморку, не произнося ни единого слова. Я брыкаюсь как могу, колочу его кулаками, пинаю ногами, но он не обращает на мое сопротивление никакого внимания. Он тяжелой поступью восходит по лестнице внутрь гурдиции, доносит меня до мое каморки, и у самых дверей ставит меня на ноги, а затем осторожно подталкивает в спину, чтобы я вошла внутрь своего жилища. Если я начинаю упираться, он толкает меня все сильнее и сильнее: однажды я чуть не упала, когда он перестарался и сильно толкнул меня в спину. С этого момента я поняла, что сопротивляться моему тюремщику бесполезно: он гораздо сильнее меня, он умнее. Каждое утро он приносит корзину с едой и двумя кувшинами - один с водой, другой - с вином. Мне кажется, что он поощряет меня пить вино, чтобы мне не было так одиноко, надеется, видимо, на то, что вино скрасит мое одиночество. А затем с утра приносит другую корзину, а старую забирает. А еще он выносит мой ночной горшок каждое утро. Делает это он день за днем. Я как-то сказала, что сама могу о себе позаботиться и попросила его больше не делать этого, но он лишь помотал головой и погрозил мне пальцем. Мне поначалу было так стыдно, что я смотреть на него не могла, а теперь уже все равно: я не замечаю в нем человека, мне кажется, что он совершенно бездушный и пустой, словно набитый соломой. А еще два раза в неделю он терпеливо таскает горячую и холодную воду в деревянную купель, которая стоит рядышком с гурдицией. В ней я и омываюсь. Он заставляет меня мыться в любое время года, хоть бы даже снег падал с небес и стоял страшный холод. Буду честной: он ни разу не подглядывал за мной: когда я моюсь, он стоит и пялится через стену, отвернувшись от меня, будто там, за стеной, происходит нечто интересное, ага. Мне кажется, что женщины его нисколько не интересуют. И хотя, надо признаться, он ведет себя довольно деликатно, но и в снег, и и в дождь, и в жару, и и в холод он заставляет меня мыться с ног до головы. Я-то сама, конечно, не против, чистота - это хорошо, но почему бы ему не установить купель внутри гурдиции, чтобы я всякий раз мылась под крышей, а не на крепостной стене, открытая всем ветрам? Тысячу раз я просила его спрятать купель под крышу, но он абсолютно глух к моим мольбам. А самой мне эту тяжеленную купель в гурдицию никак не затащить. А как я помоюсь, он забирает мою камизу и выдает свежую. Зимой еще часто меняет вязаные иглой носки… Вот так я и живу. Ах, вспомнила: еще…

Кара стояла и молча выслушивала душевные излияния девушки. Ей вдруг захотелось побыстрее покинуть эту темную каморку, но девушка, похоже, не хотела останавливаться и продолжала жаловаться, поэтому Каре из вежливости приходилось выслушивать ее. Наконец несчастная девушка выговорилась, и Кара смогла задать ей вопрос:

- Могу ли я спуститься в крепостной двор, чтобы посмотреть что там и как?

- Ой, не знаю. Попробуйте, конечно, но, боюсь, мой тюремщик уже давно все предусмотрел и не позволит Вам проникнуть в сердце крепости.

- Я все же попробую, не возражаете?

- Нет, конечно. Мне и самой любопытно было бы узнать, что творится возле меня.

- Но Вы же заглядывали за саму стену?

- Да. Снаружи крепости находится какое-то поселение. Но там я ни разу никого из людей не видела, да и из животных - тоже; а позади крепостной стены, на которой мы сейчас с Вами находимся, построена еще одна стена, внутренняя, она немного ниже нашей. На нашей стене имеются зубцы, а на внутренней зубцов нет, и между этими крепостными стенами, внешней и внутренней, пролегает глубокий ров, заполненный водой. За рвом никто не ухаживает, поэтому, когда становится тепло, вода в нем покрывается ряской. Выглядит это даже красиво - как сплошное зеленое покрывало, огибающее внутреннюю стену. В апреле-мае начинают квакать лягушки, да так громко, что не дают мне спать. Тогда приходится накрывать голову второй подушкой, иначе заснуть просто невозможно. А вот птицы сюда залетают редко, здесь даже мышей нет. Поговорить мне не с кем, поэтому мне приходится петь песни, чтобы окончательно не сойти с ума. Даже что мне снится - этого я совсем не помню, помню только, что однажды проснувшись, я спросонья все время твердила: «Фахалак, фахалак…» Но что означает это слово - я не знаю и даже не догадываюсь.

- Ладно, - ответила Кара, - схожу-ка я на разведку. Будем надеяться, что меня твой тайный воздыхатель не заарестует.

- Да какой он воздыхатель! Тиран как ни есть! А Вам я дам совет: идите по дорожке, которая имеется на стене, на ней каждые триста шагов должны быть выступы, на который кладутся подъемные мосты, опускаемые с внутренней стены. Мост, когда он поднят, закрывает собой проем ворот. Если мост будет поднят - Вы никак не попадете во внутренний двор. Если мост хотя и будет опущен, но двери в воротах будут заперты - Вы тоже не попадете во внутренний двор. Придется Вам обходить всю стену в поисках прохода - опущенного на каменный выступ моста и открытой двери. Предупреждаю, что длина внешней стены, на которой мы находимся, составляет одно лье. По крайней мере, мне так кажется. Так что прогулка Вам предстоит небыстрая. Что ж, тогда Вы ступайте, а я пока камин разожгу, вас дожидаясь, да обед приготовлю. Желаю Вам удачи. Вдруг Вам сподобится спасти меня.

Кара попрощалась с пленницей, открыла дверь и вышла из каморки. «Бр-р-р», - невольно поежилась Кара от прохлады, веющей от каменного пола гурдиции. У бойницы лежал брошенный кем-то щит с нарисованной на нем хищной птицей, а у балок, подпирающих крышу, были навалены тяжелые камни, которые обороняющиеся использовали, чтобы отогнать врагов от стен крепости во время осады. Из бойницы дул такой пронизывающий ветер, что Кара вновь поежилась от холода, жалея, что не попросила у девушки одеяло, чтобы накинуть его на плечи. Подойдя к бойнице поближе, Кара выглянула из нее наружу: игривый ветер мигом растрепал ей волосы и проник под воротник, желая застудить шею. Но Кара старалась не обращать на его шалости никакого внимания и принялась рассматривать местность, расстилающуюся перед крепостной стеной. Да, ее новая знакомица сказала правду: в низине лежала давно заброшенная деревушка, окруженная редкими деревьями. Как Кара не напрягала глаза, но так и не смогла увидеть на улицах деревушки ни одного жителя. Долго разглядывать окружающую местность у Кары не получилось: скоро ее глаза принялись слезиться от сильного от ветра, и ей пришлось отойти от бойницы подольше, чтобы немного согреться и восстановить зрение. Ничего полезного для себя Кара не выяснила, поэтому она все-таки решила обойти всю стену, тем более, что ей было интересно, как прореагирует страж на появление незнакомой девушки. Кара спустилась по деревянной лестнице на стену и быстрым шагом пошла вперед, надеясь, что ей повезет и она сразу наткнется на опущенный подъемный мост. Позади Кары на стене возлежала темная от старости деревянная гурдиция, в каморке которой ее возвращения ожидала ее новая знакомица. Кара стараласькак можно быстрее продвигаться вперед, хотя не забывала время от времени поглядывать через промежутки крепостных зубцов на ров, наполненный водой, который полностью был покрыт ряской. Но чем дальше двигалась Кара по стене, тем больше росло ее разочарование: к ее превеликому сожалению ни один из мостов не был опущен, поэтому Каре так не удалось попасть за стены, хотя она и достаточно хорошо рассмотрела сам замок, находившийся за внутренней стеной, особенно его шестиугольную семиярусную башню, возвышавшуюся над этим каменным великолепием. Вся беда заключалась в том, что крепостных ворот было двое, но Западный вход был заложен камнями, а чтобы выйти из крепости наружу, нужно было воспользоваться Восточным входом, на подвесной мост которого попасть можно было исключительно со стороны внутреннего двора, где находился замок. А вот туда-то Кара как раз и не смогла попасть, так как все мосты, соединявшие наружную и внутреннюю стены были подняты. Кару охватило отчаяние: нет, можно было бы, конечно, спрыгнуть в воду, но потом-то как ей пришлось бы подниматься по отвесным камням? А вдруг Восточный вход перекрыт порт-кулисой, да не деревянной, а железной? В одиночку она точно не справится с тяжелой решеткой. Ничего не попишешь: нужно было возвращаться назад. Обойдя всю стену и пребывая в печальных раздумьях, Кара вернулась обратно в гурдицию к пленнице, с которой она недавно познакомилась: Кара могла сообщить ей лишь плохие новости - сбежать из крепости им не удастся. Хотя в этой негативной ситуации имелся и свой плюс: тюремщика, видимо, Кара совершенно не интересовала, так как он не стал ловить ее, да и сама Кара, пока путешествовала по стене, его не увидела, даже мельком. Кара вошла в каморку.

- Ну и как? - подбежала к ней девушка-пленница.

