Георгий I сын Александра III
Глава 1
Предисловие
Господи... Сколько раз давал себе слово не напиваться так!
По крайней мере не смешивать напитки, а вчера ... шампустик, коньяк, виски, водочка и, черт бы его побрал - пивко баварское.
Вчера у меня была защита докторской.
Да, не представился - полковник Георгий Романов. Преподаватель Академии Генштаба, в далеком прошлом спецназ, ранение, университет и прочее прочее по стезе историка и военного, преподавателя.
Моя докторская охватывала вторую половину 18-го и начало 20-го века Российской истории. Вот ее защиту я и обмывал вчера с коллегами и друзьями.
Так, черт с ними, с рекомендациями "не похмеляться ни в коем случае", пойду на кухню да хлопну стопку, а то что то голова плывет ...
О ... не понял... где это я?!
Пробую подняться, с трудом, вроде бы с трудом, но выходит. Шваркнулся, что ли?
Какая то комнатушка, да качается ...
Распахивается дверь и ... я его видел ... Черт! Это что, глюки с перепою?! Это же Николай Второй, только в молодости. Я все их "царские морды", как говорил жулик Милославский в хф "Иван Васильевич меняет профессию" помню. Мало того что у меня как называется "фотографическая память", так еще только закончил описывать деяние этой, вернее - той публики.
--Джорджи, ты как, в порядке? Ты не держи на меня зла за вчерашний толчок, от которого ты в люк улетел. Погорячился, извини! Мир?
И он протягивает мне руку.
Я - Джорджи??? Я что - с ума грохнулся?! Или это бред от вчерашнего пережора?!
Я с трудом приподнимаюсь , разглядывая комнату (каюту?) и ... помню эту фотографию. Это каюта в.к. Георгия Александровича на корабле "Память Азова". Повернул шею и вижу ... Георгия в зеркале, что висит на переборке.
-- Ну что, ты так и не проснулся еще? - это опять Николай.
-- Да, сейчас, подожди, умоюсь и выйду.
-- Хорошо. - и вышел.
По моим ощущениям у меня тоже, как и у Георгия, не все в порядке с легкими. Не дай Бог от тубика здесь помирать - нет антибиотиков еще.
Умылся. Кое-как, трясущимися руками. Вода холодная, даже ледяная — хорошо, хоть немного приводит в чувство. Из зеркала на меня смотрит тот самый Георгий, чью биографию, в том числе, я защищал вчера… то есть, сто с лишним лет спустя. Смотрит и смотрит. Молодой, красивый, мать его. И глаза чуть навыкате, как у всех Романовых. Точно помню, это наследственное.
Легкие? Дышат. Пока хрипят, но терпимо. Антибиотиков нет, зато есть целый императорский флот и паровой котел. Поживем — увидим.
Одежда... Спасибо, хоть память не отшибло. Мундир морского гвардейского экипажа. Золотые погоны, вензеля. Надеваю, как броню. Выхожу в коридор.
---
Палуба встречает меня ветром. Индийский океан — это не Чёрное море в Анапе, скажу я вам. Здесь пахнет солью, водорослями и той особенной свежестью, которая бывает только в открытом море на рассвете. Солнце только поднялось, раскрасило воду так, что глазу больно. Вода переливается — от густо-синего до ярко-бирюзового, а там, где волна закручивается барашком, вспыхивает белым, будто кто-то рассыпал алмазы по атласу.
Горизонт ровный, чистый. Ни облачка. И тепло. Господи, как тепло! После нашей питерской сырости — чистый рай.
— Ваше Высочество! С добрым утром! Как почивали?
Голос бодрый, начальственный. Обернулся. Капитан 1-го ранга, при полном параде, фуражка с кокардой, бородка клинышком. Стоит по стойке смирно, но в глазах отеческое участие. Рядом с ним — штатский. Сюртук, шляпа котелком, аккуратная бородка, пенсне. Интеллигент, но с выправкой. Дипломат. Точно — Оцу.
— Благодарю, капитан, — говорю, а сам думаю: как его звать-то? Из истории помню, что капитаном на "Памяти Азова" был... Ладно, пронесёт. — Воздух — закачаешься. Не надышусь.
— Ещё бы-с! — капитан довольно щурится. — Через сутки с небольшим Бомбей. Там уж жара нас встретит, прости Господи. А пока — благодать.
Михаил Оцу, дипломат, делает шаг вперёд, кланяется почтительно, но без подобострастия. Мне это нравится.
— Ваше Императорское Высочество, государь император телеграфировал. В Бомбее встреча с вице-королём Индии. Программа пребывания утверждена. Осмелюсь напомнить: завтра к вечеру быть во всеоружии.
— Не в первый раз, Михаил Карлович, — отвечаю, а у самого внутри холодок. В какой, интересно, раз? Для меня — в первый. Для Георгия — может, и не в первый. Но виду не подам. — Как там Ники? Проснулся уже?
— Их Высочество Цесаревич изволили подняться и проследовать в курительную комнату, с греческим принцем Георгом.
Николай. Цесаревич. Мой брат. Боже, какой бред.
— Ну, пойду братца навещу, — говорю как можно небрежнее. — Капитан, спасибо за заботу. Воздух — чудо.
Капитан козырнул, Оцу поклонился. Иду к курительной, а сам думаю: антибиотиков нет, зато есть Оцу, капитан и цесаревич. И океан. Красивый, черт, до невозможности.
Может, оно и не самый плохой вариант — проснуться не в своей постели? А что? Жены нет, семьи нет, годков ... ну их, считать. Тут бы очухаться с этими, черт бы их побрал, легкими и - поживем! Лениным да Троцким не дадим страну сровнять бульдозером.
Глава 2
---
Глава 2. Человек с двумя тенями
Оцу нашел меня на веранде, когда я пялился на океан и пытался убедить себя, что это не сон. Бомбейское солнце палило нещадно, даже в восемь утра, и от этого нереальность происходящего только усиливалась.
— Ваше Высочество, — дипломат возник бесшумно, как кошка. — Я говорил с одним человеком. Он может помочь.
Я повернулся. Оцу выглядел встревоженным — для него, японца по крови и британца по воспитанию, это значило, что случилось нечто из ряда вон.
— Кто такой?
— Китайский лекарь. Травник. Он здесь проездом, направляется в Калькутту к своему ученику. Я имел честь быть ему полезным два года назад — помог с бумагами, чтобы британцы не приставали. — Оцу понизил голос. — Он умеет то, чего не умеют наши доктора. Я видел своими глазами, как он поставил на ноги человека, которого английские врачи отправили умирать.
Я усмехнулся. В моем времени таких «чудо-целителей» было пруд пруди — от гомеопатов до экстрасенсов с телеэкранов. Но сейчас 1890 год. Нет антибиотиков. Нет даже нормального рентгена. А у меня в легких сидит палочка Коха и ждет своего часа.
— И где этот чудотворец?
— В китайском квартале. Но, Ваше Высочество... — Оцу замялся. — Он принимает только на своей территории. И просит, чтобы вы пришли без охраны. Говорит, чужие глаза мешают смотреть внутрь человека.
— Без охраны? — я поднял бровь. — А если это ловушка? Британцы, знаете ли, не в восторге от русского присутствия в Индии.
— Я ручаюсь за него головой, — Оцу поклонился. — И пойду с вами. Но если вы не доверяете...
— Стоп, — перебил я. — Доверие здесь ни при чем. Просто, знаете ли, привык, что бесплатный сыр — в мышеловке.
Оцу моргнул, явно не поняв пословицу, но суть уловил.
— Это не бесплатно. Он просит... необычную плату.
— Какую?
— Рассказать ему правду о Китае.
Я замер. Вот это уже интересно. Что значит — правду о Китае? 1890 год. Цинская империя доживает последние десятилетия. Впереди — боксерское восстание, иностранная интервенция, падение империи, гражданская война, японская оккупация... Я знаю эту историю вдоль и поперек. Знал. В своей прошлой жизни.
— Любопытно, — сказал я вслух. — Ведите.
---
Китайский квартал Бомбея пах так, как, наверное, пах сам Китай — жареным маслом, специями, опиумом и бедностью. Узкие улочки, увешанные бельем, вывески с иероглифами, смуглые лица с раскосыми глазами. Мы шли минут двадцать, лавируя между тележками торговцев и тощими собаками, пока не уперлись в неприметную дверь между лавкой, торгующей сушеными морскими гадами, и чайной.
Оцу постучал три раза, пауза, еще два. Дверь приоткрылась, чей-то глаз осмотрел нас, и мы вошли.
Внутри оказалось прохладно и темно после слепящего солнца. Пахло травами — горько, терпко, почти осязаемо. Глаза привыкли, и я разглядел помещение: не то жилая комната, не то аптека. Вдоль стен — стеллажи с коробочками, пузырьками, связками сушеных растений. В углу — циновка и низкий столик с чайным прибором. Никакой мишуры, никаких попыток создать «восточный колорит». Обычное рабочее место человека, который занимается делом.
Сам хозяин сидел на циновке, скрестив ноги. Лет сорок — пятьдесят, не поймешь. Гладко выбритый череп, глубокие морщины у рта, но глаза — молодые, живые, цепкие. Одет в простой темный ханьфу, никаких драконов и вышивок. Обычный человек. Если не считать взгляда.
Он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Буквально. Не сканировал, не оценивал — именно видел. Я поймал себя на том, что хочу отвести глаза, и не отвел. Полковник Романов привык смотреть в лицо опасности, а этот человек определенно был опасен — непонятно чем, но опасен.
Оцу заговорил на кантонском, я узнал интонации — объяснял, кто я, зачем пришел. Китаец слушал, кивал, но глаз с меня не сводил. Потом поднял руку, останавливая дипломата, и заговорил сам. По-английски. Ломано, но вполне внятно.
— Садись, князь.
Я опустился на циновку напротив. Оцу остался стоять у двери — то ли почтительный, то ли на стреме.
— Меня зовут Ли Вэй, — китаец разлил чай по крошечным пиалам. — Я смотреть тебя. Ты позволить?
— Позволяю, — ответил я. — Но сначала ответь: откуда ты знаешь, что я болен? Кто сказал?
Ли Вэй улыбнулся — едва заметно, уголками губ.
— Твоя кожа сказать. Твой дыхание сказать. Твой глаза сказать. Больной человек пахнуть по-другому. Здоровый не знать, но я знать. — Он подвинул ко мне пиалу. — Пей. Не бойся. Не отрава.
Я взял пиалу, понюхал. Чай как чай, жасминовый. Отпил. Ли Вэй наблюдал.
— Твоя болезнь — вода в легких, — продолжил он. — Но не вода. Маленькие твари. Черви-невидимки. Они есть у многих, но твои тело не драться. Твои тело... — он запнулся, подбирая слово, — ...усталый. Старый. Сдаваться.
Внутри похолодело. Туберкулезные микобактерии он назвал «червями-невидимками». Для человека XIX века — точнее не придумаешь.
— И ты можешь их убить? — спросил я прямо.
— Травы могут. Иглы могут. Воздух другой может. Но ты должен хотеть жить. Очень хотеть. Твои душа должен хотеть больше, чем твои тело — умереть.
Я усмехнулся.
— Душой я как раз хочу. А вот с телом — проблемы. Оно, понимаешь, не совсем мое.
Сказал — и сам удивился. Зачем я это ляпнул? Оцу насторожился, Ли Вэй — ни один мускул не дрогнул на лице.
— Знаю, — спокойно ответил он.
В комнате повисла тишина. Я слышал, как за стеной капает вода, как где-то далеко кричат разносчики, как Оцу переступил с ноги на ногу.
— Что значит — знаешь? — голос мой сел.
Ли Вэй налил чаю себе, не торопясь, с церемонной медлительностью.
— Когда ты вошел, я видеть две тени. Одна тень — молодой князь, сильный, красивый. Другая тень — старый солдат, много война, много смерть, много знать. Они вместе. Как сиамский близнец. — Он поднял на меня глаза. — Я не знать, как это возможно. Но я видеть. Мои глаза видеть много такого, что другие люди не видеть.
Оцу побледнел. Я, кажется, тоже.
— И что ты предлагаешь? — спросил я после паузы. — Лечить обе тени?
— Только одну. Старую. — Ли Вэй отставил пиалу. — Молодой тень здоровый сам. Он просто спал долго, а теперь проснулся. Надо убрать старую усталость, старые раны, старые мысли о смерть. Тогда молодой тень жить долго.
Логика была безумной. Но в ней чувствовалась система. Я вспомнил все, что читал про китайскую медицину — про баланс энергий, про меридианы, про то, как они лечат не симптом, а причину. В моем времени это считалось лженаукой. Но в моем времени у меня был доступ к антибиотикам.
— И какая цена? — спросил я. — Оцу сказал, ты хочешь правду о Китае.
— Да.
— Какую правду?
Ли Вэй помолчал, глядя в свою пиалу.
— Моя страна умирать, — сказал он тихо. — Я видеть. Болезнь в легких Китая — такие же черви-невидимки. Британцы, французы, немцы, японцы — они как туберкулез. Съедают по куску. Император слабый, чиновники воры, народ голодный. Моя страна скоро упасть. — Он поднял глаза. — Я хочу знать: когда? И кто поднимет?
Я молчал. Перед глазами проносились даты: 1894 — война с Японией, потеря Кореи и Тайваня. 1898 — раздел на сферы влияния, «битва за концессии». 1900 — боксерское восстание, зверски подавленное. 1911 — Синьхайская революция, падение империи. Потом — эра милитаристов, гражданская война, японская оккупация, миллионы погибших. И только во второй половине века — подъем. Но до него еще дожить надо.
Я знал эту историю. Знал как историк, специалист по военным конфликтам. Знал даты, имена, причины, следствия. И сейчас этот человек — мудрец, шарлатан, гений, не пойми кто — просил меня рассказать будущее.
— А если я скажу тебе правду, — осторожно начал я, — ты сможешь что-то изменить?
Ли Вэй покачал головой.
— Я один. Я ничего не мочь. Но я подготовить учеников. Я сказать им, куда идти, кого слушать, кого бояться. Может быть, они спасти часть того, что можно спасти.
— Ты хочешь предотвратить катастрофу? — спросил я.
— Нельзя остановить землетрясение. Можно построить дом, который не упасть.
