Георг де Вилар. Серебряная рота.

Глава 1

"Милая моя матушка, здравствуйте!

Вот уже девять дней продолжается моё путешествие и до цели остаётся совсем немного. Возможно, уже завтра к вечеру Ваш сын благополучно доберётся до Парижа, если будет на то Господня воля.

Хоть я и в первый раз забрался так далеко от дома, но вынужден признаться, что никакого особенного воодушевления не испытываю. Только скуку, матушка.

Причиной её может, конечно, служить скверная погода, преобладающая в этих кажущихся мне столь негостеприимными местах. У нас в Провансе уже, должно быть, наступила весна, а здесь ещё грязь и частый холодный дождь. Другой причиной могут являться люди, попадающиеся мне на пути. Простолюдины здесь кажутся грубыми и несчастными, очень похожими на сию местность и погоду. А людей благородного звания я пока не встречал, так что вести учтивую беседу было особенно не с кем. Для этого следовало, очевидно, выбирать менее окольный путь и не прислушиваться к благоразумному совету дядюшки. Но что уж теперь.

Да, матушка. Нужно иметь мужество и признать, что истинная причина моего уныния состоит в том, что я очень скучаю по Вам! И по дядюшке скучаю, и по кривляке Аннет, и по нашему милому дому. Я, конечно, понимаю, что эти мои страдания недостойны мужчины, потому и пишу вам такие письма только мысленно. И вчера такое письмо писал. И третьего дня писал. Мне стыдно, матушка. Я ведь понимаю, что вы бы хотели получить от меня письмо бодрое и весёлое. Клянусь, что именно такое я вам и отправлю, когда представится подходящая возможность!

А так, что касается моего путешествия, то никаких особенных приключений со мной пока не случалось, если не считать таковым то, что Одиссей, между прочим, всецело оправдывающий своё прозвище и всё время норовящий меня завезти в какие-то странные дебри, соизволил потерять подкову, и теперь я сижу возле первой попавшейся по дороге кузни и жду запропастившегося куда-то кузнеца. Других приключений не было, так что случай испытать достоинства новой фехтовальной школы, придуманной дядюшкой, мне пока не представился... И не скажу, что я сильно об этом сожалею... Впрочем, матушка, я понимаю, что мужчине лучше даже мысленно не касаться подобных откровений. Конечно, я желаю дядюшке дописать до конца его трактат по фехтовальной науке и постараюсь лично подтвердить его правоту. Что, как вы понимаете, мне и самому чрезвычайно необходимо. Что касается... "

- Эй, сударь! Да-да вы, юноша, вы! Я к вам обращаюсь! Где этот чёртов кузнец, позвольте поинтересоваться?! Мне нужно подковать лошадь! Позовите-ка его скорее, мы чертовски спешим!

В задумчивости я не заметил двух всадников, свернувших с дороги к кузне, располагавшейся на отшибе деревни. Один из них и обращался ко мне столь бесцеремонно. Всадники были примечательные, таких нарядно одетых людей я не видел даже в Тулоне, который мы с дядюшкой посещали год назад. В первый раз я ощутил, что действительно приближаюсь к Парижу, к городу, в котором живут король с королевой, различные вельможи и ещё много всяких важных господ, двое из которых как раз, очевидно, и предстали мне сейчас воочию. На них были яркие камзолы, прекрасной выделки плащи, шеи украшали широкие пышные воротники-жабо, а весеннее солнце, наконец-то выглянувшее, на котором я столь блаженно и пригрелся в ожидании кузнеца, жарко блестело на позолоченных частях их одежд и драгоценных эфесах шпаг.

Всадники и сами были довольно молоды, хотя, конечно, старше меня. Лица их украшали остроконечные бородки, в ушах сверкали серьги, а бархатные береты были украшены красивыми перьями. Если они так одеваются в дорогу, в смятении подумал я, то как же тогда они наряжаются, идя во дворец? Неужели возможно ещё большее великолепие? Да и сами всадники были под стать своему облику. Лицо одного из них особенно поразило меня не только красотой, но и явственным благородством черт. Лицо это, правда, сейчас выражало скучливость, в мою сторону он поглядывал лениво, особенно меня не замечая.

Ко мне обращался другой, постарше, чернявый, похожий на гасконца и лицом и особенностями выговора. Его глаза требовательно вперились в меня, конь под ним беспокойно переступал тонкими изящными ногами, шумно фыркал и возбуждённо косил в мою сторону, тоже, очевидно, требуя от меня причитающуюся ему подкову. Мой Одиссей, выросший на нашей семейной конюшне и получивший прозвище за удивительную способность сбегать, но всегда возвращаться, не обладал столь изящными пропорциями. Хотя и показывал, если старался, отменные беговые качества.

- Шевелитесь, сударь, шевелитесь! - снова прикрикнул на меня гасконец. - Я же ясно сказал, что мы спешим!

Я постарался с максимально возможным достоинством встать с огромной колоды, валявшейся на дворе кузни, на которой так удобно пристроился, и расправил плащ, чтобы приезжие могли наверняка разглядеть эфес моей собственной шпаги. Гасконец вёл себя чрезвычайно дерзко, но они оба смотрелись столь впечатляюще и привлекательно, что мне не хотелось с ними ссориться. Возможно, он не разглядел, что имеет дело с дворянином, подумал я, и это простое недоразумение?

- Сожалею, сударь, - вежливо ответил я ему. - Кузнец куда-то запропастился. Я тоже его ожидаю и, представьте, жду от него точно такой же услуги, как и вы... И, конечно, я не собираюсь за кем-либо бегать!.. Советую вам тоже набраться терпения и немного обождать. Или ехать своей дорогой, если вам так будет угодно.

Получилось вроде бы неплохо, и я ненадолго задумался о том, стоит ли добавить к сказанному лёгкий учтивый поклон или нет. Всё же гасконец вёл себя со мной довольно невежливо.

- Тра-ля-ля! - с издёвкой воскликнул он в ответ и я сразу с облегчением понял, что сделал правильно не поклонившись. - Какой гордый птенчик! Посмотрите на него! Герцог, вам же как раз нужен был ещё один паж? Берите! Посмотрите какой красивый мальчик! Какая осанка! Малыш, сколько тебе лет?

Герцог? Я с изумлением посмотрел на второго всадника. По его лицу невозможно было разобрать, как он относится к развязной болтовне своего спутника.

- Мне шестнадцать, сударь! - твёрдо ответил я и положил ладонь на эфес шпаги. - Вполне достаточно для того, чтобы...

- Где тебя носит, мерзавец! - вскричал гасконец, оборвав меня и глядя теперь куда-то мимо. - Скорее подкуй мою лошадь! Видишь, хромает на правую переднюю!

Я обернулся и обнаружил здоровенного мужика, видимо, кузнеца, подошедшего откуда-то сбоку. Меня поразило выражение его лица, будто искажённого горем или отчаянием, но, вследствие грубости черт, передающее это выражение с большим трудом. Впрочем, переживания кузнеца меня сейчас мало заботили.

- А вас где черти носят?! - вскричал неугомонный гасконец.

Этот его возглас адресовался ещё двум всадникам, подскакавшим тем временем к кузне. Судя по всему, это были их слуги, но даже у слуг камзолы оказались лучшего качества, чем мой. Я твёрже стиснул зубы. Один из слуг спешился и почтительно придержал стремя гасконца, ловко и вместе с тем довольно величественно соскочившего с коня.

- Быстрее давай, - махнул он слуге рукой и потянулся, разминая плечи и шею и совершенно не обращая на меня внимания.

Слуга ухватил поводья и повёл лошадь к кузне. Я шагнул вперёд, перегораживая ему путь.

- Послушайте, сударь! - громко обратился к гасконцу. - Я ведь объяснил, что прибыл сюда первым, а значит, и моего коня подкуют первым!

Слуга, пренебрежительно дёрнув плечами, попытался обогнуть меня.

- Не сметь! - крикнул я ему и выхватил шпагу.

Слуга остановился, глядя на своего сюзерена и скорчив насмешливую рожу.

- Сударь! - сказал я гасконцу. - Потрудитесь вести себя так, как подобает себя вести в приличном обществе!

- В приличном обществе? – напоказ изумился гасконец и выразительно посмотрел на моего Одиссея, нервно помахивающего хвостом у коновязи.

Затем столь же выразительным неторопливым взглядом он окинул меня с головы до ног и обратно.

- А шпажонка у вас не коротковата, юноша? - холодно поинтересовался он. - Тоже ещё не выросла?

У него самого шпага была изрядной длины, фута четыре, не меньше, ножны почти касались земли. Моя была, наверное, на фут короче.

- Её длины вполне достаточно! - твёрдо ответил я. - Вполне достаточно, чтобы научить вас манерам!

- А он неплохо держится, - сказал гасконец, повернувшись к своему товарищу.

Тот, кого он назвал герцогом, согласно кивнул, сохраняя всё то же невозмутимое выражение на лице. И мне вдруг показалось, что наша ссора вполне может на этом и закончиться. И даже более того. Всё же они оба мне действительно понравились, так что...

- Ну что же, щенок! - жёстко сказал гасконец, повернувшись ко мне. - Это я буду учить тебя манерам!.. Ты выживешь после этой учёбы, но красавчиком больше никогда не будешь, клянусь! Это будет для тебя полезно! Плащ!

Он метнул тяжёлый взгляд в своего слугу. Тот поспешно передал поводья хозяйского коня второму лакею и, подскочив сзади к господину, снял с него плащ, а затем аккуратно в две руки принял бархатный берет с пером.

Я тоже сдёрнул берет и бросил его вместе с плащом на колоду, мельком подивившись своей аккуратности даже в такой ситуации. Матушка осталась бы этим довольна. Но сейчас о ней вспоминать было совсем не к месту.

- Я тоже не буду снимать камзол, - сказал я гасконцу, который на это с усмешкой кивнул. - И у меня нет секунданта.

- Что же, - ответил гасконец. - Этот вопрос мы сейчас решим. Моим секундантом будет вот этот добрый малый, - он показал рукой на своего слугу, почтительно застывшего невдалеке. - А вашим секундантом, юноша, будет сам герцог де Жуайез. Герцог, окажете юноше подобную честь?

- Не нужно этого, Жером, - впервые раскрыл рот его товарищ. - Оставь мальчика.

- Не беспокойся, Анн, - отреагировал гасконец. - Тебе даже с лошади слезать не придётся. Всё закончится быстро и с пользой для него, клянусь!

Я встретился взглядом с герцогом и увидел жалость в его глазах. Впрочем, она была довольно рассеянной и неглубокой.

- Меня это устраивает, - кивнул я гасконцу. - Моё имя...

- Нет-нет! - воскликнул он. - Не говорите! Не хочу знать вашего имени! Лишний груз. В этом поединке для меня мало чести и провожу я его исключительно в воспитательных целях, понимаете меня? Надеюсь, вы извлечёте пользу из данного урока... Ну так что же, дерзкий юноша, может, мы наконец приступим?

Он изящным движением выхватил шпагу, в левую руку взял кинжал и застыл, расставив ноги и вытянув шпагу в мою сторону на прямой руке, даже не потрудившись снять шитую золотом перевязь с болтающимися на ней ножнами.

Это была излюбленная испанцами стойка. Впрочем, дядюшка предупреждал, что испанская школа всё ещё в почёте у французских дворян, несмотря на преимущества итальянской.

Сам я перевязь с ножнами снял и тоже аккуратно положил рядом с плащом.

- Как же ваш кинжал, юноша? - спросил гасконец, заметив, что я не стал вооружать левую руку и оставил кинжал на перевязи.

- Сейчас не нужен, - спокойно ответил я. - Он служит мне для других целей.

На самом деле это показное спокойствие давалось мне не без усилий. Я испытывал нешуточное волнение – ведь это был мой первый поединок. Самый первый мой настоящий поединок и сразу с очень серьёзным противником. В движениях гасконца присутствовала изрядная искушённость. Он был лёгкий, с хорошей реакцией, что сразу чувствовалось, а я своё мастерство вынужден был оттачивать только в сражениях с дядюшкой и с соломенным чучелом.

Я принял стойку с выдвинутой вперёд правой ногой и полусогнутой вооружённой рукой. Покрутил немного кистью, разминая её. Левую руку я по науке отставил назад на уровне шеи и покачался на носках, проверяя равновесие. Дистанция между нами оставалась всё ещё большой. За дистанцией нужно было следить очень внимательно, учитывая длину шпаги соперника.

Гасконец продолжал смотреть на меня с насмешкой, а затем совершил несколько быстрых рубящих движений, тоже, очевидно, разминаясь, но при этом ещё и сделав пару шагов в мою сторону.

Было бы хорошо, если б он сразу попытался меня зарубить. Укол всегда быстрее удара, как учил дядюшка и в этом случае моя задача оказывалась значительно проще. Но гасконец следующим движением резко ткнул мне в лицо шпагой, коротко скакнув вперёд. Я с лёгкостью взял защиту, тем более что и ожидал верхней атаки. Но отвечать пока не стал, да и гасконец тут же отпрянул обратно. Усмешка не исчезла с его лица, но всё же выражение его неуловимо изменилось. Потихоньку переступая, но пока не скрещивая ног, он двинулся по дуге, как и полагалось действовать в испанской традиции.

- Необычная у вас техника, юноша, - сказал гасконец. - Где вы такому учились?

- Домашнее обучение, сударь. Меня учил мой дядя. Шевалье де... Впрочем, вы же не хотите узнавать никаких имён?

- И что же? Кто-то находит, что ваш дядя хорошо фехтует?

- Нет, сударь. Не находит. К сожалению, способности моего дяди к фехтованию ограничены превратностями судьбы – он потерял ногу в довольно молодом возрасте, сражаясь за короля. Но мой дядя обладает изрядными познаниями в теории, поскольку весьма интересуется данной темой. В своих изысканиях он посетил множество стран и областей, сравнивая различные школы фехтования, и разработал собственную. И даже пишет учёный трактат о ней.

- Любопытно. И что же? Далеко он продвинулся?

- Довольно далеко на мой взгляд. Но в наших местах трудно найти хорошего рисовальщика, сударь, что существенно осложняет работу.

- И как же называется эта школа?

- Она пока никак не называется. Возможно, она будет называться французской?

- Экая наглость. Довольно болтовни, юноша! Сейчас посмотрим, что там напридумывал ваш неизвестный мне дядя и насколько хорошо вы учились!

- Мне очень не хотелось бы его разочаровывать, сударь.

Гасконец бросился на меня, делая короткие выпады и это была уже не вполне испанская манера. Впрочем, всё это напоминало скорее финты, по-настоящему глубокие уколы он пока не пытался совершать. Я с лёгкостью брал защиту, потихоньку пятясь и по-прежнему не отвечая.

- Да ты будешь драться или нет, щенок! - в раздражении крикнул наконец гасконец.

Я находился в некотором смятении – всё-таки воткнуть клинок в живую плоть было не тем же самым, что дырявить соломенное чучело. Решимости на это мне пока не хватало. Хотя возможности имелись – гасконец слишком размашисто двигал локтем, что сказывалось на скорости. Впрочем, двигать только кистью, как я, он и не мог, его шпага для этого была слишком тяжела – слишком длинная и со слишком тяжёлым, украшенным драгоценными камнями эфесом со сложной гардой крестом и переплетающимися зацепами для ловли вражеского клинка.

Дядюшка считал подобное занятие неэффективной глупостью. Эфес моей шпаги был максимально облегчён и имел лёгкую чашеобразную гарду. А клинок был клинком обычной шпаги, укороченным снизу. Дядюшка вообще хотел поставить трёхгранный клинок, более прочный и лёгкий, но я был неистово против, поскольку не желал оказаться посмешищем в обществе. Да и просто хотелось оставить возможность наносить молодецкий рубящий удар. Так что мне удалось отстоять плоский обоюдоострый клинок для шпаги. Хотя я и понимал правоту дядюшки.

После своего выкрика гасконец бросился на меня столь отчаянно, что я вынужден был ответить и после очередной защиты выполнил перенос и ткнул остриём в запястье его правой руки.

- Ах, каналья! - раздражённо крикнул он, отскочив от меня и потряхивая раненой рукой.

- Жером! - в тревоге воскликнул его спутник.

- Пустяки, Анн! - сквозь зубы ответил гасконец. - Пустяки! Я могу фехтовать! Но теперь всё! Шутки закончились, щенок!

И он снова ринулся на меня. Если раньше все его настоящие выпады были направлены вверх, в область моего лица и выражали его намерение сделать с ним что-то нехорошее, то теперь его атаки разнообразились, хотя и по-прежнему не представляли для меня чрезмерной сложности. Но, отразив очередной яростный выпад, исполненный после трёх довольно хитрых финтов и нацеленный мне точно в живот, я вдруг понял, что гасконец всерьёз собирается меня убить.

Меня ещё никогда не пытались всерьёз убивать. Даже и в шутку не пытались. Я даже успел представить себя со шпагой, торчащей из моего живота. Из моего собственного мягкого и тёплого живота. Это выглядело очень некрасиво. Как такое вообще возможно – желать моей смерти? - в смятении подумал я. Ведь я же такой живой?..

Наш поединок явно следовало поскорее заканчивать.

Я перехватил очередной сильный укол, мягко пустил его мимо и в низком широком выпаде вонзил свою шпагу глубоко в бедро гасконца. Он пытался отбить мой укол кинжалом, но, конечно, не успел. Я не намеревался колоть столь глубоко, но гасконец совершил непредвиденное встречное движение. Выдернул клинок, для чего пришлось приложить изрядное усилие, я вернулся в стойку, но надобности в этом уже не было. Гасконец сделал два неуверенных шага назад, лицо его стремительно бледнело необыкновенной мертвенной бледностью, а затем как-то быстро осел и свалился на землю бесформенной кучей. Я растерянно посмотрел на остриё своего клинка.

- Берегись! - вдруг отчаянно крикнул кто-то позади меня.

Я обернулся и успел увидеть оскаленное ненавистью лицо, в котором не сразу узнал слугу гасконца, а также успел заметить кинжал в его руке. Позади этого лица виднелась бородатая физиономия кузнеца. В следующий миг увесистый кулак ударил слугу в висок, и тот как подкошенный рухнул к моим ногам.

Я отступил, переводя взгляд с одного лежащего тела на другое.

- Благодарю вас, месье, - сказал я кузнецу.

Он, тяжело дыша, смотрел в сторону двух оставшихся всадников. Я тоже обернулся к ним.

Тот, кого гасконец именовал герцогом, уже успел соскочить с лошади и склонился над товарищем.

- Ну что вы смотрите?! - крикнул он нам. - Воды скорее!

Кузнец кивнул и убежал. Я подошёл к лежащему на земле гасконцу, всё ещё сжимая в руке эфес шпаги.

- Что с ним? - спросил я у герцога. - Я ведь лишь в ногу его ранил?

- Видимо, славно ранили, - ответил он приятным мелодичным голосом.

Сняв перчатку, герцог коснулся бледной щеки гасконца.

- Бедный Жером. Недооценил соперника. Если бы он отнёсся к вам серьёзнее, юноша, вам бы не поздоровилось. Жером – одна из лучших шпаг Франции.

- Что же. Значит, мне повезло, ваша светлость. Но что с ним?

- Думаю, простой обморок. Крови немного… Я видел подобное на полях сражений, когда мужественные люди падают в обморок от ран, которые кажутся не особенно серьёзными. И когда остаются в сознании с разорванным надвое телом. Вижу недоверие в ваших глазах, но я с юных лет принимаю участие в сражениях. И до сей минуты Господь берег меня.

- Я тоже готов сражаться за короля! Потому и еду... Война ведь...

- Да, - кивнул герцог, вглядываясь в меня внимательнее. - Снова война.

К нам поспешно подошёл кузнец с кувшином. Герцог забрал у него кувшин, плеснул в ладонь воды и брызнул ей в лицо гасконца. Затем повторил. Веки лежащего дрогнули, и он открыл глаза.

- Что? - с недоумением спросил гасконец озираясь.

Затем наткнулся взглядом на меня и глаза его сощурились.

- Проклятье! - воскликнул он. - Что со мной?!

Затем он попытался вскочить, но охнул и снова бы упал, если б его не поддержал герцог.

- Вы ранены, мой друг, - мягким голосом сказал он очевидное гасконцу, - Поединок закончен.

- Нет! - яростно взревел тот.

Краска вернулась на его лицо.

- Я ещё...

- Поединок закончен! - твёрдым голосом повторил герцог. - Юноша, вы вправе требовать извинений... Вы требуете извинений?

- Нет, - сказал я растерянно. - Не требую.

- И прекрасно, - заключил герцог. - На этом закончим.

Гасконец смотрел на меня с ненавистью.

- Мерзавец! - вскричал неожиданно герцог с яростью. - Как ты посмел?!

Он обращался к слуге гасконца, поднимавшемуся на ноги и держащемуся за голову.

- Живо помоги!

Слуга, пошатываясь, приблизился.

Гасконцу перевязали рану на бедре и на запястье. Затем слуга помог ему сесть на лошадь. Гасконец метнул в меня ещё один ненавидящий взгляд, но ничего говорить не стал, тронул лошадь. Герцог немного задержался. Рассеянно потрепав коня по холке, он подъехал ко мне.

- Так как, говорите, вас зовут, юноша?

- Георг де Вилар, - с учтивым поклоном ответил я.

- Что же... До встречи, Жорж, - герцог мягко улыбнулся и пришпорил коня.

Глава 2

- Простите, сударь!

Я обернулся к кузнецу. Мне вновь показалось, что на его лице лежит печать некоей глубокой скорби.

- За что?! - воскликнул я.

Мне было хорошо. Последние слова герцога показались мне добрым знамением – Жоржем звала меня матушка. Хотя мне больше нравилось, как называл меня дядя на английский манер. Вообще, всё так славно закончилось. А ненависть гасконца – это пустое, легкомысленно думал я. Возможно, придётся победить его ещё раз. Когда он вылечится. Да сколько угодно раз! Ведь я же действительно его победил! Ах, спасибо дядюшке за науку!

Пока гасконца перевязывали, на меня нахлынуло сильнейшее нервное возбуждение, от которого даже начали мелко постукивать зубы и которое я совершенно не испытывал во время схватки. А сейчас оно превратилось в воодушевление. Я радовался и готов был осыпать щедротами своей радости всех вокруг.

- Месье! - сказал я, шагнув к кузнецу и положив руку на его покатое сильное плечо. - Я вам искренне благодарен! Вы, вероятно, спасли мне жизнь! Нет! Наверняка спасли! - моё великодушие не желало границ. - Чем я могу отплатить вам?

- Можете, сударь, - с мрачным видом кивнул кузнец. - Помогите мне, как я помог вам! Спасите моего сына!

- Сына? - с недоумением спросил я. - А при чём тут...

- Господин!!!

От кузни ко мне бежала женщина. Тяжёлая деревенская жизнь ещё не до конца исказила миловидность, присущую ей в юности.

- Помогите нам, ваша светлость! - взмолилась она, подбежав вплотную.

- Но я не светлость... - попытался протестовать я.

- Помогите! - продолжала она молить не слушая. - Наш мальчик! Наш Поль! Он забрал его себе! Он его забрал! Спасите нашего мальчика! Вы храбрый, вы ловкий, вы благородный! Помогите нам, умоляем!.. Жанна, проси!

Она упала передо мной на колени, молитвенно сложа руки. Из кузни выскочила простоволосая девушка с заплаканным лицом и тоже упала передо мной на колени.

- Подождите! - смешался я. - Встаньте! Не нужно этого! Конечно, я помогу вам! Только объясните, я не понимаю! Кто забрал? Кто Он?

- Наш сеньор, - глухим голосом ответил кузнец.

- Но... У него ведь нет на это права? - неуверенно спросил я.

Меньше всего мне бы хотелось участвовать в разбирательствах крестьян с их сеньором.

- Нет, сударь, нет! - вскричала жена кузнеца. - Спасите его! Поль ещё совсем ребёнок, ему всего девять! Он делает с людьми ужасные вещи! Его все боятся! Все! Потому что он делает невозможное! Понимаете, сударь?! Он творит невероятное!

- Подождите, - начал догадываться я. - Вы хотите сказать, что у вашего сеньора есть Вера?

- Есть, - мрачно подтвердил кузнец. - Но не в Господа нашего.

- И что же? Его Вера сильна?

- Сильна, сударь.

Дядя рассказывал мне, какие страшные чудеса именем Господа совершал над вражескими солдатами исполненный Веры преподобный отец Иаков на поле боя. Правда, у испанцев, как рассказывал дядя, был свой преподобный судя по его рассказам, обладавший не меньшей Верой. Ходили слухи и о вероотступниках. И о силе их Веры.

Я вдруг почувствовал, что мне зябко. Захотелось накинуть плащ. Я машинально погладил рукой грудь, нащупав висевший под камзолом нательный крест.

- А как же Святая инквизиция? - спросил я.

- Ах, сударь! - воскликнула жена кузнеца. - Ей теперь не до нас! Её больше заботят протестанты!

- Встаньте, - сказал я. - Прошу вас. Конечно, я вам помогу, я ведь обещал. Тем более...

Но не клялся! - тут же всколыхнулся внутренний голос. Лучше было напороться на кинжал слуги гасконца! В этом случае хотя бы был шанс выжить!

- И как Он забрал мальчика? Когда? - спросил я, с усилием отогнав недостойные мысли.

- Утром мы заметили, что Поль куда-то пропал, - ответила жена кузнеца, поднимаясь с колен. - А недавно нам сказали, что видели, как он входит в замок.

- Так он сам туда пошёл? Может, тогда...

- Нет, сударь. Он делает так, что люди сами к нему приходят. И больше их никто никогда не видит. Ах, Поль, мальчик мой! - она снова шумно всхлипнула, спрятав лицо в ладонях.

Кузнец, придвинувшись, обнял её. Глядя на его могучие плечи, так жалко сгорбившиеся в неловкой попытке утешить жену, я внезапно почувствовал гнев. Негодяй, издевающийся над беззащитными людьми, должен быть наказан! Тем более, если он действительно служит Врагу рода человеческого.

- Как же лучше действовать? - спросил я кузнеца. - Замок большой? В нём много слуг?

- Замок небольшой, сударь, - обстоятельно начала объяснять за кузнеца его жена. – Это просто дом. Слугу видят только одного, он порой выходит в деревню, и он совсем старик. Всё, что положено, люди просто оставляют у ворот. Люди боятся заходить за них.

- И давно Он у вас такой? - осторожно поинтересовался я.

- Не очень, сударь. Как жена его преставилась. И две дочки. От оспы они померли. Семь лет прошло, да? - подняла она глаза на мужа.

- Мы пойдём вместе, - сказал кузнец. - Я и вы. У меня припрятана аркебуза. Дам её вам, вы, небось, лучше меня с ней управитесь... А я топор возьму.

В голосе его звучало обречённое спокойствие.

- Аркебуза, это хорошо, - похвалил я. - У меня ещё есть пистоль. Новейшей конструкции, кремнёвый.

Пистолем своим я гордился. Он довольно дорого обошёлся нашей небогатой семье. Я не желал таких трат, но матушка настояла, чтобы оружие было самым лучшим. Вспомнив о матушке, я почувствовал лёгкий укол грусти. Наверняка волнуется сейчас обо мне.

Кузнец ушёл собираться. Я накинул плащ, надел берет и подошёл к Одиссею. Тот задвигал ноздрями и шумно фыркнул.

- Подкрепись пока, братец, - сказал я ему. - Побегаешь ещё немного без подковы. А зачем терял?

Повесил ему на морду мешок с остатками корма и вытащил пистоль из седельной сумки. Снова полюбовался на него и проверил заряд. Я взял за правило каждое утро менять затравку и сегодняшним утром тоже менял, но всё равно на всякий случай выскреб с полки порох и насыпал свежего. Проверил, не сбился ли кремень в зажиме.

Тем временем подошёл кузнец, ведя в поводу неказистого, но крепкого на вид конька. К седлу был приторочен здоровенный топор, в руке кузнец принёс аркебузу. Аркебуза была совсем старой, ещё с открытой полкой, но выглядела вполне исправной. У нас дома была поновее. Я не стал её забирать или покупать себе другую, потому что не знал точно, что мне понадобится на войне и предполагал обзавестись необходимым на месте. Если меня причислят к мушкетёрам, то надобен будет только мушкет, если в лёгкую кавалерию, то короткая аркебуза и палаш, ну а в тяжёлую кавалерию я и не мечтал попасть, простую кирасу, шлем и латы я ещё мог кое-как осилить, но хороший рыцарский конь стоил как половина нашего поместья.