- Никак… - Кара устало присела на табурет. - Все мосты подняты. Западный вход заложен камнями, они даже выпирают из него, и, похоже, что мортар там не жалели, так как все камни покрыти этим белым раствором. Мы никак не попадем во внутренний двор, так как подъемный мост Восточного входа, находящийся на внутренней стене поднят, а на внешней стене может быть опущена порт-кулиса. Я было подумывала прыгнуть в ров с водой, но как потом мокрой подниматься около десяти локтей по отвесной стене до прохода? Это просто невозможно. Злость берет. Похоже, что мы обе находимся в западне.

- Боже, завтра же мой тюремщик нагрянет! Он Вас обнаружит! Тут! У меня! Что он сотворит тогда с Вами? А со мной? - запричитала пленница, а затем, немного поразмышляв, решила: - А вы вылезьте из бойницы и на той стороне чуток побудьте, там есть за что зацепиться, а я Вам сообщу, когда он уйдет.

«И сколько же мне так висеть над крепостной стеной?» - «Минут пять-десять, уверяю Вас». - «То есть, ты предлагаешь мне рисковать жизнью, чтобы я, вцепившись в ненадежную деревяшку, стоя на цыпочках, сдуваемая ветром, ждала целых десять минут?» - «Ну да, а как иначе? Он же убьет Вас, как только увидит!» - «По мне, что смерть от руки твоего стража, что смерть от падения с высоты: разница невелика». - «Тогда что тогда нам с вами делать?» - «Первыми покончить с ним». - «И как нам это сделать? Это ужасно сильный человек, он с легкостью несет меня словно пушинку, совершенно не замечая моего веса. Он с легкостью свалит нас с ног одним своим ударом». - «Ясно. Получается, что страж твой достаточно дюжий человек». - «Человек ли?» - «Вот и узнаем. Поступим так: я заметила, что в гурдиции около бойницы лежит щит, а у балок свалены горою камни. Что если мы проделаем в щите отверстия, проденем через них веревки, положим на щит камней, да побольше, а потом свалим щит с камнями на голову твоему тюремщику?» - «У меня, к сожалению, нет веревок, придется резать платья, тюфяк, чтобы сплести веревку, да и этого, боюсь, нам может не хватить, тем более, что мы вдвоем более двухсот ливров веса поднять никак не сможем». - «Да, похоже, ты права. И что же нам делать?» - «Единственное, что мне приходит на ум, это когда мой тюремщик начнет подниматься по лестнице, забросать его камнями. Камни мы перетащим к перилам, к которым прислоним щит, а сами камни мы спрячем за щитом». - «Отличная мысль!» - «Придется попотеть: камней много и они довольно тяжелые». - «Слушай, а, может, мы дорожку, которая лежит в твоей каморке на полу, положим на лестницу? Ты будешь встречать своего тюремщика, а я спрячусь за лестницей. Только он ступит на дорожку и сделает несколько шагов, я выскочу и мы с тобой одновременно дернем за углы дорожки с двух сторон. Говорю тебе: он точно плюхнется на спину. А пока он будет соображать что да как, мы закидаем его камнями. Правда, нам придется камни бросать очень быстро, чтобы он не смог подняться. А как закидаем его с ног до головы, нам еще придется перебраться через заваленного этими камнями тюремщика - но тогда мы будем свободны и убежим через проход, который он открыл для себя! Тут главное не мешкать!» - «Хорошая идея. Очень хорошая!» Кара с девушкой принялись дожидаться утра, когда должен был прийти тюремщик. Спать им совсем не хотелось: каждая из девушек думала лишь о том, получится ли им сбежать с крепостной стены на волю или нет. Иногда девушки переговаривались друг с другом короткими фразами, чтобы не было так одиноко.

Утром Кара с девушкой, которую, как узнала Кара, звали Летиция, расстелили дорожку на лестнице и Летиция принялась ожидать своего тюремщика стояла на каменном полу гурдиции, нервно переминаясь с ноги на ногу в ожидании своего тюремщика. И вот, через какое-то время он появился: в руках железноглавый страж держал корзинку с едой. Как только он ступил на первую ступень деревянной лестницы, которая вела в гурдицию, он остановился и с удивлением посмотрел на невесть откуда взявшуюся вязаную дорожку. Затем он поднял голову и увидел Летицию, которая натужно улыбнулась и робко помахала ему. Поначалу тюремщик замер в нерешительности, но, заметив благорасположение Летиции, решил продолжить путь наверх. Только он дошел до середины лестничного проема, мерно шагая по своему обыкновению, как из-за перил выпрыгнула Кара, прежде сидевшая за массивными четырехгранными балясинами перил тихо словно мышка, и, ухватившись за свой угол дорожки, звонко крикнула: «Давай!» Летиция мигом нагнулась, ухватилась покрепче за свой угол, и они с Карой отработанным движением одновременно дернули дорожку на себя. Железноглавый страж грохнулся на спину, корзинка с продуктами пролетела по дуге и упала где-то позади него, а Кара с Летицией уже были у щита с хищной птицей, который к балясинам придавливали тяжелые камни. Девушки хватали тяжелые камни и кидали прямо в распростертое бездвижное тело. «Еще, еще, еще!» - азартно и зло кричала Летиция, тяжело дыша, но ликуя в душе. Скоро из-под кучи камней торчали лишь бездвижные конечности. «Бежим!» - крикнула Кара, обогнула перила и спрыгнула на ступени лестницы, Летиция последовала ее примеру. Девушки, хватаясь за перила, с опаской пробрались по куче камней, похоронивших под собой тюремщика. Когда девушки сбежали вниз по лестнице, они кинулись прочь от гурдиции, на лестнице которой под камнями был похоронен забитый камнями безмолвный страж.

Кара и Летиция неслись по крепостной стене, надеясь на то, что подъемный мост был опущен и они смогут попасть во внутренний двор. И они оказались правы: далеко бежать им не пришлось, так как ближайший к гурдиции подъемный мост был на их счастье опущен, а ворота распахнуты настежь. Кара со своей новоявленной подругой стремглав промчались по мосту и выскочили на внутреннюю стену, где обнаружили каменную лестницу, проходившую снаружи второй стены и шедшую вниз ко двору крепости. На территории огромного двора, где располагался замок, никого из людей не было, хотя то тут то там стояли двух- и четырехколесные телеги, повсюду была раскидана солома, прямо на землю были свалены какие-то тюки, горшки, стояли пустые одинокие лавки торговцев овощами, валялись бревна, жерди, дрова. Но людей не было. «Туда, бежим туда, там выход!» - крикнула Кара и девушки побежали к Восточному входу. Когда они добрались до него, то обнаружили, что огромный подъемный мост закрывал проем ворот. Над проемом ворот была пристроена высокая крыша, под которой находился лебедочный механизм в четыре человеческих роста высотой. Кара даже раскрыла рот от удивления: таким огромным он ей показался.

- Ты знаешь, как опустить мост?! - крикнула Кара.

- Знаю! - ответила ей Летиция.

- Тогда говори, что нам нужно делать.

- Сначала открой колодец для противовесов, которые висят у самой стены. Колодец накрыт крышкой, которая находится как раз под ними.

- Противовесы - это вот эти железяки на цепи?

- Да.

- Открыла.

- Я тоже открыла. А теперь с помощью рычагов и цепи, намотанной на барабан, действуя одновременно, будем опускать мост.

- А у нас не вырвет из рук рычаги?

- Нет, храповик не даст этого сделать. Тяни рычаг на себя одновременно со мной.

- Тут их два.

- Видишь, какой я держу. Берись за такой же, но у своего барабана. Ага, правильно. И-и-и, начали.