Я смотрел на него и думал. Если я скажу — изменю историю. Китай пойдет другим путем. А если другие пойдут? Британия? Россия? Япония? Цепочка последствий может ударить по моей стране. По Николаю, который через четыре года станет императором. По России, которая влезет в русско-японскую и проиграет. По революции 1917-го...
Но, с другой стороны, я уже здесь. Уже изменил историю тем, что не умер. Тем, что говорю с этим человеком. Тем, что пью его чай.
— Хорошо, — сказал я. — Я скажу тебе правду. Но не сейчас. Сначала — лечение. Если я выживу, если твои иглы и травы сработают — тогда поговорим.
Ли Вэй кивнул, будто другого ответа и не ждал.
— Справедливо. Раздевайся до пояса. Ложись на циновку. Будет больно.
Я скинул рубашку, лег, чувствуя спиной прохладу циновки. Ли Вэй подошел, в руке у него появился футляр — черный, лакированный, с золотым драконом. Он открыл его, и я увидел иглы. Тонкие, длинные, поблескивающие в полумраке.
— Не двигаться, — сказал он. — Дышать ровно. И слушать.
— Что слушать?
— Я буду говорить. Ты будешь молчать. Просто слушать. Твой старая тень знает много, но не все. Я расскажу то, что знать я.
Первая игла вошла в плечо — почти без боли, только легкий укол и тепло, разливающееся по мышце. Вторая — ниже лопатки, третья — в поясницу.
— В Китае есть легенда, — заговорил Ли Вэй, размеренно, словно читал молитву. — О драконе, который уснул на тысячу лет. Пока он спал, в его чешуе завелись черви, в пасти — змеи, в сердце — скорпионы. Когда дракон проснулся, он был слаб и болен. Черви съели его силу, змеи отравили дыхание, скорпионы жалили в сердце. Он умирал, и никто не мог помочь.
Четвертая игла, пятая. Я чувствовал, как тело наливается странной тяжестью, будто меня придавило одеялом.
— Тогда пришел мудрец, — продолжал Ли Вэй. — Он сказал дракону: ты должен умереть, чтобы родиться заново. Но дракон не хотел умирать. Тогда мудрец сказал: пусть умрет твоя старая чешуя. Пусть черви сожрут ее, пусть змеи выплюнут яд, пусть скорпионы ужалят пустоту. А новую чешую ты вырастишь сам.
Шестая игла — в основание черепа. Резкая боль, вспышка перед глазами, и вдруг — облегчение. Такого я не испытывал никогда. Будто сняли рюкзак, который таскал всю жизнь, и не замечал, что таскаю.
— Твоя старая чешуя, — голос Ли Вэя доносился будто издалека, — это знание. Ты знаешь слишком много. Знаешь, кто умрет, кто предаст, кто победит. Это знание гниет в тебе, как черви в чешуе дракона. Ты должен отпустить его. Не забыть — отпустить. Иначе оно сожрет тебя изнутри раньше, чем туберкулез.
Я хотел ответить, но язык не слушался. Перед глазами поплыли лица: Николай, капитан с «Памяти Азова», Оцу, Ли Вэй. Потом другие — те, кого я знал по фотографиям и фильмам: Ленин на броневике, Гитлер в рейхсканцелярии, Сталин с трубкой, Берия в пенсне. Потом — трупы, горы трупов, войны, революции, голод, лагеря. Все, что я знал. Все, что помнил. Все, что ненавидел и боялся.
— Отпусти, — шептал Ли Вэй. — Ты не бог. Ты не судья. Ты просто солдат, который попал в чужой сон. Проснись и живи.
Я провалился в темноту.
---
Очнулся я на той же циновке. За окном стемнело, горела масляная лампа. Ли Вэй сидел напротив, пил чай, смотрел спокойно.
— Сколько я был в отключке? — спросил я. Голос звучал хрипло, но в груди было легко, будто я никогда не кашлял.
— Шесть часов, — ответил он. — Ты хорошо спал. Твоя старая тень стала меньше.
Я сел, прислушался к себе. Дышалось и правда легче. Не как после антибиотиков — скорее, как после хорошего массажа и долгого сна в горах.
— И что дальше? — спросил я.
— Дальше ты будешь приходить ко мне каждый день, пока ты в Бомбее. Потом я дам тебе травы и скажу, что делать. Если будешь слушать — проживешь долго.
— А плата?
Ли Вэй помолчал, глядя на огонек лампы.
— Ты скажешь мне правду о Китае. Но не сейчас. Через три дня. Когда иглы почистят твою голову от старого знания. Тогда ты скажешь не то, что помнишь, а то, что видишь.
— Но я вижу то же, что помню, — возразил я.
— Нет. Сейчас ты смотришь на Китай глазами старой тени — солдата, историка, человека из другого времени. А через три дня посмотришь глазами молодого князя — русского, который любит жизнь и хочет жить. И это будет другая правда. Но который знает всё что будет.
Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Я встал, оделся. В дверях обернулся.
— Ты правда веришь, что я могу что-то изменить? — спросил я. — Не только в Китае. Вообще.
Ли Вэй улыбнулся — впервые по-настоящему, тепло, почти по-отечески.
— Ты уже изменил. Тем, что пришел. Тем, что не побоялся. Тем, что хочешь жить. Остальное — просто время.
Я вышел в ночной Бомбей. Оцу ждал у дверей, курил сигарету, нервничал.
— Ну как, Ваше Высочество?
— Жить буду, — ответил я и вдруг понял, что впервые за последние сутки говорю это без иронии.
Оцу выдохнул с облегчением. Мы пошли назад, сквозь китайские улочки, пахнущие жареным маслом и опиумом, а у меня в голове крутились слова Ли Вэя: «Ты уже изменил. Остальное — просто время».
Интересно, что он скажет через три дня, когда я расскажу ему про Мао, про Дэн Сяопина, про «большой скачок» и культурную революцию? И стоит ли вообще рассказывать?
Но это будет через три дня. А сейчас — просто жить. Просто дышать. И привыкать к мысли, что я, полковник Романов из XXI века, теперь всерьез лечусь иголками у китайца в Бомбее.
Жизнь, мать ее, удалась.
---
Утром меня разбудил стук в дверь. Николай ворвался в каюту сияющий, будто начищенный медяк.
— Джорджи, ты представляешь! Ленч у вице-короля, потом обед, потом бал, а послезавтра — охота! Настоящая индийская охота на тигров! Лорд Лэнсдаун говорит, у них лучшие загонщики во всей Индии, и слоны обученные, и...
Он говорил и говорил, размахивая руками, а я слушал вполуха, рассматривая брата. Красивый, молодой, энергичный. Через четыре года он станет императором. Через двадцать семь — отречется от престола. А еще через год его расстреляют в подвале вместе с женой и детьми.
Я знал это. Знал каждую дату, каждое имя, каждую пулю.
И ничего не мог изменить.
— Ники, — перебил я его на полуслове. — Я не поеду.
Он замер с открытым ртом.
— В смысле? Ты чего? Это же охота! Тигры! Индия!
— Я приболел немного, — я кашлянул для убедительности. — Жара эта... Перегрелся вчера. Доктор сказал, пару дней отлежаться надо.
Николай мгновенно переменился в лице — восторг сменился тревогой.
— Что с тобой? Может, позвать английского врача? У них тут лучшие специалисты, сам вице-король говорил...
— Не надо, — я улыбнулся. — Уже нашел одного. Китайца. Оцу порекомендовал.
Николай округлил глаза.
— Китайца? Джорджи, ты с ума сошел? Эти их иголки, травки... Это же для дикарей!
— Ники, — я положил руку ему на плечо. — Поезжай. Поохотись. Посмотри Индию. Вместе с Георгом. А я тут тихонько подлечусь, книжки почитаю. Через неделю встретимся в Калькутте, и ты мне расскажешь, как убивал тигров.
Он поколебался еще минуту, но азарт охотника взял верх.
— Ладно. Но если что — сразу телеграфируй. Я брошу всех этих англичан и примчусь.
— Бросишь вице-короля? — усмехнулся я. — Не смеши. Поезжай, развейся. Я в порядке правда.
Николай ушел, а через час я с палубы наблюдал, как кортеж — слоны, лошади, паланкины, куча прислуги, англичане в пробковых шлемах, наши офицеры при всех регалиях — скрывается в облаке пыли.
Странное чувство — остаться одному в чужой стране. Но вместе с тревогой пришло облегчение. Без Николая легче думать. Легче быть собой. Легче делать то, что нужно.
---
Следующие три дня превратились в странный ритуал.
Утром — завтрак и неспешная прогулка по городу. Я рассматривал Бомбей без спешки, впитывал запахи, звуки, краски. Как историк я знал этот город по книгам. Но книги не передают главного — как здесь пахнет потом и специями, как кричат погонщики рикш, как блестят на солнце медные купола храмов.
После полудня, когда жара становилась невыносимой, я шел в китайский квартал. Оцу неизменно сопровождал меня — то ли из вежливости, то ли из любопытства, то ли чтобы убедиться, что я не пропаду в этих узких улочках.
Ли Вэй встречал меня молчаливым кивком. Мы пили чай, потом начиналось лечение. Иглы входили почти без боли — только легкое покалывание и тепло, разливающееся по телу. Я лежал на циновке, закрыв глаза, и слушал.
Ли Вэй говорил.
О Китае, о драконах, о болезнях — людей и государств. О том, что любая рана, если ее не вычистить, гниет изнутри. О том, что империи умирают так же, как люди — сначала незаметно, потом вдруг сразу.
Я слушал и молчал. Иногда засыпал под его размеренный голос. Иногда думал.
На третий день, после сеанса, когда иглы уже убрали и я сидел, прихлебывая горьковатый чай, Ли Вэй сказал:
— Завтра последний день. Потом твой брат вернется, и вы уедете. Сегодня скажи.
Я посмотрел на него.
— Ты уверен, что хочешь это знать?
— Хочу.
— Это не сделает тебя счастливее.
Он улыбнулся — спокойно, почти печально.
— Счастье — не цель. Правда — цель.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Как рассказать человеку XIX века историю его страны на сто лет вперед? Как объяснить про Мао, про культурную революцию, про миллионы погибших, про взлет и падение, про то, что Китай станет великим, но какой ценой?
— Хорошо, — сказал я. — Слушай.
И я рассказал.
---
Когда я закончил, в комнате стояла полная тишина. Ли Вэй сидел неподвижно, глядя в стену. Лицо его ничего не выражало.
— Ты веришь мне? — спросил я.
Он медленно повернул голову.
— Я вижу твои тени, князь. Две тени. Одна знает будущее. Другая живет в настоящем. Они спорят друг с другом, но не лгут. Я верю.
— И что ты будешь делать с этим знанием?
Ли Вэй долго молчал. Потом встал, подошел к окну, посмотрел на узкую улочку, где копошилась обычная жизнь — торговцы, нищие, дети, собаки.
— Буду учить учеников, — сказал он тихо. — Не всему, что ты сказал. Этому нельзя учить — это убьет. Но кое-чему... Как не повторять чужих ошибок. Как ждать. Как терпеть. Как знать, что даже в самой темной ночи приходит рассвет.
Он обернулся.
— Спасибо, князь. Ты спас не только себя. Ты спас часть моего народа.
— Я ничего не спасал, — возразил я. — Я просто рассказал.
— Знание — это лекарство. Ты дал мне лекарство. Остальное — в руках Неба.
Я поднялся, оделся. В дверях остановился.
— Ли Вэй, мы еще увидимся?
— Не знаю, — ответил он. — Небо решит. Но я запомню тебя, князь с двумя тенями. И ученики мои запомнят.
Я вышел в ночной Бомбей. Над головой сияли чужие звезды, пахло морем и жасмином, а в груди было легко — впервые за много лет.
Настоящих лет. Прошлых. Будущих.
Я уже перестал понимать, какой сейчас год на самом деле.
---
Через два дня вернулся Николай — возбужденный, счастливый, с рассказом о застреленном тигре и о том, как английские леди падали в обморок от вида крови.
— Джорджи, ты поправился? — спросил он, оглядывая меня. — Вид у тебя лучше!
— Лучше, Ники. Намного лучше.
— Слушай, этот твой китаец... Может, его с собой взять? В Петербург? Вдруг еще пригодится?
Я покачал головой.
— Не поедет. У него здесь дело.
— Жаль, — Николай вздохнул. — Ладно, собирайся. Завтра отплываем в Калькутту. Там еще охота! И вообще, говорят, бенгальские тигры самые опасные!
Я улыбнулся.
Брат. Император. Мученик.
Спасти его я не смогу. Но, может быть, хотя бы себя — получится?
Корабль увозил нас на север, а в китайском квартале остался человек, который знал обо мне больше, чем кто-либо в этом мире. И который, кажется, действительно верил, что князь с двумя тенями сможет что-то изменить.
Посмотрим, Ли Вэй. Посмотрим.
Глава 3
Глава 3. Восходящее солнце
Месяц в Индии пролетел как один день. И как вечность одновременно.
Я выздоравливал. Медленно, но верно. Кашель, который мучил по утрам, стихал с каждым днем. Потливость по ночам исчезла. В груди больше не хрипело, и я мог подняться по трапу без одышки. Ли Вэй снабдил меня мешочками с травами — заваривать и пить каждый день, утром и вечером — и строго-настрого запретил переохлаждаться.
— Легкие как стекло, — сказал он на прощание. — Пока хрупкие. Еще год беречь. Потом — как новые.
Я верил ему. Странное дело — верил, хотя в прошлой жизни считал восточную медицину шарлатанством. Но когда иглы вытягивают из тебя боль, а травы убирают хрипы, поневоле поверишь.
Николай то и дело заглядывал ко мне с беспокойством:
— Ты точно в порядке? Может, вернемся в Россию? Мама будет волноваться.
— Ники, я в полном порядке, — улыбался я. — Давай уже посмотрим твою Японию. Столько плыли.
— Нашу Японию, — поправлял он. — Мы же вместе.
Вместе. Милый, наивный Ники. Он даже не представлял, насколько мы скоро будем порознь.
---
Корабль шел на восток. Индия осталась за кормой — жаркая, пряная, нищая и великая. Я стоял на палубе, вдыхал соленый ветер и чувствовал, как с каждым днем силы возвращаются.
Организм будто просыпался после долгой спячки. Я начал замечать вещи, на которые раньше не обращал внимания: как пахнет море на рассвете, как кричат чайки, как светятся волны по ночам. Тело наполнялось жизнью — настоящей, физической, почти забытой.