Дядюшка ворчал, что тяжёлую кавалерию надобно бы уже совсем отменить, что мушкеты учат всех, учат, да никак не выучат. Я был головой согласен с ним, но и поскакать навстречу врагу в сверкающих доспехах мне тоже представлялось весьма привлекательным.

Аркебузу кузнеца я решил зарядить картечью из обрезков гвоздей, коих у него оказалось в достатке. На случай если слуг будет больше, и они попытаются на нас напасть. Такой выстрел способен поранить и распугать сразу несколько незащищённых и неопытных в бою людей.

Снял торбу с морды Одиссея, ободряюще потрепал его за ухо и вскочил в седло.

Кузнец прощался с женой. Затем обнял дочь и нежно погладил её по голове своей большой мозолистой лапой. Слёзы на её щеках высохли, и я вдруг заметил, что она очень даже хорошенькая. И с такой надеждой смотрит на меня василькового цвета глазами. Я вскинул подбородок, легонько ткнул Одиссея шпорами и заставил беднягу покрутиться на месте. Дочка кузнеца ласково улыбнулась мне. Захотелось крикнуть что-нибудь ободряющее, но я не смог придумать никаких подходящих слов и просто помахал рукой.

…

Долгое время мы скакали молча. Я вспоминал рассказы дяди, пытаясь представить, что может меня ожидать, пока не понял, что подобные воспоминания только угнетают и вряд ли пригодятся сейчас в практическом плане.

Дядя как-то сказал, что для того, чтобы получить истинную Веру, человек должен полностью отречься от себя. Я не понял, что значат эти его слова, но растолковывать их он мне не стал, сказав, что несведущ богословии.

Меня что-то беспокоило в словах жены кузнеца, какая-то неправильность, но я не мог сообразить какая. И ещё я только сейчас понял, что до сих пор не знаю имени человека, с которым, возможно, скачу бок о бок на верную смерть. В ответ на мой вопрос кузнец сказал, что зовут его Жан.

- Вон там замок, - вытянул он руку. - На холме в роще.

Мне показалось, что я вижу очертания крыши сквозь безлистные деревья.

- Знаете, сударь, - сказал негромко кузнец. - Ведь это он сам тогда заразу в свой дом принёс... Привёз откуда-то.

- Кто? - не понял я.

- Он... Сильно вначале казнился, сказывают... А теперь вот зверем стал.

Насчёт "зверя" я всё же сомневался. Деревенские горазды байки сочинять. У нас в Провансе так очень любили.

…

Усадьба местного сеньора напоминала нашу собственную – двухэтажный каменный дом под черепичной кровлей. Но только в этом доме с первого же взгляда были заметны следы запущенности и неухоженности. Наш матушка содержала в образцовом порядке. И на входной арке штукатурка вся потрескалась и местами осыпалась. От арки к входной двери вела узкая дорожка из каменных плит, продираясь сквозь густой многолетний бурьян, в который превратилась лужайка перед домом.

Общее ощущение уныния усиливал мелкий дождь, вновь зарядивший, пока мы ехали. Дождь был некстати, добавлял сложности в обращении с фитильной аркебузой. Впрочем, пока стрелять было не по кому – мы спешились, привязали лошадей к коновязи возле арки, вооружились на виду слепых окон, но усадьба всё равно безмолвствовала и не подавала никаких признаков жизни. Только в одном окне на втором этаже мне почудился мерцающий отблеск свечи.

- Ну что же? Пойдём, Жан, выручать твоего сына! - громко сказал я, чтобы взбодриться.

Кузнец кивнул, прижимая к груди топор и аркебузу. Несмотря на свою решимость, он был бледен, а когда проходил сквозь арку, то даже зажмурился. Я посетовал про себя на косность и дремучесть деревенских жителей, хотя и сам чувствовал некий наползающий морок, будто источаемый этим домом.

Кроме перевязи со шпагой и кинжалом на мне под плащом был пояс, за который я заткнул пистоль. Пояс непростой. На него были нашиты небольшие кармашки, в которых хранились отмеренные заряды для пистоля, вместе с пулей завёрнутые в промасленные бумажки. Сия конструкция не была изобретением дядюшки, он приметил подобную в одном из своих путешествий. Бумагу следовало надорвать зубами, насыпать немного пороха на полку, остальной высыпать в ствол, придерживая пулю, затем отправить следом и её, затолкать поверх оставшуюся бумагу вместо пыжа и забить потуже шомполом. Скорострельность увеличивалась значительно. Как-то на спор с дядей я успел за минуту выпустить целых восемь пуль, правда, практически не прицеливаясь.

Дядюшка любил заключать со мной подобные пари. По неизвестной мне причине он не захотел заводить собственную семью, предпочитая проживать в доме у своей сестры, моей матушки, и лишь изредка посещал собственное небольшое поместье. С юных лет он заменил мне отца, прилежно воспитывая во мне любовь к чтению и воинским искусствам. Я порой размышлял о причинах, побудивших его не жениться. На мой взгляд, вряд ли его увечье могло служить подобной причиной, даже с костылём дядюшка выглядел очень мужественно и представительно. Спросить его об этом напрямую я так и не смог решиться, будто боясь, что подобным вопросом могу что-то изменить в этом положении. А я не хотел ничего менять.

Тем временем мы с кузнецом подошли к тяжёлой дубовой двери, закрывавшей вход в дом. Никакого колокольчика возле неё не обнаружилось. Встретившись взглядом с кузнецом, я решительно взялся за ручку. Дверь оказалась заперта. Дядя учил, что поступки следует совершать решительно, но благоразумно. И стараться просчитывать их возможные последствия.

Я пожал плечами, взял у кузнеца топор и громко постучал в дверь его рукоятью. Пока что я не имел возможности просчитать последствия. Выждав немного, постучал ещё, затем ещё. Оглянувшись на кузнеца, я оценивающе прикинул, что с его силой и топором он вполне может довольно быстро устранить данную преграду. Да и медлить, очевидно, не стоило, возможно, несчастный ребёнок прямо сейчас подвергался мучениям. Если, конечно, дело обстояло именно так. Всё же у меня имелись некоторые сомнения.

Я было решил отдать кузнецу соответствующую команду, но тут дверь уже теперь довольно неожиданно распахнулась и мои сомнения практически исчезли. Этому поспособствовал вид человека, открывшего дверь и замершего на пороге. На нём была ветхая ливрея, что выдавало в нём простого слугу, но меня смутило выражение его лица, совершенно несвойственное слугам. Вернее, неподвижно застывшие глаза на этом лице, глядящие будто далеко сквозь меня. В остальном оно было неподвижным, пожилым и обросшим длинной седой щетиной. Сквозь открытую дверь изнутри потянуло затхлостью и сладковатым запахом тления. Этот запах в сочетании со стеклянными глазами слуги произвёл на меня самое неприятное и пугающее впечатление.

- Меня зовут Георг де Вилар! - громко сказал я, преодолевая нахлынувшую робость. - У меня есть дело к твоему хозяину! Доложи!

Слуга продолжал неподвижно пялиться сквозь меня, но только я раскрыл рот, чтобы прикрикнуть на него, как он, отступив на шаг, согнулся в поклоне и показал рукой на деревянную широкую лестницу, начинавшуюся недалеко от входа. Я приглашающе кивнул кузнецу, сунул ему в руки топор и прошёл внутрь. Запах усилился. Он не был особенно неприятным, просто беспокоил и настораживал.

- Побудь пока здесь, - шепнул я кузнецу на ухо. - Присмотри за этим.

Жан понимающе кивнул, снял аркебузу с плеча, прислонил её к стене и застыл у входа, перехватив топор поудобнее. Я прислушался – в доме было очень тихо. Как-то слишком тихо. Я вырос в похожем доме и такой тишины в нём не бывало даже ночью, когда все спали. Громко скрипнула входная дверь, заставив меня вздрогнуть. Захлопнувший её слуга замер у стены напротив кузнеца, вперив в него свой неподвижный взгляд.

Не желая показывать слабость, я не стал медлить и направился к лестнице, стараясь производить побольше грохота своими сапогами. На лестничной площадке висел средних размеров поясной портрет рыцаря в латах и шлеме с поднятым забралом. Лицо его плохо различалось, так как портрет был весь в пыли и паутине. Очевидно, хозяин этого места не очень бережно относился к памяти о предках. Дом был похож на мой не только снаружи – у нас тоже висел почти такой же портрет, но не на лестнице, а в гостиной. На нём был изображён мой прапрадед, в похожих в доспехах, но только без шлема. Видимо, в ту эпоху иметь подобный портрет считалось обязательным, чему, вероятно, не могли не нарадоваться рисовальщики.

Глядя на скрытое паутиной лицо, я внезапно понял, что неправильного было в словах жены кузнеца. Она рассказывала о том, что люди приходили сюда и пропадали. Но как крестьяне могли узнать о том, что у их сеньора есть Вера? Мало ли кто куда ходит и там пропадает? Что тут невероятного? Они мне явно чего-то не рассказали. Почему?

Но возвращаться сейчас и требовать у кузнеца объяснений мне показалось трусостью. Вместо этого я скинул плащ, повесил его на перила и проверил, насколько легко вынимается из-за пояса пистоль. Засунув руку в разрез камзола, я сжал крест и мысленно пробормотал короткую молитву.

Конец лестницы упирался в коридор, тянувшийся на две стороны. Все двери, выходившие в него, оказались закрыты, из-за чего там царил полумрак. Открытой была только дальняя дверь и в проёме действительно мерцал свет свечи, смешиваясь с рассеянным дневным светом. На пороге этой комнаты неподвижно сидел большой лохматый зверь.

Увидев его, я схватился за пистоль, затем, приглядевшись, понял, что это просто собака. Руку с пистоля, однако, я не убрал, поскольку собака была довольно значительных размеров. Но всё равно я испытывал облегчение – в первый миг мне отчего-то показалось, что это какое-то неизвестное чудище.

- Эй, сударь! - крикнул я в сторону комнаты и собаки. - Меня зовут Георг де Вилар и у меня есть к вам дело!

Как только стих звук моего голоса, собака встала на все четыре лапы и направилась в мою сторону. Я выхватил пистоль, одновременно взведя курок. Этот приём дядюшка меня заставлял повторять многократно, утверждая, что однажды он может спасти мне жизнь. Однако сейчас прямой угрозы всё же не наблюдалось – собака подбегала ко мне медленно, неторопливо, её когти размеренно цокали по доскам. Я был уверен, что успею выстрелить, если она на меня кинется.

Глава 3

Собака остановилась в двух шагах и снова села прямо, глядя на меня. Одно ухо у неё стояло торчком, второе висело, из-за этого в её облике могло присутствовать нечто потешное. Но только если не смотреть ей в глаза. Они очень напоминали глаза того слуги, глядели так же сквозь меня и этот взгляд совершенно не походил на собачий. Я поднял пистоль и направил его в лоб данному созданию. Объяснить подобный взгляд у человека ещё было можно, но никак не у бессловесной твари.

- Сударь! - крикнул я, не в силах оторваться от этих глаз. - Отзовите собаку! Нам нужно поговорить!

От того, что случилось следом, мне захотелось завопить от ужаса и бежать со всех ног прочь отсюда – собака снова встала на четыре лапы и пошла обратно, но только задом наперёд, не разворачиваясь и продолжая глядеть на меня.

Такого просто не могло быть. Никакой зверь не в состоянии так двигаться! Я буквально оцепенел от жуткой неправильности происходящего. Когти твари снова равномерно цокали по дощатому полу и этот звук казался мне совершенно непереносимым. Чтобы его заглушить, я в полный голос заорал что-то нечленораздельное, а затем ринулся вперёд. Неподвижные глаза снова оказались совсем близко, я ткнул между ними пистоль и нажал спуск.

Грохот выстрела привёл меня в чувство. Грудь моя вздымалась, будто я пробежал не пару десятков футов, а целую милю. Передо мной висело облако дыма от сгоревшего пороха и его такой знакомый запах тоже успокаивал мой рассудок. Создание лежало на полу с размозжённым черепом и выглядело необратимо мёртвым. Я сунул пистоль за пояс и выхватил шпагу, а затем бросился через дым дальше и ворвался в довольно просторную комнату, сквозь давно немытые стёкла которой тускло просачивался свет.

Посередине комнаты стоял подсвечник на длинной ноге с одинокой зажжённой свечой. В кресле у стены сидел человек и смотрел на эту свечу. Напротив него у другой стены на стуле сидел мальчик и тоже смотрел на свечу. Оба сидящих никак не отреагировали на моё появление, продолжая глядеть на маленький слегка подрагивающий огонёк. Мальчик был одет как простолюдин и судя по возрасту, как раз и был пропавшим сыном кузнеца. Что же, по крайней мере, его тут не подвергали никаким истязаниям. Правда, эта его неподвижность и застывший взгляд сильно меня настораживали.

Человек в кресле был мужчиной средних лет с тронутой сединой бородкой, густыми волнистыми волосами, расцвеченными седыми прядями и худым аристократическим лицом. Одет он был в домашний халат и туфли на босу ногу. Сзади послышался топот, я обернулся, направив шпагу в сторону шума, но это оказался кузнец. Лезвие его топора было чем-то вымазано. Бросив на меня безумный взгляд, он на миг застыл, затем заметил мальчика и опустился возле него на колени.

- Поль! - позвал он, положив руку ему на плечо и заглядывая в лицо. - Малыш!

- Лучше его не трогать, - раздался спокойный голос.

Я снова дёрнулся, нацелив шпагу на сидевшего в кресле мужчину. Глаза его по-прежнему смотрели только на пламя свечи.

- Его разум сейчас держится на очень тонкой нити, - так же спокойно и неторопливо продолжил говорить мужчина. - И не только разум.

После этих слов он как-то неприятно хихикнул и посмотрел прямо на меня.

- Сударь! - сказал я. - Что здесь происходит?

Мне хотелось задать этот вопрос твёрдо и уверенно, но я сам почувствовал, что у меня не получилось.

- Не испугался, - произнёс мужчина в кресле, глядя на меня, и будто совершенно не расслышав сказанного мной. - Что же. Это забавно.

- Сударь, - повторил я. - Что здесь...

- Не трогать! - вдруг резко скомандовал он, повернув голову к кузнецу.

Жан заметно вздрогнул и боязливо отдёрнул руку от сына.

- Ну как что? - снова спокойным голосом сказал мужчина, возвращая своё внимание на меня. - Совершается обращение. Неужели не ясно?

- Как вы сказали? - переспросил я.

Происходило непонятное – я чувствовал себя всё более и более неуверенно и не знал, что делать дальше.

- Садитесь, я вам расскажу. Вы, кажется, сможете меня понять... Эти люди слишком грубы в своих желаниях и устройстве. Вы не такой. Глядя на вас, я испытываю новое чувство, а мне так не хватает новых чувств. САДИТЕСЬ, ну что же вы!

Действительно, почему бы не присесть?

Я сделал два шага назад и с облегчением сел на ещё один стоявший у стены стул.

Мужчина в кресле слабо улыбнулся.

- Они такие послушные, - будто жалуясь сказал он. - Так привыкли подчиняться... Вы знаете, я ведь уже думал об этом – мне нужен ученик!.. Да. Он даст мне новые краски, новые ощущения!

Краски? Я внезапно вспомнил всё то убожество и серость, которые увидел в этом доме. Несколько картинок пронеслись перед глазами.

- Вы сомневаетесь? - тут же разрушил этот поток приятный голос. - Я могу жить где угодно! Смотреть глазами кого угодно и быть кем угодно!.. Повелевать послушными мне телами! Быть зверем и пробираться во тьме! Быть птицей и лететь над этим миром! Это восхитительно, мой будущий друг! Бросьте эту грубую железку. БРОСЬТЕ!.. Чудесный случай избавил меня от морока земных оков и теперь я могу постигать всю полноту бытия!.. Открою вам секрет – в каждом живом существе присутствует Сила. Во мне. В вас, мой будущий друг. В этих грубых созданиях... Но только она дремлет и её требуется разбудить... Я разбудил свою с помощью простой верёвки, представьте себе...

Голос звучал будто музыка, но такая, какую я никогда не слышал. Какой она должна быть на самом деле. Этот голос вёл меня за собой, и смысл слов плохо доходил до меня. Но это было неважно.

- Вы спрашивали, что такое "обращение"? Это и значит разбудить. Живое существо должно оказаться на грани жизни и смерти. И ещё оказаться и снова! Многократно оказаться. И сила просыпается!

Он отвёл от меня глаза, посмотрев куда-то мимо, и я почувствовал жгучий укол потери. Но вскоре взгляд его снова обратился на меня, и я успокоился.

- Но главный секрет, мой будущий друг, состоит в том, что разбуженную Силу других можно забрать себе. Значительно усилив собственную... А затем её можно тратить. Я научу вас. Новый мир откроется перед вами! А я, как мне кажется, с вашей помощью смогу достичь новых высот. Вы готовы к этому удивительному путешествию, мой будущий друг?

Сбоку доносился какой-то шум, уже некоторое время беспокоивший меня. В какой-то момент он стал совсем неприятно громким, отвлекающим. Я с усилием оторвал свой взгляд от этих ласковых глаз и с раздражением повернул голову. На полу сидел грузный человек и с силой сжимал свою шею обеими руками, притиснув собственную голову к стене. Лицо его побагровело, из раскрытого рта доносился хрип, а большие ноги сучили по полу, царапая его каблуками. Именно этот звук и отвлекал меня. Рядом с ним неподвижно на стуле сидел...

Я непонимающе вгляделся. Там сидел его сын. А этот грузный человек... Кузнец. Кузнец по имени Жан. Я ещё раз посмотрел на эти беспокойно двигающиеся ноги, на разинутый рот и внезапное как молния озарение настигло меня. Не давая времени озарению рассеяться, я вскочил, подхватив лежащую на полу шпагу, и в длиннейшем выпаде воткнул её в грудь мужчины, сидевшего в кресле.

Тот поперхнулся на полуслове.

Шпага вонзилась очень глубоко. Я потянул её обратно, но сидящий вдруг ухватился ладонями за клинок. Я не смотрел на его лицо, потому что смотреть на него не следовало, об этом было в озарении, и видел только эти шевелящиеся пальцы, сомкнувшиеся на лезвии. Шпага не выдёргивалась никак. И тогда я отскочил к кузнецу, схватил лежащий возле него топор и, зажмурившись, ударил им, успев нацелиться выше своего клинка.

Раздался глухой стук падения и что-то покатилось по полу. Этот звук отчётливо разносился в наступившей тишине – хрипа кузнеца уже не было слышно. Я открыл глаза. Топор вонзился в спинку кресла. Тело, сидящее в кресле, заканчивалось на лезвии воткнувшегося в спинку топора. Бросив взгляд на пол, я увидел нечто шарообразное, но благоразумие подсказало мне не приглядываться. Тронув рукоять топора, я убедился, что он засел очень плотно. Даже не подозревал, что могу нанести удар подобной силы. Кузнец, не подававший признаков жизни, закашлялся и начал ворочаться.

А я вдруг понял, что у меня очень болит голова. Буквально раскалывается. Просто невыносимо. Охнув, я сел на корточки, обхватив голову руками, будто пытаясь удержать её от разрушения. Кузнец всё ещё беспомощно ворочался. Кое-как я поднялся и подошёл. Потянул за руку и помог ему встать на колени.

- Поль! - хрипло простонал он, протягивая ладонь.

Мальчик свалился со стула и лежал с закрытыми глазами. Морщась от боли, я наклонился над ним, пытаясь понять, жив он или нет.

- Нужно вынести его на воздух, - сказал я кузнецу. – Слышишь меня? Можешь идти?

От моих метаний по комнате подсвечник опрокинулся, но свеча не погасла. Она подкатилась к портьере, и та уже начинала разгораться. Я снова схватился за голову. Когда я её сжимал, казалось, что она не так сильно болит. Первым порывом было сдёрнуть портьеру и потушить пламя. Но затем я передумал.

Кузнец, покачиваясь, поднялся на ноги. Несколько секунд он вглядывался в сидящее в кресле тело, затем плюнул в его сторону и выругался.

Я был согласен со сказанным, но всё же лучше было не поминать Врага рода человеческого в этих стенах.

- Бери сына, - сказал я. - Пойдём отсюда.

Подошёл к креслу и попытался вытянуть свою шпагу. Но она плотно сидела в мертвеце, видимо, как и топор, завязнув в спинке. Портьера разгоралась всё сильнее, с той стороны уже потянуло жаром. Я упёрся сапогом в грудь мертвеца, и шпага подалась. Даже такое прикосновение возмутило мой дух.

- Скорее! - крикнул я.

Кузнец уже поднимался, держа своего сына на руках. Мы прошли коридором мимо мёртвой собаки, которая, как оказалось, не была никаким исчадием ада, а лишь находилась под властью безумца. Мне даже стало жаль её. Возле входной двери лежал лицом вниз зарубленный кузнецом слуга. Бедняга тоже был, очевидно, не в себе, но на него у меня жалости уже не хватило.

…

Мы дошли до наших лошадей, я отстегнул флягу и полил водой мальчику на лицо. Он лежал на траве бледный и похожий на мёртвого, но я чувствовал, что он живой. Мёртвые выглядят как куклы, а мальчик на куклу похож не был. С содроганием я разглядел синяки на его шее, напоминающие следы пальцев. Маленьких детских пальцев. Я попил сам и отдал флягу кузнецу. Удивительно, но голова болела уже не так сильно.

Достал из седельной сумки маленькое зеркальце, которое взял по суровому настоянию матушки, и поднёс его ко рту мальчика. Зеркальце слабо затуманилось и на лице кузнеца блеснула слезинка, такая неожиданная в сочетании с его грубым обликом, казалось бы, предполагавшим душевную чёрствость.

- Славно горит, - сказал я ему, положив ободряюще на плечо руку.

Кузнец согласно кивнул. Ярко полыхало уже не только в двух крайних окнах второго этажа, но и в двух соседних. Из-под крыши валил дым, поднимаясь столбом в прояснившееся и уже вечереющее небо.

Никогда не думал, что лицезрение пожара может быть таким приятным.

…

На обратной дороге я думал расспросить кузнеца подробнее о его сеньоре. Мы скакали бок о бок, я придерживал повод его коня, а он крепко прижимал к груди бесчувственного сына. Но жалость победила. А затем, когда мы приехали к ним в дом, располагавшийся в стороне от кузни, и жена кузнеца вместе с дочкой стали со слезами хлопотать вокруг мальчика, мне и вовсе расхотелось о чём-то расспрашивать.

Я и сам уже мог о многом догадаться. Возможно, моё изначальное неведение было действительно полезнее. В любом случае поход в итоге выдался удачным. Только мальчик Поль до сих пор не желал возвращаться в этот мир. Но дыхание его оставалось ровным и под закрытыми веками было заметно движение глаз, будто он видел некий увлекательный сон. Его уложили в кровать.

О происшедшем я рассказал скупо. Поведал, что проткнул шпагой злонамеренного вероотступника, а дом его загорелся сам по воле Господа. Но когда хозяйка собрала на стол, мы с кузнецом выпили вина, и я начал ловить восхищённые взгляды васильковых глаз Жанны, дочери кузнеца, мне уже захотелось рассказать больше подробностей. Здесь, в домашней обстановке, где уютно постреливали дрова в очаге, напротив меня за столом сидела хорошенькая девушка и всё было таким настоящим, произошедшее представлялось неким дурным видением. Но то, что это было на самом деле, подтверждал лежавший в соседней комнате мальчик.

Хоть бы очнулся скорее!

И будто в ответ на этот мой призыв из комнаты донёсся слабый голос. Мальчик звал свою мать.

После того как радостные возгласы родных немного стихли, я тоже пошёл посмотреть на очнувшегося страдальца. Наткнувшись на его взгляд, я вздрогнул – будто вновь вернувшись туда, в тот дом. Но на юном лице появилась слабая улыбка и я тоже улыбнулся.

- Этот господин спас тебя, - сказала сыну хозяйка, показывая на меня рукой.

- Я знаю, - тихо ответил мальчик.

Откуда? Я был уверен, что не слышал, как ему что-то рассказывали о происшедшем. А сам он там никуда, кроме как на свечу, не смотрел. Рука мальчика на ощупь была уже тёплой, я сжал её и погладил его по голове.

- Выздоравливай, Поль, - ласково сказал я. - Чудовища повержены. И будут повержены вновь!

- Я знаю, - повторил мальчик и опять улыбнулся.

В этот миг меня посетило странное чувство. Показалось вдруг, что наши с ним судьбы связаны. Не только сейчас, но и в дальнейшем. Как такое может быть?

Я поднялся на ноги, уступив место матери мальчика

Это было очень странное чувство, в немалой степени меня озадачившее. Но, поразмыслив, я отнёс его к чрезмерному проявлению собственной чувствительности и склонности фантазёрству, в чём меня периодически упрекала матушка. Не без оснований, следовало признаться.

Фантазировать я любил с детства, и что же теперь? Совсем человеку нельзя верить? Я с горечью представил, как рассказываю матушке о своих сегодняшних приключениях и вижу на её губах недоверчивую улыбку. А вот дядюшка бы поверил! Или тоже нет? И я погрузился в размышления о том, стоит ли мне в письме им описывать происшедшее или нет? Вполне возможно, что вместо восхищения такое моё письмо вызовет совершенно обратную реакцию. И как матушка до сих пор не поймёт, что я теперь мужчина и отвечаю за свои слова!

…

Ночевать я отправился на сеновал, не желая беспокоить счастливое семейство. Да и у меня уже появилась привычка к подобным ночёвкам – за время своего путешествия я успел убедиться, что на постоялых дворах клопы занимают, очевидно, некое привилегированное положение, отчего проживают там в неимоверных количествах, упиваясь беззащитностью усталых путников. Впрочем, другие путники относились к сей напасти довольно философски и удивлялись моему возмущению. Но у меня привычки мирно сосуществовать с клопами не имелось. На моей памяти они у нас в доме заводились несколько раз, видимо, завозимые кем-то из гостей, но матушка была к ним беспощадна и заставляла вытравливать этих пришельцев до полной победы.

На сеновале я долго беспокойно ворочался, то вспоминая происшедшее, причём дуэль с гасконцем в моих воспоминаниях отодвинулась очень далеко, то раздражённо объясняя матушке необходимость пересмотреть её точку зрения на единственного сына. В этих своих метаниях я не заметил, как задремал, а затем внезапно вскинулся в холодном поту. Мне привиделась раскрывшаяся передо мной жуткая чёрная бездна, в которую я неудержимо соскальзывал.

- Сударь? - как оказалось, звал меня наяву чей-то нежный голос. - Сударь, вы спите?

Это была Жанна, прелестная дочка кузнеца.

Благородная девушка решила отблагодарить меня за спасение брата. Так как может.

А кто я такой, чтобы осуждать других за их благородные деяния?

Глава 4

Глядя на распростёршийся перед моими глазами город, я чувствовал, как бьётся в волнении сердце. Ещё и погода сжалились – с утра ярко и горячо светило солнце, и в его лучах Париж казался огромным праздничным пирогом с золотистой корочкой, преподносимым мне Провидением. Сей пирог сулил насыщение. А что значит насыщение? Конечно же, славу и богатство! Или богатство и славу. Но лучше вначале всё-таки славу. А война – лучший путь для благородного человека, чтобы завоевать славу.

Тем более что нынешняя война не должна была оказаться слишком короткой, протестанты сильны как никогда, так считал дядюшка. А за славой придёт и богатство. И я, глядя на этот город, поклялся себе, что не вернусь в Вилар неудачником. Только в блеске славы и богатства. Если нет – лучше и вовсе не возвращаться. Пускай наше поместье становится в итоге приданным Аннет. Пускай! А я битым жизнью в родную вотчину возвратиться никак не могу!