Слаженно работая, Кара и Летиция вскоре опустили мост и по нему перебрались через внутренний ров. На их счастье деревянная порт-кулиса на внешних воротах не была опущена, поэтому им не пришлось бежать обратно, чтобы возвратиться обратно на внешнюю стену в попытке поднять порт-кулису с помощью двух воротов, установленных на внешней стене. Тут нужно признаться, что две хрупкие девушки все равно бы не смогли поднять порт-кулису, как бы они не старались, так на каждый ворот нужно было ставить двух стражников, поэтому порт-кулису опускали и поднимали исключительно четверо крепких мужиков. Сама порт-кулиса служила дополнительной защитой ворот крепости, так как она принимала на себя часть ударов таранных орудий, если тарану каким-то образом удавалось сломать два массивных засова распашных ворот, представлявших собой два тяжелый деревянных бруса. Вот эти брусья, продетые в четыре железные проушины, торчавшие из крепостной стены, и запирали ворота Восточного входа. Один брус находился практически на высоте человеческого роста, второй - на уровне пупка. С нижним засовом девушки справились довольно быстро, но вот с верхним им пришлось повозиться. Они изранили руки, пока доставали его. Кара чуть не расплакалась, пытаясь вытащить чертов кусок дерева из чертовых проушин. Разобравшись с засовами, девушки налегли на створ ворот, но не тут-то было: двери не открылись, как только они их не толкали. Оказалось, что понизу ворот шла еще металлическая скоба с отверстиями, в которые были вставлены железные костыли L-образной формы. Пришлось их с плачем и руганью вытаскивать, и только тогда Кара с Летицией смогли немного приоткрыть тяжелые двери крепости. Девушки еле смогли протиснуться в щель, образовавшуюся между массивных створ и выбрались наружу. Все! Они покинули ненавистную крепость! Опьяненные свободой, девушки бежали одна за другой по грунтовой дороге, шедшей от Восточного входа крепости к деревне. Бежать было легко, так как крепость стояла на пригорке, дорога была хорошо утоптана колесами повозок и ногами крестьян, которые некогда торговали около крепостной стены. Слева и справа от дороги расстилались бескрайние луга, и только одинокие группы деревьев еще стояли то тут то там по краям дороги, предоставляя когда-то приют и отдохновение усталым странникам в своей тени. Девушки бежали к заброшенной деревушке, окруженной деревьями, вот она, свобода! Казалось, что побег от ненавистного стража удался, но навстречу девушкам из высокой травы выскочила желтовато-серая пятнистая собака с непроницаемо-черными глазами. Она впилась глазами в остановившихся от неожиданности девушек и принялась принюхиваться к ним: уши дикой собаки прижались к голове, нос сморщился и собака широка раскрыла пасть, обнажив острые зубы и плоский розовый язык с черным пятном посредине. Через пару секунд собачьи глаза превратились в узкие щелочки, тело ее напряглось, голова опустилась, а ноги напружинились для броска вперед. Каре стало не по себе: даже полный идиот сразу бы понял, что попал в смертельно опасную переделку - дикая тварь не оставляла им ни единого шанса на спасение. Но чу! позади раздался дикий вопль, и внимание собаки сразу же переключилось на того, из кого этот вопль вырвался. Кара и Летиция обернулись, чтобы увидеть, какая еще опасность настигала их. А по дороге огромными прыжками несся тюремщик Летиции в железном шлеме, одежда его была изорвана и окровавлена. Он ревел и потрясал кулаками, завидя обеих беглянок и надеясь поймать их, но, к его несчастью, с замкового холма ему в спину ударил порыв горячего ветра, насыщенного запахом трав, и полетел дальше, обгоняя бегущего тюремщика. Предательский ветер теперь изменил свой запах: он пах уже не травами, а свежей кровью. Через пару секунд опьяняющий запах достиг собачьего носа, и нетерпеливая собака захохотала от счастья, а затем ринулась навстречу тюремщику.

Кара проснулась…

Глава 29. Часть I

Сильный мороз, к сожалению, оказался смертельным для роз: они не выдержали холода и за ночь увяли. Хотя поникшие бутоны опечалили Кару, но делать было нечего: она со вздохом сожаления избавилась от мертвых цветов, выбросив их в мусорную корзину. Охрана кампуса прибыла, как обычно, в восемь утра, а когда строгие custodes dormitorii, выполнив свои формальные обязанности, гордо удалились восвояси, Кара решила, что можно поспать еще чуть-чуть. Не прошло и пяти минут, как она уснула вновь. Ей приснилась шумная компания, вместе с которой она шла по проспекту, предназначенному для пешей ходьбы. Праздношатающихся горожан было на удивление мало, хотя различного рода забегаловки, кафешки и ресторанчики настойчиво зазывали к себе посетителей ярко освещенными витринами. Заведения общественного питания были полупусты, в это время официантки скучали от безделья. Кара, сама не понимая почему, пребывала в некой эйфории: она, широко раскинув руки, довольная и счастливая, громко пела, хотя ее песнь была похожа скорее на клекот морской чайки. Но друзья не обращали на это никакого внимания: они смеялись и хлопали в ладоши, стараясь поддержать ее. Когда Кара, наконец, умолкла, девчонки завизжали и принялись обниматься с ней: может быть, из-за того, что она так хорошо пела, а, может быть, из-за того, что она наконец-то прекратила петь. И все было бы замечательно, все было бы ничего, но как только веселая компания свернула за угол, она нос к носу столкнулась с городским полусумасшедшим, который, ничуть не растерявшись, сразу же принялся голосить: «Ой, бедный я, несчастный! Ни кормят меня, ни поят! Голодом морят! Подайте, пжалста, один талер на пропитание и два талера - на сугубое возлияние». Полусумасшедший был одет в грязное серое трико с пузырями на коленях, засаленную синюю куртку работника аэропорта с искусственным мехом на воротнике, причем, как заметила Кара, обуви он не носил, а поверх трико до самых стоп были натянуты вязаные гетры, из которых выглядывали грязные пальцы с давно не стрижеными ногтями. Редковолосая голова полусумасшедшего напоминала вызревший на горячем песке упавший с пальмы кокосовый орех, глаза его были близко посажены и были бессмысленны, а промеж этих самых глаз величественно покоился выдающихся размеров кривой нос. Полусумасшедший, нахально осклабившись, протянул грязную руку в надежде получить необходимые талеры, но компания, к его удивлению, не сбавляя ходу, разделилась, аккуратно обошла городского полусумасшедшего и вновь сомкнула свои ряды за его спиной. «Э нет, так дело не пойдет! - возмущенно завопил обиженный таким равнодушием полусумасшедший и схватил ближайшую к нему девушку - а это была именно Кара - за рукав. - А ну-ка, наглая девчонка, давай-ка гони денежку!» Кара вздрогнула от неожиданности и попыталась вырваться, но полусумасшедший крепко вцепился в рукав ее льняного пиджака когтистыми скрюченными пальцами. Похоже, что все ее усилия по глаженью выходного пиджака пошли прахом, и теперь ей придется, отстирывать рукав от грязи, которую оставил сумасшедший идиот. У Кары мигом испортилось настроение и она почувствовала обиду - она же ничего не сделала плохого, просто шла и радовалась жизни, а тут такое! - все исчезло просто в один миг. Кара остановилась и сама схватила полусумасшедшего за отворот куртки - от него резко и кисло пахнуло давно не мытым телом - Кара не стала брезговать: она что есть силы саданула коленом наглецу промеж ног, прямо туда, откуда рос его маленький червячок. Полусумасшедший сложился пополам и, хватая ртом воздух, грохнулся на тротуар. Компания остановилась, до конца не понимая, что произошло, а скрючившийся от боли полусумасшедший лежал на тротуаре и, выпучив глаза, только и делал, что сипел, таращась на Кару красными от боли глазами: из его рта вырвался громкий хрип вперемешку с отборным трехэтажным матом. Парни подскочили и уже хотели задать ему трепку, но, к счастью полусумасшедшего, к месту происшествия подъехала полицейская машина. Дверь со стороны водителя распахнулась и из салона авто с трудом вылез стройный, как бегемот, полицейский. Хотя он и был одет в просторную синюю шинель, но его живот так выпирал вперед, что вылезать из-за руля было еще той задачей. Голову представителя власти украшала лакированная кожаная каскетка, а на ногах сияли начищенные до блеска ботинки. И Кару ничто бы не смутило, если бы не физиономия полицейского, которая была точь-в-точь физиономией клоуна, да-да, именно клоуна: лицо хранителя общественного порядка было густо покрыто белым гримом, волосы, торчавшие из-под каскетки, пылали желто-рыжим огнем, а на носу красовался ярко-красный поролоновый шар на тонкой резинке. Клоун-полицейский выглядел очень недовольным, словно его понапрасну оторвали от какого-то важного занятия: его подведенные сурьмой глаза были грозны и нетерпеливы, как у любого начальника, считавшего, что такого рода публичные разбирательства недостойны его драгоценного времени.

- Эй, - рявкнул полицейский. - Что здесь происходит? Вы ранены?

- Ой, как больно! - запричитал полусумасшедший, который продолжал лежать на тротуаре. - Больно-то как! За что ты так меня? За что-о-о?! Эта бешеная девка, господин полицейский, - полусумасшедший указал пальцем на Кару, продолжая жаловаться: - мне прямо по яйцам коленом саданула, а все из-за того, что я у нее всего-то пару талеров вежливо попросил, ве-е-ежливо, промежду прочим. Она же в ответ без всякого повода мне промеж ног саданула, да как саданула-то!!! Вот взяла и от всей души саданула, с особым цинизмом, с оттягом, прошу заметить, так, что у меня из глаз искры посыпались! Покалечить, чай, человека захотела, человека с богатой трудовой биографией и нелегкой жизнью. Никак я не ожидал, господин полицейский, что нам, простым людя́м, всякие расфуфыренные барышни вот так запросто, при всем честном народе, могут увечья на предмет дальнейшей половой несостоятельности причинять. А я ить детишков-то страсть как обожаю и заведу их числом не менее полудюжины; вот как только женщина добрая, заботливая и работящая для меня сыщется, так детишками сразу и займусь. Люблю я их, детишков-то… А тут такое, что я без детишков могу остаться.

Парни, которые хотели поколотить полусумасшедшего за его дерзость в отношении Кары, естественно, уже отказались от этой затеи. Они стояли поодаль и молча наблюдали за происходящим спектаклем, который устраивал полусумасшедший.

- А Вы, девушка, что можете сказать? - сильнее нахмурив подведенные глаза, вопросил полицейский. - Избиение - Ваших рук дело? Тьфу, Ваших ног дело? Все было именно так, как утверждает потерпевший?

Кару бросило в жар от происходящей нелепицы. «Все что, с ума все посходили? Что, никто не видят, на кого похож этот полицейский? Да это же просто переодетый в форму клоун! Я что, должна отвечать на его дурацкие вопросы? Но это же просто глупо. Вся эта ситуация абсурдна от начала и до конца. Просто чушь какая-то».

- Вы что это, дорогуша, молчите, оглохли, что ли? - вновь обратился к Каре полицейский, но уже в более грубой форме. - Я, кажется, задал Вам вопрос.