Через неделю плавания я уже мог делать зарядку по утрам. Через две — отжиматься. Через три — догнал Николая и греческого принца Георга,в их ежедневных спортивных играх на палубе. Брат смотрел на меня с восторгом и гордостью:
— Джорджи, ты богатырь! А матушка говорила, что тебе лечиться надо!
— Я и лечился, — смеялся я. — В Индии.
— Надо будет того китайца ко двору пригласить, — серьезно кивал Николай. — Пусть всех лечит.
Я представил Ли Вэя при дворе Романовых — и рассмеялся уже по-настоящему. Нет, дружище, твое место здесь. Спасать Китай.
---
Япония появилась из утреннего тумана неожиданно — серой грядой на горизонте, которая росла, темнела, обретала очертания.
— Фудзияма! — закричал кто-то из офицеров.
Я вгляделся. Да, она — священная гора, идеальный конус, увенчанный снегом. Восходящее солнце золотило ее склоны, и на мгновение показалось, что гора светится изнутри.
Корабль медленно заходил в бухту Нагасаки. Город спускался к воде амфитеатром — черепичные крыши, пагоды, узкие улочки, зелень садов. Маленькие лодки сновали вокруг, рыбаки в широкополых шляпах смотрели на огромный корабль с любопытством.
Николай стоял рядом, замерев.
— Красиво, — выдохнул он.
— Красиво, — согласился я.
И почувствовал, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.
Япония. Страна, с которой России воевать через пятнадцать лет. Страна, которая уничтожит наш флот в Цусиме. Страна, которая отнимет у нас Порт-Артур.
Я смотрел на мирные берега, на рыбаков в лодках, на гору в утреннем солнце — и видел за этим дым пожарищ, крики раненых, тонущие корабли.
Слишком много знаю. Слишком много помню.
— Джорджи, ты чего? — Николай тронул меня за плечо. — Побледнел весь.
— Ничего, — я заставил себя улыбнуться. — Просто устал немного. Волновался, как примут.
— Примут отлично! — Николай сиял. — Нас же сам император встречает! Это ж какая честь!
Император. Муцухито. Император Мэйдзи. Тот самый, что превратил феодальную страну в военную державу. Тот самый, чьи генералы будут учить наших солдат умирать.
Корабль пришвартовывался. На берегу виднелась процессия — разноцветные кимоно, зонтики, военные в странной смеси европейской формы и японских доспехов. Играла музыка — непривычная, тягучая, с резкими ударами барабанов.
— Ну что, брат? — Николай хлопнул меня по спине. — Встречают!
— Встречают, — кивнул я.
Ступив на японскую землю, я вдруг понял, что стою на пороге чего-то важного. Индия была лечением. Япония станет испытанием.
Сможет ли человек с двумя тенями изменить историю? Или история сожрет его, как сжирала всех?
Поживем — увидим.
Нагасаки встретил нас музыкой, улыбками и бесконечными церемониями. Японцы кланялись так низко, что, казалось, сейчас сложатся пополам. Чиновники в европейских сюртуках и традиционных кимоно говорили витиеватые речи, переводчики путались в титулах, а Николай сиял, как начищенный самовар.
— Джорджи, ты только посмотри! — шептал он. — Какой народ! Какая культура! Нам бы у них поучиться...
Я молчал. Учиться у японцев нам действительно было чему. Например, тому, как быстро превратить отсталую страну в военную державу. Но вслух этого не говорил.
После официальной части началось неофициальное веселье. Нас поселили в традиционной гостинице в городке Оцу — недалеко от Нагасаки, у живописного озера Бива. Домики с бумажными стенами, циновки на полу, слуги, которые передвигались бесшумно и появлялись ровно в тот момент, когда что-то нужно.
— Сказка! — восхищался Николай. — Просто сказка!
— Смотри не усни в этой сказке, — буркнул я.
Он не понял. И слава богу.
---
На следующее утро мы отправились на прогулку. Компания подобралась отличная: Николай, я, греческий принц Георг (наш кузен, мы звали его просто Джорджи — путаница выходила знатная) и японский принц Китасиракава Ёсихиса — молодой, живой, говорливый, в европейском костюме, но с самурайским мечом у пояса.
— Господа, — объявил он с поклоном, — сегодня вы увидите настоящую Японию. Мы поедем на дзинрикися! Это очень весело!
Дзинрикися — рикши. Маленькие двухколесные коляски, которые тащили за собой худые, жилистые мужчины в соломенных шляпах. Николай сначала смущался:
— Неудобно же... Человек вместо лошади...
— Это их работа, ваше высочество, — улыбнулся Китасиракава. — Они гордятся ею. И получают хорошие деньги.
Николай колебался секунду, потом сел в коляску. Я последовал его примеру. Георг греческий — тоже.
Процессия тронулась. Рикши бежали удивительно быстро, лавируя между прохожими. Городок Оцу был невелик — храмы, лавки, чайные домики, сады. Народу на улицах хватало — торговцы, крестьяне, женщины с детьми, несколько полицейских в европейской форме.
Я расслабился. Солнце грело, ветерок обдувал лицо, после вчерашних церемоний приятно было просто ехать и смотреть по сторонам.
Николай ехал в первой коляске. За ним — Китасиракава. Потом я. Потом Георг. Сзади трусила охрана — пара наших матросов и местные полицейские.
Улица сужалась. Дома стояли плотнее, народу стало больше. Рикши притормозили, чтобы не задавить детей, игравших прямо на мостовой.
И тут это случилось.
Человек вынырнул из толпы так внезапно, что я не успел даже крикнуть. Невысокий, в полицейской форме, с саблей на поясе. В руке уже была занесена — сабля, выдернутая из ножен одним движением.
Он подскочил к коляске Николая сзади.
Удар!
Сабля описала дугу. Николай дернулся, но лезвие прошло вскользь — по спине, разрезало китель, задело кожу. Брызнула кровь, но рана была неглубокая.
Николай обернулся. На лице — изумление, боль, непонимание.
— Что...
Второй удар — страшный, рубящий, со всей силы — пришелся прямо в голову.
Я услышал звук. Мокрый, хрустящий, тошнотворный. Сабля вошла в череп Николая — вошла и застряла. Цесаревич дернулся, выгнулся, и начал заваливаться набок, заливая коляску кровью.
Время остановилось.
Я смотрел, как падает брат. Как кровь заливает его светлые волосы, его красивое лицо, его глаза — еще живые, еще удивленные. Как убийца дергает саблю, пытаясь вытащить, чтобы ударить снова.
Китасиракава закричал. Георг закричал. Рикши бросились врассыпную. Толпа замерла, а потом заверещала, завыла, хлынула прочь.
А я сидел в своей коляске и смотрел.
Потому что я знал эту историю. Знал, что нападение будет. Знал, что самурай Цуда Сандзо ударит цесаревича саблей. Знал, что Николай выживет — в той истории, которую я помнил, сабля лишь задела голову, оставив шрам.
Но сейчас все было иначе.
Потому что я изменил прошлое.
Я прожил лишний месяц. Я лечился у китайца. Я разговаривал с Николаем, отвлекал его, задерживал. Я изменил траекторию его жизни на несколько недель — и этого хватило, чтобы встреча с убийцей произошла на секунду раньше или позже?
Или сама пуля, выпущенная в другое время, попала по-другому?
Убийца наконец выдернул саблю. Из раны хлынуло — темное, густое, страшное. Николай сполз с коляски и рухнул на мостовую лицом вниз.
— НИКОЛАЙ! — заорал я.
Я спрыгнул, побежал. Ноги не слушались, время текло как патока. Убийца стоял над братом с занесенной саблей — и вдруг почему-то не ударил. Может, испугался. Может, понял, что сделал. Может, просто смотрел, как умирает наследник русского престола.
Подбежал Китасиракава. Подскочил Георг. Кто-то из охраны наконец среагировал — бросился на Цуду, скрутил, повалил.
Я упал на колени рядом с Николаем. Перевернул. Увидел рану — череп раскроен почти пополам, видно что-то белое, серое, красное... Мозг? Кости?
Николай смотрел на меня. Глаза его уже стекленели, но губы шевелились.
— Джорджи... больно...
— Держись, Ники! — заорал я. — Держись, слышишь?! Врача!!! ВРАЧА!!!
Кровь заливала мои руки. Горячая, липкая, бесконечная. Я пытался зажать рану, но она была слишком большой, слишком глубокой.
Николай дернулся раз, другой. Взгляд его остановился.
И я понял, что брат мой умер.
Цесаревич Российский, будущий император Николай II, последний царь из династии Романовых, лежал на грязной улице японского городка с раскроенным черепом.
А я сидел рядом, по локоть в его крови, и слышал, как где-то далеко кричат люди, свистят полицейские, плачут женщины.
Я знал эту историю. Знал, что покушение будет. Знал, что Цуда Сандзо ударит два раза — один вскользь, второй по голове, но сабля только оцарапает череп.
В моей истории Николай выжил.
В этой — умер.
Что я наделал?
Дальнейшее я помню плохо. Все расплывалось, как акварель под дождем.
Лица. Много лиц. Японские чиновники кланялись так низко, что касались лбами пола. Они что-то говорили — длинно, витиевато, с бесконечными извинениями. Смысл не доходил. Я смотрел на их рты, шевелящиеся, как у рыб, и не слышал ни слова.
Офицеры с «Памяти Азова» стояли навытяжку, пряча глаза. Кто-то плакал, не стесняясь. Кто-то сжимал кулаки так, что кости белели. Китасиракава, наш японский принц-провожатый, сидел в углу белый как мел и, кажется, находился в глубоком шоке. Георг греческий — тот просто застыл каменным изваянием.
Меня кто-то трогал за плечо, что-то спрашивал. Я кивал или мотал головой — сам не знаю. Слова доходили, но не имели смысла.
— Ваше высочество, нужно подписать... — Ваше высочество, японское правительство выражает... — Ваше высочество, как прикажете...
Прикажете? Я ничего не приказывал. Я вообще ничего не мог. Я просто смотрел, как матросы вносят на корабль длинный ящик. Обитый медью, тяжелый, страшный.
Гроб.
В ящике — Ники. Мой брат. Который еще утром смеялся, строил планы, восхищался Японией.
Телеграмма от отца пришла через день. Короткая, страшная, как удар обухом по голове:
«ВЕЗИ ДОМОЙ. ОТВЕТИТЕ ВСЕ».
Три слова. И тишина. Я смотрел на них и видел, как дрожит рука Александра III, когда он писал. Как он, наверное, хотел заорать, зарыдать, разнести все вокруг — но вместо этого выдавил из себя эти три слова, потому что он император, потому что нельзя иначе.
Ответите все.
Я тоже отвечу. Когда-нибудь.
---
Корабль отчалил от японских берегов под завывание ветра и крики чаек. Я стоял на корме и смотрел, как тает в дымке страна Восходящего солнца. Красивая страна. Вежливая страна. Страна, где полицейские носят сабли.
Внизу, в трюме, плыл Ники. Наверх, в Петербург, плыл я.
И всю дорогу, каждый час, каждую минуту, каждую секунду в голове билась одна мысль.
Я знал.
Знал, что будет покушение.
Знал, что какой-то самурай ударит цесаревича саблей.
Знал и ничего не сделал.
В той истории, которую я помнил, Цуда Сандзо ударил два раза. Первый — вскользь, по спине. Второй — по голове, но сабля только оцарапала череп. Николай отделался легким испугом и шрамом на всю жизнь.
Я это знал. И потому не предупредил.
Не сказал: «Ники, будь осторожен в Японии, там на тебя нападут».
Не придумал предлога, чтобы отменить прогулку.
Не заслонил собой, не толкнул, не закричал.
Почему?
Потому что думал, что все будет как в учебнике истории.
Потому что привык, что прошлое неизменно.
Потому что я — идиот. Самонадеянный, слепой, проклятый идиот, который поверил, что знает будущее.
Будущего нет. Есть только настоящее. А в настоящем — раскроенный череп брата и кровь на моих руках, которую не отмыть.
Я смотрел на море и не видел его. Смотрел на офицеров и не замечал. Со мной говорили — я отвечал односложно. Меня кормили — я жевал и не чувствовал вкуса. Я ложился спать — и лежал с открытыми глазами, глядя в потолок каюты, над которым плыл Ники.
Георг греческий заходил несколько раз. Молча садился в кресло, молча сидел, молча уходил. Что тут скажешь? Мы оба видели. Мы оба не успели.
Китасиракава остался в Японии. Говорят, он хотел сделать себе харакири от стыда, но его отговорили. Дурак. Стыд — это не то, что смывается смертью. Стыд — это то, с чем живешь.
---
Петербург встретил нас серым небом, мокрым снегом и траурными флагами. Корабль пришвартовался в Петергофе — не в столице, подальше от лишних глаз. Но лишних глаз не бывает, когда везут тело наследника.
На пристани стояла толпа. Черная, молчаливая, страшная. Впереди — император. Александр III, которого в моем времени называли «Миротворцем», а в этом — просто отцом, потерявшим сына.
Я сошел на берег. Ноги не слушались, но я шел. Подошел к отцу. Остановился в двух шагах.
Он смотрел на меня. Глаза сухие, страшные. В них — все: горе, ярость, вопрос, на который нет ответа.
— Почему он? — спросил он тихо. — Почему он, а не ты?
Я не ответил. Что тут скажешь?
Он стоял и смотрел. Потом перевел взгляд на корабль, откуда матросы уже выносили гроб. И пошел туда — тяжело, как столетний старик, хотя ему было всего сорок пять.
Я остался на пристани. Ветер хлестал по лицу мокрым снегом. Толпа молчала.
И в этой тишине я вдруг услышал голос Ли Вэя: «Ты уже изменил».
Да, изменил. Изменил так, что убил брата.
Что дальше, китайский мудрец? Что мне делать с этим знанием теперь?
Похороны Николая были страшными.
Петербург в тот день замер. Город оделся в траур — черные флаги на каждом доме, черные ленты на шляпах прохожих, черные повязки на рукавах городовых. Даже небо, казалось, натянуло серую кисею и сыпало мелким холодным дождем, который к вечеру обещал превратиться в снег.
Я стоял у гроба и смотрел на брата. Гроб открыли только для родных — чтобы проститься. Ники лежал в мундире, с орденами, с иконкой в сложенных руках. Лицо его было бледным, но спокойным. Кто-то — наверное, лучшие петербургские доктора — постарался, чтобы рана на голове не бросалась в глаза. Белая повязка скрывала самое страшное.