Я почувствовал, что у меня предательски защипало в глазах. Тут в голову пришла робкая мысль, что если быстро прославиться не удастся, то что же? Неужели нельзя просто так матушку навестить? Как бы, в перерыве? Мысль была здравая, но ослабляла мою решимость, и потому я поспешно изгнал её из своей головы. Не время сейчас об этом думать!

Насчёт первенства славы или богатства вопрос тоже оказывался непростым. При здравом размышлении становилось понятно, что вначале неплохо было бы если и не разбогатеть, то хотя бы просто улучшить финансовое положение.

Выезжая утром из трактира с постоялым двором, в котором ночевал, я ещё раз пересчитал содержимое своего кошелька, будто надеясь на некоторые счастливые изменения, которые могли вдруг случиться в его утробе сами по себе, без моего участия. Но изменений не обнаружилось – всё моё серебро и медь составляло в сумме 49 су и 5 денье. А я ведь загадывал въехать в Париж с пятьюдесятью су, не меньше. Это представлялось мне добрым знаком. Но вообще, конечно… На эти деньги я мог купить пяток коров, но для Парижа это, разумеется, не деньги. Когда я только собрался в путь, матушка выдала мне три золотых экю. И ещё у меня был Одиссей. Два золотых, то есть 120 су ушли на покупку снаряжения, из них львиную долю я потратил на чрезвычайно понравившийся мне пистоль – 45, су хотя за 55 мог купить пару. Но он был так изящно сделан и его кремнёвый замок оказался столь надёжным и добротным, что я не устоял. В итоге уже непосредственно в путь я отправился с одним золотым экю, который сразу разменял на серебро и медь, на 60 су. Я рассчитывал, что на дорогу до Парижа потрачу менее 10 су и действительно почти уложился.

Виноват был последний трактирщик. Этот пройдоха мало того что содрал с меня целый су за ночёвку в его клоповнике и кормёжку Одиссея, что я ещё мог принять, учитывая близость столицы, но он ещё и потребовал полсу – 6 денье за лохань горячей воды, которую я распорядился принести ко мне в комнату. Да я за 2 су купил себе превосходнейшие сапоги! И всё недоумевал, каналья, для каких целей эта вода мне надобна, из чего следовало заключить, что привычки к мытью у местных жителей не имелось. Но мне очень хотелось достойно подготовиться к въезду в Париж, смыть с себя дорожную грязь и привести внешний вид в порядок, так что я уступил в этом вопросе мерзавцу.

Привычку к мытью мне привил дядюшка, когда-то посетивший с купеческим обозом далёкую Московию и там пристрастившийся к местному обычаю. Дядюшка даже устроил у нас в поместье мыльню наподобие московитской, посетить которую заезжали порой и наши ближайшие соседи.

Трактирная служанка за пару денье вычистила мой камзол, а также выстирала и просушила над очагом бельё, и теперь, вымытый и чистый, я торжественно въезжал в город, который должен был удовлетворить мои желания и, возможно, исполнить мечты. Для дополнительного эффекта я воткнул в берет тщательно сберегаемое в седельной сумке перо птицы попугай, обитающей в Новом Свете, которое купил у торговца в Тулоне год назад.

…

Сказать, что Париж поразил меня, значит не сказать ничего. Я был ошеломлён. В первый раз увидев вблизи обычный на вид жилой дом, но только высотой в целых пять этажей, не считая цокольного и чердачного, я даже слёз с Одиссея и ещё раз более придирчиво пересчитал этажи. А в дальнейшем выяснилось, что таких высоких домов тут неисчислимое множество! Встречались и такие дома, которые поражали не размерами, а изяществом и напоминали небольшие дворцы. Возле некоторых я тоже ненадолго задерживался, пытаясь догадаться, кто в них может проживать. Ни в какие расспросы пока вступать не хотелось. А когда я вывернул из очередного узкого проулка и внезапно оказался на набережной перед собором Парижской Богоматери, который сразу узнал из дядюшкиных описаний, то долгое время просто пялился на его грандиозность, неизящно разинув рот и даже забыв перекреститься.

Ещё я по пути миновал огромнейший рынок, а также неимоверное количество различных лавок, в том числе и книжных. Сколько же там было книг! Я не выдержал и зашёл в одну из них, и в себя меня привело только недовольное ржание Одиссея, которому было страшно долго оставаться без меня на городской улице. Книги стоили весьма недёшево, желал прочесть я многие из них, поэтому твёрдо решил ничего пока не покупать, деньги всячески беречь, и в книжные лавки не заходить, пока мой кошелёк существенно не потяжелеет.

Я стремился к Лувру. Ознакомиться с городом, поглазеть на Лувр, попытаться навести некоторые справки и решить с ночлегом – вот задачи, которые я ставил себе на сегодняшний день. К решительному штурму этого города следовало приступать, начав с рекогносцировки и планомерной осады. Тем более что у меня не было никакого рекомендательного письма – у дядюшки никаких высоких связей в Париже не оказалось. При мне были только бумаги, подтверждавшие моё происхождение, и всё. Впрочем, дядюшка меня убедил, что этих бумаг и ума вполне достаточно для того, чтобы добиться любых высот. Конечно, если будет на то Господня воля.

А сколько в Париже было красоток! И совсем юных, и более зрелых. Самого различного положения. Перо на моём берете покачивалось, я пытался охватить взглядом всех и всё, и иногда осмеливался допускать лёгкий учтивый поклон. Об одном я жалел – что в силу возраста не имею достойной растительности на лице. Мне хотелось бы добавить к своему облику аккуратную бородку и усы. Некоторые прелестницы не уступали красотой Жанне, дочери кузнеца, своей нежностью оставившей зарубку на моём сердце. А некоторые даже и превосходили.

В таком несколько одурманенном состоянии, иногда осведомляясь о дороге у прохожих, я добрался до Лувра. Дворец тоже произвёл на меня впечатление, но уже не слишком сильное. После всех предыдущих открытий, после Собора, мостов, книг и красавиц я уже не мог слишком восхищаться, эта моя способность к данному времени изрядно выдохлась.

Моё внимание привлекли всадники, исполнявшие недалеко от ворот на лужайке некие сложные манёвры. Всадники были примечательные – в ярко блестевших кирасах, шлемах и латах они величественно гарцевали на могучих конях. Жандармы, тяжёлая кавалерия, слава и гордость Франции. Впрочем, утратившая к настоящему времени и часть доспехов, и часть несокрушимости, и, как следствие, часть славы. Увесистые свинцовые пули, разгоняемые в стволах мушкетов до неимоверной скорости, подорвали её величие. Но даже дядюшка признавал, что если тяжёлая кавалерия может в бою удержать строй, то на ближней дистанции она поистине смертоносна и ломает ряды даже швейцарских пикинеров.

Воистину сейчас эта воинская специальность стала вдвойне опасной, но при этом по-прежнему привлекала лучших дворян Франции. И весьма небедных дворян. На доспехи того качества, что носили всадники, моих денег сильно не хватало, не говоря уже о таком коне. Без посторонней помощи всё это было недостижимо. Где бы разыскать подобную помощь?

В задумчивости я отвел Одиссея в сторону, хлебнул вина из фляги и достал из седельной сумки припасённую булку и кусок сыра. Всадники снова разъехались, а затем стремительно понеслись друг на друга, держа строй. Я взволнованно прекратил жевать, но всадники благополучно разъехались, каким-то чудом избежав столкновения.

Внезапно в неразборчивой до этого речи двух молодых людей, прогуливавшихся неподалёку и постепенно приблизившихся ко мне со спины, я услышал слово "перо" и навострил слух. Уж не обо мне ли эти господа разговаривают? Дело в том, что во время поездки по Парижу у меня появились некие подозрения – я уже несколько раз слышал смешки со спины и пару раз до меня доносилось слово "перо". Смеявшиеся были простолюдинами и поспешно ретировались, встретив мой взгляд. Я приписал подобное поведение дикости и невоспитанности местных жителей, никогда не видевших заморских птиц. Но эти два молодых человека не выглядели дикими и невоспитанными. Мой теперь уже обострённый слух уловил слово "перо" ещё раз, затем ещё, а затем кто-то из молодых людей звонко рассмеялся. Я обернулся и пристально посмотрел в их сторону. В ответ на мой взгляд один из них довольно учтиво мне поклонился, но, как мне показалось, с изрядной насмешкой при этом.

Я протянул на ладони оставшийся хлеб Одиссею.

- Подожди-ка меня тут, братец, - шепнул ему в ухо.

Одиссей утвердительно фыркнул, у нас с ним установилось неплохое взаимопонимание.

Затем я повернулся и решительно направился к этим господам.

- Милостивый государь, - сказал я тому, кто мне кланялся. - Не потрудитесь ли вы мне рассказать, что вас так развеселило и, может быть, мы посмеёмся вместе?

- Не думаю, что вам это тоже покажется смешным, - ответил он, с трудом сдерживая улыбку и, очевидно, готовый расхохотаться в голос.

Я почувствовал ярость, закипающую в груди.

Они оба походили на моих ровесников. Тот, кто надо мной насмехался, а теперь уже сомнений не оставалось, что он насмехался именно надо мной, был ниже меня ростом, имел острый коротенький нос и беспокойные зелёные глаза, сейчас прищуренные. На лице его были рассыпаны мелкие веснушки, а губы широковатого рта продолжали кривиться в усмешке. В целом в нём ощущалась напористость, а в глазах читался явный вызов. Одет он был очень недурно – богатый плащ по причине уже даже жаркой погоды он небрежно перекинул через плечо, камзол был яркой расцветки, а шею украшал широкий воротник-жабо, похожий на те, которые украшали встретившихся мне герцога и гасконца, но более скромных размеров. Да и позолоты на нём присутствовало значительно меньше. А вот шпага была длины не меньшей и мне отчего-то казалось, что он частенько её достаёт из ножен и не просто для того, чтобы полюбоваться качеством клинка.

Его спутник был одет значительно скромнее, наряд его был под стать моему собственному, да и на вид он казался примерно моих пропорций. Смотрел он на меня с любопытством и, как мне почудилось, с грустью. Вообще, его лицо поразило меня изяществом и правильностью черт. В нём будто незримо присутствовал некий дух истинного благородства. Впрочем, до этого господина мне пока дела не было.

- Отчего же вы пришли к такому выводу? - спросил я насмешника. - Вы сделайте милость, расскажите, а уж я сам решу, забавным мне это покажется или нет!

- Делать милость? Вот ещё! - продолжал насмешничать неприятный молодой человек. - Я сегодня одарил уже всех убогих на своём пути. Или вы...

- Ланс! - негромко, но с нажимом произнёс его спутник и, к моему удивлению, неприятный господин оборвал очередную грубость на полуслове.

Хотя мне и так было очевидно, что это грубость и что именно это за грубость. В принципе, всё было понятно и ссору просто следовало доводить до её логического завершения и назначения поединка. Единственное – мне всё же хотелось выяснить причину первоначальной насмешки.

- Хорошо, - сказал я, стараясь говорить максимально спокойно, что давалось мне уже без труда – ярость внутри довольно быстро сменилась холодом. - Не нужно милостей. Я просто настаиваю на том, чтобы вы рассказали мне над чем смеялись!

- Ах вы настаиваете?! - воскликнул насмешник. - В таком случае я расскажу...

- Ланс! - снова оборвал его спутник, теперь уже несколько громче.

- Ах оставь, Венсан! - теперь уже с некоторым раздражением отмахнулся от товарища мерзкий тип, задрав коротенький острый носик. - Этот господин со своим пёрышком...

И тут случилось немыслимое в приличном обществе – изящный молодой человек очень невежливо и довольно сильно дёрнул своего спутника за плечо, заставив того отшатнуться, и решительно выступил вперёд, заняв его место.

- Я прошу вас извинить моего товарища, - с учтивым поклоном сказал он мне. - Он наболтал лишнего. Мы не ищем ссоры.

- Вы, может, и не ищете, - возразил я ему. - Но этот ваш товарищ явно ищет. Так что там с пером, сударь? - я наклонил голову вбок, обращаясь к обидчику.

Тот попытался ответить, но его удивительный спутник пихнул товарища локтем, не глядя, и ответил за него.

- С пером ничего, сударь. Мой товарищ в силу своего невежества отчего-то вообразил, что вы сами раскрасили обычное перо цапли в столь яркие цвета и не пожелал прислушаться к моему объяснению, что столь приличного вида господин не позволит себе подобных чудачеств. Я, сударь, в отличие о него, догадываюсь, что сие перо принадлежало одной из заморских птиц.

- По имени попугай, - заметил я.

- Как вам будет угодно... На мой взгляд – это поистине замечательное перо. Очень красивое.

- Но? - спросил я, уловив в его последних словах некую недосказанность. - Договаривайте, сударь, договаривайте, вам, кажется, есть что добавить!

- Могу сказать только за себя, - изящный молодой человек вскинул ладонь перед собой успокаивающим жестом. - Я бы не осмелился выйти на прогулку с таким красивым пером. В силу природной застенчивости.

Я немного опешил, обдумывая сказанное.

- Я прошу прощения за себя, - продолжил молодой человек. - За то, что не удержал своего товарища от неприличных действий. А мой товарищ в свой черёд сам за себя извинится.

Венсан отступил в сторону, освобождая вид на спутника.

- Извинится, если дорожит нашей дружбой! - добавил он, не глядя на товарища.

В его мягком голосе внезапно послышались подлинно стальные нотки.

Задиравший меня молодой человек после этих слов заметно побледнел. Побледнел так, что его веснушки теперь проявились преувеличенно отчётливо.

- Попугай? - спросил он после значительной паузы, посмотрев на меня исподлобья.

Я ничего не стал отвечать, глядя на него твёрдо.

- Сударь, я приношу свои извинения, - неуверенным тоном произнёс Ланс, опустив глаза. - Я не хотел вас обидеть... Вернее, хотел! - его глаза поднялись и в них зажёгся прежний огонь. - Хотел, но больше не хочу! Вы неробкого десятка, признаю. Прошу простить мою неучтивость и принять мои извинения.

Он поклонился, причём довольно низко, и поскольку я уже успел получить некоторое представление о его непростом характере, то понимал, что дался подобный поклон ему с трудом. Видимо, он немало дорожил дружбой с Венсаном.

Сказано было неплохо.

- Принимаю ваши извинения, - с лёгким поклоном ответил я.

- Прекрасно! - с воодушевлением воскликнул Венсан и улыбнулся. – Значит, мир? Предлагаю отпраздновать наше примирение парой глотков вина. Ланс?

- Поддерживаю! - с воодушевлением согласился его товарищ и жестом уличного фокусника выхватил из кармана плаща початую бутылку. - Лучшее вино Франции! Бургундское, сударь!

- Предложение и впрямь недурное! - ответил я, не в силах сдержать улыбку.

Глава 5

Ланс вытащил пробку и протянул бутылку товарищу. Тот принял и вновь учтиво наклонил голову.

- Венсан де Брасси, - представился он. - К вашим услугам, сударь. За дружбу.

Отсалютовав мне бутылкой, глотнул и протянул её обратно.

- Ланс де Прелар, - поклонившись, представился его спутник. - К вашим услугам, сударь. За дружбу!

Протягивая мне ёмкость, он улыбнулся столь широко и открыто, что последние остатки моей неприязни к нему улетучились. Мне даже странным показалось, что буквально пару минут назад я намеревался воткнуть в него шпагу. Вино, разлитое в стеклянные бутылки, стоило недёшево. Я бережно принял драгоценный сосуд.

- Георг де Вилар, - представился я. - К вашим услугам, господа. За дружбу!

Вино показалось мне излишне терпким. Впрочем, к знатокам я себя отнести никак не мог ввиду малой практики. Разбираться в винах дядюшка меня, к сожалению, не учил.

- Замечательное вино, - тем не менее сказал я, возвращая бутылку и не желая показаться невежливым.

- Лучшее! - воскликнул Ланс. - Бургундское – лучшее!

- А вы, часом, не из Бургундии? - поинтересовался я.

Ланс заухмылялся ещё сильнее, но тут вмешался Венсан.

- Георг, - сказал он, глядя мне за спину. - Это же ваша лошадь?

- Одисеей! - заорал я обернувшись. - Одиссей!!! Стой, мерзавец!

…

Одиссей, видимо, вознамерился познакомиться с могучими собратьями, на которых восседали всадники в броне. Я успел вовремя и оттащил его, чувствуя, как горят от стыда мои уши и не поднимая глаз, чтобы не увидеть насмешку. Затевать сейчас ссору мне казалось неприличным, да и было серьёзное опасение, что ко мне могут не отнестись с должным уважением. Скорее, я могу оказаться в смешном и глупом положении. Слава Господу, никто из блестящих всадников ничего не сказал в мой адрес и в адрес моего чересчур любопытного коня.

- Ну, знаешь, - раздражённо сказал я Одиссею. - Твоё поведение...

Но он фыркнул в ответ с таким невинным видом, что я не стал продолжать наставление, поняв его бесполезность.

- Выдрать бы тебя хорошенько!.. И выдеру, вот увидишь! - пообещал я.

Одиссей недоверчиво мотнул головой и коротко заржал.

Когда я вернулся, Ланс тут же протянул мне бутылку.

- Держите, Жорж.

- Георг! - поправил я, глянув на него с подозрением.

- Простите, Георг, - послушно поправился он и я с облегчением выпил.

Мы расположились поудобнее и, вследствие нашей молодости и наличия схожих интересов, быстро разговорились. Им обоим тоже было по 16 лет, как и мне.

Венсан и Ланс действительно оказались родом из Бургундии. Ланс был сыном барона де Прелара, господина, очевидно, довольно состоятельного, насколько я понял. Ланс являлся третьим по старшинству сыном, которому, согласно принятому обычаю, следовало идти по духовной линии. Но третий сын яростно взбунтовался против обычая, желая стать военным, и его отец не смог этому желанию воспрепятствовать, а в итоге даже и вынужден был его поддержать. Глядя на разбойничье веснушчатое лицо Ланса, я с пониманием отнёсся к этому отцовскому решению. Действительно трудно было представить такого строптивого молодца в сане священнослужителя. Разве только исполненным Веры и творящим чудеса? Но я лично не видел священников с подобной силой Веры и не мог представить, как они выглядят. Только вероотступника пока довелось увидеть.

Поместье Венсана располагалось недалеко от владений барона и молодые люди одного возраста, хотя и столь непохожие по темпераменту, дружили с детства. Венсан, в отличие от меня, был не единственным сыном, но старшим. Однако он добровольно выбрал военную стезю, передав права на наследство младшему брату и вместо него поехав служить королю. Решение тоже весьма необычное и нарушающее установленные правила. Таким образом, в нарушении правил друзья также сошлись. Но если, глядя на Ланса, я понимал, почему он настоял на своём выборе, то мотивы Венсана представлялись мне неоднозначными. В нём чувствовалась некая загадка. Хотя, может он просто решил отправиться за другом?

Оказалось, что в Париж друзья прибыли уже больше недели назад.

- Каждый день меня сюда таскает, - доверительным тоном поделился Венсан. - Всё любуется на жандармов. А эти господа решительно не принимают его в свою компанию. И наш герой грустит.

Ланс скорчил преувеличенно огорчённую рожицу, но мне показалось, что он и вправду переживает.

- А что так? - осторожно поинтересовался я, боясь задеть. - У вас ведь, кажется, хватает средств?

- Хватает, - кивнул Ланс. - Средств хватает... Говорят, ростом не вышел... И родом.

Последнее он сказал со злостью и пнул ни в чём не повинную землю. Впрочем, тут же отмахнулся пренебрежительно рукой и протянул её ко мне за бутылкой, в которой живительная влага плескалась уже на самом дне.

- А вы? - ещё более осторожно спросил я у Венсана.

- Мне это неинтересно, - спокойно ответил тот. - Время тяжёлой кавалерии безвозвратно ушло. Я вижу более разумную возможность для применения своих сил... Осталось убедить этого ослоподобного упрямца.

Он кивнул на Ланса. Тот вроде бы не собирался обижаться на подобные сравнения, только лишь недоверчиво хмыкнул. После этих слов я исполнился ещё большим уважением к Венсану, в точности повторившему рассуждения моего дядюшки.

- И какую же возможность? - с интересом спросил я у него, с азартом, чувствуя, что могу сейчас в самой полной мере решить третью на сегодняшний день задачу.

- Какую? - переспросил Венсан и посмотрел на меня с улыбкой. - А не прогуляться ли нам?

…

Первым делом мы отправились в конюшню, в которой содержались лошади моих новых приятелей. Где Одиссей, раз уж был сегодня столь дружелюбно настроен, мог подружиться с ними, как я подружился с их хозяевами. Седельные сумки я оставил под присмотром служителя, и мы направились в трактир.

Трактир выглядел довольно презентабельно и дороговато для меня в моём нынешнем финансовом положении, но отставать от новых товарищей мне уже представлялось безумием. Ланс тут же заказал жареных на вертеле рябчиков и ещё вина. Мы выпили его в ожидании. Я чувствовал себя превосходно и с каждой минутой всё лучше.

О себе я рассказывал охотно, ничего не скрывая. Да и скрывать мне было особенно нечего. Единственное – недавно приключившейся со мной историей я не собирался делиться. Не рассказывать её вообще никому решил ещё по дороге. Ведь как это выглядит со стороны? Один дворянин пришёл в гости к другому дворянину и заколол того шпагой прямо у него в доме. Следом вообще отрубил хозяину топором голову и вдобавок сжёг его дом. Прелестная история. А все свидетельства – это только рассказы простолюдинов, которым всё равно никто никогда толком не верит и вдобавок свидетельство этого самого дворянина, который подобное и сотворил. И ему тоже, получается, особенно верить не стоит. Честь честью, но когда на кону виселица, мало ли что человек может сказать? Вот и выходило, что про историю эту лучше всего напрочь позабыть. Про поединок с гасконцем рассказывать было можно, по здравому размышлению. Но последующие события довольно сильно затмили его в моём сознании, да и всё равно эти события оказывались связанными. Так что я решил и про дуэль помалкивать.

…

Рябчики оказались приготовлены восхитительно. Мы запивали их вином, весело смеялись и как-то незаметно перешли уже на "ты". Я с удовольствием поглядывал на хорошенькую девушку, прислуживающую нам, и чувствовал настоятельную потребность совершить какой-нибудь благородный поступок.

- Георг, как, ты говоришь, называлась эта птица? - слегка заплетающимся языком спросил Ланс, поглядывая на лежащий на лавке мой берет.

- Попугай, - гордо ответил я, вытащил перо из берета и передал его Лансу.

Тот покрутил перо перед глазами, неосторожно коснулся им носа и тут же оглушительно чихнул.

- Красивое, - прокомментировал Ланс, вытирая рукавом слезящиеся глаза.

Мы с Венсаном рассмеялись.

- Дарю, - великодушно сказал я. - Носи. К твоему камзолу оно подходит лучше.

- Ты думаешь? Нет ну... Благодарю, дружище. Венс, а?

- Да. К твоему камзолу оно подходит лучше, - не без ехидства заметил Венсан.

Ланс с подозрением воззрился на друга.

- Ты просто завидуешь, - сказал с обидой.

- Несомненно! - подтвердил его друг с таким видом, что мы с Лансом рассмеялись и Венсан нас тут же поддержал.

- Эй, красавица! - крикнул Ланс, помахивая пером в руке. - Подай-ка нам ещё этого славного вина!

- Венсан, - наконец вспомнил я. - А про какую это возможность ты говорил?

- Граф де Гибларт намерен сформировать свою роту лёгкой кавалерии.

Ланс на эти слова пренебрежительно махнул рукой и демонстративно отвернулся. Венсан терпеливо вздохнул.

- И что же? - потребовал я продолжения.

- Это будет рота, целиком состоящая только из дворян. Понимаешь? Роль лёгкой кавалерии в современной войне меняется. Нужен не просто сброд, наскакивающий с фланга, палящий из аркебуз и поспешно удирающий. Лёгкая кавалерия способна выигрывать сражения!

- Ха! - сказал Ланс, вроде бы отвернувшийся и не слушающий.

Венсан с подозрением посмотрел на меня, и я понял, что пора его подержать.

- Совершенно согласен с эти утверждением. Мой дядя считает точно так же. А я его прилежный ученик.

- Граф намерен создать роту, которая послужит образцом для устройства новой лёгкой кавалерии Франции. И как несложно предположить, именно из этой роты впоследствии будут выбирать командиров для остальных рот. И полков... Конечно, некоторые могут прямо сейчас купить себе лейтенантский патент, и всё это их не особенно интересует. Но для меня...

Ланс дрогнул спиной и повернулся, глядя на товарища уже с ненаигранной обидой.

- При чём тут это! Я просто... Ну... Лёгкая кавалерия это...

- А когда же граф начнёт производить набор? - жадно спросил я, не дождавшись от Ланса внятного окончания.

- То есть, вы бы тоже были не против туда поступить? - спросил Венсан с улыбкой.

- Конечно. Звучит весьма разумно. Если всё именно так, как вы... А мы ведь, кажется, на "ты" переходили?

- Да, Георг, ты прав. Но мы ведь за это, кажется, не пили?.. Милая девушка, принесите нам, пожалуйста, ещё этого славного вина.

Выпили за переход на "ты". У Ланса при этом сохранялся кислый и рассеянный вид, но, выпив, он хватил кулаком по столу.

- Эх! - сказал. - Сдаётся мне, что мы ещё пожалеем об этом решении... Но я с вами, господа!

- А как же лейтенантский патент? - с невинным видом поинтересовался Венсан.

- Эх!.. Дружба важнее патентов! Нужно держаться вместе! - Ланс размашисто махнул рукой. - Эй, - взревел он следом. - Убери-ка руки, мерзавец, от этой девицы, не то познакомишься с моей шпагой!

Обернувшись, я увидел группу купцов, праздновавших что-то за одним из столиков, стоявшую возле них служанку, и постарался сделать лицо построже, хотя оно у меня так и норовило расплыться от удовольствия.

- Так-то, - проворчал Ланс, усаживаясь на место, поскольку купцы, обменявшись короткими взглядами, решили с нами не связываться. - Кстати, Г-георг, насчёт дружбы – ты ведь только приехал и жилья ещё себе не завёл?

- А? Ну да... Совсем з-забыл.

- А поселяйся с нами, дружище. У нас там пять комнат, а? Как ты на это смотришь?

- С удовольствием смотрю! А сколько это?.. Ну... Денег с-сколько?..

- Да нисколько! Мой отец... Бар-р-он... де Пр-релар! - Ланс грозным взглядом обвёл трактир. - За всё платит! Деньги... Деньги мы будем тратить!.. Зачем нам деньги, нас всё равно скоро убьют...

Ланс поник головой, скорбно поджав губы.

- Нет, ну я так...

Я попытался возразить, но Венсан успокаивающе придержал меня за руку, согласно кивая.

- Нам пора, - сказал он. - Милая, сколько с нас там причитается?

- Да, - поддержал я, чувствуя, что и в самом деле пора на воздух, и полез в карман за кошельком.

- Нет! - прихлопнул мою руку Ланс. - Я сам! Н-не нужно.

- Нет, ну я так...

В итоге он настоял, весьма щедро расплатился, потрепал служанку за розовую пухлую щёчку, и мы вывалились на вечернюю улицу.

…

Когда я открыл глаза, мне в первый миг показалось, будто я всё ещё нахожусь в мрачном жилище того вероотступника, которому отсёк голову. А может, и не отсёк? Может это только... И я сейчас... У меня точно так же отчаянно ломило виски и затылок, как тогда. Я тихонько застонал зажмурившись.

Да нет. Не может быть. Я снова осторожно открыл глаза. В помещении было довольно темно, но само помещение оказалось неплохо обставленным и казалось уютным. Да и темнота была вызвана тяжёлыми задёрнутыми шторами, сквозь разрез которых струился солнечный свет.

Я лежал в хорошей кровати, накрытый одеялом. Причём, кроме этого одеяла на мне больше ничего не было, как оказалось. Я неловко приподнялся в кровати и, прищурившись, разглядел стул невдалеке, на котором аккуратно висел мой камзол, лежали аккуратно сложенные штаны, рядом аккуратно стояли мои сапоги, а на штанах лежала аккуратно сложенная перевязь со шпагой.