- Если подходить к делу буквально, то да, признаю, что я ударила этого типа, именно того, что лежит сейчас на тротуаре. И именно коленом в пах. И да, если быть досконально точным, - это моего колена дело.

- Да ну его к ляду ваше колено, это лишь формальность: анатомически колено является неотъемлемой частью ноги… - сморщился клоун-полицейский от Кариной придирчивости.

- Я все это понимаю, - перебила Кара полицейского, - но если Вы, господин полицейский, будете составлять протокол о моем аресте, лучше соблюсти точность событий в описательной части.

- Все-то она понимает, - проворчал полицейский и обратился к лежавшему на тротуаре полусумасшедшему: - Заявление писать будете?

- Ежели девчонка мне десять талеров компенсации выдаст на предмет поддержания здоровья, то уверяю, что я ничего писать не буду.

- Вот еще… - фыркнула Кара. - Не дождешься.

- А если подумать хорошо?- рявкнул полицейский.

- Хрен ему… - «вежливо» ответила Кара.

- Ну тогда, милочка, добро пожаловать в машину, и Вы, уважаемый, тоже давайте поднимайтесь с тротуара, поедем в участок заявление писать, да протокол оформлять. Ох и провозимся мы там с вами, ох и провозимся, - притворно посетовал полицейский, втайне надеясь, что фигуранты драки все же передумают ехать в участок. Но ни Кара, ни полусумасшедший не передумали. Тогда полицейский надел на Кару наручники, усадил ее на заднее сидение машины, придерживая ее голову, чтобы она не ушиблась, а рядом с ней посадил сумасшедшего. Тот сразу ткнул Кару острым локтем в бок, да так больно, что ей пришлось зашипеть на него, предупреждая, чтобы он отодвинулся от нее как можно дальше. Полицейский включил сирену, сигнал которой был похож на звук, издаваемые клоунским рожком, и машина двинулась…

- Чистая эпидерсия, - печально констатировал полусумасшедший, который внезапно преобразился в грустного, побитого жизнью мужичонку, - снова, значит, в полицейский участок. Второй раз за эту неделю.

- Сам виноват, дурак, - огрызнулась Кара, которой тоже предстояло провести остаток дня в отделении полиции. Как только машина въехала на брусчатку, ее мелко затрясло…

Кара проснулась вновь. Она потянулась к телефону, чтобы узнать который сейчас час. «Ой! Чуть не проспала! - с ужасом подумала она. - Нужно сейчас же позвонить Хорсу!»

- Алло, Хорс, ты как?

- Одеваюсь потихоньку.

- А я, представляешь, только что проснулась. Ужас просто. Даже поесть не успеваю.

- Да просто съешь печенье какое-нибудь. Я-то уже все приготовил: и чай в термос налил, и стаканчики прихватил, и бутерброды приготовил, и купон скидочный взял. И не забудь свой студенческий.

- Ах да, - хлопнула себя по лбу Кара, - точно, спасибо, что напомнил.

- И обувь прихвати подходящую. И, Кара, давай поторопись, через полчаса выходим. Я тебе еще перезвоню.

Кара кинулась в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок, затем бросила в рот пару-другую печенек, достала из шкафа уродливые зимние сапожки, и, ежеминутно чертыхаясь, принялась натягивать на себя теплые вещи. Скоро раздался звонок: это был Хорс.

- Ты готова?

- Ага, сейчас.

Когда Кара спустилась в вестибюль, Хорс уже ждал ее: в руке он держал пластиковый пакет с фотографией черноволосой красотки и надписью «Meine nie verblasste Liebe».

- Идем? - спросил Хорс.

- Идем, - ответила Кара.

- А ты за ночь смотри, как растолстела, - Хорс улыбнулся и подмигнул Каре.

- Сейчас как тресну, - пообещала ему Кара. - Просто надела на себя всего по двое-трое, чтобы не замерзнуть.

- Ну и правильно сделала. Жар костей не ломит. Хотя теперь я буду знать, как ты годам к сорока будешь выглядеть.

- Клянусь, я тебя сейчас точно тресну.

Яркий белый снег слепил глаза, и Кара поневоле щурилась, едва поспевая за быстроногим Хорсом, который, то и дело оглядываясь, поторапливал Кару. Когда Кара с Хорсом прошли заснеженные поля кампуса и очутились на улице, Хорс помог ей запереть дверь, и Кара сунула ненавистные ключи себе в карман. Парочка быстро пересекла улицу и направилась к остановке общественного транспорта, которая находилась примерно в квартале от Института общих независимых проблем. Идти пришлось быстро, поэтому Кара натянула на нос шарф, чтобы не хватать ртом холодный воздух. Она злилась, что проспала, и теперь ей и Хорсу пришлось торопиться, а торопиться Кара ой как не любила. Но вот уже показалась заветная остановка, и Кара невольно ускорила шаг, чтобы догнать Хорса, от которого она уже отставала метров на десять. Легкие ее просто разрывались на части, во рту появился неприятный металлический привкус, а икры стали наливаться чугунной тяжестью. Кара зажмурилась, обозвала себя клушей и, сжав зубы, побежала, чтобы догнать стремительного Хорса. Когда они вместе добрались до остановки, их там уже ждали Корсон и Эль. Корсон, похоже, только что рассказал Эль что-то настолько смешное, что Эль хохотала не останавливаясь. Она хлопала себя по бедру, ее глаза были похожи на две черные щелочки, а алые губы расплылись от смеха. Кару, которая так спешила увидеть Корсона, это задело: вот он стоит весь такой веселый и красивый, развлекает ее лучшую подругу, а нет чтобы с надеждой вглядываться в даль и молча ожидать, когда, наконец, появится его девушка.

- И о чем это вы тут байки травите? - язвительно спросила Кара, тяжело дыша.

- Привет, дорогая моя, привет, дорогой мой, - Эль подмигнула Хорсу темно-карим глазом и обняла сначала Кару, а потом Хорса. - Корсон только что смешной анекдот рассказал.

- И о чем, если не секрет?

- Конечно не секрет! - Эль обратилась к смущенному Корсону. - Не секрет ведь? Да?

Корсон покраснел:

- Ну, в общем и целом - да.

- Анекдот про беременную вошь! - выпалила Эль и снова захохотала. Она схватила Хорса за руку, чтобы ненароком не поскользнуться, а сама лукаво поглядывала на Кару. Кара наморщила нос, показала Эль язык и поцеловала Корсона.

- А мне ты смешные анекдоты не рассказываешь, - притворно обиделась она.

Корсон покраснел еще гуще:

- Кхм, это не очень приличный анекдот.

- Так значит, моей подруге ты можешь рассказывать неприличные анекдоты, а мне - нет?

- Прости, не хотел выглядеть перед тобой пошляком.

- Да что же это с вами, с молодыми людьми творится?! - всплеснула руками Кара. - Подругам своих девушек можно рассказывать пошлые анекдоты, а своим девушкам нельзя? Но нам же тоже интересно! Или мы хуже своих подруг?

- Успокойся, успокойся, Каминская, - заступилась за Корсона Эль. - От Хорса-то, поди, тоже всяких неприличных рассказов порядком наслушалась, а он рядом со мной ведет себя как страж у гробницы фараона: все время строг, молчалив и неприступен.

- Да я вовсе не такой, - запротестовал Хорс. - Вот прямо сейчас могу какой-нибудь анекдот рассказать.

- Поздно, - перебила его Кара. - Маршрутка подъехала. Идем, Корсон.

Компания вольготно расположилась на свободных местах, водитель закрыл дверь и такси поехало по городским улицам. Перед каждой остановкой водитель громко интересовался - нужно ли кому-нибудь выходить - и если никто не откликался, он ехал дальше. Спустя двадцать минут такси добралось до городской черты, и по кольцевой дороге направилось к лыжной базе, расположенной от города в пятнадцати километрах. Кара любовалась бескрайними белыми полями с озимой пшеницей, над которыми нависали бело-серые тучи, полностью закрывавшие небо. Она так увлеченно вглядывалась в бесконечную даль полей, что ей повезло увидеть трусившую по снежной равнине лисицу, которая искала полевых мышей, прокопавших ходы под снегом. Кара радостно улыбнулась, сняла варежки, повернулась к Корсону и взяла его за руку: «А все-таки Хорс был прав… И как же здорово, что мы с тобой решили поехать на базу, ведь завтра мне весь день придется готовиться к понедельнику, собирать вещи, в магазин нужно будет сходить, весь день будет полон забот. Но если я быстро управлюсь, могу тебе позвонить, если ты захочешь. Все же мы с тобой целую неделю потом не увидимся». Корсон пообещал, что он с нетерпением будет ждать ее звонка, и, к тому же, он совсем не против помочь ей чем сможет. Благодарная Кара нежно похлопала его по руке и тихо шепнула: «Спасибо тебе». А на заднем сиденье маршрутки перешептывались Эль с Хорсом: похоже, что Эль все же уговорила Хорса рассказать ей несколько скабрезных анекдотов, и теперь она, не в силах удержаться, время от времени прыскала от смеха, опуская голову пониже, чтобы не раздражать водителя, который уже с неприязнью поглядывал на нее в зеркало заднего вида. К концу поездки в салоне маршрутки, за исключением студенческой компании, осталось только два пассажира - девушка, которая со скукой глазела на пейзаж, проносившийся мимо нее, и мужчина лет пятидесяти, мирно дремавший на своем месте. Девушке, кажется, было все равно, куда она едет, так как она ни к чему не проявляла интереса, а мужчина невозмутимо посапывал, закрыв глаза и навалившись плечом на соседнее кресло: казалось, ничто не могло потревожить его сон. Маршрутка сбросила скорость, и Кара увидела больших размеров здание, сложенное из толстенных бревен: это была лыжная база. «Конечная. Конец маршрута», - объявил водитель громким голосом. Студенты принялись подниматься со своих мест, слегка подталкивая друг друга, чтобы поскорее выйти из микроавтобуса. На выходе каждый из них отдавал водителю по пол-талера в качестве оплаты за проезд.