Мать рыдала. Она рыдала уже третий день, не переставая. Иногда мне казалось, что она вообще не спит — просто сидит у гроба и смотрит на Ники. Ксения и Ольга, сестры, жались друг к другу, маленькие, испуганные, не понимающие до конца, что случилось. Миша, самый младший, плакал, уткнувшись в юбку няньки.
Отец стоял как каменный. Глаза сухие, лицо застывшее, только желваки ходят под кожей. Император. Он не имел права плакать при всех. Императоры плачут потом, в кабинетах, когда никто не видит.
Я смотрел на Ники и видел его живым. Как он смеялся на палубе «Памяти Азова». Как радовался охоте на тигров. Как говорил: «Джорджи, мы же вместе». Вместе.
Теперь я один.
---
После похорон был обед — странный, траурный, когда все сидят за столом, но никто не ест. Говорили вполголоса. Чокаться не чокались. Смотрели в тарелки.
Отец поднялся первым.
— Георгий, — сказал он громко, на всю залу. — Пойдем. Разговор есть.
Я пошел за ним в кабинет. Тот самый, где он принимал министров, подписывал указы, решал судьбы империи. Сейчас здесь пахло табаком и горем.
Отец сел за стол, жестом указал мне на стул напротив. Я сел.
— Завтра будет указ, — сказал он без предисловий. — Сенат опубликует. Ты — цесаревич.
Я замер.
— Что?
— То. Николай умер. Ты следующий по старшинству. Значит, тебе быть наследником.
Слова падали как камни. Цесаревич. Наследник престола. Будущий император.
— Нет, — вырвалось у меня.
Отец поднял бровь.
— Что значит — нет?
— Я не могу, — я встал, сам не заметив как. — Я не защитил его. Я был рядом и не успел. Я не имею права занимать его место. Это Ники должен быть... Это он...
— Сядь.
Голос отца был тихим. Но таким, что у меня подкосились ноги, и я рухнул обратно на стул.
Он смотрел на меня тяжело, исподлобья. В глазах — ни капли жалости. Только сталь.
— Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? — спросил он. — Думаешь, я сам не хочу лечь в этот гроб вместо него? Думаешь, мать твоя не сходит с ума от горя? — Он повысил голос. — Думаешь, мне легко говорить это тебе?
— Отец...
— Молчать!
Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильницы. Дверь в кабинет была приоткрыта — я увидел, как мать, проходившая мимо, вздрогнула и замерла. Где-то в коридоре заплакал Миша — маленький, испуганный, не понимающий, почему папа так кричит.
— Не сметь распускать сопли! — рявкнул отец. — Николай мертв. Его не вернуть. Ни твоими слезами, ни моими, ничьими. Но Россия жива! Империя жива! И наследник ей нужен! — Он перевел дыхание, сбавил тон, но сталь в голосе осталась. — Ты будешь цесаревичем, Георгий. Не потому что хочешь. А потому что я так сказал. Потому что так надо. Потому что больше некому.
Он откинулся в кресле, устало потер переносицу.
— Иди. И подумай над моими словами. Завтра указ. Будь готов.
Я вышел. Мать стояла в коридоре, прижимая платок к лицу. Миша ревел в детской. Сестры смотрели на меня большими глазами.
Я прошел мимо всех, заперся в своей комнате и не выходил оттуда неделю.
---
Целую неделю я никого не видел и ничего не хотел.
В комнате было темно — я задернул шторы и не открывал их. Еду приносили, ставили у двери, уносили почти нетронутой. Ко мне заходили — мать, сестры, даже маленький Миша однажды прибежал и долго смотрел на меня, сидящего в углу. Я не прогонял, но и не разговаривал.
В голове крутилось одно и то же. Я знал. Я мог предотвратить. Я ничего не сделал. Каждый раз, закрывая глаза, я видел Ники — живого, улыбающегося, а потом с раскроенным черепом. Кровь на моих руках. Его последние слова: «Джорджи... больно...»
Я убил брата. Не саблей, нет. Своим бездействием. Своей проклятой уверенностью, что история не изменится. Своим знанием, которое оказалось бесполезным.
На седьмой день в дверь постучали. Не тихо, как прислуга, а твердо, по-хозяйски.
— Георгий, открой. Это мы.
Отец и мать.
Я встал, подошел к двери, отпер. Они вошли вдвоем — мать в темном платье, с красными от слез глазами, отец в сюртуке, осунувшийся, постаревший на десять лет за эту неделю.
Мать подошла первой, обняла меня, прижала к себе.
— Сыночек... — прошептала она. — Родной мой...
Я не выдержал. Разрыдался, уткнувшись ей в плечо, как маленький. Она гладила меня по голове, шептала что-то ласковое, и впервые за эту неделю мне стало чуточку легче.
Отец ждал. Когда я оторвался от матери, он подошел, положил тяжелую руку на плечо.
— Садись, — сказал он тихо. — Поговорим.
Мы сели — я на кровать, родители на стулья. Мать держала меня за руку, отец смотрел прямо в глаза.
— Мы знаем, что ты себя винишь, — начал он. — Знаем, что думаешь: мог бы спасти, не спас, не уберег. — Он вздохнул. — Я тоже так думаю. Каждый день. Каждую ночь. Зачем отпустил его в эту Японию? Зачем не послал с ним больше охраны? Зачем...
Голос его дрогнул. Он замолчал, справился с собой, продолжил:
— Но Никсу уже не вернешь, сынок. Хоть убейся об стену — не вернешь. А жить надо. Матери надо. Сестрам надо. Мишке надо. И России надо.
Мать сжала мою руку.
— Ты не виноват, Джорджи, — сказала она тихо. — Это я виновата. Это я благословила его на это путешествие. Думала, пусть мальчики посмотрят мир, пока молодые... — Она всхлипнула. — Если бы я знала...
— Никто не знал, — перебил отец жестко. — Никто не мог знать. И не надо сейчас искать виноватых. Виноватых и так найдут — я уже послал ноту японцам, пусть теперь расхлебывают. А мы — семья. И мы должны держаться вместе.
Он наклонился вперед, взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Слышишь, Георгий? Держаться вместе. Ты теперь старший. На тебе — мать, сестры, брат. И империя. Я еще жив, но я не вечен. Сердце шалит, сам знаешь. Если со мной что случится — ты останешься за всё в ответе. Ты готов?
Я молчал.
— Ты не готов, — ответил отец сам за меня. — Конечно, не готов. Никто не готов. Но придется быть готовым. Потому что выбора нет. Потому что Россия не может остаться без наследника. Потому что Никса бы этого не хотел.
При имени Николая мать снова заплакала. Отец обнял ее одной рукой, второй продолжая сжимать мое плечо.
— Он тебя любил, Джорджи. Помнишь, как вы мальчишками возились? Как он всегда тебя защищал, если кто обижал? Он бы не хотел, чтобы ты себя убивал. Он бы хотел, чтобы ты жил. За себя и за него.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором встал Ники — смеющийся, живой, с растрепанными волосами, вбегающий ко мне в комнату с какой-нибудь новостью.
«Джорджи, ты только посмотри, что я нашел!» «Джорджи, пойдем гулять!» «Джорджи, мы же вместе...»
Вместе.
— Хорошо, — сказал я хрипло. — Я попробую.
Мать снова обняла меня. Отец кивнул — коротко, по-военному.
— Вот и славно. Завтра выходишь к завтраку. Послезавтра — принимаешь поздравления от двора. И начинаешь учиться. Тебе многое надо знать, сынок. Очень многое.
Я кивнул.
Они ушли. А я остался сидеть в темноте, но теперь темнота не давила. В ней словно появился свет — слабый, далекий, но свет.
Ники бы хотел, чтобы я жил.
Что ж, Ники. Я попробую.
За нас обоих.
Глава 4
Глава 4. Наследник
Первое утро новой жизни началось с кошмара.
Я проснулся в холодном поту — в который уже раз за эту неделю — и долго смотрел в потолок, пытаясь понять, где я и кто я. Комната моя, петербургская, знакомая с детства. Но все было не так. Воздух не тот, свет не тот, я сам не тот.
Ники снился. Живой, улыбающийся, зовущий куда-то. Я шел за ним, а он уходил все дальше, и я не мог догнать. Потом он оборачивался, и лица не было — только кровавая рана вместо черепа.
Я сел на кровати, утер пот со лба. За окном серое петербургское утро, моросит дождь, где-то кричат извозчики. Обычный день. Если не считать, что я теперь — цесаревич Российской империи.
Наследник престола.
Человек, который должен заменить Ники.
Мысль эта не укладывалась в голове. Я, полковник Романов из XXI века, историк, специалист по военным конфликтам, внезапно оказавшийся в теле великого князя Георгия Александровича — теперь должен стать императором? Должен править страной, которую знаю только по книгам и фильмам?
Бред. Какое то раздвоение личности.
Но бред этот был реальностью. И от нее не спрятаться.
---
Ровно в восемь утра в дверь постучали. Не деликатно, как вчера, а по-деловому — твердо, настойчиво.
— Ваше Императорское Высочество, пора вставать. Государь ожидает вас к завтраку ровно в девять.
Я узнал голос — князь Владимир Петрович Мещерский, воспитатель, которого отец приставил ко мне еще в детстве. Консерватор, монархист, друг детства самого императора, издатель газеты «Гражданин» — в общем, персонаж исторический. В моем времени о нем писали как о реакционере и сером кардинале при дворе. Сейчас он просто стоял за дверью и ждал, когда наследник соизволит поднять задницу с постели.
— Встаю, Владимир Петрович, — крикнул я. — Дайте умыться.
Умывание, бритье (с непривычки порезался дважды), одевание — камердинер помогал, суетился, поправлял каждую складочку на мундире. Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Молодой, красивый, с отцовской тяжелой челюстью и материнскими глазами. Георгий, которому еще жить и жить — если верить Ли Вэю.
Только теперь жить ему (мне) придется за двоих.
---
Завтрак прошел в тяжелом молчании. Отец ел быстро, почти не глядя на меня. Мать прихлебывала чай, пряди волос выбились из строгой прически — она явно плохо спала. Младшие — Ксения, Ольга, Миша — сидели тихо как мышки, только изредка поглядывая на меня с любопытством.
— После завтрака пойдем в кабинет, — сказал отец, отодвигая тарелку. — Поговорим о твоем обучении.
— Хорошо, — ответил я коротко.
Мать подняла на меня глаза — в них стояла боль, но и надежда. Она хотела, чтобы я справился. Ради нее, ради Ники, ради семьи.
Я кивнул ей чуть заметно. Постараюсь, мама.
---
Кабинет отца пах табаком, кожей и властью. Тяжелая мебель красного дерева, портреты предков на стенах, груды бумаг на столе. Отец сел в кресло, указал мне на стул напротив — точь-в-точь как в прошлый раз, когда объявлял меня наследником.
— Георгий, — начал он без предисловий, — ты теперь цесаревич. Это не просто титул. Это работа. Тяжелая, каждодневная, неблагодарная. Ты готов?
— Я постараюсь, — ответил я осторожно.
— Мало постараться. Надо делать. — Отец барабанил пальцами по столу. — Твое образование до сих пор было... скажем так, неполным. Ты учился тому, что положено великому князю, но не наследнику. Теперь все изменится.
Я кивнул. Внутри шевельнулось любопытство. Историк во мне хотел знать, как именно готовили цесаревичей в XIX веке.
— С сегодняшнего дня у тебя новый распорядок, — отец подвинул ко мне лист бумаги. — Взгляни.
Я пробежал глазами по строчкам.
Подъем в 7:00. Молитва. Завтрак. С 9:00 до 11:00 — занятия с Мещерским (государственное право, история династии, этикет). С 11:00 до 13:00 — военные науки (тактика, стратегия, фортификация). Обед. С 14:00 до 16:00 — иностранные языки (английский, немецкий, французский — обязательно, плюс факультативно японский и китайский). С 16:00 до 18:00 — экономика и финансы. Ужин. Вечером — присутствие на заседаниях Государственного совета (два раза в неделю) или встречи с министрами (по необходимости). Отбой в 23:00.
Я присвистнул мысленно. График был зверский. Даже по меркам XXI века, где я вкалывал на кафедре и в архивах, это перебор.
— Вижу, удивился, — усмехнулся отец. — Ничего, привыкнешь. Я в твоем возрасте еще больше занимался. И Ник... — Он осекся, сглотнул, продолжил ровно: — И Никса так же учился. Это необходимо. Империя не прощает невежества.
— Я понимаю, — сказал я.
— Понимать мало. Надо выучить, запомнить, применять. Ты теперь не просто великий князь. Ты — будущий император. Каждое твое слово, каждый жест, каждый взгляд будут иметь значение. Люди будут смотреть на тебя и видеть будущее России. Ты должен соответствовать.
Он говорил жестко, даже жестоко, но я видел — за этой жесткостью стоит боль. Он потерял первого сына и теперь пытался выковать из меня замену. Получится ли?
— У меня есть вопрос, — сказал я.
— Спрашивай.
— А если я не справлюсь? Если не смогу быть таким, как Никса?
Отец долго молчал. Потом встал, подошел к окну, посмотрел на серое небо.
— Знаешь, Георгий, — сказал он тихо, — я тоже не справлялся. Когда умер мой старший брат Николай, я не был готов стать наследником. Я хотел быть моряком, путешествовать, жить своей жизнью. А пришлось править. И знаешь что? Я справился. Не потому что хотел. Потому что надо было.
Он обернулся.
— Ты справишься. Потому что другого выбора нет. Потому что Россия не может остаться без императора. Потому что Никса бы этого хотел.
Опять Ники. Вечная мерка, вечное сравнение.
Я кивнул.
— Я попробую.
— Вот и хорошо. А теперь иди. Мещерский ждет.
---
Занятия с Мещерским оказались тем еще испытанием.
Князь Владимир Петрович был человеком старой закалки — сухой, педантичный, с острым языком и полным отсутствием сантиментов. Он не делал скидок на мое горе, не сюсюкал, не утешал. Он учил.
— Ваше Высочество, извольте слушать внимательно. Я не намерен повторять дважды.
Мы сидели в библиотеке, за огромным дубовым столом, заваленным книгами и бумагами. Мещерский расхаживал взад-вперед, как прокурор на процессе, и вещал:
— Государственное право Российской империи базируется на трех основах: самодержавие, православие, народность. Запомните это как "Отче наш". Самодержавие — воля монарха есть высший закон. Православие — духовная скрепа нации. Народность — единство царя и народа. Всякое отступление от этих основ ведет к смуте и гибели государства.