Эта отвратительная аккуратность совершенно не соответствовала моему нынешнему состоянию. Я со стоном откинулся обратно на подушку. Прищуриваться было больно. Вообще, быть живым было больно. Возле кровати стоял столик. На столике стоял кувшин. Трясущейся рукой я с надеждой потянулся к кувшину. В нём оказалась вода. Не веря своему счастью, я приник к кувшину.

Так. Ладно. Где я и как я здесь оказался? Последнее, что я помнил, это как мы втроём с Венсаном и Лансом идём, обнявшись, по узкой тёмной улице и поём. Весьма громко. Поём мы "Бедную красотку Мариэль", старую солдатскую песню.

Хорошая песня. А нет – есть ещё воспоминание.

Лошади. Морда Одиссея. И я пытаюсь на него забраться, но у меня не выходит, потому что Одиссей без седла.

На этом воспоминания заканчивались. Оставалось непонятным – удалось мне залезть на Одиссея или нет? И где я? И как я сюда попал?

Я снова тихонечко застонал. Тиски, сжимавшие голову, немного разжались, видимо, размокнув от действия выпитой влаги. Но стонать было приятно. Я ещё немножко постонал. Раздался тихий стук. Стучали в дверь комнаты.

- Да-да, - неуверенно сказал я.

Дверь открылась и в комнату вошёл человек, держа в руке поднос, на котором стояла кружка. В полумраке я не мог разглядеть, что это за человек. Но на нём была ливрея.

- Голубчик, - сказал я. - Отдёрни-ка шторы.

Человек с поклоном поставил поднос на столик и сделал, что я велел. Солнечный свет показал мне немолодое гладко выбритое лицо с учтиво опущенными глазами.

- А это что? - спросил я, показав глазами на поднос.

- Это необходимый вам сейчас эликсир, сударь. Господин велел мне заботиться о вас, как о нём самом, потому я взял на себя смелость предложить.

- Господин... Твой господин Венсан? - догадался я.

Мне показалось, что на лице слуги мелькнула пренебрежительная ухмылка. Мелькнула и тут же исчезла.

- Нет, сударь. Мой господин – Ланс де Прелар, сын барона де Прелар!

- Понятно, - кивнул я, но от кивка голова снова будто взорвалась. - И как тебя звать? - страдальчески поморщившись, спросил я.

- Тибо, сударь.

- Понятно.

В этот раз я не стал кивать. В движениях сейчас следовало соблюдать наивысшую осторожность.

- Эликсир, говоришь?

- Именно.

- Ну, давай. Целебный эликсир мне сейчас крайне нужен. Ты себе не представляешь насколько.

- Отчего же не представляю, - негромко пробормотал Тибо.

- Что? - с подозрением посмотрел я, но он уже с поклоном сунул мне поднос.

- Так это же вино! Кислятина какая! - воскликнул я попробовав.

- Молодое анжуйское, сударь, - подтвердил Тибо. - То, что вам сейчас необходимо, поверьте. Пейте.

Я послушно допил до дна и без сил откинулся на подушку.

Глава 6

Открыв через некоторое время глаза, я обнаружил, что Тибо всё ещё стоит возле кровати.

- Как вы себя чувствуете, сударь? - с поклоном осведомился он, встретив мой взгляд.

Первым порывом было возмутиться подобной бестактностью, но я всё же для начала решил прислушаться к себе. Осторожно мотнул головой. Она не болела. То есть, совершенно. И вообще – в моём самочувствии явно произошли значительные перемены.

- А ты знаешь, Тибо, неплохо! - с воодушевлением заметил я. - Очень даже неплохо!

Я сел в кровати, пошевелил руками, ногами, ещё помотал головой.

- Чёрт возьми, весьма даже неплохо! Но как?! Молодое анжуйское, говоришь?

- И ещё кое-что, сударь.

- И что же? Что там за "ещё кое-что"?

- Не могу сообщить, сударь. Это семейный секрет, - Тибо снова учтиво поклонился.

- Как? Что за...

Но негодовать в подобной ситуации показалось мне неблагородным. Семейные секреты могут быть и у слуг. Почему нет? В конце концов, то, что сотворил со мной Тибо, было похоже на чудо. Чудо? Я с подозрением посмотрел на его бесстрастную физиономию. Да нет, вряд ли. Вообще, у меня был небольшой опыт по части употребления вина, и в таком количестве, как вчера, я употребил его впервые. А ведь я мог ещё и не помнить всей правды об этом самом количестве.

Я откинул одеяло и свесил ноги с кровати. Рубашки моей нигде поблизости не наблюдалось. Как и подштанников.

- Тибо, а где-е...

Я показал рукой на своё голое тело.

- Вы вчера изволили тошнить, сударь. Перед тем как лечь спать, - Тибо снова учтиво поклонился.

- Да?

Я с удивлением попытался вспомнить. Впрочем, безуспешно. Что, возможно, было и к лучшему.

- Надо же... И что теперь, э-э?..

- Я могу предложить вам бельё моего господина. Правда, оно может быть вам несколько мало...

- Валяй, - махнул я рукой. - Предлагай.

Тибо с поклоном вышел из комнаты. В ожидании я немного поболтал ногами, с наслаждением чувствуя возвращающуюся бодрость. Снадобье действительно казалось волшебным. Затем я встал и босиком подошёл к окну. Комната находилась довольно высоко – я видел в основном только крыши и сиявшее над ними солнце. Вид из окна был дивно хорош. С восторгом я понял, что нахожусь как раз в одном из тех зданий, которые меня так впечатлили своими размерами.

Я распахнул оконную раму и высунулся. Да, так и есть! В этом здании было пять этажей, а комната располагалась в мансарде. Внизу суетливо двигались такие маленькие с этой высоты люди. Во мне проснулось совершенно детское желание что-либо бросить вниз или хотя бы плюнуть. Не в прохожего, конечно, просто посмотреть на падение. Но я мужественно преодолел сей порыв. В дверь комнаты вновь постучали, и я вернулся на кровать.

- Да-да, - сказал.

Это вновь оказался Тибо со стопочкой белья. Мне понравилась его деликатность.

Тибо вознамерился было помочь мне одеться, но я не позволил.

- Не надо, - отстранил. - Не люблю этого.

У нас в семье подобная помощь слуг была не принята, так что мне казалось неприятным, если меня будут одевать чужие руки. Да и вообще, что я – маленький?

Я облачился в бельё, натянул чулки, также принесённые Тибо. Рубашка действительно оказалась немного тесноватой, но, впрочем, вполне терпимо. Тибо принёс мои штаны и сапоги. Поглядев на свои штаны в его руках, я вдруг с ужасом вспомнил, что совершенно не помню, когда видел в последний раз свой кошелёк. И вообще где он. Должен был быть в кармане, но так ли это? Приняв штаны из рук слуги, я первым делом сунулся в карман, постаравшись, впрочем, сделать это с достоинством. Кошелёк оказался на месте, и я облегчённо выдохнул. Достал и взвесил на руке – кажется, вес не изменился. Хотя он ведь мог оказаться теперь набитым просто медью? Тибо учтиво смотрел в сторону. Мне не хотелось при нём пересчитывать содержимое, как-то это представлялось не особенно благородным. Я ещё раз посмотрел на отвернувшегося Тибо и мне захотелось его отблагодарить. Меди ему отсыпать? Я сунул руку внутрь и сразу на ощупь понял, что с содержимым всё более-менее в порядке. Нашарил су.

- Тибо, - позвал. - Держи.

Слуга с почтением воззрился на серебряную монету в моей ладони, затем аккуратно её принял, подставив свою ладонь.

- Твой эликсир просто чудесный. Благодарю. Так что – не откроешь секрет? - шутливо поинтересовался я.

- Не могу, сударь, - поклонился Тибо.

- Ну и ладно.

Я натянул штаны, сапоги, притопнул.

- Давай-ка теперь умоемся.

В углу стоял небольшой таз, рядом кувшин, над ним висело небольшое зеркало. Возле стояла ночная ваза с крышкой.

- Хотя погоди. Мне надо нужду справить. Малую, - зачем-то уточнил я. - Выйди пока, я позову.

…

Мыло оказалось хорошим – душистым, кастильским. Захотелось даже шею им намылить. Тибо с невозмутимым видом поливал мне в ладони. Затем я достал из кармашка камзола драгоценный наследственный черепаховый футлярчик с новой зубной метёлкой, купленной матушкой в дорогу.

- Всё, - отпустил я Тибо. - Иди.

В зеркале отражался вполне нормальный я. Разве что волосы чересчур всклокочены, нужно хорошенько расчесаться.

Зубного порошка вот только не оказалось, но снова звать слугу мне не хотелось, потому я просто намылил зубную метёлку.

…

Тщательно застегнув камзол и прихватив перевязь со шпагой и кинжалом, вышел из комнаты. Я, конечно, помнил, что Ланс приглашал меня разделить с ним жилище, но, возможно, вчера произошли ещё какие-то события, о которых я не помнил, но которые могли это приглашение аннулировать. Подобное вполне можно было допустить, учитывая бессвязные обрывки моих воспоминаний. Поэтому я решил пока держаться независимо, и ни в коем случае не показаться навязчивым. Только не это. Хотя, признаться, комната, в которой я ночевал, мне ужасно понравилась и у меня были серьёзные подозрения, что подобную я себе позволить не смогу. Разве что на короткий срок. И этот дивный из окна. Но всё равно – навязываться было бесчестным. В этом вопросе требовалось проявить крайнюю щепетильность.

Хоть физически я себя и ощущал в данный момент вполне комфортно, благодаря эликсиру Тибо и умыванию, но всё же некое неотчётливое чувство вины у меня несомненно присутствовало, именно оно, видимо, и требовало внутри меня подобной щепетильности.

Дверь комнаты открылась в коридор, в котором была ещё одна боковая дверь, ещё дверь коридор закупоривала, а сам коридор вывел в довольно просторное помещение с тремя окнами и ещё двумя дверями. Возле одного из окон на стуле сидел какой-то старикан довольно древнего вида и читал книгу. При моём появлении он почтительно, но не особенно быстро поднялся. На нём была несколько потёртая ливрея. Кроме него в комнате больше никого не обнаружилось. Посередине стоял стол, накрытый обширной салфеткой. Под салфеткой угадывалась посуда. Ещё в комнате присутствовала пара симпатичных диванчиков и несколько мягких стульев. Выглядело всё весьма пристойно.

Я немного поозирался, посмотрел на висящую на стене картину с одиноким деревом посреди пшеничного поля. Картина мне тоже понравилась. Из-за одной из дверей доносились неразборчивые голоса. Возможно, Ланса и Тибо, но уверенности в этом не было.

Я неспешно приблизился к старику, который довольно нагло меня разглядывал.

- Ты, верно, слуга Венсана? - спросил я.

- Именно так, сударь - скрипуче откликнулся он, лишь обозначив почтительный поклон.

- Как звать?

- Леопольд, сударь.

Я замер, покусывая губу и борясь с отчаянным желанием расхохотаться. Леопольдов я в жизни ещё не встречал, но этот старикан меньше всего подходил к тому образу, который возникал у меня при упоминании данного имени.

- Угу, - промычал я, всё ещё сдерживаясь, мне не хотелось обижать человека насмешкой на пустом месте. - Подобный льву, значит?

- Именно так, сударь.

Я ещё сильнее закусил губу и даже вынужден был на некоторое время будто невзначай отвернуться.

- Что читаешь?.. Леопольд.

Снова пришлось отвернуться, внезапная смешливость буквально одолевала меня.

Слуга закрыл книгу, которую держал с заложенным внутри пальцем и протянул её мне, вновь почтительный поклон лишь слегка обозначив.

Я всмотрелся в имя автора, и моя насмешливость немного угасла.

- Плутарх?.. Надо же... Тебя интересуют жизнеописания древних римлян, Леопольд?

- Отчасти, - скрипуче отозвался старик, в этот раз даже и не обозначая почтительный поклон.

- Ну, - сказал я. - Не осмелюсь тебе мешать в столь благом занятии. Продолжай.

Даже не поблагодарив меня, наглый старикан снова уселся и раскрыл книгу. Леопольд. Надо же.

Я устроился на одном из стульев возле стола, намереваясь внимательнее прислушаться к доносящимся из комнаты голосам, но там теперь будто нарочно воцарилась тишина. Досадливо вздохнув, я подумал о том, что не отобрать ли мне сочинение славного Плутарха у наглого Леопольда. Освежить память. Но тут раскрылась другая дверь, из-за которой никаких голосов слышно не было. На пороге стоял Венсан. Старикан Леопольд при его появлении и не подумал вставать.

Я с некоторой неуверенностью всмотрелся в Венсана, не понимая, нужно ли мне подниматься со стула, чтобы его приветствовать. Всё же я был не дома и чувствовал себя немного не в своей тарелке. Тем более, вчерашний день из-за зыбкости воспоминаний казался уже довольно далёким. Но Венсан с такой приветливой улыбкой шагнул в мою сторону, что я тут же вскочил со стула и устремился к нему. Он протянул руку, и я подчёркнуто церемонно её пожал.

- Доброе утро, Георг, - с улыбкой сказал Венсан. - Прекрасно выглядишь!

- Это благодаря поистине волшебному эликсиру, которым меня подчевали, - откликнулся я, тоже улыбаясь.

- О да! Эликсир старины Тибо спасает! Сначала мы спасаемся от скуки, а потом нас спасает его эликсир.

- И часто вы так спасаетесь от скуки?

- Настолько усердно как вчера – впервые. Что, очевидно, можно поставить тебе в заслугу!

В заслугу? Я вновь попытался вспомнить ещё что-нибудь, кроме тех скудных обрывков, и вновь безуспешно. Венсан, видимо, заметил появившееся на моём лице замешательство и поспешил меня ободрить.

- Всё было чудесно, - сказал он, тронув меня за плечо. - Особенно...

Но его прервал довольно громкий гневный возглас, донёсшийся из-за другой двери, откуда через миг буквально вылетел Тибо и замер, закрыв дверь и прижавшись к ней спиной. В дверь изнутри что-то довольно увесисто бухнуло. Немного подумав, я решил, что кружка. Или кувшин? Лицо Тибо при всём при этом сохраняло невозмутимость. Мы с Венсаном переглянулись и весело засмеялись. Через непродолжительное время дверь ударила в спину Тибо. Он поспешно посторонился, дверь раскрылась и в щель высунулось перекошенное страданием лицо Ланса со стоящими дыбом волосами.

- Как вы можете смеяться? - простонал он.

- На тебя что, не подействовал эликсир? - осведомился я у страдальца.

- Я не могу это пить! Фу! Гадость! - сморщился Ланс.

- Дружище, соберись с духом, - сказал Венсан. - Ты же мужчина! Возьми и выпей!

- Ну хорошо! - снова простонал Ланс. - Хорошо! Давай мне свою отраву, демон!

Ланс распахнул дверь шире, нетвёрдой походкой подошёл к столу и плюхнулся на стул, обхватив лицо ладонями. Тибо шустро юркнул в комнату, показался из неё с пустым подносом и вышел в коридор. Видимо, в дверь ударила всё-таки кружка, сделал я окончательный вывод.

- Георг, - придушенным голосом спросил Ланс, немного раздвинув ладони. - Тебе понравилась твоя комната?

- О да! - ответил я. - Комната великолепна!

Кажется, моё намерение быть щепетильным совершенно не пригодилось. И славно!

Ланс был в халате и домашних туфлях. И Венсан был в халате. Один я в сапогах и камзоле, что выглядело немного по-дурацки. Как оказалось, не я один об этом подумал.

- А у тебя есть халат? - простонал Ланс, в этот раз не отрывая ладоней от лица.

- Нет. Но я его всенепременно куплю. Глядя на вас, господа, я понимаю, что это самый необходимый элемент одежды.

Венсан засмеялся и даже Ланс коротко хрюкнул в ладони.

- У меня там есть, - простонал он. - Возьми. Всё равно нас скоро убьют.

- Друг мой, - проникновенно сказал я. - Мне близки эти чёрные мысли. Ещё совсем недавно мне представлялось, будто я уже умер. И что меня провезли, минуя Чистилище, сразу в ад. Что показалось мне крайне несправедливым и обидным. Почему не общим порядком? Не как всех добрых католиков? Разве на такую привилегию я рассчитывал при жизни?

Ланс снова хрюкал в ладони. Я чувствовал себя в ударе.

Тут появился Тибо с подносом и кружкой на нём.

- Ланс, - сказал Венсан сквозь смех. - Давай, друг. Ты нам нужен.

Ланс оторвал ладони от лица, с отвращением посмотрел на кружку, затем решительно взял и, давясь, выпил до дна. Отставив кружку, он схватился рукой за рот и замер, переводя взгляд с меня на Венсана. Мы успокаивающе ему кивали. Через некоторое время страдалец убрал руку и снова закрыл ладонями лицо. Тибо застыл возле своего господина.

- Вид тут чудесный, - сказал я, отойдя к окну. - Просто невероятный.

Присел на широкий подоконник. Старина Леопольд спокойно читал своего Плутарха, не обращая ни на кого внимания. Вид на Леопольда тоже добавлял уюта, как ни удивительно. Венсан поднялся со стула и тоже подошёл к окну. Оказалось, что он уже неплохо ориентируется на местности. Мы раскрыли окно и Венсан стал показывать мне, где и какие достопримечательности расположены в нашем секторе обзора.

- Да не там это! - вдруг послышалось сзади.

К нам довольно бодро приковылял Ланс. Волосы его были по-прежнему всклокочены, но лицо разгладилось.

- Вон там этот мост, - ткнул он пальцем. - А монастырь за ним! Куда ты показываешь?

Похоже, эликсир снова сотворил чудо. Мы бурно поддержали возвращение к жизни нашего товарища.

…

Довольно скоро Ланс полностью стал похожим на себя прежнего. Он умылся с помощью слуги, затем Тибо попытался расчесать его густые волосы, но Ланс при этом так громко ругался, что мы пожалели несчастного Тибо и свой слух, и принудили Ланса расчёсываться самому. Он с остервенением драл расчёской шевелюру, а мы с Венсаном старались при этом не смеяться слишком громко. Ланс тем временем отправил Тибо за кофе и свежими булочками.

Воспользовавшись его отсутствием, я решил похвалить слугу, на мой взгляд, безупречно исполнявшего свои обязанности. Особенно в сравнении с Леопольдом, чьи физические действия пока ограничивались лишь переворачиванием страниц книги, которую он читал. Ланс, по моему мнению, чересчур сурово обращался со своим слугой, мне захотелось немного заступиться за беднягу.

- Да он золото! - неожиданно поддержал меня сам Ланс. - Но есть у него особенность – злоупотребляет, мерзавец!

- Чем? - удивился я.

- Вином, чем ещё? У них вся семья такая. Они ведь давно нам служат, несколько поколений. Потому и этот эликсир у них! - Ланс сплюнул. - Только им и спасаются. Так что держать Тибо надобно в строгости. От рук отбивается враз. А так – золото, у них вся семья такая... Ты же ему не давал денег?

- Давал, - растерянно сказал я. - Один су дал.

- Целый су? - присвистнул Ланс. - Теперь жди беды... Но это я виноват. Не предупредил тебя.

- Да когда ты мог предупредить, - резонно заметил Венсан. - Сам то...

Глава 7

Выяснилось, что больше всех о вчерашних наших похождениях помнит Венсан. Но зато он совершенно не помнил, как мы ходили и горланили песни. Вина, как оказалось, мы вчера действительно выпили больше, чем вместила моя память. Причём значительно. Меня интересовал Одиссей и удалось ли мне в итоге на него залезть. Друзья в ответ долго смеялись.

- Удалось, - наконец сквозь слёзы сказал Ланс. - И не один раз тебе это удавалось. И каждый раз ты всё намеревался куда-то скакать. Но только всегда получалось весьма недолго!

К сожалению, я не мог в полной мере разделить их веселье, но радовало то, что всё вроде бы закончилось благополучно.

Тибо принёс кофейник и булочки, и мы принялись завтракать. Мода на сей напиток была недавней, но уже прочно закрепилась в приличном обществе. Я несколько по-новому теперь взглянул на прислуживавшего нам Тибо. Мне вдруг показалось, что он и сейчас пьян, только мастерски это скрывает. Ещё меня интересовала загадочная фигура Леопольда, но о нём хотелось расспросить Венсана без присутствия при этом самого старикана.

Благодушие распирало меня, мои новые друзья виделись мне чрезвычайно милыми. Трудно было поверить, что мы познакомились лишь вчера, казалось, будто наше знакомство длится уже очень давно.

- Георг, - спросил Ланс. - Значит, ты вообще тут никого не знаешь? И рекомендательного письма у тебя ни к кому нет?

- Нет, - честно ответил я.

- Да уж, - Ланс покачал головой и коротко глянул на Венсана. - Сюда все с каким-нибудь рекомендательными письмами приезжают...

- Мой дядя считает, что родословной и ума вполне достаточно.

Мне вдруг показалось, что на меня смотрят как-то снисходительно.

- Вообще, есть у меня одно знакомство, - не выдержал я. - Ну так. Как бы... Герцог де Жуайез. Не слыхали о таком?

- Ещё бы не слыхали! - с ошеломлённым видом сказал Ланс. - Лучшего знакомства и представить невозможно!

- Да? Почему это?

- Георг, - аккуратно поинтересовался Венсан. - А как ты с ним познакомился?

- Ну...

Я помнил о своём намерении не рассказывать ничего, но и врать не хотелось.

- А кто он такой, помимо того, что герцог? – всё-таки решил я осведомиться для начала.

- Кто?! - воскликнул Ланс. - Да это сейчас главный человек во Франции!

- А как же король?

- Король его во всём слушает!

- Ещё д'Эпернон имеется, - вмешался Венсан.

- А кого адмиралом назначили?! - бурно отреагировал Ланс.

- Ничего не понимаю, - признался я.

- Да как... - взволнованно начал Ланс, но Венсан знаком прервал его.

- У нашего короля, Генриха Третьего, - терпеливо начал он мне объяснять. - Есть два главных фаворита, которые имеют на него огромное влияние. Последние из миньонов. Герцог де Жуайез и герцог д'Эпернон. У них у каждого свои свиты. Теперь, чтобы попасть к королю, надобно вначале испросить разрешение у одного из герцогов. Судя по всему, у де Жуайеза сейчас влияние сильнее. Неужели в Провансе об этом не говорят? Если ты знаком с таким человеком, то перед тобой могут открыться совершенно блестящие перспективы.

- Про миньонов я слышал, - неуверенно сказал я. - Просто запутался. Дядя неуважительно относится к придворным интригам. Они же там поубивали друг друга на дуэли, кажется?

- Так как же ты познакомился с герцогом? - не выдержал Ланс. - Какая-то загадочная история?

- Да ничего загадочного, - ответил я.

И рассказал друзьям, как встретил у придорожной кузни двух богато одетых всадников. Как вызывающе вёл себя один из них, похожий на гасконца, по имени Жером. Никого с таким именем мои друзья припомнить не смогли. И как вступил в поединок с гасконцем, а герцог оказался моим секундантом. А потом ранил противника.

- Погоди! - перебил меня Ланс. - Ты хочешь сказать, что бился на дуэли с другом герцога де Жуайеза, тяжело ранил его и не получил ни царапины?!

- Ну, не очень тяжело, - возразил я. - У меня не было намерения тяжело его ранить.

- Намерения?! Ха! У герцога в друзьях все мастера шпаги! Они постоянно упражняются! Как и он сам! И ты ранил одного из лучших фехтовальщиков Франции и не получил ни царапины?!

- Ты обвиняешь меня во вранье? - спросил я, чувствуя, как немеют мои скулы.

- Нет, ну... - Ланс глянул на Венсана. - Георг, с этой твоей коротенькой шпагой... Ты...

- Считаешь, что я вру? - спросил я и встал из-за стола. - А ты? - посмотрел на Венсана.

- Я так не считаю, - поспешно ответил тот. - Просто... Объясни, как такое возможно? Этому же есть объяснение?

- Есть, - ответил я.

- А лучше покажи! - вмешался Ланс. - Можешь показать?

Во мне ещё бурлило негодование, но я немного подумал и решил, что всё же меня никто не хочет обидеть. А показать действительно проще, чем заранее объяснять.

- Хорошо, покажу, - просто ответил я.

- Тибо! Одеваться! - взревел Ланс.

…

Леопольд, досадливо поморщившись, всё же отложил книгу и встал помочь. Вдвоём слуги оттащили в сторону стол, стулья и освободили центр комнаты. Зачем Ланс распорядился так сделать выяснилось сразу после того, как он обозначил стойку – это тоже была смесь школ с преобладанием испанской, как и у гасконца. С перемещением по кругу и обеими вооружёнными руками. Только движения Ланса были далеко не так отточены.

Впрочем, возможно это всё ещё было следствием вчерашних бурных возлияний. Эликсир эликсиром, но, обнажив шпагу, я сразу почувствовал, что с моей координацией не всё в порядке. Следовало действовать в два раза осмотрительней, чтобы ненароком не поранить товарища. В том, что меня он поранить не сможет, я был уверен. Рыжие брови Ланса удивлённо поднялись, когда он увидел мою стойку и то, что я не стал брать кинжал. Венсан тоже переоделся и теперь жался к стене, внимательно глядя на нас.

После того как Ланс выставил на вытянутую руку свою длиннющую шпагу, а я стал в стойку, обнаружилось, что комната не такая уж и просторная. Отступать мне было особенно некуда. Это означало, что я не смогу долго защищаться, не делая ответ. А как сделать ответ не поранив? Останавливать движение я не умел, дядюшка меня этому не учил. Я мог поранить Ланса просто потому, что моё тело само всё сделает, как обучено. Задача выходила сложней, чем с гасконцем. Гораздо даже сложней.

Я покрутил кистью, разминая её. Ланс в ответ двинулся по кругу, сразу совершая ошибку – скрещивая ноги. Я дождался очередного перехлёста и скакнул вперёд, просто отбив в сторону остриё длиннющей шпаги Ланса, и в глубоком выпаде нанёс укол в воздух, под рукой, рядом с грудью. Выполнив укол, тут же вернулся в стойку на прежнее место. Всё моё движение туда и обратно заняло меньше секунды. Ланс удивлённо таращился – он успел лишь дёрнуть кинжалом в попытке отбить.

- Нельзя скрещивать ноги, - сказал я. - Это ошибка. Ты в этот момент не можешь отскочить.

Ланс засопел и ткнул в мою сторону шпагой в некоем подобии выпада. Я даже не стал брать защиту, потому что он явно не доставал.

- Руку нельзя заранее распрямлять. Тогда ты колешь только за счёт ног. И стоять так нельзя.

Я снова отбил его шпагу и обозначил укол в левое бедро. Ланс безуспешно попытался парировать кинжалом и отскочил назад.

- Видишь, ты всю эту сторону подставляешь. Я обозначаю туда угрозу, ты вынужден реагировать, а я колю тебя вот сюда на отходе. Стоять нужно только боком.

Ланс раздражённо махнул шпагой, я тут же показал укол в грудь и отскочил.

- Укол всегда быстрее удара. А если б я тебя действительно уколол, то мне не пришлось бы отскакивать.

Раздались хлопки – это Венсан аплодировал из своего угла. Ланс побагровел.

- Атакуй! - крикнул я. - Давай! В полную силу! Всё равно не сможешь меня достать! Ну?!

И Ланс ринулся в атаку.

Я держался сколько мог, только беря защиту. Отступал по кругу, в сторону от кинжала. По кругу отступать было довольно неудобно, а Ланс разошёлся и колол вполне серьёзно в азарте. С реакцией у него всё оказалось в порядке и для соперника, фехтующего в той же манере, он должен был представлять серьёзную опасность. Когда я понял, что только на защите без ответов дальше не выдержу, то юркнул в коридор.

- Стой! - крикнул оттуда. - Стой!

Ланс остановился, тяжело дыша.

- Чёрт побери, - выдохнул он. - Как ты успеваешь?

- А я ведь мог тебя навстречу колоть, веришь?

- Да, проклятье! Верю.

- И в мой рассказ?

- О да! Прошу прощения, что усомнился!

- А я сразу поверил, - сказал Венсан, подходя к нам.

- Но как ты успеваешь? - вновь изумился Ланс.