Как только студенческая компания оказалась на улице, мороз не упустил возможности ущипнуть Кару за нос, отчего она, не ожидавшая такой проказы, громко чихнула. Девушка из маршрутки, которая в это самое время проходила мимо Кары, покосилась на нее, а затем надменно отвернулась, словно она была дворянкой, встретившей на своем пути свинарку в измазанном навозом подоле. Корсон, добрая душа, сразу же пожелал Каре здоровья, и ей поневоле пришлось пробормотать слова благодарности, услышав которые Корсон улыбнулся и дружески подмигнул Каре, словно успокаивая ее: мол, не волнуйся, с каждым бывает. Смущенная Кара молча схватила его за рукав и потащила за собой внутрь лыжной базы. Эль с Хорсом поспешили вслед за ними. Когда наша четверка оказалась внутри просторного холла, Хорс попросил уделить ему минуту внимания и, быстро тараторя, объяснил, что им нужно кровь из носу попасть на ратрак, отъезжающий в четырнадцать часов, поэтому придется поторопиться, а они торчат посреди холла, разинув рот и теряя драгоценные минуты. Он так суетился и настойчиво подгонял своих друзей, что Эль пришлось схватить его за плечи и прошипеть что-то успокаивающее прямо ухо. Хорс мгновенно успокоился, достал из-за пазухи студенческий билет со скидочным купоном и в одиночку побежал к кассе, а Эль, Кара и Корсон не спеша двинулись вслед за ним. Подходя к кассе, Хорс стянул с себя шапку, чтобы девушке-кассиру проще было сличить его физиономию с фотографией на студенческом билете, затем аккуратно поставил пакет с чаем и булочками на полку для сумок и, широко улыбнувшись, сунул купон в окошко, попутно что-то объясняя. Когда, наконец, подошли остальные, Хорс попросил у девушек их студенческие билеты, подождал, пока кассир подсчитает общую сумму поездки, и, услышав ее, обернулся к друзьям.

- Тэ-э-эк-с, - сказал Хорс. - Отправка через пятнадцать минут. Посадка через десять. С тебя, - он обратился к Корсону, - пять талеров, с вас, дамы, - по три талера.

- Пять, так пять, - невозмутимо ответил Корсон и полез в карман, чтобы достать пятиталеровую купюру.

Хорс собрал со всех деньги, а у девушек взял еще и студенческие билеты. Он передал все это через окошко девушке-кассиру и через полминуты получил билеты на ратрак.

- Что ж, время у нас еще имеется, может сходим в бар?

- Нет, спасибо, - ответил Корсон. - Лучше я свой организм водой нагружать не буду.

Девушки, услышав слова Корсона, тоже отказались от посещения бара.

- Тогда предлагаю всем сходить напоследок в туалет, - предложил Хорс. - Все-таки мы долго отсутствовать будем.

Кара в уборную не пошла: она решила подождать остальных и уселась на один из многочисленных стульев, стоявших в холле стройными рядами. Холл был просторным и светлым. Свисавшие с его сводчатого потолка черные светильники удачно гармонировали со светлым лакированным брусом, которым были отделаны стены. Свет, рвущийся внутрь холла через огромные панорамные окна, заполнял собой все пространство, но если он начинал докучать посетителям, работники базы опускали рулонные шторы до середины окон, чтобы укротить его буйство.

Как только была объявлена посадка на ратрак, Кара, Корсон, Хорс и Эль поспешили к выходу, ведущему на лыжную трассу. Когда они очутились на открытом воздухе, перед Карой предстало потрясающее зрелище: от здания лыжной базы стелилась широченная укатанная долина, с правого края которой друг за другом, словно солдаты в походном строю, стояли желто-красные T-образные столбы буксировочной канатной дороги. Подъемник неделю как не работал из-за какой-то поломки, поэтому лыжников было раз, два и обчелся: мало кому хотелось тащиться вверх по склону трассы целых двадцать (а то и больще) минут после скоротечного трехминутного спуска, поэтому лишь самые отчаянные энтузиасты, имеющие достаточную толику упорства и уйму времени в запасе, продолжали кататься на трассе. Долину, которая служила лыжной трассой, окружал вековой еловый лес, который был таким огромным, что она выглядела крошечной проплешиной, которая по чьему-то недосмотру появилась в его бескрайнем зеленом океане.

- Красиво, - выдохнул Корсон, стоявший рядом с Карой. - Ну что, идем?

- Идем.

У здания лыжной базы экскурсантов уже ожидал ратрак. Кара заметила, что среди экскурсантов был тот самый мужчина, который ехал с ними в маршрутке и клевал носом во время всей поездки. Он стоял рядом с ратраком, не обращая внимания на студентов, и с удовольствием вдыхал свежий зимний воздух. Каре нравилось, когда она путешествовала с незнакомыми ей людьми: ее каждый раз начинало переполнять чувство общности, чувство принадлежности к коллективу. Нет, ей не нужна была компания, Кара отнюдь не горела желанием познакомиться с кем-то, а тем более - подружиться. Просто в коллективе, а особенно среди незнакомцев, она чувствовала себя умиротворенно, в безопасности, словно знала, что люди, с которыми она направляется в далекую незнакомую местность, поневоле будут держаться друг друга, сплачиваясь в надежный коллектив, поэтому и сами не обидят ее, да и чужим в обиду не дадут. В общем, Кару постепенно стала охватывать легкая эйфория от предстоящей поездки.

Машинист, заметивший, что у его ратрака собрались экскурсанты, выскочил из кабины и подбежал к пассажирскому отсеку, чтобы раскрыть дверь салона. Хорс с Корсоном не стали медлить и подсадили сначала Кару, затем Эль, а после забрались внутрь сами, удобно устраиваясь на сиденьях. Хорс положил пакет с черноволосой красоткой себе на колени и улыбнулся Эль, которая сидела напротив. Эль склонила голову набок и прищурилась, словно довольная кошка, причем ее левый глаз сверкнул ледяным холодом, а правый обдал Хорса пламенным жаром.

- Так значит, тебе нравятся брюнетки? - спросила Эль, показывая пальцем на красотку на пакете.

Хорс покраснел, вздохнул и кивнул головой.

- Это хорошо, - удовлетворенно отметила Эль и откинулась на спинку сиденья. Последним в салон забрался мужчина из маршрутки и занял свободное место у двери.

- Все? - спросил машинист. - Больше никого не будет?

- Видимо, да, - ответил за всех Корсон, и машинист захлопнул дверь, приказав пассажирам пристегнуться. Затем он забрался в кабину, завел мотор, и ратрак, ускоряя ход, поехал по заснеженному пространству. Не прошло и получаса, как он выехал за пределы лыжной трассы и двинулся по расчищенной шнекоротором колее. Ладонь машиниста расслаблено лежала на рукояти управления. Слегка покачивая ею влево-вправо, он вел машину вперед, контролируя каждое ее движение. Прошло еще минут пятнадцать, и из-под снега показались покрытые белыми шапками серые скалы. «Скоро прибудем», - сообщил машинист, зевая и почесывая себе кадык. И он оказался прав: не прошло и пяти минут, как ратрак остановился, и машинист вылез из кабины, чтобы открыть дверь пассажирского салона. Корсон со студенческой братией быстро выбрались из ратрака, а вслед за ними вылез мужчина из маршрутки: он пригнулся, чтобы не удариться головой об алюминиевую перекладину в проеме двери, и спрыгнул с гусеницы на снег.

- Эй, все идите за мной! - крикнул Хорс и повел за собой ребят.

- Помог бы девушке хоть немного, - обиделась на него Эль, которая постоянно оступалась и проваливалась в снег.

Мужчина из маршрутки шел последним: он опасливо ступал по узкой тропинке, протоптанной в снегу молодыми людьми. Хорс нес пакет с красоткой, в котором находился термос с горячим чаем, пластиковые стаканы и бутерброды, и балансировал им, идя по снегу, отчего пакет в его руке болтался туда-сюда. Эль смогла догнать Хорса и теперь что-то пылко ему объясняла, а Хорс то и дело останавливался, чтобы расслышать ее:

- Так вот: их и делили на две группы, - тараторила Эль, всякий раз повышая тон, когда замечала, что Хорс начинал отрываться от нее, - одна из которых доставалась ему, а другая - ей. И ты думаешь, что их делили поровну? Да как бы не так! Некоторые утверждают, что он специально выбирал тех, кто жаждал продолжения битв, оправдывая это тем, что, мол, такова их природа, и тут уж ничего не поделаешь. Да как бы не так! Своим безответственным поведением он только поощрял этих задир, готовых без раздумий принять его сторону, прав он был или он был неправ. ᛅᛋᛋ-ᚱᛅᚴᚱ. Безумные сумасброды! С такими нет смысла о чем-то договариваться: их глаза сразу же наливаются кровью, а рука тянется к мечу. А вот у нее пребывают те, чья душа желает тишины и покоя, те, кому надоели эти вечные битвы, те, кто сполна испил кровавую чашу и у кого уже нет сил за что-то бороться. Кстати, и у него, и у нее есть женщины, живущие в их чертогах. Но у него все женщины были под стать мужчинам: бешеные суки, визжащие от ярости, едва почуют запах крови, а у нее - приятные в общении милые создания, любительницы скальдической поэзии.