Я слушал и думал о том, что в моем времени эту триаду Уварова высмеивали как реакционную. Но сейчас, в этом кабинете, она звучала иначе. Как фундамент, на котором держалась огромная страна.
— Запишите, Ваше Высочество. И запомните: Россия не Европа. Европейские парламенты, конституции, свободы — все это хорошо для французов и англичан. Для России — гибель. Наш народ не дорос до свободы. Нашему народу нужен царь-батюшка, который защитит, накормит, рассудит.
— А если народ вырастет? — спросил я.
Мещерский остановился, посмотрел на меня с подозрением.
— Что значит — вырастет?
— Ну, станет образованнее, богаче, самостоятельнее. Тогда ему все еще нужен будет царь-батюшка?
Князь нахмурился.
— Странные вопросы вы задаете, Ваше Высочество. Народ всегда будет нуждаться в твердой руке. Это закон природы. Как дети нуждаются в родителях, так и народ — в монархе. Иного не дано.
Я промолчал. Спорить с убежденным монархистом о преимуществах республики было бесполезно. Да и не нужно. Моя задача сейчас — не менять его взгляды, а учиться.
— Продолжим, — сказал Мещерский. — Теперь о престолонаследии. Закон Павла I от 1797 года устанавливает следующий порядок наследования по мужской линии...
Часы тянулись медленно. Мещерский сыпал датами, именами, указами. Я записывал, стараясь не упустить детали. Многое я знал как историк, но знание историка и знание наследника — разные вещи. Историк смотрит со стороны. Наследник должен чувствовать изнутри.
К концу второго часа голова гудела.
— На сегодня достаточно, — объявил Мещерский. — Завтра продолжим. И прошу вас, Ваше Высочество, повторить материал. Я спрошу строго.
Он вышел, а я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
Добро пожаловать в новую жизнь, полковник Романов.
---
Следующие недели превратились в бесконечный конвейер знаний.
Военные науки преподавал генерал Драгомиров — легенда, герой русско-турецкой войны, человек с окладистой бородой и громовым голосом. Он не признавал теорий, только практику.
— Ваше Высочество, запомните раз и навсегда: войну выигрывает не тот, у кого больше пушек, а тот, у кого крепче дух. Солдат должен верить в своего командира. Командир должен верить в своих солдат. Все остальное — тактика, стратегия, снабжение — прилагаемое производное.
Он водил меня по картам, показывал диспозиции великих сражений — Суворов, Кутузов, Наполеон. Заставлял принимать решения в условиях неполной информации.
— Представьте, Ваше Высочество, что вы командуете корпусом. Противник в два раза сильнее. Ваши действия?
Я думал, вспоминал военную историю, тактические приемы. Предлагал. Драгомиров критиковал, разносил в пух и прах, заставлял искать новые варианты.
— Плохо, Ваше Высочество. Вы мыслите шаблонами. А война шаблонов не терпит. Еще раз.
И еще. И еще.
К концу занятий я чувствовал себя выжатым как лимон. Но было и странное удовлетворение — я учился думать по-новому. Не как историк, анализирующий прошлое, а как полководец, создающий будущее.
---
Иностранные языки давались легче. Английский я знал отлично — спасибо прошлой жизни, научные статьи приходилось писать. Немецкий — на уровне чтения со словарем. Французский пришлось подтягивать — в XIX веке без него при дворе делать нечего.
Учитель — сухой старик monsieur Дюран — морщился, слушая мое произношение, но терпеливо поправлял.
— Ваше Высочество, язык — это музыка. Вы должны слышать мелодию, а не просто складывать слова. Слушайте, как говорят французы. Подражайте. Дышите.
Я дышал. И понемногу начинал говорить правильнее.
Японский и китайский добавили по настоянию отца.
— Восток просыпается, Георгий. Мы должны понимать соседей. Япония показала, на что способна. Китай... с Китаем сложнее, но это наш сосед на тысячи верст. Знание языков поможет тебе в будущем.
Я вспомнил Ли Вэя и кивнул. Тут отец был прав как никогда.
---
Экономика оказалась самым сложным. Профессор Витте — тот самый, будущий премьер-министр, автор денежной реформы — читал лекции сухо, но содержательно.
— Ваше Высочество, империя держится не на штыках, а на рублях. Армия требует денег. Флот требует денег. Железные дороги, заводы, школы — все требует денег. Откуда их взять? Налоги? Займы? Торговля?
Я слушал и поражался глубине его мысли. Витте видел дальше других. Он понимал, что Россия задыхается в старых экономических формах, что нужны реформы, индустриализация, приток капитала.
— Главная наша беда, Ваше Высочество, — говорил он, расхаживая по кабинету, — что мы продаем сырье, а покупаем готовые товары. Лес, нефть, хлеб — за границу. Машины, станки, оборудование — из-за границы. Так мы никогда не догоним Европу. Надо строить свои заводы. Свои фабрики. Свои пароходы.
— А крестьяне? — спросил я. — Кто будет работать на заводах, если все крестьяне привязаны к земле?
Витте остановился, посмотрел на меня с интересом.
— Вы задаете правильные вопросы, Ваше Высочество. Крестьянский вопрос — наш главный камень на шее. Община, круговая порука, малоземелье... Это тянет нас вниз. Нужно дать крестьянам свободу — выходить из общины, покупать землю, переселяться в города. Но...
Он вздохнул.
— Но дворянство против. Помещики боятся остаться без дешевых рабочих рук. Министры боятся бунтов. Государь... ваш батюшка... тоже не спешит с реформами. Говорит, рано.
Я кивнул. В моем времени реформу проведут только при Столыпине, уже после первой революции. Слишком поздно, чтобы спасти империю.
Если я могу что-то изменить... но об этом думать рано.
---
Вечерами, после всех занятий, я присутствовал на заседаниях Государственного совета.
Это было отдельное испытание.
Старики в мундирах, с орденами, с тяжелыми взглядами. Они обсуждали бюджет, налоги, законы, назначения. Говорили долго, нудно, с бесконечными отсылками к прецедентам. Я сидел в углу, слушал и учился.
Учился читать между строк. Понимать, кто за чем стоит. Кто с кем дружит, кто с кем враждует, кто продажен, а кто честен. Драгомиров называл это «политической анатомией».
— Двор — это змеиный клубок, Ваше Высочество, — говорил он мне после одного из заседаний. — Здесь каждый хочет урвать кусок пожирнее. Ваша задача — не дать им сожрать друг друга и не быть сожранным самому. Не доверять никому. Проверять всё. И помнить: император над схваткой. Вы — император.
Над схваткой. Легко сказать.
---
Через месяц такой жизни я начал привыкать.
Организм вошел в ритм. Я вставал в семь, завтракал, занимался, обедал, снова занимался, ужинал, падал в кровать. Мыслей о Ники стало меньше — не потому что забыл, просто не оставалось времени на бесконечную рефлексию.
Но по ночам он все равно приходил.
Иногда — живой, смеющийся. Иногда — с той страшной раной. Иногда — просто стоял в углу и смотрел.
Я просыпался в холодном поту, долго лежал, глядя в потолок, и думал.
Почему я? Почему он? Почему история так жестока?
Ответа не было.
---
Однажды вечером, вернувшись с очередного заседания, я застал в своей комнате мать.
Она сидела в кресле, смотрела на портрет Ники — маленький, в серебряной рамке, стоявший теперь всегда на моем столе.
— Мама? — я остановился в дверях.
Она обернулась, улыбнулась слабо.
— Зашла проведать. Ты так много занимаешься, мы почти не видимся.
— Прости, — я подошел, сел рядом. — Отец требует.
— Знаю. — Она взяла мою руку, сжала. — Ты держишься молодцом, Джорджи. Я горжусь тобой.
— Нечем гордиться, — буркнул я. — Делаю что велят.
— Это и есть гордость. Делать, что велят, когда внутри все кричит. Ты сильный.
Я посмотрел на портрет Ники. С фотографии смотрел молодой красивый мужчина с добрыми глазами. Каким он был бы императором? Лучше меня? Наверняка.
— Мама, — спросил я тихо. — А если у меня не получится? Если я не смогу быть таким, как он?
Она повернулась ко мне, взяла лицо в ладони.
— Сынок, ты не должен быть таким, как Никса. Ты должен быть собой. Никс был Никсом. Ты — это ты. И я люблю тебя не за то, что ты похож на брата, а за то, что ты есть. Понял?
Я кивнул. В горле стоял комок.
— И еще, — она улыбнулась сквозь слезы. — Твой брат гордился бы тобой. Он всегда говорил: «Джорджи у нас самый умный. Он всего добьется». Помнишь?
Я не помнил. Георгий, может, и помнил, но не я. Но кивнул.
— Помню.
Мать поцеловала меня в лоб и ушла. А я долго сидел, глядя на портрет Ники, и думал.
Что бы ты сказал мне сейчас, брат? Простил бы? Понял бы? Или проклял за то, что не уберег?
Портрет молчал.
---
Второй месяц обучения принес новые испытания.
Мещерский решил, что теории достаточно, и начал водить меня по министерствам.
— Ваше Высочество должно видеть, как работает государственная машина изнутри, — объявил он. — Не по бумагам, а вживую.
Первым было Министерство внутренних дел.
Граф Толстой — не писатель, а министр, Дмитрий Андреевич — встретил нас в своем кабинете, заваленном папками. Сухой, высокомерный, с тяжелым взглядом.
— Ваше Высочество, рад приветствовать. Чем обязаны?
— Учусь, граф, — ответил я коротко. — Хочу понять, как управляется империя.
Толстой усмехнулся.
— Похвально. Тогда смотрите.
Он провел меня по департаментам. Полиция, жандармерия, цензура, земства, городские управы, статистика... Бумаги, бумаги, бумаги. Горы бумаг. Каждое решение требовало документов, каждый документ — подписей, каждая подпись — проверки.
— Бюрократия, Ваше Высочество, — сказал Толстой. — Наш главный враг и главный друг. Она тормозит реформы, но она же не дает развалиться стране. Без нее наступит хаос.
— А если упростить? — спросил я. — Сократить количество бумаг, ускорить принятие решений?
Толстой посмотрел на меня как на несмышленыша.
— Если упростить, чиновники начнут воровать больше. Бумага — это контроль. Меньше бумаг — меньше контроля. Больше воровства. А воровство ведет к недовольству народа. А недовольство народа — к бунтам. Так что пусть лучше пишут.
Логика была убийственной. И страшной.
---
Министерство финансов произвело другое впечатление.
Витте, хоть и читал мне лекции, здесь, в своем кабинете, был другим — собранным, жестким, деловым. Он показывал отчеты, бюджеты, сметы, говорил о золотом запасе, о внешних займах, о курсе рубля.
— Мы на пороге великих перемен, Ваше Высочество, — говорил он, сверкая глазами. — Если удастся провести реформы, Россия через двадцать лет станет первой экономикой Европы. Если нет...
Он не договорил. И так понятно.
— Что нужно для реформ? — спросил я.
— Воля государя, — ответил Витте. — И ваша поддержка, Ваше Высочество. Вы — наследник. Ваше слово много значит.
Я задумался. В моем времени Витте проведет реформы, но слишком поздно. Слишком мало, слишком медленно. А потом начнется война, революция, крах...
Могу ли я повлиять? Ускорить? Изменить?
Вопрос без ответа.
---
Военные лагеря стали следующим этапом.
Отец решил, что наследник должен знать армию не по учебникам, а на практике. Меня отправили в Красное Село, где стояли гвардейские полки.
— Две недели, — сказал отец. — Будешь жить в лагере, как обычный офицер. Никаких поблажек, никаких особых условий. Посмотрим, на что ты способен.
Лагерь встретил меня запахом конского пота, портянок и солдатских щей. Меня определили в Преображенский полк, дали маленькую палатку, форму без регалий и приказали не выделяться.
Первые дни были адом. Подъем в шесть, физзарядка, строевая подготовка, стрельбы, учения. Вечером — чистка оружия, наряды, караулы. Я уставал так, что валился с ног, но спать давали всего пять часов.
Солдаты косились на меня с подозрением. Мало кто знал, что я цесаревич — офицеры держали язык за зубами. Но чувствовалось, что я чужой.
Потом случилось то, что всё изменило.
На учениях один из солдат — молодой парень, Петров, кажется — поскользнулся на мокрой траве и упал под копыта лошади. Конь взвился, ударил. Я не думал — просто рванул вперед, выдернул парня из-под копыт, получил копытом по плечу, но удержался, дотащил до безопасного места.
Вечером в палатку зашли офицеры.
— Ваше Высочество, — начал полковник, командир полка, — мы... это... того...
— Чего? — не понял я.
— Солдаты говорят, вы своего не бросите. Это дорогого стоит.
С того дня отношение изменилось. Солдаты здоровались первыми, улыбались, норовили помочь. Я стал для них своим. Не просто наследник, а человек, который рисковал жизнью ради простого Петрова.
Отец, узнав, усмехнулся в усы.
— Молодец, Георгий. Правильно сделал.
А я думал: что бы сказал Ники? Он бы тоже не бросил. Точно.
---
Домой я вернулся другим.
Загоревший, окрепший, с новым взглядом на армию. Я понял то, что Драгомиров пытался вбить в меня на лекциях: солдаты — это не пушечное мясо. Это люди. Живые, со своими страхами, надеждами, мечтами. И чтобы они пошли за тобой в огонь и в воду, нужно, чтобы они тебе верили.
Они поверили. Теперь надо оправдать эту веру.
---
Через полгода после начала обучения отец вызвал меня для серьезного разговора.
— Георгий, — сказал он, глядя на меня поверх бумаг, — я доволен тобой. Ты учишься хорошо. Быстро схватываешь. Вопросы задаешь правильные. Солдаты тебя уважают. Чиновники побаиваются. Это хорошо.
— Спасибо, — ответил я осторожно.
— Но этого мало, — продолжил отец. — Теория и лагеря — это одно. А настоящее управление — другое. Ты должен видеть страну. Не Петербург с его дворцами, а настоящую Россию — губернии, города, деревни.
Я насторожился.
— Вы хотите отправить меня в поездку?