- Потому что гляди – я только кистью двигаю, - показал ему. - А ты всей рукой машешь, локоть выворачиваешь. Ну и с таким копьём, как у тебя, сильно быстро не пофехтуешь, даже если у тебя кисть хорошая.

- Можно? - попросил Ланс у меня шпагу, бросив свою на пол и уважительно в две руки принимая мою.

- Георг, - вежливо поинтересовался Венсан. - А ты можешь научить нас своему искусству?

- Это не моё искусство. Эту школу придумал мой дядя.

Я рассказал друзьям про дядюшку и его изыскания в области фехтования. Рассказывать было приятно, я умилился, вспомнив дом.

Ланс слушал с горящими глазами.

- Так ты сможешь нас научить?! - требовательно и одновременно умоляюще воскликнул он.

- Попробую, друзья мои. Я, конечно, не обладаю талантом моего дяди к преподаванию, но постараюсь доказать, что был его достойным учеником не только во владении шпагой, но и в постижении основ. Тем более что ты, Ланс, к примеру, имеешь все необходимые качества для хорошего фехтования. Думаю, так же, как и ты, Венсан...

- О, этот скромник фехтует ещё лучше моего!

- Он преувеличивает, - сказал Венсан. - Я был бы счастлив поучиться у тебя, Георг.

- Буду счастлив учить вас, друзья, - продемонстрировал я ответную учтивость. - Но предупреждаю сразу, что учёба не будет лёгкой. У вас будет сводить ноги от непривычной работы, правильные движения ног необыкновенно важны. И нужно будет упражнять кисть, что также доставит вам болезненные ощущения.

- И шпаги нужны новые! - воскликнул Ланс.

- Мы готовы потерпеть, - с улыбкой поддержал друга Венсан.

- А когда же мы начнём?! - настойчиво спросил Ланс. - Хотелось бы научиться до того, как мы начнём служить и нас начнут задирать всякие невежды.

- Ланс, а может, это ты сам хочешь всех задирать? - нахмурился Венсан. - Теперь с удвоенной силой?

- Да нет, что ты?! Георг, не слушай, я – нет! Я само миролюбие!..

Мы с Венсаном засмеялись.

- Кроме шуток! - продолжил Ланс. - Клянусь, что не буду задираться по пустякам! Только если может пострадать моя честь! И честь моей семьи. И ваша честь...

- И короля, - подсказал Венсан.

- И короля.

- И Папы Римского.

- И... Ах, отстань ты! Тем более что необязательно же сразу убивать? Можно же как ты этого гасконца. В бедро, к примеру, или ещё куда... Так чем же поединок закончился, Георг? Что потом было? Ты его ранил, а что герцог? Как он это принял? Вряд ли после такого он станет в тебе участвовать.

Но я рассказал, что прежде реакции герцога случилось коварное нападение на меня слуги гасконца, что несомненно бросало некую тень на его хозяина и должно было послужить к моей пользе. Рассказал, как вмешался кузнец и помог мне, ударив слугу и приведя негодяя в бесчувственное состояние.

В своём рассказе я не удержался и упомянул, что и сам бы, скорее всего, успел отразить удар, слишком уж восторженно смотрел на меня Ланс. Я описал и наше общение с герцогом, постаравшись максимально точно воспроизвести слова. Это было нетрудно, поскольку я их уже про себя проговаривал не раз.

- А что же кузнец? - спросил Венсан. - Как он осмелился вмешаться? Ведь его могли за это...

- Ах, у него своя беда оказалась! - в запале ответил я. - Кузнецу нужен был я и в добром здравии!

- Зачем же?

- У него сына...

Тут я запнулся, только сейчас сообразив, что уже говорю больше, чем намеревался. Но ведь это были мои друзья. Неужели нельзя даже друзьям рассказать?

И я рассказал. В точности как всё было. Сам покрываясь гусиной кожей от близости этих зловещих воспоминаний. Во время моего рассказа Ланс несколько раз крестился и сплёвывал на сторону. Венсан бледнел всё сильнее, а когда я поведал, как вонзил вероотступнику шпагу в грудь и не мог вытащить, то заметил, как сжались его кулаки. У меня не получилось передать прелестные слова, которые говорил мне вероотступник. В голове у меня остались лишь какие-то обрывки его речей. Я рассказал друзьям, как сильно болела у меня голова после того, как топор отсёк голову и наваждение закончилось. Попытался пошутить, что нынче утром почувствовал нечто подобное, но мои друзья были слишком впечатлены описываемым и не могли отреагировать на шутку.

- А как же мальчик? - спросил Венсан.

Я рассказал, как мы его вынесли и что я дал сгореть проклятому дому.

- Туда ему и дорога! - воскликнул Ланс и плюнул, в этот раз без крестного знамения.

Затем я поведал о счастливом окончании и как мальчик дома пришёл в себя. О том, что он показался мне весьма странным и о неясном предчувствии нашей с ним будущей встречи я не стал говорить. Зато упомянул о том, что дочь кузнеца показалась мне очень даже хорошенькой.

- И что же? - с лукавой улыбкой осведомился Ланс. - Заслуженная награда нашла героя?

- Ланс, что за бестактность! - оборвал его Венсан. - Благородный человек не может компрометировать своим рассказом даму! Даже если это девица простого звания!

Я чувствовал, что не прочь был бы немного скомпрометировать Жанну, потому что это воспоминание оставалось приятнейшим бальзамом для израненной предыдущими воспоминаниями памяти, и небольшой толикой этой памяти я мог бы поделиться к собственному удовольствию, но, конечно, после слов Венсана не стал этого делать. От воспоминаний об этой благородной и вдобавок чрезвычайно хорошенькой девушке сердце моё заныло.

- Георг! - воскликнул Венсан, очень редко восклицавший и бурно проявляющий свои чувства. - Это ведь настоящий подвиг, достойный героев древности! Ты сразил чудовище и спас ребёнка из его лап! Освободил людей от власти чудовища!

- И похитил сердце прекрасной...

- Замолчи, Ланс! Георг – ты настоящий герой, я горжусь дружбой с тобой!

- И я горжусь! - добавил Ланс. - Пойдёмте чествовать героя и громко славить его подвиг! А заниматься можно и с завтрашнего дня начать, да?

- Погодите, друзья, - сказал я. - Громко славить не следует. И вообще как-то славить. Лучше об этом никому не рассказывать. Я принял решение совсем никому не рассказывать, но вот только с вами не смог удержаться.

- Но почему?! - изумился Ланс.

Я повторил свои рассуждения о том, как это всё может выглядеть со стороны, и что, по сути, я явлюсь единственным достоверным свидетелем в глазах закона, а это свидетельство вполне можно поставить под сомнения, если будет желание.

- Да, ты прав. С судейскими лучше не связываться, - глухо сказал Венсан, опустив глаза, как мне показалось, с некоей затаённой болью. - Проклятье! Это чёртово племя исправно служит лишь негодяям! Для их...

Ланс поднялся и успокаивающе положил руку на плечо товарища. Венсан замер недоговорив.

Я чувствовал, что могу сейчас узнать некий секрет Венсана. Но всё же решил удержаться от расспросов.

- Так что же? Праздновать не будем? - с долей уныния осведомился Ланс.

- Почему? - поддержал его я. - Но без чествований, а за нашу дружбу! Вчера ведь было лишь за знакомство? Только давайте не слишком усердствовать? Получится это у нас?

- Безусловно! - радостно откликнулся Ланс так, будто и правда в это верил.

Глава 8

Смотр кандидатов в новую роту графа де Гибларта был назначен только через неделю. Оставшееся время мы провели довольно увлекательно. С утра друзья усердно упражнялись под моим руководством, изучая основы дядюшкиной школы фехтования, а затем мы шли гулять и гуляли, как правило, до поздней ночи.

Как я и предсказывал, упражнения оказались болезненными, и от моих товарищей потребовалось изрядное мужество, чтобы с ноющими связками и мышцами ещё и ходить развлекаться. Но это же был славный Париж! Я не мог усидеть на месте, а они считали своим долгом меня сопровождать. Впрочем, долг этот был приятен. От чрезмерных возлияний мы научились воздерживаться, заменяя излишество вина смехом и посещением примечательных мест, коих тут оказалось предостаточно.

Наибольшее впечатление на меня произвели Королевская Академия и театр. Академия произвела впечатление не своим внешним видом, а измождённым обликом учащихся, живших в поистине монашеских условиях, я немного пообщался с парочкой из них. Дядюшка считал, что мне было бы полезно тут поучиться когда-нибудь, но, глядя на этих несчастных, я понял, что науку буду постигать более приятным способом. В театре же мне понравилось решительно всё, в том числе и чрезмерно фривольное содержание пьесы. Единственное – я ожидал, что на представление может прибыть сам король. И возможно, тогда я смогу увидеть и герцога де Жуайеза, обновить о нём впечатление, и, чем чёрт не шутит, побеседовать с ним. Но никого из придворных в театре не оказалось. Ланс после пояснил, что представления для знати устраивают в Лувре, туда и приезжает труппа, когда их удостаивают приглашением.

Впрочем, особенной надобности в протекции я не видел. Мы с друзьями посетили дом графа де Гибларта и записались у секретаря в кандидаты, предоставив документы. Имена наши оказались в пятом десятке, так что, рассуждая здраво, мы вполне попадали в роту. Впечатлённый шитыми золотом ливреями у слуг и видимой роскошью дома, я поинтересовался у секретаря размером полагающегося жалования. Но, вопреки ожиданиям, оно оказалось довольно скромным – лишь 45 су в месяц, как простому конному наёмнику. Впрочем, секретарь доверительным тоном сообщил, что это жалование мирного времени, а оно для роты, по всей видимости, продлится недолго. А ведь в военное время будут и трофеи, успокоил я себя. И подвиги со щедрой наградой. Нет, определённо моё финансовое положение должно было улучшиться. Что же делать – мне приходилось об этом заботиться, раз судьба не одарила меня богатым родителем, как Ланса, например.

На самом деле, моё финансовое положение продолжало оставаться практически неизменным со времени прибытия в Париж. Всё благодаря Лансу, который не позволял ни за что платить. Я тратился лишь на содержание в конюшне Одиссея и ещё потратился на покупку халата и домашних туфель. И то едва отбился от попыток Ланса оплатить эту покупку. Это уже слишком, решительно заявил я ему, после чего мы едва не поссорились, и Венсан был вынужден нас мирить.

Кузнец, которому мои друзья заказали новые шпаги по образцу моей, изготовил их довольно быстро, но всё равно большую часть упражнений Венсан и Ланс выполняли с палками подходящей длины, а шпагами тыкали только в куклу, приобретённую нами в одёжной лавке и для смеха обряженную в старый камзол Ланса. Обучение происходило не без сложностей, поскольку переучиваться зачастую гораздо сложнее, чем просто учиться, так говорил дядюшка. Но задача упрощалась тем, что у каждого из них был достойный соперник, в то время как мне при обучении могли противостоять только одноногий дядя и соломенное чучело. И большинство возможных действий противника приходилось просто воображать.

…

Когда пришло время и мы к назначенному часу шли к дому графа – мои друзья уже гордо выступали с новыми шпагами на боку, и я чувствовал определённую уверенность в том, что они смогут оказать этими шпагами вполне достойное сопротивление любому сопернику. Кроме меня, разумеется, поскольку я всё же с детства учился этому искусству. Но в довольно скором времени, возможно, и мне самому – технически мы окажемся подготовлены примерно одинаково, и дальше уже будут побеждать фантазия и решительность. Но, конечно, я не собирался когда-либо всерьёз биться со своими друзьями.

…

Во дворе у графа было людно. Тяжёлые ворота с блестящими заклёпками оказались широко распахнуты, и внутри неспешно прохаживались или стояли группками дворяне самой разнообразной наружности. Меня поразило, что столь же юных, как наша троица, тут оказалось совсем немного. А молодые дворяне вообще составляли меньше половины собравшихся. Остальные выглядели уже зрелыми мужами и посматривали на молодёжь довольно снисходительно.

Заметно было, что многие из присутствующих постарались нарядиться, чтобы произвести впечатление. Попадались на глаза и шитые золотом перевязи, и несколько плащей довольно неплохого качества, видимо, по этой причине и надетые владельцами, поскольку погода стала уже довольно тёплой и свой плащ я давно не носил. Некоторые надели широкие воротники, популярные у знати, в основном молодёжь.

А уж сколько разнообразных перьев торчало из беретов! Но перо попугая, подаренное мной Лансу, всё равно выделялось, на него смотрели. Также присутствующие явно обращали внимание на наши короткие ножны, и я даже впервые подумал о том, что возможно лучше использовать ножны от шпаг более привычной длины, чтобы не привлекать лишнего внимания. Я опасался за Ланса – он казался напряжённым и чересчур нервно оглядывался, видимо, пытаясь не допустить насмешек над собой. Мне внезапно показалось, что именно подобное поведение и может способствовать насмешкам в большей степени. Глядя на друга, я вдруг осознал, насколько сам подвержен мнительности, и его вид помогал мне поддерживать собственное спокойствие.

Мы с Венсаном, не сговариваясь, отволокли Ланса подальше в более-менее укромный угол. Сегодня должны были провести беседу с первыми пятьюдесятью кандидатами и, похоже, мы явились сюда одними из последних. Могло бы показаться странным такое обилие взрослых и довольно представительно выглядящих дворян, желающих поступить на службу с не очень большим жалованием и вдобавок в лёгкую кавалерию, к которой принято было относиться весьма пренебрежительно. Но видимо, многие рассудили так же, как Венсан, и решили довериться графу де Гибларту, по слухам, близкому другу герцога де Жуайеза. Его стремление придать лёгкой кавалерии новое значение, ввиду грядущих военных действий, сулило неплохие перспективы и желанный офицерский чин, гарантирующий весьма недурное жалование, и причём, всё это уже возможно в самом недалёком будущем.

Приглядевшись внимательнее, я обнаружил и стоптанные каблуки, и потёртость камзолов. Не у всех собравшихся финансовое положение выглядело удовлетворительным. Впрочем, как и у меня самого. Хоть мне пока не нужно было беспокоиться о том, где взять денег на новые подмётки, но что было бы, если б я приехал полгода назад? Если б я не устроился за это время на службу, то вполне мог и сам сейчас ходить со стоптанными каблуками. И 45 су в месяц могли бы показаться мне весьма недурным жалованием. Вряд ли тут вообще присутствовал ещё хоть один человек, кроме Ланса, кто мог бы себе позволить просто купить офицерский патент, стоивший в хороших полках весьма и весьма недёшево. Я почувствовал гордость за товарища, ради дружбы готового служить рядовым.

Тем временем слуга выкрикнул первое имя – господин Арман де Лонсо – и во флигель, в котором и происходил отбор, важно прошествовал высокий плотный мужчина с пышными усами и аж двумя пистолями, заткнутыми за пояс, также появившийся во дворе недавно. Кроме него никого с пистолями больше не было.

Минут через пять пышноусый мужчина столь же важно вышел из флигеля и направился к располагавшейся недалеко от нас группе дворян среднего возраста, а слуга объявил имя следующего соискателя.

- Арман, вас приняли? - громко спросили мужчину.

- Ну, разумеется! - густым басом откликнулся тот и рассмеялся довольным рокочущим смехом. - Как меня могли не принять?! Мы с графом старые знакомцы! А почему, как вы думаете, я оказался записан первым? Ха-ха!

- Арман, ну что там? Каковы требования к снаряжению?

- Всё узнаете господа! Всё узнаете! А впрочем - требования достаточно просты – славный резвый конь...

- Один?

- Один, господа, один. Обоз и вьючных лошадей граф обеспечит сам. Как и необходимых для похода слуг.

- Как слуг?.. Но позвольте?..

- Да, господа! Своих слуг, чёрт побери, придётся оставить! Как ни прискорбно.

- Без своих слуг? Однако, господа... Так что же, сразу в поход?

- Ну, поход не поход! Пока что станем лагерем в одном местечке. Нужно же обучить воевать некоторых!..

Пышноусый здоровяк довольно высокомерно посмотрел в нашу сторону. Ланс засопел и нагнул голову, но Венсан тут же задёргал его за рукав. И правда, ссорится сейчас было совсем не с руки. Ну а насчёт слуг – тут я испытал облегчение, поскольку подумывал нанять слугу, так как дворянину без слуги неприлично, хотя и надобности в нём пока никакой не было, Тибо успевал везде, к тому же мои потребности в его услугах были крайне невелики. Матушка не любила дармоедов в доме и меня к тому приучила, у нас слуг жило совсем немного.

- Арман, ну а что с военным снаряжением?

- Пистоль, господа! - здоровяк похлопал по рукоятям двух своих пистолей. - Достаточно одного, но кремнёвый, господа!

- А как же колесцовый?

- Только кремнёвый! Колесцовые чересчур капризны, господа, и могут подвести в бою! Вы же знаете.

Наступила очередь Венсана насупиться – у него пистоль был довольно старый и с колесцовым замком. Впрочем, Ланс тут же ободряюще потрепал его по плечу, но Венсан всё равно продолжал выглядеть озабоченным.

Вокруг Армана собрались уже почти все присутствовавшие во дворе.

- А ещё аркебуза и добрый палаш! - громко объявил тот оглядываясь. - Порохом и пулями граф обеспечит!

- Ну хоть аркебуза-то не с кремнёвым замком? - со смехом поинтересовался кто-то.

- Можно и с фитильным. Но господа! Сами понимаете, что это снижает боевую способность нашей роты! А если дождь, господа? А на нашу роту будут возлагаться особые задания чрезвычайной важности! Возможно, нам даже придадут преподобного... - тут здоровяк осёкся будто с некоторым испугом, но тут же воспрял духом. - Рота графа де Гибларта будет служить образцом! Так что вы сами должны понимать ответственность!.. И, между прочим, возле Сент-Антуанских ворот есть оружейник, который всего за 30 су меняет на аркебузе фитильный замок на кремнёвый!

- За сколько?! Всего-то, Арман?! Ха, какой пустяк! - послышались саркастичные возгласы.

Сама фитильная аркебуза в неплохом состоянии стоила около 8 су.

- Но если скажете, что я посоветовал, - продолжил Арман. - То каналья сбросит несколько су! Это немало, господа!

- Так что же? Граф говорил про это? Что желательно замок менять?

- Упоминал, - с несколько загадочным видом обронил здоровяк.

У меня появилось подозрение, что если обратиться к этому оружейнику, то недурственная часть от этих 30 су отправится в обширный карман бравого усача. Но в его словах имелся смысл – конечно, кремнёвый замок на аркебузе для боя был гораздо удобнее. Даже и с лошади можно выстрелить и к выстрелу не нужно заранее готовиться. Это могло спасти жизнь. Но 30 су?!

…

Тем временем слуга продолжал выкрикивать имена, и дворяне продолжали заходить во флигель. Постепенно установился определённый ритуал – если дворянин, выйдя, утвердительно кивал, то присутствующие некоторое время хлопали в ладоши, а вышедший оставался со всеми, а если отрицательно качал головой, то присутствующие учтиво кланялись, неудачник также кланялся и уходил под негромкие пожелания удачи.

Тех, кому отказали было не так уж и много, но постепенно в отсеве обнаружилась определённая закономерность. Мы с удовольствием участвовали в этой игре, пока не подметили данную закономерность – почти все юноши на вид одного с нами возраста или немного старше, располагавшиеся выше нас по списку, оказались не приняты. Исключение составил только один юный господин чрезвычайно угрюмой наружности. Также не приняли на службу всех чересчур взрослых, на вид старше 35 лет. Но это нас не касалось, а вот отношение к самым юным вызывало всё большую озабоченность. Тревожное предчувствие росло и крепло, и вот, наконец, очередь дошла и до нас. Первым вызвали Ланса.

Ланс гордо задрал подбородок, дерзко посмотрел на здоровяка Армана и уверенно вошёл внутрь.

Вошёл он, а я внезапно понял, что именно сейчас решается и моя собственная судьба. Если Ланса не примут, то и мне не следует сюда поступать. Потому что это будет совсем не по-товарищески, если кого-то из друзей не примут, а остальные останутся служить.

Странно было, что я раньше об этом не подумал. На миг во мне даже мелькнула досада на подобную несправедливость, но я тут же с негодованием её придушил. Дружба ведь гораздо важнее! И мне чрезвычайно повезло, что я встретил таких друзей! Правда, не очень давно – снова влез этот противный голосок, но я его придушил. Ничего. Сюда не примут – найдём ещё что-нибудь. Главное – быть сейчас вместе, пока действительно непреодолимые обстоятельства нас не разлучат!

Обычно подчёркнуто спокойный Венсан покусывал губу. Похоже, мы думали об одном. Встретились взглядами, Венсан кивнул. Я кивнул в ответ.

Пытка ожиданием продлилась недолго, не дольше, чем с остальными, но для меня она растянулась порядком. Наконец дверь распахнулась и на пороге показался Ланс. По его торжествующей улыбке сразу всё стало ясно. Мы зааплодировали, и уже Венсан отправился на приём, я успел лишь напоследок тронуть его за плечо.

Ланс сиял и расточал эту свою довольную улыбку направо и налево, особенно направо, в сторону Армана. Усы у того зашевелились, он наклонился к своим товарищем и сказал им что-то неслышное. Раздались приглушённые смешки. Я с тревогой посмотрел на Ланса, но тот был слишком великодушно сейчас настроен. Казалось, он совсем не переживает за Венсана. Впрочем, это же не его идеей было сюда поступать. Так что он, видимо, и не огорчится особенно.

Скрипнула дверь и на пороге появился Венсан. Выглядел он сосредоточенным. Чересчур сосредоточенным и моё сердце тревожно замерло. Но тут Венсан утвердительно кивнул и улыбнулся своей скупой улыбкой. Мы с Лансом даже крикнули что-то от восторга.

Не может быть – думал я, идя к заветной двери. Не может такого быть, чтобы меня сейчас не приняли! Такого просто не может быть! И внутри у меня неожиданно появилась спокойная и твёрдая уверенность, что всё выйдет как нужно. С этой внутренней уверенностью, заранее улыбаясь, я вошёл в распахнутую слугой дверь и коротким коридором проследовал в небольшую залу. Поднял глаза на сидевших за длинным столом, и улыбка моя безвольно обвисла – в центре сидел тот самый гасконец. Тот самый.

- Ты?! - прорычал он.

- Вы?! - не смог сдержать удивлённого восклицания и я.

Гасконец свирепо посмотрел на сидевшего слева от него секретаря и схватил бумагу, лежавшую перед тем. Схватил и вперился в неё взглядом.

Ещё тогда возле кузни я понял, что он не смирился с поражением и затаил на меня злость. И немалую. Хоть это и не очень благородно, но вот такой человек.

Почему же мне и в голову не пришло, что граф де Гибларт и гасконец Жером могут быть одним человеком? - растерянно думал я. Известно ведь было, что это близкий друг герцога.

Я чувствовал полнейшую потерянность. Мои друзья так радовались. Нужно будет убедить их всё равно остаться здесь на службе! Как-нибудь убедить. Придумать что-то, пускай не страдают из-за меня.

- Георг де Вилар! - прорычал моё имя гасконец, ткнув пальцем в листок. - Ну конечно! То-то мне показалось знакомым! Я ведь плохо расслышал ваше имя, юноша, - издевательским тоном сказал он, плотоядно глядя на меня. - А вы так облегчили мне поиски! Ха! Вы же...

Но тут он внезапно осёкся и странно глянул вбок на сидевшего по другую руку дворянина. Дворянин этот выглядел весьма примечательно – через его левый висок и скулу тянулся безобразный багровый шрам, уходя и теряясь в седой бородке, берет прикрывал тоже полностью седые волосы, но глаза выглядели молодыми и смотрели на меня чересчур пристально. В глазах этих читались ум и невероятное спокойствие, будто обладатель этих глаз видел уже всё возможное, что доступно увидеть глазами смертного в этой жизни. Габаритами он уступал гасконцу, но при этом от него исходило явственное ощущение силы. Я даже на миг встревожился, что передо мной сидит исполненный Веры, но затем понял, что это просто прошедший через очень многие испытания воин.

Гасконец с раздражённым видом толкнул лист обратно к секретарю и задумчиво побарабанил пальцами по столешнице.

И тут я вдруг понял, что о нашем с ним поединке, возможно, никто и не знает. Кроме герцога, разумеется. По крайней мере, точно не знает этот военный. И что гасконец в данный момент опасается того, что если он продолжит со мной разговор в таком тоне, то правда может всплыть. А ведь он должен хромать сейчас! Наверняка ещё не зажило до конца.

Впрочем, это моё открытие ни на что особенно не влияло, кроме того, что граф не может мне сейчас наговорить всяких обидных слов. Что уже неплохо, конечно. Ведь в противном случае, имея такой высокий, как оказалось, социальный статус он может и не принимать мой вызов, если не захочет. А он наверняка не захочет. Просто может приказать слугам меня вышвырнуть, и всё. А если всё же решится обругать? Может, просто повернуться прямо сейчас и уйти?

- Вычёркиваем, значит? - будничным тоном спросил секретарь, верно оценив реакцию господина.

Гасконец нервно ощерился, глянул на секретаря и потом снова ещё разок на военного.

- Зачем же вычёркивать?! - со злостью осведомился он. - Я немного знаю этого юношу... И считаю, что он мне пригодится! Да, решено! Так что – зачисляй!.. Вы же не против, капитан?

- Не против, - помедлив, спокойным голосом отозвался военный. - Юноша выглядит многообещающе. Как и его друзья.

Глаза гасконца сверкнули, а губы сложились в ухмылку. Похоже, он только сейчас догадался, что заходившие передо мной молодые люди были моими друзьями. А вот проницательный капитан это без труда вычислил. И друзьям теперь явно тоже грозили неприятности.

- О да! - воскликнул граф. - Юноша толковый! Довольно ловок и, что самое главное – не болтлив! Знает, что длинный язык приносит только вред!

Сказав это, он впился в меня таким зловещим взглядом, что я сразу понял, кому может принести вред мой язык. Всем, кем я дорожу, видимо. Вообще всем, учитывая могущество и очевидную злопамятность такого человека.

И тут я понял, что пришло время хорошенько подумать. Пока что я лишь эмоционально реагировал на происходящее. Ситуация оказывалась немного странной и, как выразился бы мой дядюшка, обучавший меня под настроение в том числе и шахматным премудростям – патовой.

Гасконец по моему удивлению от встречи понял, что если я кому-то и рассказывал о неудачно для него закончившемся поединке, то не мог указать точно на него. До сей поры.

А я понял, что герцог по какой-то причине не раскрыл ему моего имени, которое не мог не запомнить, поскольку, в отличие от гасконца и его полуоглушённого слуги, пребывал в здравом состоянии.

Не раскрыл, не желая, чтобы тот мне отомстил? Глядя на графа сейчас, я был уверен, что он интересовался.

Это можно расценивать, как возможное покровительство герцога?

Впрочем, сейчас это неважно.

Что будет, если я просто повернусь и уйду?

В этом случае и я, и мои друзья окажемся объектами мести. И как далеко может зайти граф – неясно. Похоже, что очень далеко. В этом случае он не ограничится местью лично мне, что ясно дал почувствовать.

Ещё раз.

Я сейчас представляю для гасконца не только объект мести, но и угрозу. Угрозу выставить его в не особенно приглядном свете. И он явно хочет первым делом устранить эту угрозу, и предлагает мне что-то вроде соглашения – записывает меня в роту и настойчиво призывает помалкивать. Таким образом, угрозу он пока устраняет. Ну а с местью что-нибудь придумает, ведь я буду в его роте.

А что было бы, учитывая его нрав, если б он раньше узнал моё имя, о чём я легкомысленно и не думал? Убийц вряд ли бы стал подсылать, всё-таки благородный человек, но вот просто приказать крепко меня избить – это вполне. Но на службе подобное уже недопустимо. И что же он сделает?

Пауза затягивалась.

А есть ли вообще выбор?

Гасконец продолжал испепелять меня взглядом.

- То, что юноша умеет держать язык за зубами – весьма похвальное качество, - негромко проронил капитан.

Я внимательнее всмотрелся в него и решился.

- Много болтать действительно очень вредно, - поклонился я. - Благодарю. Клянусь честью, что буду служить достойно! И не болтать лишнего!