- Вот же, - вздохнул Хорс. - Значит, кому-то повезло, а кому-то нет?

- Именно! Мы уже пришли?

- Ага. Вот он. Кара, Корсон, мы пришли! - Хорс помахал отставшим рукой. - Ждем вас!

Воистину бомбовоз был прекрасен в своем хищном великолепии: он представлял собой гигантских размеров высокоплан, предназначенный лишь для одного - тотального разрушения городов и массового геноцида мирного населения, но, к счастью, его страшная юность осталась в далеком прошлом, и теперь он пять десятилетий мирно почивал в низине, по которой туда-сюда носился своенравный ветер, не позволявший похоронить этот смертоносный плод человеческого разума под песком и снегом. Каждую зиму фюзеляж бомбовоза обрастал тонкой ледяной коркой, а со сломанного крыла, укутанного тяжелым плотным снегом, свисали длинные острые сосульки. И слева крыла, и справа были подвешены три мотогондолы , в которых размещались поршневые двигатели с толкающими воздушными винтами. К несчастью, три из шести мотогондол были разрушены при падении бомбовоза, и тяжелые двигатели выпали из них: теперь они, застывшие, запорошенные снегом, мертвым грузом лежали рядом с хвостом самолета - один двигатель у правого борта и два - у левого, бессильно грозя хмурому небу обломками лопастей.

- Может, спустимся вниз? - предложил Хорс.

- Лучше оставьте эту мысль прямо здесь, - послышался сзади голос мужчины из маршрутки. - Боюсь, вы утонете в снегу. Посмотрите, сколько его намело под фюзеляжем. Самолетом можно полюбоваться и отсюда.

- Здесь дует, - пожаловалась Эль. - А там мы можем спрятаться от ветра.

- Что же поделать, там тоже дует, - возразил мужчина. - Поэтому я бы категорически не советовал спускаться вниз. Будь у вас лыжи или снегоступы, тогда еще можно было бы подумать, а так вы просто провалитесь в снег по самую грудь, и благо, если вы хоть и с приключениями, но все же сможете добраться до самолета, но обратный путь всем вам, уже уставшим от борьбы со снегом, покажется сущим адом.

- Может Вы и правы, - ответил Хорс. - Простите, а как Вас зовут?

- Меня зовут Теобрит. И здесь, - Теобрит посмотрел на Кару, которая смущенно отвела глаза в сторону, - я нахожусь впервые. Вы можете спросить меня: почему, Теобрит, Вы находитесь здесь? Что привело Вас сюда: нужда, любопытство или праздность? Ответ прост: когда я был маленьким и весьма любопытным мальчиком, отец часто рассказывал мне о войне, той самой, которая случилась пятьдесят лет тому назад. В этой войне мой отец принимал самое непосредственное участие: он служил техником на аэродроме, и летчики, вернувшись с задания, все время рассказывали о гигантских воздушных крепостях, которые практически невозможно было сбить - так высоко они летали. Сам-то я родом, как вы, наверное, поняли, не отсюда, но как только я прознал, что полонийский бомбовоз лежит в полях неподалеку от вашего города, я сразу же собрался и приехал в ваш прекрасный город, чтобы увидеть это чудо воочию, ведь именно о таких грозных аэропланах мне рассказывал отец так много лет назад.

- А что именно отец рассказывал Вам об этих бомбовозах? - поинтересовался у Теобрита любознательный Хорс. - Мы, горожане, просто знаем, что за городом лежит разбитый самолет, большой, интересный, поэтому изредка приезжаем сюда посмотреть на него, попить рядом с ним пивка, пожарить мясо на костре. И все. А вот кто на нем летал, какую миссию он выполнял - этого у нас никто не знает. Нет никого, кто бы мог рассказать о боевом пути этой машины и как именно она погибла.

- Давайте я не буду понапрасну морозить вас, молодые люди, и расскажу все, что знаю. Итак, прямо перед вами во всей своей вызывающей душевный трепет красе лежит бомбовоз класса Niszczyciel («Нишчыцель») полонийской постройки. Этот бомбовоз разрушительной мощи являлся шедевром инженерной мысли того времени, впрочем, он и сейчас довольно неплох. Его герметичная кабина оснащалась уловителями воды и углекислого газа, в ней был электрический подогрев, а у экипажа на экстренный случай имелись кислородные баллоны и дыхательные маски. Хотя боевой потолок обычного по тем временам бомбовоза составлял порядка девяти тысяч метров, который достигался благодаря приводным центробежным нагнетателям (ПЦН), полонийцы прибегли к хитрости, когда в цилиндры поршневого двигателя напрямую подавался сжатый воздух из баллонов, расположенных внутри фюзеляжа. Да-да, полонийцы специально переоборудовали свои бомбовозы для достижения большего потолка высоты - такой усовершенствованный бомбовоз мог уже летать на высоте около пятнадцати тысяч метров, которая в то время была просто недостижима для истребительной авиации Империи. По данным справочников, чтобы достичь таких показателей в третий и четвертый бомбоотсеки устанавливались баллоны со сжатым воздухом в двести атмосфер. Из-за ограниченности внутреннего пространства, занятого баллонами, полонийцам пришлось размещать часть полуторатонных бомб не в бомбоотсеке, а подвешивать их на балочных держателях. Конкретно этот бомбовоз, как я полагаю, должен был сбросить свой смертельный груз именно над вашим, молодые люди, городом, но полонийцы не знали, что у Империи к тому времени были приняты на вооружение турбореактивные истребители с потолком в четырнадцать с половиной тысяч метров. Эти истребители в строжайшей тайне доставляли на аэродромы, прикрывая их брезентом, чтобы неприятель о них не прознал. И лишь только тогда, когда все было подготовлено, пришел срок: летчикам был отдан приказ и наши истребители полетели навстречу своему противнику. Четыре авиапушки, находившиеся в носовой части истребителей, превращали в мочало фюзеляж и двигатели полонийских бомбовозов, и полонийские самолеты один за другим стали падать на нашу благословенную землю, густо чадя поврежденными моторами. А насчет именно этого бомбовоза… Мне кажется, что полонийский пилот, по-видимому, был человеком не робкого десятка, и попытался дотянуть до вашего города, чтобы все-таки сбросить свой смертельный груз, но понял, что ему до города все же не дотянуть, поэтому он должен был сбросить бомбы где-то там, над лесом, а сам постарался посадить бомбовоз на брюхо. Удар оказался таким сильным, что из экипажа, похоже, никто не выжил, но баллоны со сжатым воздухом по какой-то причине не взорвались, иначе бы сжатый воздух попросту разорвал фюзеляж пополам. Вот примерно так я себе все представляю, - Теобрит умолк.

- Спасибо, очень познавательно. Кто-нибудь хочет горячего чайку? - раздался голос Хорса, который прервал неловкую тишину. - У нас есть еще минут сорок, а там скоро обратно нужно будет ехать.

Кара внимательно осматривала поверженный бомбовоз. На его крыльях виднелись черные отверстия от попадания снарядов: левое крыло было переломлено практически пополам, а у правого отвалился элерон с законцовкой. Кара могла поклясться, что ощущает слабый запах авиационного керосина, хотя с момента гибели бомбовоза прошло немало времени. И она была права: сухая каменистая и глинистая земля не позволила авиационному керосину глубоко пропитать ее, а плотная масляная пленка, образовавшаяся на поверхности почвы, сделала ее достаточно гидрофобной, что не позволило керосину выветриться за целых пятьдесят лет.

- Корсон, может подойдем к самолету поближе? - предложила Кара. - Хочу изучить эту громадину.

- Ты уверена?

- Смотри. Похоже, так не так глубоко. Будет глубоко - вернемся.

- Хорошо, только давай будем идти аккуратно, не хотелось бы и в самом деле в снег провалиться.

- Договорились.

- Эй, вы куда? - спросил Хорс.

- Сейчас придем, - ответила Кара.

Теобрит, доставший к тому времени из-за пазухи плоский фотоаппарат, фотографировал лежавший в снегу бомбовоз. Он так увлекся своим делом, что не обратил внимания на слова Кары, но вопрос Эль заставил его напрячься:

- Каминская, да куда ж вы оба, черт вас побери, поперлись без нас? Там же снега по горло.

Теобрит оторвался от визира и увидел что Кара и Корсон направляются к носу самолета. Он чертыхнулся, сунул аппарат за пазуху и поспешил за ними. Эль, конечно же, не осталась в стороне и заявила:

- Давай-ка, милый мой, тоже пойдем к самолету, там как раз чай и выпьем.

- Давай, - вздохнул Хорс.