— Да. Через месяц поедешь в Поволжье. Потом на Урал. Потом в Сибирь. Посмотришь, как живут люди, как работают заводы, как пашут землю. Поговоришь с губернаторами, с купцами, с крестьянами. Составишь свое мнение.
— Надолго?
— На год. Может, больше. — Отец встал, подошел к карте, висевшей на стене. — Посмотри сюда. Вот Россия. Огромная, богатая, нищая. Ты должен понять ее. Прочувствовать. Иначе какой из тебя император?
Я смотрел на карту. От Петербурга до Владивостока — тысячи верст. Леса, степи, горы, реки. Миллионы людей. Каких? Как они живут? Что думают?
— Хорошо, — сказал я. — Я поеду.
Отец кивнул.
— Вот и славно. А пока готовься. Экзамены сдашь — и в путь.
---
Экзамены оказались страшнее любых учений.
Мещерский гонял по государственному праву три часа. Драгомиров — по тактике четыре. Витте — по экономике два. Monsieur Дюран заставил говорить по-французски без остановки полтора часа. Даже генерал-адъютант Обручев, начальник Главного штаба, пришел проверить мои знания по стратегии.
К концу я чувствовал себя выжатой тряпкой. Но выдержал.
— Сдал, — объявил отец, просмотрев оценки. — Можешь собираться.
Я выдохнул.
Через две недели — в путь.
---
Перед отъездом я зашел к матери.
Она сидела в своей гостиной, вязала что-то — вечное мамино занятие. Увидев меня, отложила вязание, улыбнулась.
— Волнуешься?
— Немного, — признался я. — Долгая дорога. Неизвестность.
— Это хорошо, — сказала она. — Волнение значит, что ты не равнодушен. Равнодушные не волнуются.
Я сел рядом, взял ее руку.
— Мама, а вы с отцом... вы верите, что у меня получится?
Она долго молчала, глядя на огонь в камине.
— Знаешь, Джорджи, — сказала наконец, — когда твой отец стал императором, все говорили, что он не справится. Что он слишком молод, слишком неопытен, слишком прям. А он справился. Потому что хотел. Потому что любил Россию. Если ты будешь любить ее так же — справишься.
— А если не смогу полюбить?
— Сможешь, — мать улыбнулась. — Ты уже любишь. Просто пока не понял. Ты спас того солдата не потому что надо было. А потому что не мог иначе. Это и есть любовь — когда чужая жизнь становится важнее своей.
Я обнял ее, поцеловал в макушку.
— Спасибо, мама.
— Возвращайся, сынок. Я буду ждать.
---
Ночью перед отъездом мне снова приснился Ники.
Он стоял на палубе корабля, в белом кителе, и смотрел на море. Я подошел, встал рядом.
— Ты уезжаешь, — сказал он. Это был не вопрос.
— Да.
— Хорошо. Посмотри Россию. Узнай ее. Она того стоит.
— Я не хотел, чтобы так вышло, Ники, — сказал я. — Я не хотел твоей смерти.
Он повернулся, и я увидел его лицо — живое, здоровое, без ран.
— Знаю, брат. Ты не виноват. Так сложились звезды. Или Бог. Я не знаю. Но знаю другое: ты должен жить. За себя и за меня.
— Я постараюсь.
— Не старайся. Живи.
Он улыбнулся и исчез. А я проснулся с мокрыми щеками.
На подушке лежал лучик солнца.
Новый день начинался. Новая жизнь продолжалась.
---
Утром 15 мая 1891 года поезд отошел от перрона Николаевского вокзала.
Я стоял у окна и смотрел, как тает вдалеке Петербург — столица, дворцы, семья. Впереди была Россия. Настоящая, огромная, неизведанная.
В кармане лежало письмо от Ли Вэя — китайский доктор прислал его через Оцу. Всего несколько строк:
«Князь с двумя тенями отправляется в путь. Помни: тени не враги, а союзники. Одна показывает прошлое, другая — будущее. Твоя задача — видеть настоящее. Будь внимателен. И береги легкие».
Я улыбнулся. Мудрый старик. Интересно, увидимся ли мы еще когда-нибудь?
Поезд набирал ход. За окном мелькали деревни, поля, перелески. Простые люди махали вслед — кто-то снял шапку, кто-то крестился. Они не знали, что в поезде едет наследник престола. Просто провожали поезд.
А я смотрел на них и думал: вот она, Россия. Миллионы таких вот лиц, судеб, надежд. И мне править ими. Мне отвечать за них.
Справлюсь ли?
Должен.
Потому что Ники бы этого хотел.
Потому что отец верит.
Потому что мать ждет.
И потому что я — цесаревич Георгий Александрович, которому суждено было умереть в 1899 году, но который почему-то жив и стоит сейчас у окна поезда, уносящего его в самое сердце России.
Что ждет меня впереди? Не знаю.
Но одно знаю точно: это только начало.
---
Конец четвертой главы
Глава 5
Глава 5. Военная мощь империи
Часть 1. Возвращение к делам
Поезд медленно вползал под своды Николаевского вокзала, когда я впервые за долгие месяцы почувствовал что-то похожее на волнение. Не то чтобы я боялся возвращения — скорее, это было странное ощущение раздвоенности. С одной стороны, позади осталась огромная страна, которую я объехал от Волги до Сибири, тысячи верст, сотни лиц, десятки городов. С другой — впереди ждал Петербург, дворец, отец и новая жизнь, которая, как я подозревал, будет еще напряженнее, чем прежде.
Мать встретила меня на перроне — вопреки этикету, вопреки всем правилам. Она просто стояла под серым небом, кутаясь в шубу, и смотрела на вагоны. Когда я спустился, она подошла и обняла меня так крепко, что я почувствовал — она считала дни.
— Похудел, — сказала она, отстраняясь и вглядываясь в мое лицо. — Загорел. Возмужал.
— Мама, я же не на курорте был, — улыбнулся я. — Работал.
— Знаю. Отец тобой доволен. Очень доволен.
Это было приятно слышать. За год поездки я успел привыкнуть к мысли, что теперь я — наследник, что на мне ответственность, что каждое мое слово и дело имеют вес. Но одобрение отца... это было другое.
В карете по дороге в Зимний мать рассказывала новости. Ксения выходит замуж, Ольга увлеклась живописью, Миша подрос и уже начинает капризничать. Обычные семейные дела. И только когда мы подъезжали ко дворцу, она сказала тихо:
— Отец ждет тебя в кабинете. У него для тебя важное дело.
Я кивнул. Я знал, что просто так меня не вызовут.
---
Александр III выглядел усталым. За год, что я его не видел, он словно постарел на несколько лет — морщины стали глубже, в бороде прибавилось седины, и даже знаменитая медвежья стать куда-то ушла. Но глаза смотрели по-прежнему твердо.
— Садись, Георгий. Рассказывай.
Я рассказывал долго. О Волге, где крестьяне мрут с голоду в неурожайные годы, а помещики пьют шампанское. Об Урале, где заводы работают на устаревшем оборудовании, но дают стране металл и оружие. О Сибири, бескрайней, богатой, дикой, где на тысячи верст — тайга да каторжные остроги. О переселенцах, которые едут за лучшей долей и часто находят только могилу в мерзлой земле.
Отец слушал молча, только изредка задавал вопросы. Когда я закончил, он долго сидел неподвижно, глядя в окно.
— Тяжело там, — сказал он наконец. — Я знаю. Я тоже ездил в молодости. Думал, за полвека что-то изменится. — Он повернулся ко мне. — Но ты не за тем меня интересуешь. Я хочу поговорить о другом.
Он встал, подошел к карте, висевшей на стене.
— Армия, Георгий. Ты видел войска в поездке?
— Видел, — ответил я осторожно.
— И что скажешь?
Я помолчал, подбирая слова. Как историк я знал, что русская армия конца XIX века — это сложный механизм, в котором сочетались блестящие традиции суворовской школы и чудовищная косность, героизм солдат и воровство интендантов, мощь империи и нищета снабжения.
— Разная, — ответил я наконец. — Гвардия в Петербурге — это одно. Гарнизоны в Сибири — совсем другое. Солдаты — чудо, офицеры... разные.
Отец усмехнулся.
— Дипломатично. Но я не о том. Ты — наследник. Ты должен знать армию не понаслышке, не по парадам, а изнутри. Драгомиров тебе основы дал, но это теория. Теперь нужна практика.
Он подошел ближе, положил тяжелую руку мне на плечо.
— Я хочу, чтобы ты познакомился с людьми, которые делают нашу армию. Не с придворными генералами, а с настоящими. С теми, кто думает, кто воюет, кто строит. Поездишь по округам, поговоришь, посмотришь. А потом скажешь мне свое мнение.
— Свое мнение? — удивился я.
— Да. Твое. Не Никса, не мое, не Драгомирова — твое. Ты наследник. Через десять, двадцать лет, да хоть через сто лет тебе принимать решения. Я хочу, чтобы ты был готов.
Я смотрел на отца и видел в его глазах не просто императора, но отца, который готовит сына к самому трудному делу на земле — управлять империей.
— Хорошо, — сказал я. — Я поеду.
---
Часть 2. Генерал от инфантерии Драгомиров
Первым в моем списке стоял Михаил Иванович Драгомиров. Мы были знакомы еще по прошлому году — он читал мне тактику в Петербурге, и я успел оценить его острый ум, саркастичный язык и полную нетерпимость к глупости. Но тогда это были лекции, теория. Теперь предстоял разговор как военного с военным.
Киев встретил меня золотом куполов и осенней слякотью. Драгомиров командовал здесь войсками округа уже несколько лет и, как говорили, превратил Киев в настоящую кузницу офицерских кадров. Его штаб помещался в старом здании на Липках — неброском, но уютном, с вечно открытыми дверями и толпами офицеров в приемной.
Сам генерал принял меня в кабинете, заваленном книгами и картами. При моем появлении он встал — сухой, подтянутый, с окладистой бородой и живыми глазами, в которых светился ум и какая-то хитринка.
— Ваше Высочество, — он щелкнул каблуками. — Рад видеть вас в Киеве. Слышал, вы много ездили. Набрались впечатлений?
— Набрался, Михаил Иванович, — ответил я, пожимая ему руку. — Но теперь хочу разобраться глубже. Отец сказал, вы — лучший человек для начала.
Драгомиров усмехнулся, но в усмешке сквозило удовольствие.
— Государь ко мне милостив. Садитесь, Ваше Высочество. Чай будете? У меня здесь, знаете ли, по-простому. Не как в Петербурге.
Мы сели в кресла у окна, адъютант принес чай — крепкий, почти черный, с лимоном. Драгомиров отхлебнул, помолчал, глядя на дождь за стеклом.
— С чего начнем, Ваше Высочество? С теории или с практики?
— С правды, — ответил я. — Какая у нас армия на самом деле?
Драгомиров повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.
— Прямой вопрос. Хорошо. — Он отставил чашку. — Армия у нас, Ваше Высочество, — это загадка. Солдат наш — чудо. Лучший в мире солдат. Выносливый, храбрый, неприхотливый, верный. Я с такими под турку ходил — они горы сворачивали. Но...
Он сделал паузу.
— Но офицерский корпус — это беда. Не весь, конечно. Есть блестящие офицеры, есть герои, есть таланты. Но есть и те, кто служит не делу, а чину. Кто думает не о солдате, а о карьере. Кто учит не воевать, а маршировать. И таких — слишком много.
Я кивнул. В моем времени об этом писали все историки — о разрыве между блестящим гвардейским офицерством и армейской серостью, о палочной дисциплине, о засилье муштры.
— Что с этим делать? — спросил я.
— Учить, — жестко ответил Драгомиров. — Учить офицеров, учить солдат. Но учить не парадам, а войне. — Он встал, прошелся по кабинету. — Я всю жизнь твержу: учить войска в мирное время только тому, что придется делать на войне. Казалось бы, очевидно. Ан нет. До сих пор находятся умники, которые считают, что главное — выправка да шагистика.
Он остановился у карты, висевшей на стене.
— Вот смотрите, Ваше Высочество. Солдат должен уметь стрелять, окапываться, маскироваться, взаимодействовать с товарищами. Он должен понимать, зачем он это делает, а не просто тупо выполнять команды. Нравственная энергия — вот что главное. Солдат, который знает, за что воюет, — непобедим.
— А техника? — спросил я осторожно. — Оружие, пулеметы, артиллерия?
Драгомиров поморщился, но сдержался.
— Техника — это инструмент. Важный, но не главный. Пулеметы, винтовки, пушки — все это хорошо. Но если у солдата нет духа, никакая техника не спасет. Я, знаете ли, противник увлечения техническими новинками. Не потому что я против прогресса, а потому что люди забывают: войну выигрывает человек, а не машина.
Я молчал, вспоминая, что в моем времени Драгомирова считали консерватором, противником пулеметов и автоматического оружия. Но сейчас, слушая его, я понимал логику: в эпоху, когда техника развивается бешеными темпами, легко забыть о человеческом факторе. А Драгомиров о нем не забывал.
— Но все же, — продолжил я, — что вы думаете о новом оружии? О магазинных винтовках, о скорострельных пушках?
— Винтовка Мосина — хорошая вещь, — признал Драгомиров. — Мы ее испытывали, я сам стрелял. Надежная, простая, солдату понятная. То, что надо. А пулеметы... — Он махнул рукой. — Я считаю, пулеметы — нелепость для полевой армии. Слишком сложны, слишком капризны, слишком много патронов жрут. Да и зачем? Хороший стрелок из винтовки сделает сто выстрелов в минуту. А рота залповым огнем такое пополам перешибет.
Я улыбнулся про себя. В 1891 году, когда пулеметы только начинали входить в обиход, такая позиция была понятна. Драгомиров не видел будущего, где пулеметы будут косить пехоту тысячами.
— А флот? — спросил я, меняя тему. — Что скажете о флоте?
— Флот — дело важное, — ответил генерал. — Но мое дело — пехота. Тут я вам не советчик. Вам бы с Макаровым поговорить. Вот кто про флот знает всё.
— Обязательно, — кивнул я. — Мне о нем уже говорили.
Разговор длился еще часа два. Драгомиров рассказывал о своей системе подготовки войск, о значении нравственного элемента, о том, как важно, чтобы офицер был отцом солдатам, а не надзирателем. Он говорил горячо, увлеченно, и я видел — передо мной не просто генерал, а фанатик своего дела, человек, который посвятил жизнь армии.
Прощаясь, он задержал мою руку.