Глаза гасконца сощурились, пытливо в меня вглядываясь, затем он удовлетворённо кивнул.

- Хорошо, - сказал. - Можете идти.

Я поклонился и вышел.

Глава 9

Понятно, что никакой радости от своего зачисления я не испытывал. В голове мельтешила стая беспокойных мыслей. Но увидев друзей, с тревогой вглядывавшихся в моё озабоченное лицо, я сделал над собой усилие и изобразил улыбку. Собравшиеся поаплодировали, но довольно жидко, мне уже после выхода Венсана показалось, что им не по нраву, что в роту записывают подобных юнцов.

- За тебя тоже капитан вступился? - с довольной улыбкой спросил Ланс, пожимая мне руку. - Граф не хотел принимать ни меня, ни Венса! Но капитан рекомендовал взять. Так и сказал - "рекомендую принять"! Тебя тоже?

- Ну... - протянул я неуверенно. - Да.

Вот я и начал врать друзьям. А сколько ещё вранья предстоит?

- Капитан де Кассен! Ну надо же! - продолжал Ланс. - Служить под началом этого человека немалая честь! Вот повезло, так повезло! Венс – благодаря тебе, чёрт ты такой! И всё как задумано – вместе будем! Георг, надо нам Венса как-то отблагодарить!

- Как? - поинтересовался я.

И сам почувствовал, что прозвучало это чересчур отстранённо, вяло.

Отблагодарить.

Что делать теперь?

И если б не Венсан, кстати, то мы с гасконцем могли благополучно потеряться и не было бы сейчас этой проблемы. Весьма нешуточной проблемы. Угрожающей теперь и моим беспечным друзьям. А виноват в этом только я! Моё замешательство сменилось раскаянием.

Я связал себя словом и рассказать друзьям ничего не мог. Но этого мало, нужно ещё и вести себя так, чтобы они ничего не заподозрили! Потому что гасконец наверняка почувствует неладное, может заметить по их поведению, а он теперь наверняка будет пристально следить не только за мной, но и за ними. Мне необходимо было вести себя совершенно естественно. Ланс зачастую спешил с выводами, но глаз у него был острый. А Венсан вообще поражал своим умом и тонкостью суждений.

- Конечно, нужно отблагодарить! - воскликнул я поскорее, перебив недоумение, уже появившееся в глазах друзей. - Предлагаю... Предлагаю затащить его в весёлое заведение мадам Монтелье и запереть там!

- Точно! - со смехом подхватил Ланс. - Пускай эти пчёлки соберут мёд с цветка невинности нашего гордеца!

- Подожди! - перебил я. - Что ты такое говоришь?! Ведь это же он сам должен быть пчёлкой?!

Необычайно рыцарственно относящийся к женщинам Венсан покраснел и отвернулся. Мы с Лансом, смеясь, тормошили его и я с удовлетворением видел, что друзья мои веселы, радуются жизни и опасность разоблачения отступила. Только бы граф сейчас не вышел, подумалось мне, а то ещё решит, что мы смеёмся над ним.

Незаметно приём оставшихся кандидатов закончился, появился секретарь и прочитал с листа то, что уже сообщил здоровяк Арман про необходимое снаряжение. О том, какой замок должен быть у аркебузы, ничего записано не было, лишь уточнялось, что она должна быть трёх футов и калибром 5 линий. Такой же калибр был у моего пистоля. Ещё секретарь сообщил приятную новость, что в лагере всем выдадут по 20 су в зачёт жалования. И сообщил название местечка, в которое следовало прибыть через четыре дня. Не все знали, где оно расположено, в том числе и мы, но всезнающий Арман тут же разъяснил, как туда добраться. Оказалось, что находится оно всего в половине дня пути от Парижа.

…

Время, остающееся до начала нашей службы, мы посвятили последним увеселениям и подготовке. У меня вполне получалось вести себя непринуждённо, единственное, что я сам за собой теперь периодически подмечал, что гораздо чаще стал оглядываться. Причём весомой причины для этого не было – вряд ли граф решил бы сейчас предпринять какие-то враждебные действия. К чему? Мы и так скоро приедем в лагерь и окажемся в его власти. Разве что, шпиона мог послать для слежки? Чтобы я не ускользнул? Но в этом случае – пускай следит, ускользать я никуда не собирался. Всё это я прекрасно понимал, но тем не менее оглядывался.

…

Что касается подготовки – Одиссеем я был вполне доволен и ни на какого другого коня менять его не намеревался. Выглядел мой конь не слишком представительно, довольно обыкновенно, но при этом бегал весьма резво и отличался исключительным упорством характера – бежать мог долго и самоотверженно. Я сводил его к кузнецу, чтобы тот почистил копыта и заново приладил подковы. Проверил седло, подпруги – всё было исправно и могло послужить ещё долго. Одиссей, проживая в конюшне, успел даже немного растолстеть и теперь посматривал на меня с некоторой озабоченностью, совершенно справедливо подозревая в том, что скоро я нарушу его сытую и спокойную гармонию.

Все необходимые для походной жизни вещи у меня были, включая второй плащ, котелок и запасное огниво. Моему пистолю итальянской работы даже Ланс завидовал, настолько тот был сделан изящно и тонко для столь убийственного оружия. У него самого было два пистоля голландской работы, тоже, впрочем, изготовленные довольно искусно. Но замок на моём пистоле был более ловкой и безотказной конструкции, и с более сильной пружиной.

Мы с Лансом сообща смогли уговорить Венсана поменять его старый пистоль с колесцовым замком на один из Лансовых. Венсан, вполне охотно принимавший то, что Ланс оплачивает все жизненные расходы, никаких дорогих подарков принимать не желал. Его гордость вступила в отчаянное противоборство с необходимостью, поскольку денег на покупку подходящего к требованиям пистоля у него, как я полагал, не было, а продавать свой, который всё равно стоил недёшево, он по каким-то причинам отказывался. Во время нашего с ним спора меня поразило одно событие. Мы сидели за столом и убеждали Венсана, а он слабо возражал, что секретарь про замок на пистоле ничего не говорил, что колесцовый замок придумал великий Леонардо и он вполне удобен. Возражал и иногда поглядывал на Леопольда, стоявшего неподалёку и прислушивавшегося к спору. И в какой-то момент я краем глаза заметил, как Леопольд утвердительно кивнул, и почти тут же Венсан согласился с нашими доводами. Меня очень интересовали его необычные отношения со слугой и вообще загадочная личность Леопольда, но на мои расспросы друг почему-то отвечал уклончиво и менял тему, а сам слуга отвечал настолько односложно, что без правильных вопросов разобраться было невозможно. А излишне усердствовать в расспросах мне казалось неловким, учитывая нежелание самого Венсана распространяться на эту тему.

…

Мы посетили оружейника у Сент-Антуанских ворот, которого рекомендовал Арман, но кремнёвые замки, которые он предлагал к установке, оказались не очень хорошего качества – неважная подгонка деталей, будто делалось всё наспех и довольно слабая пружина. Оружейник действительно согласен был несколько сбавить стоимость, но, впрочем, тут же выяснилось, что всё равно с установкой выйдут те же 30 су.

Мы обошли ещё нескольких оружейников – аркебуз или мушкетов с уже установленными кремнёвыми замками не нашлось. Один из оружейников объяснял, что делают такие аркебузы только на заказ для богатых клиентов, использующих их на охоте, а для войны подобное оружие спросом не пользуется. Господа таким не воюют, а простым солдатам дорого, им и фитильное годится.

У этого оружейника имелись вполне неплохие фитильные аркебузы по 8 су, только для наших нужд их следовало укоротить до трёх футов. Также я у него облюбовал хорошей работы мушкет всего за 18 су. Даже жалко стало, что он мне без прямой надобности, просто так, конечно, подобную тяжесть на Одиссея взваливать не стоило.

Были у оружейника и неплохого качества кремнёвые пистоли по 35 су. Он предлагал переставить замок с пистоля на аркебузу, но для этого требовалось купить сам пистоль и отдать ещё 7 су за работу. Итого получалось 50 су с покупкой аркебузы.

Мы вышли из лавки посоветоваться. Венсан собирался приобрести простую фитильную аркебузу и довольно скромный палаш за 12 су. На это, сказал, у него средств как раз хватает. У меня оставалось 44 су и, похоже, мне следовало повторить покупку Венсана. Но Ланс был несогласен. Он категорически не желал выступать в поход с жалкой фитильной аребузой, но и не хотел покупать кремнёвую только для себя. Честно разобравшись, я понял, что испытываю полную готовность принять от него подобный подарок, но неожиданная щепетильность Венсана не позволяла мне это сделать.

В итоге Ланс рассвирепел, а затем предложил весьма достойный и неожиданный выход – я и Венсан отдаём все имеющиеся деньги, он добавляет сколько нужно, и мы покупаем всем нам хорошее вооружение. А затем, после того как приедем в лагерь и получим по 20 причитающихся нам су, он обязуется жить только на них и впредь быть с нами в совершенно равных финансовых условиях. А все данные ему отцом деньги, сказал, вообще оставит на хранение у ростовщика, а ещё лучше закопает в лесу. Честно говоря, я уже привык к некоторой роскоши в еде и увеселениях за счёт щедрого друга, и такое предложение мне не особенно понравилось. Но зато оно вполне удовлетворило гордость Венсана, так что мы решили именно так и поступить. Только хорошо бы, подумалось мне, немного позже всё-таки убедить Ланса оставить хоть часть денег при себе про запас, на всякий непредвиденный случай.

Оружейник пообещал исполнить наш заказ за два дня, как раз к отъезду и мы вручили ему задаток. Ланс вдобавок посулил доплатить, если тот обточит деревянные части аркебуз и сделает их более изящными и соответствующими облику их благородных владельцев.

Ещё Ланс уцепился за кирасу с наплечниками, стоившую 25 су и, по уверению оружейника, испытанную пулей. Он утверждал, что её не пробил пистоль с десяти шагов. Ланс тут же загорелся мыслью проверить это утверждение, но оружейник настаивал, что в случае успеха испытания Лансу придётся кирасу купить. На что я вмешался и убедил друга в бесполезности подобной покупки. Ведь мушкетную пулю она всё равно не сдержит, да и аркебуза наверняка пробьёт её шагов с тридцати, а в ближнем бою лучше полагаться на подвижность и ловкость, что с подобной тяжестью весьма затруднительно.

…

Наутро после изрядной пирушки, устроенной нами накануне отъезда, вылеченные эликсиром Тибо, правда, вылеченные немного не полностью, мы выехали из Парижа. Уже ярко светило почти летнее солнце, снаряжение было подогнано, карабины, как назвал оружейник наши изящные аркебузы с кремнёвыми замками, были надёжно приторочены и жизнь представлялась дивным приключением, обещающим щедрую награду и исполнение всех возможных желаний. Ланс тревожился о поведении Тибо, вместе с Леопольдом, оставшимся жить в снятой, как оказалось, на год квартире, но Венсан утверждал, что Леопольд за ним присмотрит и чересчур вольничать не позволит. Я чувствовал, что его утверждению вполне можно доверять. Расстегнув камзол, блаженно жмурясь на солнце, поглядывая на друзей и открывающиеся пейзажи, я испытывал полнейшее довольство и чувствовал, что жизнь моя удалась на славу.

…

Лагерь располагался вблизи небольшого поместья, как выяснилось впоследствии, принадлежавшего графу и подаренного ему в числе прочей собственности королём за некие неизвестные заслуги. Недалеко от поместья на краю обширного луга стояли шатры, меж которыми бродили уже успевшие прибыть наши новые однополчане. Лошади теснились у длинной коновязи с насыпанным в ясли овсом. Одиссей, заметив их, коротко заржал и попытался ускориться, так что мне пришлось его сдерживать – хотелось въехать в лагерь со степенностью бывалого воина.

Дорога заняла больше, чем полдня и я чувствовал некоторую усталость. Наше утреннее воодушевление давно растаяло, хотя мы и пытались его поддержать, остановившись пообедать в таверне, а затем в подходящем месте испытав наши карабины. Били они превосходно, осечек вовсе пока не давали и показывали недурную точность на пятидесяти шагах.

Мы, не развьючивая пока, привязали лошадей и направились к Арману, который обнаружился неподалёку. Здоровяк, шевеля пышными усами, что-то рассказывал собравшимся возле него воинам. Он выглядел в точности как в Париже, даже в полевом лагере щеголяя шитой золотом перевязью, двумя пистолями за поясом и соколиным пером в берете.

- Фи, Арман, - услышали мы, подойдя ближе к компании. - Подобные сравнения пристали разве что конюху!

Все захохотали.

- Ну я же не виноват, господа, что у этой дамы настолько выдающийся круп! - воскликнул здоровяк и вызвал новый взрыв хохота.

Венсан поморщился на подобное сравнение. Конечно, оно было грубым, но вполне соответствовало атмосфере солдатского лагеря, и я на миг пожалел своего чувствительного товарища, которому теперь наверняка придётся выслушивать и ещё более грубые сравнения. Себя я ощущал вполне готовым к подобному испытанию, ну а Ланс так уже и вовсю ухмылялся.

- Простите, господа, - громко спросил я, дождавшись паузы. - Мы только что прибыли и не знаем, к кому обратиться за дальнейшими указаниями. Может быть, вы...

- Господи, что же нам делать теперь с этими детьми?! - громко воззвал Арман, прервав меня и обратив лицо к небу. - Дать им какую-нибудь игрушку и пускай играются? Но у меня нет никаких детских игрушек!

- Может быть, с моей шпагой поиграемся?! - звонко крикнул Ланс, перекрывая вновь зазвучавший смех. - Не желаете, сударь?!

- Как? - переспросил Арман. - Расступитесь-ка, господа, дайте разглядеть!.. Ну конечно! И шпаги детские! Тоже не выросли пока? Что же у вас ещё не выросло?

Раздался новый взрыв хохота. Гасконец, насколько я помнил, тоже угощал меня подобной шуткой. Ланс побледнел. Арман возвышался над ним, превосходя ростом на голову. И шпага у него была впечатляющей длины, даже длиннее принятой, впрочем, вполне подходящей к его здоровенным рукам. Дуэлей Арман явно не боялся, поскольку имел весомое преимущество перед обычным соперником.

- Длины моей шпаги вполне достаточно, чтобы продырявить вам брюхо! - прорычал Ланс.

- Вы слышали, господа? - не унимался балагур. - Кажется, комар пищит? Не пойму только в каком ухе!

- Ну полно, Арман, - попытался урезонить его один из присутствующих. - Не стоит задирать этих юношей. Будь милосердней. Нам вместе теперь служить.

- Милосердным будет немного остудить их пыл! - парировал здоровяк. - Чтобы сразу предостеречь от ошибок! Пусть знают, с какими людьми им выпала честь служить и, чёрт побери, начинают учиться! Небольшой укольчик, господа! И я даже знаю куда, раз уж мы заговорили про конюхов и части лошадей!

Он снова засмеялся, но теперь уже без поддержки. Присутствующие посерьёзнели и переглядывались.

- К вашим услугам! - яростно крикнул Ланс и выхватил шпагу. - Только предупреждаю, что я вашей филейной частью не ограничусь!

- Вы сами видели, господа – не я бросил вызов! - сказал Арман, оглядывая присутствующих. - Попрошу засвидетельствовать! Не здесь, юноша, не здесь! Проведём наш урок в более укромном месте.

Он повернулся идти и неожиданно замер, глядя на кого-то. Я проследил за направлением его взгляда и с удивлением обнаружил стоявшего неподалёку, возле одного из шатров, нашего капитана. Я успел проникнуться к нему уважением не только из-за его необычного внешнего вида, но и под влиянием рассказов Ланса о подвигах капитана де Кассена во Фландрии и Голландии. Я до этого видел его сидящим за столом и не имел представления о росте капитана. Судя по рассказам Ланса, он должен был быть богатырём, но я помнил, что капитан не показался мне крупным человеком. Теперь и вовсе выяснилось, что ростом он даже немного меньше самого Ланса. Но, встретив его взгляд, я мгновенно забыл о росте. Взгляд был так же спокоен, как и несколько дней назад и демонстрировал недюжинную внутреннюю силу.

- Это только шутка, господин капитан! - сказал Арман, оправдывающимся тоном, но при этом и с долей наглости.

Капитан тем временем, не двигаясь с места, неторопливо оглядел каждого из нас с ног до головы. Ланс под этим взглядом поспешно сунул шпагу обратно в ножны. Затем капитан ещё раз внимательно посмотрел на Армана и подошёл ближе.

- Если кто-то, - негромко сказал он, обводя взглядом окружающих. - Намеренно ранит своего боевого товарища, то по закону военного времени будет считаться государственным преступником, по злому умыслу ослабляющим боевую готовность государства... И по моему личному приказанию таковой человек будет немедленно вздёрнут на сук.

Эти слова камнем упали в наступившую тишину.

- Но капитан! - не выдержал здоровяк. - Этот...

Недоговорив, он оборвал свою речь под обратившимся на него взглядом.

- Тот, кто ищет ссоры, - продолжил капитан, глядя уже только на Армана. - С презрением относится к своим боевым товарищам. Этим он намеренно ослабляет боевую готовность подразделения. Таковой человек будет жестоко, но справедливо наказан.

Капитан перевёл взгляд на Ланса, и тот потупился.

- Прошу донести это до всех, - сказал капитан и ещё раз посмотрел на собравшихся.

Эти его взгляды напоминали мощное и потому довольно экономно расходуемое оружие.

- За мной, - кивнул капитан нам и повернулся идти.

Глава 10

Капитан подвёл нас к стоявшим несколько в отдалении двум небольшим шатрам. В одном из них располагался стол, за которым сидел секретарь графа де Гибларта. Капитан устроился рядом. Мы представились, и секретарь отметил наши имена в лежавшем перед ним листе. Затем вынул из-под стола объёмистый кошель и отсчитал каждому из нас по 20 су. Капитан в продолжении этой процедуры молча и внимательно нас рассматривал. Я всё ещё несколько робел от его взгляда и чувствовал себя довольно скованно.

- Куда этих господ? - спросил секретарь.

- В десяток сержанта де Фуазье, пожалуй, запишите, - промолвил капитан. - Всё, господа, устраивайтесь, ваш шатёр под номером пять. Разыщите господина де Фуазье, он подскажет нужное... Поздравляю вас с поступлением на службу в Серебряную роту графа де Гибларта!

Эти слова он произнёс, значительно возвысив голос.

- Да здравствует король! - переглянувшись, не очень стройно откликнулись мы.

Капитан поморщился и покрутил пальцем в воздухе, показывая, чтобы повторили.

С третьего раза у нас получилось удовлетворительно. …

Возле входов в шатры на полотне действительно были намалёваны цифры. Сержант де Фуазье оказался господином средних лет с бородкой и быстрыми цепкими глазами. Я видел его прежде во дворе у графа, где он вместе с нами ожидал своей очереди. Мы представились и разъяснили, что нас определили в его десяток. Показалось, что в глазах сержанта мелькнуло неудовольствие, но он никак не стал его демонстрировать, держался с нами сухо, но вежливо.

Спать нам предлагалось прямо на земле, подстелив собственные плащи и используя седло вместо подушки. Седлать и на ночь рассёдлывать своих лошадей мы должны были сами. В скором времени предполагался ужин, ротный повар уже готовил рагу на костре. Больше ничего интересного сержант, также прибывший не так давно, сообщить не мог.

У меня появилось ощущение, что он сам несколько удивлён своим назначением в сержанты. Но впрочем, это ведь наверняка означало прибавку к жалованию, а по виду де Фуазье нельзя было сказать, что он купается в роскоши.

Мы вернулись к нашим лошадям и, поглядывая на вновь что-то рассказывающего слушателям Армана, расседлали их и навьюченные пожитками вернулись к шатру с цифрой пять. Ланс ворчал, что граф мог бы и расщедриться на тюфяки, чтобы не заставлять благородных людей спать на земле. Я предложил сходить после ужина в деревню и попытаться купить сена или хотя бы соломы. Спать на земле без особой нужды мне тоже не очень хотелось, но насчёт тюфяков я с Лансом не соглашался – наверняка они бы кишели клопами, а я к этим неблагородным животным испытывал инстинктивную неприязнь.

В шатре обнаружился тот самый запомнившийся мне юноша угрюмой наружности, по виду наш ровесник. Мы познакомились, звали его Люк д'Абинар. Родом он оказался из Гиени и мы, узнав об этом, переглянулись – в данной провинции в основном жили одни протестанты. Ни о чём большем расспросить Люка не удалось, он не ответил на очередной мой вопрос и, отвернувшись, просто вышел наружу.

При размещении у нас возникла некоторая проблема – внутри уже насчитывалось семь более-менее оборудованных лежбищ, обозначенных сёдлами в изголовье, расстеленными плащами, оружием и седельными сумками. С нашим прибытием, как выяснилось, десяток был полностью укомплектован, но лежаки оказались расположены неплотно и места нам троим, чтобы лечь рядом, не находилось. А передвигать самостоятельно чужие вещи мы поостереглись. Свалили наше добро кучей посередине и снова отправились за сержантом.

Он заглянул внутрь, быстро ухватил суть и на лице его снова промелькнуло неудовольствие.

- Пятый десяток построиться у шатра! - громко крикнул де Фуазье.

В лагере было довольно шумно и суетно, раздавалось много криков и смеха. Настроение почти у всех наблюдалось приподнятое, несмотря на ближайшую перспективу спать на земле. Многие с надеждой посматривали в сторону большого костра, разведённого поваром.

Сержанту пришлось крикнуть ещё несколько раз, прежде чем у входа в шатёр собрались все представители пятого десятка. Почти все.

- Арман! - крикнул в уже темнеющую за шатрами пустоту один из пришедших. - Арман!

Теперь я мог понять неудовольствие, мелькавшее на лице де Фуазье. Мало того что в его десятке оказалось четыре молокососа, так ещё и явно не любящий покорность здоровяк Арман. И ещё я попробовал оценить замысел капитана, для чего-то определившего нас в один десяток с человеком, с которым у нас намечалась нешуточная ссора. Да и вообще я был уверен, что здоровяка самого назначат сержантом. Может, от разочарования он на нас и набросился?

- Готье, сходите за Арманом, - раздражённо приказал сержант дворянину, кричавшему в темноту.

Полностью того звали Готье де Монто, родом он был из Гаскони, как и граф, тоже чернявый с подвижным бритым лицом и явно весёлого нрава.

- Я бы сходил, - откликнулся он. - Так ведь этот господин меня не послушает!

- Проклятье! - проворчал де Фуазье и сам отправился за Арманом.

Мы тем временем познакомились с другими сослуживцами. Двое были из Нормандии, но объединяло их только это, в остальном они сильно различались. Лазар де Бьевиль – немалых пропорций, впрочем, уступавших пропорциям Армана, молодой человек с простым и добродушным лицом. Второй – Тьери д'Эрн мне не очень понравился, хотя веских причин для неприязни не было, на вид он походил на нашего сержанта, тоже господин лет тридцати с усами и бородкой, но обладавший странным будто всё время оценивающим взглядом. Ещё один – Блез де Верле из Шампани выделялся тихим пришепётывающим голосом и осторожными движениями небольшого зверя.

Прошёл слуга и расставил горящие фонари возле входа в шатры.

- Ну что ещё? - недовольным тоном пробурчал Арман, появившись из темноты.

Тут он заметил нас и выругался.

- Господин де Лонсо, займите своё место в строю! - сказал де Фуазье, постаравшись произнести это внушительно.

Здоровяк смерил его взглядом.

- Мы с графом... - начал он.

- Займите место или я на вас пожалуюсь! - крикнул сержант.

Я видел, что за этой сценой с любопытством наблюдают представители других десятков, ожидая реакции Армана. Но тот, видимо, решил сегодня больше не привлекать внимание капитана, скривившись, встал к нам в шеренгу и после отмалчивался.

Я почувствовал уважение к де Фуазье, не побоявшегося испортить отношения со знакомцем графа. Воодушевлённый успехом, сержант продолжил командовать и вынудил освободить нам место в шатре.

Больше ничего примечательного в этот день не случилось. Повар положил нам в котелки довольно аппетитно пахнущее рагу и налил по кружке молодого вина. Затем мы сходили в деревню и набрали себе соломы. Я шёл по ночному полю под густо усыпанным звёздами небом, нёс перед собой охапку соломы, рядом шли мои друзья, мы тихонько переговаривались, вспоминая события дня, и я внезапно поймал себя на мысли, что возможно это вот, происходящее прямо сейчас, станет одним из лучших воспоминаний моей жизни.

…

Разбудил нас звук трубы. Следом за ним раздался зычный голос капитана, который, как оказалось, мог быть зычным. Он скомандовал построиться, не одеваясь, перед шатрами, а затем отправил нас бегать в одних подштанниках и босиком по лугу. Сие упражнение было мне знакомым, дядюшка практиковал его на мне, но многие тихонько ворчали о том, что негоже заставлять дворян бегать, да ещё в таком виде на посмешище деревенским. На пыхтящего Армана я вообще старался не глядеть от греха подальше.

Затем умылись возле здоровенной бочки, оделись, позавтракали, запивая завтрак молоком, оседлали лошадей и начались военные занятия.

В таком вот режиме мы существовали следующие два месяца.

Занятия были разнообразные. Мы отрабатывали различные конные манёвры, капитан добивался от нас полной слаженности действий. Упражнялись в стрельбе из аркебуз в пешем строю, упражнялись в стрельбе в конном строю. Стреляли залпами и по готовности. Рубили палашами на скаку соломенные чучела.

В стрелковых занятиях мне удалось отличиться. Вернее, не только мне, но и моим друзьям, которые были снаряжены так же, как я. Ещё в Париже они заказали себе у швеи пояса с кармашками, какой был у меня. Мы привезли с собой промасленной бумаги и по вечерам накручивали себе на предстоящий день заряды с порохом и пулями. Капитан обратил внимание на наш способ заряжания, похвалил и распорядился доставить из Парижа бумаги, чтобы все крутили такие заряды. Так мы обрели знаменитость в Серебряной роте.

Ещё капитан обратил внимание на наши ладные карабины и тоже похвалил. В пятом десятке кремнёвая аркебуза оказалась ещё только у Армана. Такое же соотношение было у всей роты, примерно треть обладала кремнёвыми аркебузами. На одном из собраний капитан приказал до начала похода всем обзавестись подобными и сказал, что граф согласился частично возместить трату и всем выдадут дополнительно по 20 су.

Таким образом, учитывая, что никаких расходов в лагере не было, у меня к концу этих двух месяцев образовалась внушительная для меня сумма в 110 су. 11 упряжных лошадей или коров, если на деревенский счёт. И только лишь за то, что мне и самому почти всё время доставляло удовольствие. Военные упражнения увлекали меня. Конечно, это никаким богатством пока не было, даже на пару полновесных золотых экю не хватало, но ведь это только самое начало!

…

На исходе этих двух месяцев лагерь посетил граф. Он поселился в своём поместье и на следующий день появился понаблюдать за нашими упражнениями. Вместе с ним, как оказалось, приехал ещё один высокий гость, которого я узнал не без трепета в груди.

В этот день у нас планировалось что-то вроде экзамена. Заключался он в следующем – необходимо было разогнаться на лошади, резко её остановить в пятидесяти шагах от мишени и выстрелить по ней из аркебузы. Затем нужно было продолжить движение вскачь и возле метки в десять шагов выстрелить по мишени из пистоля уже на полном скаку. После этого достигнуть мишени и рубануть по разу палашом два соломенных чучела, стоявшие за ней.

Люди в роте был в основном достаточно ловкие, приученные к военным занятиям с детства, по принятому у дворян обыкновению. Но всё равно упражнение выходило трудным, мало кто попадал оба раза в мишень размером со взрослого человека. И лошадь не могла стоять спокойно, а на скаку тем более нужно было очень точно подгадать момент выстрела и приноровиться к раскачиванию лошади.

Дополнительная сложность состояла ещё и в том, что с момента начала движения от флажка, начинал бить барабан и удары эти шли на счёт. Все торопились, поскольку лучшему, попавшему в мишень оба раза и потратившему на упражнение меньше всех времени, капитан положил приз в три золотых экю – 180 су. Весьма привлекательная сумма. Но и без того все хотели отличиться – в креслах, поставленных перед линией шатров, кроме капитана, сидели граф де Гибларт и сам герцог де Жуайез. Всё упражнение происходило на лугу прямо под их взглядами.