- Молодчина! - обрадовалась Эль и пошла по протоптанной в снегу тропинке к бомбовозу. Хорс устремился за ней:

- Meine nie verblasste Liebe, - тихо прошептал он, глядя на то, как Эль смешно балансирует руками, стараясь не скатиться кубарем с пригорка.

А Кара уже стояла у носа бомбовоза и, задрав голову, с любопытством рассматривала его разбитое остекление.

- Гляди, Корсон, как тут все поломано. Ужас просто! А давай внутрь залезем? Там же ветра, скорее всего, нет.

- Ты точно уверена?

- Конечно! Времени у нас навалом. Давай, идем!.. Или ты боишься?

- На слабо берешь? - покачал головой Корсон.

Корсон аккуратно подсадил Кару, приглядывая, чтобы она не поранилась об острые края плексигласа, а затем сам залез внутрь бомбовоза. И в самом деле, в кабине бомбовоза хоть и было морозно, но не дуло, и именно из-за этого она казалась теплее. Хотя истребители Империи хорошо потрепали бомбовоз, но больше всего ему досталось от подданных Его Императорского Величества , а после того, как Империя приказала долго жить - от граждан Великой Конфедерации. И те, и другие приложили немало усилий для изъятия в свою пользу любых пригодных в хозяйстве внутренностей бомбовоза: повсюду свисали сгнившие провода, вся аппаратура была безжалостно выдрана, детали, которые можно было свинтить, были свинчены, а которые можно было сломать - сломаны, с авиационных пушек были сняты ствольные коробки, барабаны с каморами и затворы, не тронули лишь искривленные от удара стволы. От старости дюраль обшивки начал корродировать и местами покрылся уродливыми темными пятнами.

- Да тут полная разруха, - ахнул Корсон, оглядываясь вокруг, а непоседа Кара, опираясь на перила, уже поднималась по узкой металлической лестнице, чтобы попасть в кабину пилотов. Когда она, наконец, очутилась в ней она крикнула Корсону:

- Залезай наверх!

Пока Корсон поднимался, Кара с любопытством осматривала кабину. И тут вандалы были беспощадны: аппаратура связи и навигации исчезла из шкафов, столы были переломаны, таблицы радиста и штурманская книжка были разодраны на клочки. Были сломаны или выдраны с корнем поворотные и рокерные переключатели проверки напряжения, резервного питания, переменного тока, вольтметра, и прочее, и прочее, и прочее… Даже гнезда для керамических предохранителей кто-то раскурочил безжалостной рукой.

- Ужасно, - произнесла потрясенная Кара.

- Не то слово, - Корсон, забравшись в кабину, подошел и обнял Кару. - Ты не замерзла?

- Нет. Не замерзла. Но ты посмотри, что тут творится: кругом разруха и упадок. Самолет словно мертвец, - печально ответила Кара.

- Эй, есть кто-то внутри? - послышался голос Теобрита.

- Да, есть, поднимайтесь к нам, - крикнула Кара, изучая темный проем, который вел в центральный отсек бомбовоза. Внутри него ужасно темно, ведь ни один лучик света не попадал внутрь через разорванную обшивку, поскольку темные тучи полностью заволокли небо. Пока Кара размышляла о том, стоит ли ей исследовать глубины центрального отсека, из люка показалась голова Теобрита.

- Ах, вот вы где, - сказал он, с подозрением глядя на Корсона и Кару, и тут же, словно угадав намерения Кары, глядевшей в темноту проема, запротестовал: - Стойте, там же внутри может находиться уйма баллонов со сжатым воздухом, причем под большим давлением, они от любого чиха могут взорваться. Вы что, девушка, желаете погибнуть только ради любопытства? И, скажу я Вам, Вы там все-равно ничего не разглядите: для этого Вам нужен фонарь. - Теобрит, наконец, попал в кабину и, как показалось Каре, ему страсть как не хотелось, чтобы она исследовала внутренности самолета.

- Кара, а ведь он дело говорит, - тихим голосом заметил Корсон, подойдя к Каре поближе. - Там же внутри и в самом деле ничего не видно.

- А если мы осторожненько? - так же негромко спросила Кара.

- Кара, как ты сама полагаешь, если тут уже порезвились воришки, неужто они не облазили весь самолет? - задал разумный вопрос Корсон.

- Я уверяю Вас, девушка, что ничего интересного там Вы не найдете, - вмешался в их разговор Теобрит. - Наоборот, там темно и опасно, тем более, что Вы там все руки-ноги переломаете.

Пока Кара раздумывала, Теобрит, скрестив ноги и опершись локтем о потрепанное кресло пилота, внимательно наблюдал за Карой. Фотоаппарат висел у него на шее, но Теобрит позабыл о нем - он не моргая смотрел на Кару, словно от ее решения зависела его жизнь. Неловкая пауза стала затягиваться, но снизу послышались голоса Хорса и Эль, которые тоже забрались в нос бомбовоза и намеревались попасть в кабину пилотов. Эль добивалась от Хорса обещания, что он поймает ее, если она невзначай свалится с высоченной лестницы, а Хорс клялся и божился, что обязательно поймает ее, даже ценой собственной жизни.

- Сейчас тут будет тесно, - задумчиво пробормотала Кара, прислушиваясь к смеху Эль, которая принялась откровенно приставать к Хорсу, и риторически спросила. - И почему на таком огромном самолете такая небольшая по размерам кабина?

- Чтобы было труднее прицелиться и попасть в нее, - мгновенно ответил Теобрит. - Представьте, что вы боксируете с человеком, у которого непропорционально маленькая голова, которая к тому же наполовину утоплена в плечи. Вы не сможете провести ему хук в челюсть, а бить по корпусу, чтобы пробить печень, придется долго и упорно. Здесь реализован подобный подход. Сам этот бомбовоз по размерам громаденн, а вот кабина маленькая, к тому же она неплохо бронирована титановыми пластинами толщиной в двадцать миллиметров.

- А как же баллоны с воздухом? - возразила Кара.

- Ну так-то они не предусмотрены конструкцией самолета. В середине фюзеляжа должны находиться четыре бомбоотсека. Но ради высоты полета оставили только два, а в освободившееся место напихали баллоны со сжатым воздухом. Сама по себе затея довольно опасная, но расчет был сделан на то, что такой высотный аэроплан будет недосягаем для истребителей противника, но оказалось, что это не так. У Империи к тому времени уже появились самолеты, которые могли гарантированно сбить такие переоборудованные бомбовозы.

- А вот и мы! - весело сообщила Эль, когда они с Хорсом попали в кабину.

- Слушайте, а давайте уже поедим, - попросил Хорс и положил свой пакет на кресло пилота, - а то надоело мне полный термос чая таскать., да еще на такую высоту, что вниз посмотреть страшно

- Кара, и вправду, давай лучше чаю выпьем, - предложил Корсон.

Кара была не против, но ей ужасно хотелось попасть в хвост самолета, чтобы обшарить его темные закоулки. Однажды, чтобы избавиться от скуки, она включила радиопередачу, посвященную войне полувековой давности. Из передачи Кара узнала, что на старых бомбовозах полонийцев в обязательном порядке имелся НАЗ - неприкосновенный аварийный запас, в состав которого входили сухие пайки для всех членов экипажа на трое суток, сухой спирт, чистая вода в объемных мягких флягах, пластиковые стаканы, ножи, ложки, вилки, нож-топор в чехле, охотничьи спички, сигнальные ракеты, сигнальные патроны и все такое прочее. Все это добро было спрятано в специальном шкафчике, который находился рядом с местом радиста. Но, оказывается, был и второй НАЗ, который располагался где-то в хвосте самолета. Как он там появился? Приглашенный на радио историк рассказал, как именно. По его словам, на одном из этапов проектирования бомбовозов военных озарила гениальная идея, и они потребовали от инженеров, чтобы на каждом бомбовозе было предусмотрено два НАЗа, которые должны были находиться как в носу, так и в хвосте самолета, что вдвое увеличивало шанс сохранности хотя бы одного из НАЗ при аварийной посадке. Кара лично удостоверилась в том, что шкаф с первый НАЗ, находившимся в кабине пилотов, был разграблен, поэтому ей хотелось узнать, остался ли целым второй НАЗ, да и имеется ли он вообще. Конечно, Кара не имела никакого представления, где именно находился этот пресловутый второй НАЗ, но полагала, что на его присутствие должна указывать надпись Awaryjny Zapas Nienaruszalny.

- Простите, - между тем обратился Хорс к Теобриту, готовясь раздать еду, - у нас нет лишней посуды, но если Вы хотите чаю, то можете пить его прямо из крышки термоса. Она, собственно говоря, для этого и предназначена. У нее, правда, нет ручки, так что заранее предупреждаю, что будет горячо.

- Нет, нет, не надо, - мужчина замахал руками, - вы на меня не рассчитывали, зачем мне всех вас обделять?

- Да на всех хватит, что Вы!.. - начал было возражать Хорс, но Кара внезапно решилась и схватила Корсона за руку:

- Идем, проводишь меня. Мы используем подсветку, которая имеется на телефонах. Вдвоем, думаю, мы справимся. Сам подумай: уже прошло около пятидесяти лет, а баллоны до сих пор не взорвались, так что ничего страшного, как мне кажется, не случится.