— Ваше Высочество, — сказал он тихо. — Помните: солдат — это не пушечное мясо. Это человек. Русский человек. Если вы будете помнить это, армия за вами пойдет куда угодно. Если забудете... — Он не договорил, но я понял.
Выйдя из штаба, я долго сидел в карете, обдумывая услышанное. Драгомиров был прав во многом. Но его неприятие техники настораживало. Я знал, что через двадцать лет пулеметы будут косить целые полки, а через тридцать — танки и авиация изменят войну до неузнаваемости. Как совместить суворовскую науку побеждать с техническим прогрессом?
Ответа пока не было.
---
Часть 3. Вице-адмирал Макаров
Из Киева, после осмотра и инспекций войск, я выехал в Петербург, но ненадолго — отец уже договорился о моей встрече с Макаровым. Степан Осипович в то время командовал эскадрой Балтийского флота и одновременно занимался постройкой ледокола «Ермак» — проекта, который многие считали фантастическим.
Мы встретились в Кронштадте, в адмиралтействе. Макаров оказался не таким, как я представлял. Невысокий, плотный, с живыми глазами и быстрыми движениями, он напоминал не столько адмирала, сколько инженера-изобретателя — вечно куда-то спешащего, вечно что-то прикидывающего в уме.
— Ваше Высочество, — он пожал мне руку крепко, по-мужски. — Рад знакомству. Слышал о вас много хорошего. Говорят, вы интересуетесь флотом?
— Интересуюсь, Степан Осипович, — ответил я. — И армией, и флотом. Отец велел разобраться.
— Дело нужное, — кивнул Макаров. — Пойдемте, покажу, чем дышим.
Он повел меня по адмиралтейству — мимо чертежных досок, заваленных схемами, мимо моделей кораблей, мимо офицеров, которые вытягивались при его появлении. Говорил он быстро, увлеченно, перескакивая с темы на тему.
— Флот у нас, Ваше Высочество, — говорил он, — это больной организм. Сильный потенциал, но слабое здоровье. Корабли есть, люди есть, а вот понимания, как всем этим управлять, — не хватает.
— В каком смысле? — спросил я.
— В прямом. Мы до сих пор живем по старинке, по парусным уставам. А времена изменились. Броня, пар, мины — это новая реальность. Нужна новая тактика, новые методы боя, новые подходы к обучению.
Мы вошли в его кабинет — небольшой, заваленный книгами и бумагами. На стене висела карта мира с пометками, на столе — модель какого-то корабля.
— Садитесь, — Макаров указал на кресло. — Я как раз книгу пишу по морской тактике. Хочу обобщить все, что понял за годы службы. Думаю, будет полезно.
— О чем именно? — спросил я, садясь.
— О том, как воевать на море в новых условиях. — Макаров заходил по кабинету. — Понимаете, Ваше Высочество, парусный флот — это была одна эпоха. Там все решало искусство маневра и сила бортового залпа. А сейчас — пар, броня, мины. Скорость стала важнее маневра. Дальнобойность важнее калибра. И главное — появилось совершенно новое оружие.
Он остановился, посмотрел на меня.
— Мины, Ваше Высочество. Самодвижущиеся мины. Это страшная сила. Маленький катер с такой миной может потопить огромный броненосец. Я это доказал еще в ту войну с турками.
Я кивнул. В моем времени Макарова считали пионером минного дела, и я знал его историю — как он переоборудовал пароход «Великий князь Константин» для перевозки минных катеров, как атаковал турецкие корабли, как впервые в мире применил торпеды.
— Расскажите, — попросил я. — Я читал, но из первых уст интереснее.
Макаров усмехнулся, но в глазах мелькнуло удовольствие.
— Было дело, — сказал он. — В 77-м. Я тогда служил на Черном море и предложил переделать обычный пароход в носитель минных катеров. Идея простая: большие корабли не могут подойти близко к берегу, где стоят турецкие броненосцы. А маленькие катера — могут. Ночью, тихо, незаметно.
Он подошел к карте, показал.
— Вот здесь, у Сухума, мы атаковали. Ночью, под дождем, на шлюпках подошли к турецким кораблям и поставили мины. Взрыв — и броненосец «Ассари-Шевкет» получил пробоину. Потом еще были атаки. Турки боялись нас как огня.
— И вы считаете, что за минами будущее? — спросил я.
— Безусловно, — ответил Макаров. — Мины — это оружие слабого против сильного. Маленькая страна с хорошими минами может утопить флот великой державы. Но и великой державе мины нужны — для обороны своих берегов.
Он сел напротив, посмотрел на меня внимательно.
— Но мины — это только часть. Есть еще артиллерия. Я, знаете ли, много занимался снарядами. Изобрел специальные наконечники для бронебойных снарядов — они позволяют пробивать броню толще, чем калибр орудия. Испытали — работает.
Я слушал и поражался. Макаров был не просто флотоводцем — он был ученым, изобретателем, человеком, который мыслил системно. В моем времени его называли «отцом русского флота», и сейчас я понимал почему.
— А ледокол? — спросил я. — Я слышал, вы строите «Ермак».
Макаров оживился еще больше.
— Да! Это моя гордость. Представляете, Ваше Высочество, Россия — северная страна, а Северный морской путь не освоен. Полгода наши порты замерзают, торговля стоит, флот в Кронштадте заперт льдами. А если сделать мощный ледокол, который сможет пробиваться сквозь льды? Тогда мы откроем Арктику, получим короткий путь на Дальний Восток, сможем торговать круглый год.
— И многие поддерживают?
Макаров махнул рукой.
— Критиков хватает. Говорят, фантастика, невозможно, дорого. Но я нашел поддержку у Дмитрия Ивановича Менделеева, у министра финансов Витте. Государь тоже одобрил. Так что строим. В Англии, в Ньюкасле. Там лучшие верфи.
— Когда спустят?
— В следующем году. И сразу — в Арктику, на испытания. Хотите поучаствовать, Ваше Высочество?
Я задумался. Идея была заманчивой. Ледокол, Арктика, Северный морской путь — это не просто романтика, это будущее России. В моем времени «Ермак» прослужил почти семьдесят лет, став легендой.
— Подумаю, — ответил я. — Сейчас у меня программа большая.
— Понимаю, — кивнул Макаров. — Но запомните мои слова: за Севером будущее. Кто освоит Арктику, тот будет владеть миром.
Мы проговорили еще часа два. Макаров рассказывал о своих кругосветных плаваниях, об океанографии, о том, как изучал течения в Босфоре, о книге «Витязь и Тихий океан», которую написал после плавания на корвете. Я слушал и понимал: передо мной человек эпохи Возрождения — моряк, ученый, изобретатель, писатель. Таких людей мало, и их надо беречь.
Перед уходом я задал вопрос, который давно вертелся на языке:
— Степан Осипович, а что вы думаете о войне с Японией?
Макаров замер, посмотрел на меня внимательно.
— Странный вопрос, Ваше Высочество. Почему именно с Японией?
— Потенциальный противник, — ответил я уклончиво. — Близко к нашим границам, флот растет, амбиции есть.
Макаров помолчал, потом ответил:
— Япония — противник серьезный. Не недооценивайте их. Они учатся быстро, перенимают лучшее у европейцев, строят современный флот. Если дойдет до войны — будет тяжело. Но мы должны быть готовы. Для этого и нужны реформы — и в кораблестроении, и в тактике, и в подготовке офицеров.
Он посмотрел мне в глаза.
— Я написал книгу, Ваше Высочество. «Рассуждения по вопросам морской тактики». Там все изложено. Почитайте, если интересно.
— Обязательно, — пообещал я.
Уходя, я думал о том, что Макаров погибнет в 1904 году на броненосце «Петропавловск», подорвавшемся на японской мине. Он, который так много сделал для развития минного дела, погибнет от мины. Трагическая ирония судьбы.
Но сейчас он стоял на причале, провожая меня, живой, энергичный, полный планов. И я поклялся себе: если смогу, я сделаю все, чтобы он выжил. Чтобы его знания и талант послужили России дольше.
---
Часть 4. Генерал-фельдцейхмейстер и артиллерия
Следующим в моем списке значился великий князь Михаил Николаевич, дядя, который занимал пост генерал-фельдцейхмейстера — главного начальника артиллерии. Должность эта была не просто почетной — дядя Миша реально управлял всеми артиллерийскими делами империи, от разработки новых орудий до подготовки кадров.
Встреча состоялась в Михайловском замке, где размещалось артиллерийское управление. Дядя встретил меня радушно — он вообще был добрым человеком, в отличие от некоторых других родственников.
— Георгий, — он обнял меня, — возмужал, похорошел. Садись, рассказывай.
Я рассказал о поездке, о впечатлениях, о том, что хочу разобраться в состоянии артиллерии. Дядя слушал внимательно, кивал.
— Правильно делаешь, — сказал он. — Артиллерия — это бог войны. Без нее сейчас никуда. Пойдем, покажу.
Он сопроводил меня по арсеналам, по мастерским, по полигонам. Я увидел все — от старых медных пушек, еще времен Крымской войны, до новейших скорострельных орудий, только что поступивших на вооружение.
— Вот, — дядя остановился у длинноствольной пушки на лафете. — Полевое орудие образца 1877 года. Наше основное. Калибр 87 мм, дальность до 4 верст. Хорошая пушка, надежная. Но уже устаревает.
— Почему? — спросил я.
— Скорострельность низкая. Поршневой затвор — это хорошо, но заряжание раздельное, долго. А у французов уже есть скорострелки с унитарным патроном. Они делают 15 выстрелов в минуту, а мы — 4-5.
Мы прошли дальше, к другим орудиям.
— А вот это — новинка, — дядя указал на изящную пушку с противооткатным устройством. — Полевая скорострельная пушка образца 1892 года. Калибр 75 мм, унитарный патрон, противооткатный механизм. Скорострельность — до 12 выстрелов в минуту. Только начали выпускать.
Я обошел пушку, рассматривая конструкцию. В моем времени я видел такие в музеях — орудия, на которых русская армия воевала в Первую мировую и которые к началу Второй уже безнадежно устарели.
— А тяжелая артиллерия? — спросил я. — Осадные орудия, крепостные?
— Есть, — дядя кивнул. — Но мало. У нас с этим проблема. Считается, что тяжелая артиллерия нужна только для осад, а в полевой войне достаточно легких пушек. Но я думаю, это ошибка.
Он подвел меня к огромному орудию на тяжелом лафете.
— 152-мм осадная пушка образца 1877 года. Вес — 5 тонн, дальность — до 8 верст. Мощная, но неповоротливая. Для перевозки нужно 10 лошадей. А современная война требует подвижности.
Я слушал и думал о том, что в Первую мировую русская армия будет страдать от нехватки тяжелой артиллерии, что немецкие гаубицы будут разносить наши крепости, а наши снаряды не смогут достать до вражеских позиций. И все это — результат недооценки тяжелых орудий в мирное время.
— А гаубицы? — спросил я. — Орудия, которые стреляют по навесной траектории?
Дядя удивленно посмотрел на меня.
— Откуда вы знаете про гаубицы, Ваше Высочество? Это же специфический термин.
— Читал, — ответил я уклончиво. — В иностранных журналах.
— Ну да, — дядя кивнул. — Гаубицы у нас тоже есть, но мало. Считается, что для полевой войны достаточно пушек. А гаубицы — для крепостей. Но японцы, говорят, уже используют гаубицы в полевых условиях.
Японцы. Опять японцы. Дядя не знал, что через 13 лет они будут обстреливать Порт-Артур из тяжелых гаубиц, разрушая наши укрепления как карточные домики.
— Что нужно делать? — спросил я прямо. — Чтобы артиллерия была на уровне?
Дядя помолчал, потом ответил:
— Нужны деньги, Ваше Высочество. На новые заводы, на новые станки, на новые орудия. И нужна воля — пересмотреть уставы, тактику, подготовку. Мы до сих пор учим артиллеристов стрелять с открытых позиций, по площадям. А современная война требует стрельбы с закрытых позиций, по конкретным целям, с корректировкой. Этому надо учить.
— Учат?
— Мало, — признал дядя. — И медленно. Консерватизм, знаешь ли. Старые генералы считают, что главное — это меткость и кучность. А новое поколение понимает, что главное — скорострельность и маневренность. Но их пока не слушают.
Я кивнул. Та же проблема, что и в пехоте, что и во флоте — разрыв между старым и новым, между опытом прошлых войн и реалиями будущего.
— Спасибо, дядя, — сказал я. — Это очень ценно.
— Обращайся всегда, — ответил он. — Артиллерия — твоя опора. Помни об этом.
---
Часть 5. Инженер-генерал и крепости
Следующая встреча была с инженер-генералом Константином Ивановичем Величко, начальником инженерного управления. Если Драгомиров отвечал за дух армии, Макаров — за флот, дядя Миша — за артиллерию, то Величко отвечал за то, без чего армия не может существовать — за укрепления, мосты, дороги, связь.
Мы встретились в инженерном замке, где размещалось управление. Величко оказался человеком сухим, педантичным, с умными глазами за стеклами очков. Он говорил тихо, точно, без лишних слов.
— Ваше Высочество, чем могу быть полезен?
— Расскажите о состоянии инженерных войск, — попросил я. — И о крепостях.
Величко кивнул, разложил на столе карты.
— Инженерные войска у нас, Ваше Высочество, в тени. Их недооценивают. Считается, что главное — пехота и артиллерия, а саперы — это так, подсобные рабочие. Но это ошибка.
— Какая именно?
— Современная война — это окопы, это укрепления, это мины, это проволочные заграждения. Без инженеров армия слепа и беспомощна. Навести переправу, построить мост, заложить мину, взорвать вражеский форт — все это делают саперы.
Он показал на карте линию западных крепостей.
— Вот наши главные укрепления. Варшава, Новогеоргиевск, Брест, Ковно, Гродно. Это щит империи. Но состояние их...
Он покачал головой.
— Что не так? — спросил я.
— Старые, Ваше Высочество. Построены в 30-40-е годы, перестраивались кое-где, но в основном — устарели. Новые орудия, новые снаряды, новые методы осады — все это требует новых укреплений. А денег нет.
Я знал эту проблему. В Первую мировую наши крепости падут одна за другой — не потому что гарнизоны плохо воевали, а потому что укрепления не выдерживали огня тяжелых немецких гаубиц.
— Что нужно? — спросил я.