К этому времени я уже несколько позабыл про гасконца. Вернее, я про него помнил, но никаких неприятностей от него пока не ждал. Неприятности, очевидно, должны были случиться уже в походе, война многое могла списать. Я хорошо запомнил этот прощальный взгляд графа при приёме на службу, и даже пару раз малодушно подумывал о том, что возможно не стоило мне тогда с ним вязаться. Кто же знал, что вполне честная дуэль обернётся мстительным преследованием? А ведь дядюшка предупреждал меня, что есть люди, которые никогда не прощают обид и могут тянуть это ярмо хоть всю жизнь. Причём, такие обиды, которые нормальному человеку вообще могут показаться пустяком.

Мы стояли далеко за флажком, спешившись и дожидаясь своей очереди, но и с этого расстояния я хорошо видел герцога и с неудовольствием наблюдал, как он весело общается с моим врагом, попивая кофе. На столике перед ними стояли вазочки с пирожными и фруктами, а мы тут получались какими-то римскими гладиаторами, развлекающими их. Я досадливо сплюнул, но следом подумал, что мы показываем мастерство в первую очередь капитану, человеку, действительно достойному уважения, а также демонстрируем его друг другу, и что это есть наши главные зрители. Такая мысль позволила мне воспрять духом. Но всё равно отличиться перед герцогом хотелось.

После того как кавалерист наносил последний удар и пересекал заключительный флажок, барабанщик останавливался, и писарь объявлял получившийся счёт. Затем к мишени подъезжал один из сержантов, отмечал мелом свежие попадания и показывал их количество. Писарь фиксировал результат, и отдавалась команда стартовать следующему.

Первый десяток тем временем уже закончил упражнение и начинал второй десяток. У первого в обе мишени попали трое, но у них счёт оказался не очень хорошим – 42, 45 и 50 ударов, они явно придерживали коней, стреляя из пистолей.

…

Наша очередь приближалась, и я переживал всё сильнее – Марк, довольно молодой дворянин из третьего десятка, второй сын графа де Жюсса, поразил обе мишени и показал очень хороший результат в 32 удара. Он совпадал с моим лучшим результатом, показанным накануне. Теперь следовало как-то его ещё улучшать. Но как? Мне казалось, что я и так всё сделал тогда идеально.

…

Первым от нашего десятка должен был скакать сержант де Фуазье, не блиставший результатами, а за ним Арман. Отношения у нас с ним так и не заладились, он старался даже не смотреть в нашу сторону, а на занятиях держался холодно. Меня это расстраивало – здоровяк был мне симпатичен, умел смешно хоть и грубовато пошутить и в целом казался довольно добродушным. Его заносило порой, а тут так совпало – он явно обиделся на то, что его не назначили сержантом, а тут ещё мы подвернулись под горячую руку. И с нами вдобавок получилось крайне неудачно, капитан отчитал его перед приятелями.

Если бы у нас практиковалось фехтование, Арман мог увидеть мастерство Ланса и понять, что ему на самом деле тогда изрядно повезло. Возможно, он изменил бы к нам в этом случае отношение. Но классическое фехтование, как единоборство, на занятиях не практиковалось, поскольку фехтовать все и так должны были уметь по определению. Нас учили боевой грамоте, предназначенной для сражений.

Арман к занятиям порой подходил без должной серьёзности, но когда относился внимательно, то мог показывать весьма неплохие результаты. При своих внушительных габаритах он умел быть кошачьи ловок и стремителен. Сейчас здоровяк выглядел хмуро, покусывал ус и часто смотрел в сторону графа с герцогом. Заметно было, что он очень хочет отличиться и быть замеченным. Что же, это был бы достойный реванш. Но я по его поводу не особенно тревожился, лучшим результатом у него было 38 ударов. В нашем десятке в этом упражнении первенствовали мы с Венсаном, показав одинаковый результат.

Старательный де Фуазье закончил, имея два попадания, но весьма неважное время, и подошла очередь Армана. И тут здоровяк сильно удивил. Обычно все скакали, повесив аркебузу за спину на ремне. Те, у кого она была фитильная, перед этим запаливали фитиль от факела, стоявшего возле флажка. Но Арман не стал вешать свой карабин за спину, а взял в руку, ещё и заранее взведя курок. Легко, будто тростинку, удерживая карабин в могучей ладони и другой рукой прихватив повод, он с диким криком послал вперёд своего жеребца. Доскакав до флажка, обозначавшего первое место стрельбы, он так же одной рукой натянул повод, останавливая коня, быстро прицелился и выстрелил.

Снова вскрикнув нечто нечленораздельное, он погнал коня дальше, лихо одной рукой повесив за спину карабин, выхватил пистоль и, распластавшись в седле, произвёл второй выстрел. С чучелами у него тоже проблем, конечно, не возникло, а когда умолк барабан, писарь выкрикнул невероятную цифру 29. Мы замерли, ошеломлённые столь блестящим результатом. Но что же с попаданиями? Подъехавший к мишени сержант всмотрелся, почирикал мелом и подтвердил оба.

Позади меня раздались восторженные выкрики и аплодисменты. Да я и сам аплодировал. Арман поклонился графу и герцогу, изящно махнув беретом, и неспешно тронул коня в сторону уже отстрелявшихся.

Следующим поскакал Ланс. У него была постоянная проблема с попаданием из пистоля. Впрочем, как и у меня. Впечатлённый выступлением Армана, я довольно рассеянно следил за другом. Здоровяк выиграл немало времени, оставив карабин в руке. Я бы точно не смог одной рукой остановить Одиссея, удерживая в другой карабин. Сил на это у меня не было. Но как хотя бы попытаться опередить Армана? Можно что-то придумать?

Нервничавший Ланс снова промазал из пистоля. Я пожал руку Венсану, тронувшему коня к флажку, и посмотрел на Одиссея.

- Ну что, братец, - сказал ему. - Следом наш черёд.

Глава 11

Одиссей пренебрежительно фыркнул.

- Нет, - я погладил его по морде. - Не так всё просто. Тут же не только от тебя зависит. Конечно, ты у меня ураган! Но требуется ещё кое-что. Будешь послушным, ладно?

Достал из кармана припасённую морковку. Одиссей старательно захрумкал.

Я потрепал его за ухо и вскочил в седло. Поправил ремень висящего за спиной карабина, проверил, насколько легко вынимается пистоль.

Венсан выполнил упражнение весьма неплохо. То есть, даже отлично, он улучшил своё время до 31 удара и оба раза попал. Великолепный результат, с которым он вполне мог бы победить. Если б не Арман.

Нужно было сделать всё предельно чётко и в то же время рискнуть. Иначе шансов на победу не оставалось.

Сержант, проверявший мишень, отъехал в сторону и поднял руку. Я заставил Одиссея попятиться для разгона, вызвав позади возмущённые восклицания.

- Давай! - шепнул я на ухо своему четвероногому другу и слегка шлёпнул его по шее.

Одиссей вздрогнул, весь вытянулся и стрелой понёсся к первому флажку.

За пару шагов до него я дёрнул повод, и мой умница затормозил настолько резко, бороздя изрытую копытами землю, что мне пришлось сильно откинуться назад, чтобы не выкинуло из седла. Не дожидаясь полной остановки, я бросил поводья, рванул из-за спины карабин, буквально на лету взведя курок, и, даже не прикладываясь, выстрелил. Одиссей стоял будто вкопанный, хотя отчасти так оно и было. Удача оказалась на моей стороне, мишень я задел, правда, возле самого края.

- Давай! Давай! - крикнул, и Одиссей тут же скакнул вперёд так, что я едва успел схватиться за повод, другой рукой спешно надевая карабин обратно.

Впереди было самое трудное. Попадать из карабина я уже умел довольно неплохо, у меня в этом деле открылось чутьё, но вот из пистоля на скаку я частенько обидно мазал. Одиссей снова вытянулся струной, я чувствовал, что он и сам увлечён скоростью. Долго же мне пришлось его уговаривать не пугаться выстрелов. Ну, потерпи ещё, братец. Я вытянул из-за пояса пистоль, взведя курок, и приготовился. Теперь просто поймать нужный момент. Чтобы пистоль сам нацелился, а мне только курок нажать. И до флажка. Обязательно, иначе позор.

В какой-то момент мне показалось, что это не Одиссей скачет, а я сам двигаю вперёд нас обоих. Переживание это показалось очень удивительным и захватило меня. Так сильно, что я едва не прозевал, но всё же успел нажать на спуск. Затравочный порох пыхнул и, проносясь сквозь дымок, я уже с восторгом видел, что попал. Соломенные чучела оказались изрядно порублены, и я на радостях ещё им хорошенько поддал.

За последним флажком я насилу остановил Одиссея, настолько тот был возбуждён. Тело его крупно дрожало, и он нервно мотался из стороны в сторону.

- Двадцать восемь! - крикнул писарь.

Стоявшие невдалеке спешенными уже отстрелявшиеся однополчане разразились возгласами, но пока никто не аплодировал, все ждали, что скажет осматривавший мишени сержант. Но тут я был уверен. Арман стоял немного в стороне от всех и тоже пристально смотрел в направлении сержанта. А тот как-то уже чересчур долго рассматривал мишень. Ну же! Наконец он разогнулся в седле и поднял один палец.

- Одно! - крикнул.

Арман довольно ухмыльнулся, кто-то разочарованно присвистнул.

Как одно?! Я же ясно видел, что попал. И попал хорошо, почти в самый центр.

Правда, в том районе уже были пробоины. Неужели моя пуля вошла точно в одну из них? Не может быть, хоть какой-то след должен остаться!

Я развернул Одиссея, чтобы подскакать к мишени и поправить сержанта. Но вовремя остановился и избежал позора. Глупее ничего нельзя было и придумать.

Всё кончено.

В тот момент, когда появилась уверенность, что фортуна уж точно на моей стороне, получить такой подлый удар. Одиссей коротко заржал, видимо, почувствовав это моё настроение. Но он то был ни в чём не виноват. Да и никто не виноват, если разобраться. Я отъехал в сторону, спешился и погладил Одиссея.

- Ты молодец! Ты старался! Ты всё отменно сделал! Умница. Держи ещё морковку... Сладкая, да... Ты выиграл. И я выиграл. Но об этом, братец, знаем только мы.

Ко мне уже спешили друзья. Они ободряюще хлопали по плечу, и я нашёл в себе силы подшутить над промахом Ланса и поздравить Венсана с отличным заездом. И ещё кое-кого надо было поздравить. Я потянул за повод Одиссея и подошёл к здоровяку.

- Арман, - сказал. - Примите поздравления! Вы проскакали просто великолепно! А фокус с карабином – верх изящества! Поздравляю с победой!

У меня была твёрдая уверенность, что его результат превзойти никто не сможет, в оставшихся десятках блестящих результатов до этого не демонстрировали.

Я протянул Арману руку. Рукопожатием никто из нас с ним ещё не обменивался. И здоровяк вполне охотно пожал мне руку.

- Полно, - сказал. - Ещё сглазите.

Нужно было дальше пользоваться его благодушием и наконец помириться. Я заговорщически кивнул друзьям.

- Арман, позвольте и мне вас поздравить с превосходным выступлением! - сразу среагировал Венсан и протянул здоровяку руку.

- Вы тоже весьма недурно проскакали! - проявил великодушие Арман, пожимая руку в ответ.

- Хотелось бы и мне такую силищу! - Ланс, видимо, чудовищным усилием воли смог удержаться от сарказма и тоже протянул руку.

- Ничего, юноша! Попробуйте кушать побольше! - Арман не стал удерживаться от шутки, но руку Лансу пожал.

Мой друг, к счастью, просто рассмеялся в ответ и теперь можно было с уверенностью заключить, что мир восстановлен. И я в этот момент даже подумал, что вполне неплохо вышло, что моё попадание не засчитали.

…

Но когда по окончании нашего экзамена мы выстроились в две шеренги, и капитан вызвал Армана для награждения, я уже так не думал. Думал о том, что как было бы славно оказаться на его месте. Капитан вручил Арману мешочек с призовыми, граф пожал счастливцу руку и что-то сказал на ухо, из чего действительно сделалось понятно, что они знакомы, а герцог вручил и от себя небольшой, но явно увесистый мешочек. В сторону герцога я посматривал с осторожностью, мне теперь казалось неловким встретиться с ним взглядом.

…

Вечером Арман закатил пирушку, поскольку на завтра у нас был назначен первый за это время выходной. У него оказалось припасено несколько бутылок вина. Да и у нас тоже. Да и не только у нас. Почти у всех оказалось что-то припасено. И вечером вся Серебряная рота сидела возле здоровенного костра и пила вино, пуская бутыли по кругу. Повар жарил на костре кроликов. А писарь, как выяснилось, неплохо и весьма увлечённо играл на скрипке, перекрывая порой гомон, реплики и рассказы Армана.

Было весело и я, пожалуй, впервые в полной мере почувствовал, что принадлежу к этому воинскому братству. И что оно действительно существует, это воинское братство. В самый разгар веселья передо мной появилось ещё одно знакомое лицо, от вида которого я вздрогнул несмотря на хмель в голове. Это был слуга гасконца. Тот самый, который пытался ударить меня в спину кинжалом и которого могучим ударом свалил кузнец. Правда, сейчас он согнулся в почтительном поклоне, но в глаза мне посмотрел только раз, а потом старательно глядел мимо.

- Сударь, вас приглашает к себе граф де Гибларт. Прошу за мной.

Я замер, обдумывая услышанное. Приглашает?

Ланс вовсю отплясывал с кем-то в обнимку у костра, Венсан о чём-то тихо беседовал с вечно угрюмым Люком, который выглядел сейчас менее угрюмым, чем обычно. Я поднялся с чьего-то лежащего на траве седла, на котором довольно удобно устроился. Ни на слугу, ни на меня никто не обращал внимания. Если сейчас уйти, то и моего ухода никто не заметит.

Приглашает. Если просто приглашает, то зачем послал именно этого слугу? В таком поступке чудилась злая насмешка.

- Сейчас, - сказал. - Только шпагу надену.

- Это необязательно, сударь, - слуга снова поклонился.

Будто не из почтительности, а пряча лицо в тени, так почудилось.

- Негоже дворянину без шпаги! - холодно ответил я и пошёл в свой шатёр.

Надев перевязь со шпагой, я в раздумье посмотрел на лежавший у изголовья пистоль. Но это, наверное, слишком.

- Пойдём, - сказал я дожидавшемуся у входа слуге. - Веди.

…

Дом графа был довольно небольших размеров и не очень презентабельного вида, но мебель внутри оказалась весьма недурная и даже роскошная. Она плохо сочеталась с внешним обликом дома. Очевидно, прежнего хозяина отсюда выселили со всем имуществом, а граф не захотел пока ничего перестраивать.

Слуга распахнул передо мной пару дверей, и я оказался в небольшом зале, в котором, несмотря на тёплую погоду и раскрытые окна, горел камин и в креслах сидели гасконец и герцог. Капитана с ними не было. Увидев герцога, я несколько укрепился духом. По дороге мне представлялся некий неприятный и угрожающий разговор с графом, но при герцоге наверняка ничего подобного не должно было случиться.

Войдя, я застыл у входа. Дверь за моей спиной закрылась. Не очень было ясно, что делать дальше. Если бы здесь присутствовал капитан, я бы доложил о своём прибытии. Но моего начальника тут не было, да и приходить мне не приказывали, меня ведь пригласили.

Граф и герцог молча смотрели на меня. Перед ними стоял уставленный закусками и бокалами столик, в вазочках дымились курительные трубки. Курение табака набирало популярность у знати. Гасконец посмотрел на мою шпагу и неприятно ухмыльнулся. Он открыл было рот что-то произнести, но его опередил де Жуайез.

- Жорж, - сказал герцог с улыбкой и поднялся. - Вы возмужали! Даже удивительно, ведь с нашей встречи прошло не так много времени! Сколько это прошло, Жером?

- Два месяца, - с отвращением процедил гасконец. - С половиной.

- Всего лишь? Вы прекрасно выглядите, Жорж!

Герцог подошёл ко мне всё с той же любезной улыбкой. Подобные похвалы от такого значительного лица оказались мне чрезвычайно приятны. Хоть я и сомневался в том, что прекрасно выгляжу. Вот сам герцог действительно выглядел прекрасно в своём роскошном, расстёгнутом до низа камзоле, в разрезе которого белела батистовая сорочка тонкой выделки.

Правда, при ближайшем рассмотрении мне показалось, что на его утончённом лице лежит некая печать тщательно скрываемой озабоченности, а под выразительными глазами собрались тени. Впрочем, возможно так казалось из-за темноты, поскольку комнату освещал лишь огонь камина.

- Что же вы стоите? - продолжил герцог и выразительно показал рукой на пустое кресло. - Прошу вас, садитесь, Жорж. Как вы себя чувствуете?

- Благодарю вас, замечательно! - честно ответил я, проходя и усаживаясь. - Для меня огромная честь оказаться в вашей компании!

- Это верно, - негромко заметил гасконец.

- Жером! - тут же отреагировал герцог. - Будь гостеприимным!.. Жорж, вы замечательно скакали, очень быстро. Такая жалость, что случилось только одно попадание. Мы за вас переживали. Вы были так близки к победе!

Граф саркастично хмыкнул.

- Я оба раза попал! - горячо откликнулся я в ответ на это хмыканье.

Сказал и тут же пожалел об этом. Я даже своим друзьям не стал ничего доказывать, понимая, что могу выставить себя в глупом свете. Ведь сомнения, пускай и небольшие, но останутся, а доказательств всё равно нет. Но сейчас отступать было поздно.

- Оба раза попал и ясно это видел! Именно так, ваша светлость! Просто пуля из пистоля угодила точно в пробой от предыдущей пули! Потому сержант и не заметил!

Радушие герцога и его внимание к моей персоне изрядно тронули меня. А я ведь ранил его друга! Ранил и поставил в неловкое положение. Потому и захотелось показаться действительно достойным такого внимания. Потому я и полез что-то доказывать. Щёки мои горели. Довольно продолжительная прогулка по тёмной тропинке в компании человека, подло пытавшегося меня убить, окончательно выветрила хмель из головы. И щёки теперь горели по другой причине. Я понимал, что всё-таки поставил себя в глупое положение, и причём не с друзьями, которым это не так важно, а с теми, перед кем категорически нельзя оказываться в подобном положении.

Но герцог неожиданно довольно горячо поддержал меня.

- А я ведь был уверен, что вы попали! - воскликнул он. - Самого попадания я видеть не мог, но выстрел вы произвели весьма уверенно. Помнишь, Жером, я сразу сказал тебе, что это два попадания? Удивительно было услышать вердикт. Но теперь-то всё разъяснилось!

- Если б попал - остался бы след. Всегда остаётся след! - раздражённо сказал граф.

- Жером! Ты бываешь несносен! Извините моего друга, Жорж, у него изжога!

Герцог повернулся всем телом к гасконцу, пристально вглядываясь в того. Под этим взглядом граф поёжился и лицо его разгладилось.

- Хотя такое и вполне могло произойти, - с некоторым усилием произнёс гасконец. - Подобные случаи бывали... Да и у нас ведь нет оснований сомневаться в вашем честном слове.

- Вот именно! - подхватил герцог. - Совершенно никаких оснований!

Это была правда, слово, данное гасконцу, я сдержал и мог честно смотреть ему в глаза.

Дальше наше общение стало развиваться и вовсе чудесным образом. Герцог позвонил в колокольчик, вошёл слуга и налил мне бокал превосходного на вкус вина. Наша беседа текла легко и изящно. Герцог расспрашивал меня о впечатлениях от Парижа, сам рассказывал некоторые любопытные истории, заставлял меня пробовать разложенные на столике фрукты, а затем приказал набить для меня трубку. Я уже пробовал это зелье, но остался весьма разочарован. Правда, возможно виной тому послужил мой юный возраст. Преодолев память о вызванном тогда отвращении, я затянулся сладким дымом и закашлялся.

- Осторожнее, Жорж! - со смехом воскликнул герцог. - Затягиваться нужно совсем несильно!

Наше общение казалось мне просто совершенным. Я чувствовал себя превосходно. Даже гасконец теперь виделся мне довольно милым. Он помалкивал, но, как мне казалось, смотрел на меня вполне благодушно. Похоже, наше с ним противостояние закончилось. Воистину, сегодня день примирений! - с восторгом думал я.

- Знаете, Жорж, - сказал герцог. - Я чувствую к вам истинное расположение.

- Я к вам тоже! - воскликнул я.

- Это замечательно, - улыбнулся герцог. - Я чувствую, что вам можно во всём довериться.

- Конечно! - с жаром подтвердил я.

- У меня имеется одна проблема, Жорж. И вы вполне можете её решить. Помочь мне. Как вы считаете? Можете вы мне помочь?

- Конечно же, помогу! Сделаю всё, что в моих силах! Помочь вам – честь для меня, ваша светлость! Даже не знаю, чем я могу помочь такому человеку, как вы! И смогу ли?

- О, вы сможете. Я в этом не сомневаюсь... Я хочу, Жорж, чтобы вы кое-кого убили.

…

Мне показалось, что я ослышался.

- Как вы сказали? - переспросил я с неуверенностью.

- Я сказал - убить, - спокойным тоном ответил герцог. - Кое-кого. Вам ведь уже приходилось убивать?

Перед моим внутренним взглядом будто по команде молниеносно промелькнули картинки с торчащей из груди шпагой, с вонзившимся в спинку кресла топором и даже будто заново послышался звук катящегося по полу круглого предмета.

- Да, - признал я похолодев. - Приходилось.

- Ну вот и замечательно.

- А.., - я откашлялся. - А кого... Кого нужно убить?

- Одного моего врага... Жорж, я с вами предельно откровенен. И всё вам расскажу, но разговор этот должен остаться между нами! Разговор и вся эта история. Вы понимаете меня? Никто не должен будет знать!

- Да... Конечно. Конечно, понимаю... Даю слово чести!

- Хорошо. Я в вас не сомневался... Так вот – этот человек состоит в свите герцога д'Эпернона. Зовут его граф де Сабье. И он мой враг. Он очень дурно влияет на герцога. И это дурно влияет на нашего короля!.. При нём д'Эпернон, этот интриган, совсем распоясался! Ведёт себя просто вызывающе! И ничего невозможно сделать! Граф влезает во все споры и ведёт себя совершенно невыносимо! Уверяю вас – это плохой человек! Несомненно! Он убил на поединках уже двух моих друзей! Вы окажете услугу обществу, Жорж!.. Всё ещё не понимаете?.. Дело в том, что я считал этого человека лучшим фехтовальщиком Франции. Он долгое время обучался в Италии и утверждает, что взял лучшее из тамошних школ. И он действительно очень хорош!.. Но лучшим фехтовальщиком Франции я его считал до того, как увидел ваше мастерство во владении шпагой! Благодаря Жерому!.. Жером, друг мой, не куксись, ты превосходно владеешь шпагой, уж мне ли не знать, но у Жоржа просто невероятный талант! Нужно просто признать это. Я же признаю, что он лучше меня фехтует, хотя ты знаешь, сколько времени я потратил на оттачивание этого искусства... Так вот, Жорж, вы пойдёте с нами на приём к королю в качестве моего гостя и там затеете ссору с де Сабье. Сделать это будет нетрудно, поверьте мне, он сам за вас зацепится, дайте ему только повод.

- С этим сложностей не должно возникнуть, - вставил гасконец. - Господин де Вилар самим своим заносчивым видом вызывает желание его проучить.

- Жером, снова ты!.. Жорж, не слушайте, он вам завидует... Будет назначен поединок, и вы его убьёте... Я в этом нисколько не сомневаюсь! Но только нужно, чтобы он вас при этом слегка ранил. Совсем несильно! Вы же можете так устроить?

Я находился под огромным впечатлением от этого обилия новых знаний. Герцог просто затопил мой разум этим обилием.

- Да, - ответил я после паузы, понадобившейся, чтобы немного прийти в себя. - Смогу. Наверное.

- Постарайтесь, пожалуйста! Тогда мы сможем объяснить ваше дальнейшее отсутствие при дворе. Осложнением, вызванным раной. У короля несомненно будут вопросы, но на них лучше будет ответить мне... А вы вернётесь сюда. Нам ведь скоро на войну нужно ехать, Жорж. Король поручил мне лично возглавить войско, но я не могу оставлять за собой в тылу при дворе этого проклятого де Сабье! Д'Эпернон присмиреет на время. А мы отправимся за победами. Ну так что, Жорж, я могу на вас рассчитывать?

- Ваша светлость, - с осторожностью спросил я. - Этого человека необходимо именно убить? Или достаточно ранить? Довольно тяжело, разумеется.

- Именно убить! - с жёсткостью ответил герцог. - И он должен умереть именно на дуэли! И чтобы эту смерть засвидетельствовали его друзья! Только такая смерть не вызовет подозрений и будет полезна!.. Я же вам говорю – этот человек сам убийца! Хладнокровный и знающий своё преимущество!.. То-то вы его удивите! Мне, право, не терпится на это посмотреть!.. Но вы, кажется, сомневаетесь? В своих силах или?.. Не желаете мне помогать?

- Что вы, ваша светлость! Я не сомневаюсь! - поспешил я уверить герцога. - То есть, я понимаю, что противник серьёзный и, возможно, не так просто окажется его одолеть, но я приложу все силы! Сомневаться в исходе поединка, значит, заранее его проиграть. Следует думать только о деле, о том, как решить задачу. Так меня учили... И у меня, конечно, не может быть сомнений помогать вам или нет! Я сделаю что нужно! Тем более – если этот человек злодей! Я просто хотел уточнить... Но теперь мне всё предельно ясно!

Я немного слукавил. Ничего мне предельно ясно не было, а вот ощущение, что меня втягивают в некую сомнительную и чрезвычайно опасную авантюру, присутствовало. И ещё неприятно резануло слух, что герцог собирается сразу отослать меня. Не то чтобы я мечтал существовать при дворе, но путь к богатству несомненно лежал именно через залы Лувра. Путь, которым уже прошли и сам герцог, и граф. Именно на этом пути они стали герцогом и графом. Я уже успел послушать истории об их восхождении. Но ведь я сам решил, что вначале надобна слава?

Хотя и слава у меня после этого тоже будет. Определённая. И очень могущественные враги. Мало мне было графа. И король ведь может разгневаться, если он действительно так ценит этого де Сабье.

- Что ж, славно! - сказал герцог, вглядываясь в меня, и улыбнулся. - Я действительно не ошибся в вас, Жорж. Через два дня я даю бал у себя во дворце по случаю именин моей жены. Если не случится никаких непредвиденных препятствий, то на балу будет присутствовать Его Величество. Ну и, конечно, д'Эпернон со своей свитой, я не могу их не пригласить. Впрочем, эти господа и сами бы явились без приглашения. Вас я представлю как своего протеже. Например, скажу, что знаком с вашим отцом и он просил о вас позаботиться. Ваш батюшка жив, кстати? Где он служил?

- Он умер, - поспешно сказал я, чувствуя, как лицо заливает краска. - Умер вскоре после моего рождения. Я его не знал. И он не служил.

Ни в жизни, ни в смерти моего отца не было ничего героического, что сильно меня расстраивало и потому я не любил рассказывать о нём. И хоть матушка вспоминала его с исключительной теплотой и даже порой горевала о нём, но все её рассказы не могли меня убедить в том, что мой отец представлял из себя хоть какую-то значительность. Никаких особенных деяний. Он даже не воевал! Хороший человек – это ведь не деяние! Я как-то поспорил на эту тему с матушкой, и она очень сильно на меня разгневалась. А после плакала.

- В таком случае, - рассудительно сказал герцог, кажется, не заметив моего смущения или просто не желая на него обращать внимание. - Лучше на вашего отца не ссылаться... Какого чёрта! Просто скажу, что меня попросили о вас позаботиться. Кто меня будет расспрашивать?.. Поступим мы так – выезжайте завтра в Париж, не следует нам пока вместе показываться, а послезавтра явитесь ко мне во дворец. Вы же знаете мой дворец?

- Конечно, ваша светлость.