Корсон с удивлением посмотрел на нее: Кара так сумбурно и с такой горячностью изъявила желание пойти в темное чрево бомбовоза, что он переспросил, чтобы уточнить ее намерения:

- Ты от прямо сейчас хочешь пойти внутрь?

- Ага.

- Тебя не остановишь, - вздохнул Корсон, натянул поглубже свою вязаную шапку и уже было последовал за Карой, как Теобрит опередил его: он схватил Кару за плечо, словно не разрешая ей двигаться. Кара обернулась, полагая, что ее задержал Корсон, но ее глаза округлились от удивления, когда она поняла, что это был не он, а Теобрит. Кара от неожиданности замерла, не зная, что ей делать дальше, но умничка Корсон среагировал мгновенно:

- А ну, убрал руку!

Но наглец Теобрит рявкнул приказным тоном:

- Не сметь! Ходить! Туда! Не сметь!

Кара словно очнулась от его крика и дернула плечом, стараясь освободиться от крепкой хватки:

- Что Вы себе позволяете? Немедленно уберите свою руку!

Эль с Хорсом мигом забыли обо всем и изумленно смотрели на происходящее действо.

- Убери руку, - последний раз предупредил Корсон.

- Туда! Ходить! Нельзя! - вновь прорычал Теобрит, но Корсон схватил его за воротник, с силой потянул вниз, и носком тяжелого горного ботинка ударил наглеца в подколенную ямку, отчего Теобрит рухнул на колени, отпустив Кару.

- Проваливай отсюда, - грубо приказал ему Корсон, - пока я тебя с лестницы не спустил. Хорс, проследи, чтобы этот мудак покинул самолет.

- Хорошо.

- Идем, Кара.

Кара взглянула на стоявшего на коленях Теобрита, отвернулась и, гордо расправив плечи, достала телефон.

- Корсон, идем, только смотри внимательно под ноги.

- Хорошо.

Как толко они с Корсоном пропали в темном проходе фюзеляжа, сзади послышался жаркий спор, который довольно быстро утих: видимо, Хорсу все же пришлось спустить Теобрита с лестницы. «Ну и черт с ним, - решила Кара. - Сам виноват, придурок». Кара постаралась успокоиться, хотя все никак не могла понять, чем она так насолила этому мужчине, который ни с того ни с сего принялся командовать ею, да еще так грубо, что схватил ее за плечо. Кара терпеть не могла, когда кто-то командует ею, она просто на дух не переносила таких людей, тем более, если кто-то по собственному произволу принял на себя функции командира. Вот Корсон, например, даже и не думал командовать ею, и даже оказался настоящим мужиком, когда защитил ее от наглеца Теобрита. Каре было приятно осознавать, что он и сейчас ни о чем не спрашивая без всяких возражений последовал за ней.

Фальшпол, по которому осторожно ступала Кара, был покрыт инеем, сухо поскрипывавшем при каждом ее шаге. Под ним находились бронекабели и была проложена гидросистема управления механизмами бомбовоза. Но больше всего позабавило Кару количество заклепок, которыми были буквально усыпаны обшивка фюзеляжа, шпангоуты, стрингеры, как и сам фальшпол. Спустившись вниз по небольшой лестнице, Кара и Корсон благополучно прошли часть фюзеляжа, где крепился центроплан и, наконец, очутились в бомбоотсеках. Пройдя их, они наконец-то наткнулись на них - огромные баллоны, в которых должен был хранится сжатый воздух. Баллоны крепились к фюзеляжу широкими стальными хомутами и тянулись друг за другом вдоль боковых и верхнего свода. В каждый баллон был врезан вентиль со шлангом подачи воздуха. Один конец шланга был накрепко прикручен к вентилю, а другой конец был соединен с системой подачи воздуха в двигатели. Кара осветила баллоны и заметила, что они были пробиты, предположительно, выстрелами из какого-то крупнокалиберного оружия. Она представила себе, как многочисленные струи сжатого воздуха с шумом вырываются из простреленных баллонов, из-за возникшей конденсации бомбовоз покрывается влагой, что нарушает его устойчивость и управляемость, а снаружи фюзеляж мгновенно покрывается коркой льда. На этом беды бомбовоза не заканчиваются: мощность двигателей резко падает, и бомбовоз начинает терять высоту. Пилот непослушными руками борется за живучесть самолета, но все напрасно, и он решает сбросить бомбы, так не долетев до намеченной цели - города, в котором сейчас проживают она и ее друзья. Интересно, что бы было с их городом, если бы до него долетал бы хотя бы десяток таких бомбовозов?

- Корсон, - Кара замерла как вкопанная, да так неожиданно, что Корсон чуть не столкнулся с ней.

- Что случилось? - напрягся он. - Ты что-то увидела?

- Нет-нет. Все в порядке. Я просто подумала: а почему Теобрит так не хотел меня пускать внутрь? Чего он так испугался? Теперь мне начинает казаться, что он уже в маршрутке выглядел каким-то подозрительным. Слушай, может, он не хотел, чтобы мы что-то нашли?

- Давай выясним. Хотя мне кажется, что нет тут никакой страшной тайны.

- Но ты же сам видел, что Теобриту очень не хотелось, чтобы я попала внутрь самолета. Тебе даже пришлось заступиться за меня.

- Так-то оно, конечно, так. Давай просто дойдем до хвоста, осмотримся там и потом решим, что нам делать дальше.

- Хорошо.

В хвостовой части самолета в черной пустоте вертикального стабилизатора прятался мощный лонжерон, который едва можно было разглядеть в слабом свете телефонов Корсона и Кары. Кара остановилась и повернулась к Корсону:

- Все, тупик. А теперь, если ты не против, я объясню, что мы должны с тобой искать.

- Хорошо. Итак, что мы ищем?

- Ищи люк с надписью Awaryjny Zapas Nienaruszalny или аббревиатуру AZN. На военных самолетах имелся второй НАЗ на всякий случай аварии.

- НАЗ?

- Неприкосновенный аварийный запас.

- Понятно. А если не будет такой надписи? Или другая будет?

- Ищи тогда любую. А там посмотрим. Давай поторопимся, а то я уже начинаю замерзать.

- Хорошо.

- Тогда разделимся: я беру себе левый борт, а ты правый.

- Договорились.

Пока Кара осматривала фюзеляж, на глаза ей попалась дверца панели предохранителей с надписью Uwaga! Bezpiecznik elektryczny, на которой была изображена мертвая голова с перекрещенными костями. Все предохранители были давным-давно украдены, а часть клемм была черна от копоти. В общем, ничего интересного Кара так и не нашла. Она уже было расстроилась, но Корсон перебил ее душевное смятение криком:

- Кара, иди сюда! Я нашел люк с крышкой.

Кара мгновенно очутилась рядом с ним, и Корсон посветил на крышку люка с надписью AZ. Крышка боязливо выглядывала из-под края баллона, словно хотела спрятаться от людских глаз, но это было именно то, что хотела найти Кара. К сожалению, было одно но…

- И как мы эту крышку будем открывать, как к ней подобраться?! - огорчилась Кара. - Чуть ли не пол-люка этот дурацкий баллон собой закрывает, вот же досада!

- Не переживай, у меня есть складной нож, достаточно только поддеть крышку, уверен, она откроется.

- Так ведь полностью ей открыться мешает этот дурацкий баллон.

- Тогда просто отломаем крышку. Это же простой дюраль. Петли там хлипкие. Но все же сначала надо как-то поддеть ее, чтобы открыть.

- Корсон, миленький, постарайся, очень тебя прошу, - Кара словно капризный ребенок принялась умолять Корсона разобраться с крышкой, на которой красовались столь притягательные буквы AZ. - Очень хочется узнать, что там внутри. Из-за этого тайника, быть может, Теобрит и набросился на меня.

- Кара, пожалуйста, направь свет на крышку, а не на меня, а то я ничего не вижу. Я одной рукой за шпангоут держусь, а в другой руке у меня раскрытый нож. Посветить себе я не могу.

- Ой, извини!

Корсон уже было поставил одну ногу на стрингер, но отшатнулся: под ногами он заметил темное пятно, запорошенное инеем. Он достал телефон из кармана и включил подсветку, чтобы разглядеть получше, что находилось у него под ногами. Странное пятно запачкало собой часть стрингера, выходившего из-под баллона со сжатым воздухом и растеклось по фюзеляжу. Корсон присел, чтобы соскоблить кончиком ножа кусочек заиндевелого пятна. Поднеся нож поближе к свету, он внимательно рассмотрел бурое вещество, затем осторожно понюхал его, но не ощутил никакого запаха. Кара молча наблюдала за его действиями, не произнося ни слова.

- Похоже на кровь, - подытожил Корсон. - Но категорически утверждать этого не стану.

- Теперь мне ясно, почему Теобрит не хотел нас сюда пускать.

- Похоже, что ты права.

- Господи, а как же Эль, а Хорс? Теобрит же может навредить им!!! Моя Эль… Корсон, нам нужно срочно возвращаться! - ударилась в слезы Кара. - Ох, и зачем, зачем я оставила бедную Эль с Хорсом наедине с этим негодяем?! Какая же я дура! И проклятый телефон как назло не работает

- Успокойся, - Корсон схватил Кару за плечи и слегка встряхнул, чтобы она пришла в себя. - Не паникуй раньше времени! - он обнял ее: - Успокойся: мы сейчас же идем назад.