— Нужна новая система укреплений, — ответил Величко. — Не отдельные форты, а укрепленные районы, с развитой сетью дорог, с запасами, с гарнизонами. Нужна модернизация старых крепостей — бетон, броневые башни, электричество. Нужны новые средства связи — телефон, телеграф, радио.
— Радио? — удивился я. Уже?
— Да, — кивнул Величко. — Беспроволочный телеграф. Попов изобрел, испытывали на флоте. Очень перспективно. Для крепостей — незаменимо. Можно связываться с гарнизонами без проводов, которые противник перерезает.
Я вспомнил, что Александр Степанович Попов действительно демонстрировал свой «грозоотметчик». Россия стояла у истоков радио, но потом упустила лидерство.
— А что с минным делом? — спросил я.
— Мины — наша гордость, — улыбнулся Величко. — Русские мины лучшие в мире. И подземные, и подводные. Мы еще в Севастопольскую кампанию мины применяли, потом у турок, потом везде. Сейчас разрабатываем новые типы — с электрическими взрывателями, с неизвлекаемостью.
Он достал чертежи.
— Вот, смотрите. Противопехотная мина. Маленькая, незаметная. Наступает солдат — взрыв. Окопы прикрывать можно, подходы минировать. Дешево и эффективно.
Я смотрел на чертежи и думал о том, что эти маленькие устройства убьют миллионы в будущих войнах. Но сейчас они казались просто технической новинкой.
— А связь? — спросил я. — Телефон, телеграф?
— Развиваем, — ответил Величко. — Но медленно. У нас огромные расстояния, а провода дороги. И потом, кадров не хватает. Связистов мало, учат долго. А без связи армия — это толпа.
Он помолчал, потом добавил:
— Ваше Высочество, разрешите вопрос?
— Да.
— Почему вы так подробно расспрашиваете? Обычно наследники интересуются парадами, а не минами и крепостями.
Я усмехнулся.
— Потому что я видел, как умирают без мин и крепостей, Константин Иванович. Видел. И не хочу повторения.
Величко посмотрел на меня с новым интересом, но вопросов задавать не стал.
---
Часть 6. Оружейники и винтовки
Тульский оружейный завод встретил меня дымом и грохотом. Это был настоящий индустриальный ад — тысячи рабочих, сотни станков, горы металла, огонь и пар. Директор завода, полковник Захаров, вел меня по цехам, стараясь перекричать шум.
— Здесь делаем винтовки, Ваше Высочество! Новые, мосинские!
Я смотрел, как раскаленные болванки превращаются в стволы, как станочники вытачивают затворы, как сборщики собирают готовое оружие. Винтовка Мосина — легенда, которая прослужит России почти сто лет. И сейчас, в 1892 году, она только начинала свой путь.
— Сколько производите? — спросил я.
— До 200 тысяч в год, Ваше Высочество! — гордо ответил Захаров. — Но можем и больше, если заказы будут.
— А качество?
— Отличное! Сергей Иванович Мосин сам контролирует.
Сергей Иванович Мосин — создатель винтовки — оказался невысоким, скромным человеком в очках. Он смущался, когда я пожимал ему руку, и явно не привык к такому вниманию.
— Расскажите о вашей винтовке, — попросил я.
Мосин оживился. Он говорил долго, увлеченно, показывая детали, объясняя конструкцию. Я слушал и поражался: передо мной стоял человек, который создал оружие, ставшее символом русской армии.
— Главное — простота и надежность, — говорил Мосин. — Солдат должен уметь разобрать и собрать винтовку в любых условиях, в грязи, в снегу, в темноте. Иностранные образцы сложнее, капризнее. А наша — простая, как топор.
— А патроны? — спросил я.
— Трехлинейные, 7,62 мм. Бездымный порох, мощный. Пуля тяжелая, убойная. Магазин на пять патронов, заряжается обоймой. Скорострельность — до 20 выстрелов в минуту. Вдвое больше, чем у берданки.
Я кивнул. В моем времени трехлинейка считалась одной из лучших винтовок своего времени — надежной, неприхотливой, убойной.
— А автоматическое оружие? — спросил я. — Пулеметы, автоматические винтовки?
Мосин поморщился.
— Пулеметы — это не мое, Ваше Высочество. Есть системы Максима, есть другие. Но я считаю, что для нашей армии рано. Сложно, дорого, патронов много жрет. Вот винтовка — это наше, родное.
Я вспомнил Драгомирова и улыбнулся. Та же позиция.
— А если война? — спросил я. — Если противник будет с пулеметами?
Мосин задумался.
— Тогда и нам придется. Но пока... пока рано.
Мы прошли в другой цех, где делали пулеметы. Точнее, собирали — по лицензии Максима, на Тульском заводе. Пулемет «Максим» стоял на станке — массивный, грозный, с водяным охлаждением ствола.
— Скорострельность — до 600 выстрелов в минуту, — сказал мастер. — Лента на 250 патронов. Охлаждение водяное, кожух на 4 литра. Вес — 60 кг со станком. Тяжеловато, конечно, но для обороны — вещь.
Я обошел пулемет, рассматривая конструкцию. В Первую мировую «Максимы» будут косить немецкую пехоту тысячами, а в Гражданскую — станут символом красных и белых. Хорошая машина смерти.
— Сколько у нас на вооружении? — спросил я.
— Мало, — признал Захаров. — Сотни две по войскам. Закупаем понемногу, но дорого. Да и не все понимают, зачем они.
— Я понимаю, — сказал я. — И запомните мои слова: через десять лет пулеметов будут требовать тысячи.
Захаров посмотрел на меня с уважением, но без особой веры.
---
Часть 7. Гатлинги и другие диковинки
В артиллерийском музее Петербурга хранились уникальные экспонаты — в том числе и первые образцы скорострельного оружия. Смотритель музея, пожилой полковник, с гордостью показывал мне коллекцию.
— Вот, Ваше Высочество, картечница Гатлинга. Американская, 1860-х годов. Десять стволов, вращающихся вокруг оси. Скорострельность — до 200 выстрелов в минуту. Использовали у нас немного, но потом заменили пулеметами.
Я смотрел на это оружие — предок пулемета, механическое чудо своего времени. Десять стволов, ручной привод, громоздкий лафет. Сейчас это казалось архаикой, а в 1860-х было вершиной техники.
— А это что? — спросил я, указывая на странное орудие с магазином сверху.
— Автоматическая пушка Гочкиса, Ваше Высочество. 37 мм, французская. Используется на флоте как противоминное оружие. Скорострельность — до 60 выстрелов в минуту. Автоматика работает за счет отдачи.
Я подошел ближе. Автоматическое орудие — то, что станет основой зенитной артиллерии и авиационного вооружения в будущем.
— Много таких? — спросил я.
— На флоте есть. На кораблях ставят, для защиты от миноносцев. А в армии нет — тяжеловаты для полевой войны.
— А зенитная стрельба? — спросил я. — По воздушным целям?
Полковник удивленно поднял брови.
— По воздушным? Ваше Высочество, шары, что ли, сбивать? Так это из винтовки можно.
Я улыбнулся. До появления авиации оставалось двадцать лет, и никто не думал о том, что скоро небо станет полем боя.
— А что с реактивным оружием? — спросил я, вспомнив, что в XIX веке существовали боевые ракеты.
— Конгривы? — полковник усмехнулся. — Устарели, Ваше Высочество. В Крымскую еще использовали, но сейчас артиллерия точнее и дальше бьет. Хотя... в Индии англичане применяли против бунтовщиков. Но у нас нет.
Я кивнул. Катюши появятся только через полвека.
Осмотр музея занял несколько часов. Я видел оружие всех времен и народов — от кремневых ружей до первых автоматических пушек. И чем больше я смотрел, тем яснее понимал: мы стоим на пороге революции в военном деле. Винтовки становятся магазинными, пушки — скорострельными, появляются пулеметы, мины, торпеды. Война будущего будет совсем не похожа на войны прошлого.
Но понимают ли это те, кто сейчас командует армией? Драгомиров — не понимает, он за штык. Макаров — понимает, но он флотский. Мосин — понимает, но он оружейник. А генералы?
Вечером, сидя в гостинице, я записывал в дневник:
«Армия наша — загадка. Солдаты — чудо. Офицеры — разные. Техника — на уровне, но внедряется медленно. Консерватизм душит прогресс. Если завтра война — будет тяжело. Надо что-то менять. Но как? Я всего лишь наследник, мое слово пока ничего не значит. Но скоро... скоро все изменится».
Я закрыл дневник и посмотрел в окно. Над Петербургом опускалась ночь. Где-то в темноте спали солдаты в казармах, офицеры в своих квартирах, генералы в особняках. Они не знали, что их ждет. А я знал.
И это знание было самым тяжелым грузом.
---
Часть 8. Кавалерия и казаки
Следующей остановкой был Новочеркасск — столица Донского казачества. Наказной атаман, генерал-лейтенант князь Святополк-Мирский, встретил меня с подобающими почестями, но без излишней пышности — казаки вообще не любили церемоний.
— Ваше Высочество, — сказал он, — у нас тут просто. Без столичных штучек. Садитесь в седло, поедем смотреть полки.
Я сел в седло. Лошадей я любил всегда — в прошлой жизни доводилось ездить верхом, а здесь, в теле Георгия, навык сохранился на уровне мышечной памяти. Мы выехали в степь, где уже строились казачьи сотни.
Вид был впечатляющий. Тысячи всадников в черкесках, с шашками наголо, на великолепных конях. Солнце играло на клинках, ветер развевал башлыки. Казаки смотрели молодцевато, с тем особым выражением лихой удали, которое отличает иррегулярную конницу от регулярной.
— Красиво, — сказал я князю.
— Красиво, Ваше Высочество, — согласился он. — Но вопрос: полезно ли?
— В каком смысле?
— В смысле войны. — Князь помолчал, глядя на всадников. — Казачество — это наша гордость. Но времена меняются. Против пулеметов и скорострельных пушек лава не пойдет. Нашинкуют как капусту.
Я кивнул. В моем времени Первая мировая показала, что кавалерия — особенно лихая, сабельная — умирает под пулеметным огнем. Казаки воевали хорошо, но в пешем строю, как драгуны, спешиваясь и орудуя винтовками.
— И что делать? — спросил я.
— Учиться воевать по-новому, — ответил князь. — Казак — универсальный солдат. Он и верхом, и пешим, и с винтовкой, и с шашкой. Надо его учить современному бою — окопам, пулеметам, гранатам. А мы до сих пор лавой учим ходить.
Мы объехали сотни. Я разговаривал с казаками — простыми, открытыми, с хитринкой в глазах. Они рассказывали о службе, о доме, о лошадях. Гордились своим званием, своей историей. И не знали, что через двадцать лет их мир рухнет — вместе с империей, вместе с казачеством, вместе со всем, что они любили.
— Ваше Высочество, — спросил один старый урядник, — а правда, что царь-батюшка нас не забудет? Что землю дадут, льготы сохранят?
— Правда, — ответил я, чувствуя, как в груди что-то сжимается.
Я не мог сказать им правду. Не мог рассказать о расказачивании, о красном терроре, о высылках и расстрелах. Не мог — ибо это значило бы сломать их сейчас, лишить надежды.
Они верили мне. А я им лгал.
Тяжелый день.
---
Часть 9. Возвращение и отчет
Через три месяца я вернулся в Петербург. За спиной остались тысячи верст, десятки гарнизонов, сотни встреч. Голова гудела от информации, от лиц, от имен. Но главное — начало вырисовываться понимание: армия империи — это колосс на глиняных ногах.
Отец принял меня в том же кабинете, где благословлял в поездку. Сидел в кресле, смотрел внимательно, ждал.
— Ну? — спросил он коротко.
Я говорил долго. О Драгомирове и его системе воспитания. О Макарове и его идеях. Об артиллерии, которая хороша, но устаревает. О винтовке Мосина — лучшей в мире. О пулеметах, которых мало и которые не любят. О крепостях, требующих модернизации. О казаках, которые еще не понимают, что их время уходит.
Отец слушал молча, только изредка задавал уточняющие вопросы. Когда я закончил, он долго сидел неподвижно.
— Тяжело, — сказал он наконец. — Все это тяжело.
— Что делать будем? — спросил я.
— Думать, — ответил отец. — И делать. Потихоньку, осторожно, но делать. Ты прав — техника меняет войну. Надо менять армию. Но быстро нельзя — развалится. Медленно нельзя — отстанем. Значит, надо искать середину.
Он встал, подошел к окну.
— Знаешь, Георгий, я ведь не хотел быть императором. Меня готовили к военной службе, к флоту. Я мечтал о море, о дальних странах. А пришлось править. И знаешь, что я понял?
— Что? — спросил я.
— Что править — значит выбирать. Все время выбирать. Между плохим и очень плохим. Между быстрым и медленным. Между старым и новым. И никогда не знаешь, правильный ли выбор сделал. Только потом видно — по результатам.
Он повернулся ко мне.
— Ты молодец, Георгий. Хорошо съездил. Увидел много. Понял главное. Теперь у тебя есть основа. Дальше будешь сам.
— Сам? — удивился я.
— Сам. Я не вечный. Здоровье шалит. Ты должен быть готов. — Он подошел, положил руку на плечо. — Я тобой горжусь, сын. Николай бы гордился.
При имени Ники внутри кольнуло. Но теперь уже не так остро — привык, что ли? Или просто время лечит?
— Спасибо, отец, — сказал я.
— Иди отдыхай. Завтра новый день. А послезавтра — новые дела.
Я вышел из кабинета, прошел по коридорам Зимнего, поднялся в свои комнаты. За окном Петербург мерцал огнями — столица империи, огромной, сложной, прекрасной и страшной.
Я думал о Драгомирове, который учил солдат верить в командиров. О Макарове, который строил ледокол для Арктики. О дяде Мише, который бился за новую артиллерию. О Величко, который проектировал крепости. О Мосине, который делал винтовки. О казаках, которые пели песни в степи.
Все они — часть огромного механизма под названием «Российская императорская армия». Механизма, которому через 22 года предстояло развалиться под ударами внешних и внутренних врагов.
Я знал это. И я должен был что-то сделать.
Но что? Как изменить историю, если каждое действие рождает новую цепочку последствий? Как спасти армию, не сломав ее окончательно?
Ответа не было. Но было понимание: я — цесаревич. Я — наследник. Я — тот, кто будет принимать решения.
И я их приму.
Какими бы тяжелыми они ни были.
---
Конец пятой главы
Спасибо за чтение
Вернуться к книге