- Вот. Приходите ко мне. Подберём вам подходящую одежду.

- Да я и сам могу купить! - воскликнул я, снова чувствуя, что краснею, герцог просто раз за разом ударял по моим больным местам.

- Не нужно, Жорж. Всё равно скоро едем воевать, к чему вам тратиться на то, что понадобится лишь раз? Мода так переменчива. А соответствующая одежда стоит дорого. К тому же – вы ведь оказываете мне услугу, так что уж позвольте мне не вводить вас в ненужные расходы.

- Как вам будет угодно, ваша светлость.

- Ну что же, кажется, мы обо всём договорились?.. Не желаете ещё вина?

- Нет, благодарю вас, - сказал я, уловив в тоне герцога его желание, и поднялся. - Мне вполне достаточно. Разрешите пойти выспаться перед дорогой?

Герцог улыбнулся, довольный моей догадливостью и встал.

- Выспитесь хорошенько, Жорж, - он взял меня под локоть, и мы прогулочным шагом дошли до двери. - Высыпайтесь и до встречи у меня.

- До свидания, ваша светлость, - поклонился я. - До свидания, граф.

- Счастливо, - не очень-то приветливым тоном откликнулся гасконец.

Глава 12

Дворец герцога выглядел весьма роскошно и являлся одной из достопримечательностей Парижа. Впрочем, какой ещё должен быть дворец у человека, которому король сосватал сестру жены?

В свои 24 года герцог де Жуайез мог считаться подлинным баловнем судьбы. И хоть он и сам происходил из родовитого и богатого семейства, но подлинному богатству и титулам был обязан исключительно королю, весьма щедро одаривавшему своего любимца. Вернее, одного из двух любимцев. И мне теперь, по всей видимости, предстояло перевесить чашу весов. Или придать им равновесие?

Возле тяжёлых ворот у калитки скучал лакей в шитой золотом ливрее. Я ещё немного поглазел на дворец и решительно направился к нему. Чувствовал я себя немного вяло, поскольку не выспался. Это было странно, в лагере на охапке соломы я замечательно спал, а тут на перине не мог заснуть.

Меня тяготило то, что я снова был принуждён врать друзьям. Они тогда заметили моё отсутствие и встревожились, искали меня. Я объяснил, что меня пригласил граф, и что я имел беседу с ним и с герцогом. И что герцог вызывает меня дня на три-четыре в Париж, но зачем – не знаю. Венсан тактично не пытался допытываться, заметив, видимо, что я отвечаю не очень уверенно. А вот Ланс просто насел с расспросами. Как бы мне хотелось всё им рассказать! И почему так всё время получается, что своим друзьям я или сам не считаю нужным что-то рассказывать, или меня к этому принуждают? И какой я после этого друг? Ещё и о предстоящем думал, так и проворочался полночи.

В квартире у нас оказалось опрятно и спокойно, несмотря на моё неожиданное появление. И Тибо выглядел вполне обычно, будто тщательно скрывая опьянение, и Леопольд снова читал своего Плутарха. Венсан оказался прав. Я подумал было воспользоваться его отсутствием и хорошенько расспросить Леопольда, но не нашёл в себе сил. Утром я размышлял, как мне готовиться к предстоящему, но придумал только взять для своей шпаги ножны от старой шпаги Ланса, чтобы её длина не бросалась в глаза. Ещё постарался размяться и немного поупражнялся в фехтовании. Все эти два месяца в лагере я не занимался, было некогда, да и усталость одолевала. Только иногда мысленно проводил занятие. Как и мои друзья. Я научил их в голове выстраивать поединки и испытывать различные комбинации.

…

Лакей подобрался при моём приближении. Стоило мне представиться, как он распахнул калитку и передал меня другому лакею. Это успокаивало, поскольку всё-таки подобная роскошь и величие заставили меня почувствовать себя неким самозванцем. Мы прошли через сад с аккуратно подстриженными деревцами и затем в одной из комнат я некоторое время дожидался герцога.

Наша встреча вновь оказалась радушной, обаяние герцога, как и прежде, являлось сильнодействующим лекарством. Мы перешли анфиладой комнат в его личную гардеробную, и он сам занялся подбором моего наряда, причём извинялся, что предлагает мне собственную одежду, потому что времени для покупки и подгонки новой нет. Но мне так нравилось гораздо больше. Тем более что мы казались примерно одинаковых пропорций. Конечно, в силу возраста я был худосочнее, но ростом почти не уступал. А размер ноги у нас вышел и вовсе одинаковым.

Герцог разрешил мне без посторонних называть его просто Анн и наше общение теперь стало даже ещё более лёгким и непринуждённым, чем когда он угощал меня фруктами и табаком в доме графа.

В итоге мой окончательный наряд на бал оказался не очень ярким, но выглядящим исключительно достойно и с дорогими элементами. Понравились мне и туфли, мягкие и удобные, из тонко выделанной крашеной кожи с золотыми застёжками. Представить их на улице было совершенно невозможно, но паркету они подходили идеально. А воротник-жабо оказался хоть и пышным, но не очень большим. Анн сказал, что теперь модны именно такие. Довершил мой облик изящной работы золотой перстень с драгоценным камнем. Полюбовавшись на него, я с грустью подумал, что нескоро смогу себе такой позволить. Но тут герцог меня здорово удивил.

- Нравится? - спросил он с улыбкой.

- Очень! - искренне ответил я.

- Рад, что мой подарок пришёлся вам по душе.

- Как подарок?! - опешил я. - Но разве... Но...

- А вы подумали, что я даю вам всё это просто поносить? Жорж, ну что вы! Вы меня сейчас просто обидели!

- Простите, - пролепетал я.

- Да уж, - сокрушённо покачал головой герцог. - А ведь мне казалось, что у нас совершенно дружеские отношения.

- Так и есть! Я просто... Неловко как-то... Анн, простите!

- Ну ладно. Будем считать, что это просто лёгкое недоразумение, да?

- Да! Несомненно!

- Что же. Тогда забирайте, мой слуга принесёт вам всё, скажите только адрес. А завтра приходите часов в девять вечера. Как раз начнут съезжаться гости... Ну что, Жорж, чувствуете себя готовым?

- Да. Я вполне готов. А как я его узнаю? Ну, то есть...

- Ха-ха, не беспокойтесь. Мы там будем одной компанией и всё вам разъясним.

Герцог позвонил колокольчиком и в комнату вплыл лакей.

- Вот эти вещи, - показал герцог. - Пусть отнесут по адресу, который укажет наш гость. Со всей возможной аккуратностью. Ну что, Жорж, значит, до завтра?

- До завтра, ваша светлость.

…

Несмотря на щедрые подарки, я чувствовал некоторое разочарование. Мы ведь так дружески общались. Я думал, мы ещё пообщаемся просто так, что герцог, возможно, познакомит меня со своей женой Маргаритой Лотарингской, сестрой королевы. Она была моложе герцога и, по слухам, очень красива.

А так.

Я будто тоже что-то вроде прислуги.

И эти подарки. Если разобраться, то я словно простой наёмный убийца, получивший жалование. В чём тут честь? В рассеянности я добрёл до Сены и посмотрел на Лувр, громоздящийся на другом берегу. Поднял руку и глянул ещё раз на подаренный перстень. Солнечный луч ярко блеснул в глаза, отразившись от одной из граней. Будто посылая мне привет. Я, жмурясь, поднял лицо к солнцу.

Просто такие правила, да, Господи?

Что же, я сыграю.

…

Улица у ворот была ярко освещена масляными фонарями, и сам дворец сиял всеми окнами. Я задержался полюбоваться. К распахнутым воротам подъехала карета, из неё вышли статный господин и дама в очень пышном платье и с высокой причёской. Лакеи у входа изогнулись в поклоне, и гости проследовали по дорожке из гравия к расцвеченному разноцветными огнями парадному входу.

Я вновь почувствовал смущение и поглядел на свои новые туфли, не испачкались ли? Всё-таки пришлось идти по улице прямо в них и постоянно беречься. Но мы жили не так далеко отсюда, да и мне показалось неловким подъезжать на карете. На Одиссее подъезжать казалось неловким тем более. А брать туфли с собой и там где-то переодеться представлялось и вовсе унизительным. Так и получилось, что я в полном бальном наряде прогулялся по не очень чистым Парижским улицам. Весьма небезопасным в тёмное время суток. Правда, сохранность туфель меня беспокоила гораздо больше.

С туфлями на вид всё было в порядке, я потёр их носовым платком, смахивая пыль, и направился к воротам. Тем временем подъехала ещё карета. Пара, вышедшая из неё, оказалась на вид постарше, но выглядела не менее представительно. Я подождал, пока они немного пройдут вглубь и подошёл к воротам. Под взглядами лакеев я снова почувствовал себя самозванцем, но они при моём приближении точно так же почтительно изогнулись, и я проследовал внутрь, постаравшись держаться гордо и независимо.

Вечером сад казался ещё более прекрасным. Деревца изящно подсвечивались и в сочетании с летним ласковым ветерком всё вместе создавало ощущение сказки, в которую я нечаянно попал. Идя по широкой лестнице к светящейся арке входа, откуда раздавалась негромкая музыка, я теперь переживал о том, что, возможно, лакей объявляет всех приходящих и мне придётся сейчас что-то объяснять или возникнет иная неловкость. Но шедших передо мной гостей не объявляли, задержавшись на ступенях, я видел, как они немного постояли, а затем двинулись вглубь. Выругав себя за робость, я закончил подъём и поскорее шагнул внутрь, пока ещё оставалась злость.

Лакеи, застывшие у открытых широких дверей, остались позади, глазам открылся большой ярко освещённый зал с начищенным до блеска полом. На балкончике располагались музыканты, наигрывающие что-то старинное. Центр зала был пуст, а вдоль стен стояли группками нарядно одетые люди. На меня устремилось сразу множество глаз, едва не пошатнувших моё только-только обретённое достоинство.

Я довольно глубоко поклонился, а когда разогнулся, то оказалось, что на меня уже никто не смотрит. Вообще никто. Интерес ко мне длился считанные мгновения. Даже досадно сделалось. Всё-таки я был хорошо одет, мало ли кто я? Возможно, этот интересный молодой человек на самом деле представляет значительность, а господа? Немного уязвлённый, я отошёл в сторону, освободив от своей персоны зону входа.

Как только отошёл, то обнаружил, что собравшиеся вновь стали поглядывать в сторону входа, будто ожидая кого-то. Ну как кого? Конечно же, короля. Немного поразмыслив, я понял, что подобное отсутствие интереса ко мне вызвано тем, что раньше меня при дворе не видели и я не пришёл с кем-то весомым. Следовательно, король меня не знает. А для них для всех сейчас значение имел только король.

В одеждах дам преобладал скромный белый цвет, при этом платья у всех были пышными, причёски высокими, на шеях и в ушах переливались драгоценности. Дамы обмахивались веерами и очень много улыбались.

Я всё ещё был уязвлён и потому сразу начал искать в них некрасивости и с успехом. Как обычно и бывает, когда что-то с усердием ищешь. Но вскоре я отвлёкся, заметив в глубине зала герцога, окружённого дамами и кавалерами. Сразу вспомнив, зачем я здесь, поискал ещё и обнаружил гасконца, пристально глядящего на меня с другой стороны зала. Заметив мой взгляд, он призывно качнул головой. Осторожно огибая группы собравшихся и стараясь держаться ближе к стене, я отправился к нему. По дороге я слышал обрывки чужих разговоров и просто реплики, поражавшие мой слух своей неискренностью.

- Здравствуйте, граф, - учтиво поклонился я.

- Добрый вечер, де Вилар, - спокойным тоном ответил гасконец, внимательно всматриваясь в моё лицо.

Он скользнул взглядом по одежде, задержал внимание на оружии.

- Вы сменили шпагу? - поинтересовался он.

- Только ножны.

Граф ничего не сказал на это, только слегка усмехнулся, а в его глазах я, к своему изумлению, заметил что-то похожее на уважение.

- Позвольте вам представить, - граф подвинулся и показал рукой на двух людей, стоявших подле него. - Господин де Гамбе и господин де Сен-Клу. А это господа, Георг де Вилар, юный протеже нашего герцога.

Мы учтиво раскланялись с названными господами. В отличие от графа, которому на вид было лет тридцать, эти господа выглядели моложе, даже моложе герцога. Несмотря на роскошный наряд и серьги в ушах, господин де Гамбе имел совершенно разбойничий вид и острый взгляд. Де Сен-Клу был изящнее лицом, но тоже не походил на изнеженного придворного.

Мне понравилось, что гасконец назвал меня Георгом. И это уважение в его глазах показалось мне весьма добрым знаком. Очень было похоже на то, что его отношение ко мне действительно переменилось в лучшую сторону. Но тут он, коротко извинившись, пошёл кого-то приветствовать и внутри меня всё неприятно съёжилось.

Граф явно хромал. И хромал на ту самую ногу, в которую я его ранил. А ведь та рана должна была давно зажить! Я растерянно следил за графом недоумевая. Если он до сих пор хромал, значит, рана оказалась гораздо серьёзнее, чем я думал. Возможно, я задел что-то, что не желало восстанавливаться. И, должно быть, графа мучают боли. Даже наверняка, раз хромает.

Ах, как же это нехорошо! Как же так получилось? И его устойчивая неприязнь ко мне теперь вполне объяснялась. Он из-за меня, вполне возможно, калека на всю жизнь!

Но что же делать?! Не извиняться же при всех? Нужно потом. Обязательно извиниться!

Но я уже понимал, что мои извинения ничего не изменят. Нога от них не восстановится, а я для графа всегда буду причиной и источником неприятности. Только влияние герцога заставляли его быть со мной сдержанным. Ну и задача, которую я должен выполнить. Ну хоть задачу эту нужно выполнить достойно!

- А вот и он, - негромко сказал стоявший рядом де Сен-Клу. – Значит, и король скоро прибудет.

Я обернулся к входу. Человек лет тридцати на вид, стоявший там, спокойно и невозмутимо обводил взглядом публику, совершенно не спеша освобождать проход. На его губах играла горделивая полуулыбка. Он был красив довольно хищной красотой, а глаза, казалось, успевают посмотреть на каждого. В том числе и на меня. Неторопливо оглядевшись, человек пошёл прямо через центр зала, чего до него пока никто из приходивших при мне не делал. Следом за ним зашли ещё три господина, с улыбкой отвесившие лёгкие поклоны присутствовавшим и отправились вдогонку за первым.

- Простите, это же герцог д'Эпернон? - спросил я у де Сен-Клу.

- Именно так, - ответил он, глядя на меня с удивлением.

Де Гамбе плотоядно усмехнулся.

- А не подскажете, кто вот эти господа? Как их зовут? Окажите милость.

- Это господин де Руж, следом идёт господин де Плюжон и последним – де Сабье.

- Господин де Сабье? - уточнил я.

- Господин, да. Граф, если точнее.

В глазах у де Сен-Клу, обращённых на человека, про которого он говорил, ясно читалась ненависть. Будто почувствовав её, человек обернулся. Де Сен-Клу тут же отвёл глаза в сторону. Холодно усмехнувшись, человек отвернулся и продолжил путь. Я с ним успел встретиться взглядом, поскольку стоял рядом с де Сен-Клу. Мои глаза его нисколько не заинтересовали, и встреча наших взглядов длилась лишь миг.

Но за этот миг я успел составить предварительное мнение о своём противнике.

Де Сабье не был молод и приходился, пожалуй, ровесником гасконцу и д'Эпернону. Лицо у него не казалось особенно выразительным или запоминающимся. Просто чрезвычайно спокойное лицо уверенного в себе человека. Причём той уверенностью, которой не нужны внешние подтверждения. Она является чем-то незыблемым. Дядюшка имел на этот счёт теорию. Он говорил, что именно к подобной уверенности мне следует стремиться. Потому что человека с подобной уверенностью очень трудно победить. Он до последнего будет холодно просчитывать варианты своей победы и способен на непредсказуемые действия. Мне рассуждения дядюшки о типах уверенности казались голым умствованием, но, встретившись взглядом с де Сабье, я впервые понял, что дядюшка имел в виду. На самом деле, наш капитан был таким же, но я не приглядывался к нему, как к противнику, и потому про дядюшкины объяснения и не вспоминал.

Я присмотрелся к лёгким движениям де Сабье, к их пластике. Задача, похоже, оказывалась более трудной, чем её описывал герцог. Причём гораздо. Хорошо, что шпага де Сабье была обычной длины. Но герцог говорил, что его манера фехтования отличается. Чем же? Что-то мне уже сейчас подсказывало, что такого противника просто техникой будет не взять, он непременно придумает противодействие.

Внезапно раздался громкий троекратный стук. Я вздрогнул. Стучал один из лакеев, стоявших у входа. В его руках был посох. После этих ударов музыканты прекратили играть, а герцог де Жуайез вместе с чрезвычайно миловидной дамой вышли на середину зала. Все собравшиеся развернулись к входу и замерли в ожидании.

- Его Величество король Франции! - громогласно объявил лакей и музыканты тут же заиграли нечто торжественное.

Глава 13

От входа неторопливо и величественно шёл человек в довольно простой тёмной одежде. Дамы склонились в реверансе, вокруг меня все согнулись, и я поспешил последовать примеру, продолжая глядеть. Впрочем, все склонившиеся тоже продолжали пристально исподлобья всматриваться в короля. Не доходя до склонившегося герцога, он остановился. Музыка оборвалась.

Король огляделся.

- Прекрасно, - сказал он. - Превосходно.

Голос у него оказался негромкий, но хорошо разносившийся в наступившей тишине.

- А я вот не нарядился. Королева, знаете ли, хворает, и я не чувствую себя вправе веселиться. Заехал на минуточку поздравить Маргариту и обратно... А вы веселитесь, дамы и господа, радуйтесь. Чему же вам печалиться?

- Ваше Величество, - сказал герцог, всё ещё склонившись.

- Мы не знали, что королеве нездоровится. Позвольте и нам прекратить веселье и тем поддержать вас.

- Не нужно, Анн, не нужно. Веселитесь! Я хочу, чтобы мои подданные были счастливы. Таково моё повеление.

- Вы так великодушны, сир!

- Маргарита, что это с тобой? Где твой здоровый крестьянский румянец? Это пудра? Или сей деспот тиранит любимую сестру королевы и наносит вред её здоровью?

Однако.

Мне сделалось совершенно непонятным, как король действительно относится к жене герцога. Этот пассаж про крестьянский румянец прозвучал в несколько обидной манере.

- Тиранит, ваше Величество, - звонким голоском откликнулась герцогиня.

Напряжение, буквально повисшее в воздухе после слов короля, разрядилось. Король негромко засмеялся, и по залу прокатилась волна точно такого же весьма приличного смеха.

- На то он и муж вам! - воскликнул король. - Жена должна быть послушна и исполнять требования супруга! Может быть, танец со мной поможет вашему румянцу вернуться?.. Только одну фигуру, господа, и вернусь к королеве.

Рассказывали, что королева Луиза не так давно предпринимала паломничество из Парижа в Шартр, в тамошний знаменитый собор. Двигалась пешком неделю, преодолела все 20 лье, несмотря на непогоду, и в пути ни разу не заговорила. Но даже после такого самоотверженного поступка понести не смогла. Бесплодие тяжким грузом лежало на плечах королевской четы. В бесплодии винили королеву, поскольку о внебрачных детях Генриха Третьего поговаривали. Королю было 34 года, он был пригож собой, легко увлекался и ещё до вступления на трон имел множество романов. Но точных подтверждений о детях не было. Женившись, король тщательно скрывал от жены свои новые похождения и все прошлые теперь тоже оказались окутанными завесой тайны.

Король, взяв герцогиню под руку, проследовал с ней дальше, придворные наконец разогнулись и негромко зашушукались, переговариваясь и делая некие, понятные только придворным, выводы.

Музыканты заиграли и пара неторопливо начала исполнять сложный танец, перемещаясь по залу. Вслед за ними стали танцевать другие пары и вскоре весь зал наполнился изящно танцующими фигурами.

Танец был мне незнаком, и я некоторое время с увлечением следил за движениями и перемещениями пар, держась у стены. Де Сен-Клу и де Гамбе куда-то исчезли, возможно, тоже танцевали, и я вновь остался в одиночестве.

…

Вопреки обещанию, король не ушёл сразу после танца, а стал неторопливо прохаживаться, подходя то к одной группе, то к другой и образуя в том месте, где остановился, некий центр притяжения, к которому стекались стоявшие неподалёку. Музыканты наигрывали что-то тихое, лакеи носили подносы с засахаренными фруктами и орехами. Также на подносах стояли бокалы с белым и красным вином. Я взял себе красного, совершив небольшую вылазку ближе к центру, и вернулся обратно.

Через некоторое время начался новый танец, в нём король уже не принимал участия. Он стоял окружённый группой придворных, среди которых главенствовали герцог де Жуайез и герцог д'Эпернон. Там же я заметил гасконца и вновь поймал его призывающий взгляд.

Аккуратно лавируя, я отправился в ту сторону.

Приблизившись вплотную, я оказался свидетелем необычного разговора, в котором участвовали оба герцога и король. Разговор этот был необычен тем, что герцоги, по сути, общались через короля, не обращаясь друг к другу лично, упоминая будто об отсутствовавшем. Разговор этот был чрезвычайно вежлив, но насквозь пропитан иронией и сарказмом. Мне показалось, что король наслаждается происходящим и своими репликами только раздувает пожар неприязни.

Тут же присутствовали и все приближённые обоих герцогов, в том числе де Сабье. У меня появилась возможность рассмотреть его ближе, и я утвердился во мнении, что противником он окажется крайне сложным. Пока что де Сабье выглядел довольно равнодушным к происходящему, вежливо посматривал в сторону короля, а на гасконца и меня вовсе не глядел.

- Ну полно, полно, господа! - наконец воскликнул король со смехом. - Вы изрядно меня позабавили. Помиритесь же теперь! Не хочу, чтобы мои верные слуги враждовали... Ну же! Пожмите друг дружке руки!.. Вот так вот. Прелестно.

Герцоги пожали руки с такими улыбками, что лучше бы они и вовсе не улыбались. Но король взирал на это весьма благодушно. Тут гасконец сдвинулся в сторону и случайный взгляд Генриха упал на меня.

- А это что за прелестный юноша? - спросил он. - Кажется, я вижу его впервые?

- Да, ваше Величество, - ответил с поклоном герцог де Жуайез. - Он первый раз при дворе. Позвольте представить – господин де Вилар. Я участвую в судьбе этого юноши.

- Вилар? - задумался король. - Где это? Не припомню.

- В Провансе, ваше Величество, - поклонился я. - Мой род уже несколько веков имеет честь служить Франции.

- В Провансе? Хм. Что же, похвально... Анн, берегите такого славного юношу. Нужно будет присмотреться к нему внимательнее... А где мадам де Трелье? Ах, вот же она!

Король отвлёкся от фаворитов и направился к одной из групп.

Разогнувшись, я встретил неприязненный взгляд своего покровителя, в котором читалось что-то, похожее на ревность. Впрочем, герцог тут же поправился и приветливо улыбнулся. Д'Эпернон смотрел на меня с откровенной насмешкой.

- У вас закончились взрослые друзья, Анн? - поинтересовался он.

После ухода короля так получилось, что мы оказались стоящими в две линии друг против друга. Хотя ни о какой дружбе, разумеется, говорить не приходилось. Де Жуайез, гасконец, де Сен-Клу, де Гамбе и я с одной стороны, и д'Эпернон, де Руж, де Плюжон и де Сабье с другой. Де Сабье по-прежнему смотрел в мою сторону с полнейшим равнодушием.

Я встретил пристальный взгляд гасконца и понял, что пришло время действия. Одно я понимал совершенно точно – де Сабье к началу нашего поединка должен быть изрядно на меня раздражён. Желательно, чтобы он хотел не просто проучить меня, а убить. По науке следовало основательно вывести этого господина из равновесия, чтобы его мысли стало легче предсказывать.

Равновесия? Я качнулся вперёд, повернувшись вполоборота, будто желая лучше рассмотреть удалявшегося короля и сильно наступил де Сабье на ногу, постаравшись попасть каблуком на пальцы.

- Прошу извинить, - развязно сказал я, отшатнувшись обратно и нагло глядя в глаза. - Я такой неуклюжий.

Лицо де Сабье скривилось от боли и уже не выглядело равнодушным.

- Это верно! - прорычал он со злостью и посмотрел на свою ногу.

На его туфле из чёрного бархата ясно выделялся отпечаток моей ноги. Лицо графа сделалось задумчивым, видимо, он пробовал шевелить отдавленными пальцами.

- Я ведь извинился! - продолжил я с нажимом, вскинув подбородок и стараясь держаться высокомерно, хотя гасконец считал, что у меня это и так само получается.

- На кой мне чёрт ваши извинения! - снова прорычал де Сабье.

На нас уже поглядывали господа и дамы, стоявшие поблизости.

- Вы ведёте себя невежливо! - заявил я. - Вам бы следовало поучиться вежливости! И культуре благородного общения!

Д'Эпернон смотрел на меня с изумлением. Как и двое других его друзей.

- Что? - не веря своим ушам, переспросил де Сабье. - Какая наглость! Вы мне советуете...

- Именно советую! Пока что советую, заметьте. Но если нужно, могу и преподать урок вежливости! Конечно, если вы не боитесь учиться!

От стоявших поблизости послышались негромкие возгласы. Кто-то кому-то описывал происходящее, понизив голос, до меня доносились обрывки слов. Д'Эпернон задумчиво смотрел на де Жуайеза, который старался не подавать виду и глядел на меня с наигранной тревогой. Гасконец был непроницаем, а остальные представители обоих лагерей смотрели на меня теперь с одинаковой откровенной жалостью. Кроме де Сабье. Тот уже разобрался, что никакой случайности не происходит, а я целенаправленно провоцирую его.

Лицо его снова сделалось спокойным, он тоже посмотрел на де Жуайеза, пытаясь понять скрытый смысл, но вид моего покровителя, похоже, убедил де Сабье, что происходящее – просто моя неразумная инициатива.

- Сомневаетесь? - подлил я масла. - Вы только оскорблять имеете смелость? Как насчёт завтрашнего урока?

Вокруг снова зашумели. По счастью, король был далеко и не мог оказаться свидетелем.

- Принимаю! - со злостью тут же согласился де Сабье. - Если вам так недорога ваша глупая жизнь!

Сцена оказывалась для него позорной, и моя последняя реплика снова вывела графа из равновесия. В его глазах явственно читалось недвусмысленное обещание.

Я отступил, вежливо поклонившись. По взгляду герцога стало понятно, что он зовёт меня, и мы отошли в сторону, к оконной нише.

- Неплохо, Жорж! - тихо сказал герцог. - Неплохо. Грубовато, но в целом получилось неплохо. Опустите скорей голову – я вас распекаю, а вы раскаиваетесь.

- Раскаиваюсь, но не слишком. Я ведь гордый самоуверенный дурачок. А то ещё пожалеют и сорвётся.

- Не сорвётся, - лицо герцога приняло трагическое и скорбное выражение.

Он неодобрительно покачал головой. У герцога явно был актёрский талант. Впрочем, при дворе без него, очевидно, никак не обойтись.

- Ваш секундант Жером, он сейчас обсудит условия. Будет придерживаться принятого стандарта – в пять утра за монастырём. Думаю, та сторона согласится.

- Так вы придёте?

- Конечно. Такое я пропустить не могу.

- А д'Эпернон?

- Если приду я, то и он придёт. Насладиться победой... Жорж, сейчас идите, выбирайтесь отсюда потихоньку. Пока не дошло до короля. Надеюсь, сегодня и не дойдёт. Но даже если дойдёт, лучше я без вас улажу. Идите и отдыхайте, позже пришлю слугу с запиской. Как вам соперник? Справитесь?

- Соперник опасный, но справиться должен, ваша светлость.

- Верю в вас. Всё, до завтра. И выглядите более расстроенным, чёрт побери, я ведь вас выгоняю!

Я поклонился и, придав лицу оскорблённое выражение, повернулся идти. Гасконец беседовал с де Ружем. Дамы и господа, которые оказались в курсе, смотрели на меня кто с жалостью, кто с осуждением за моё самовольство и за то, что я расстроил герцога. Де Сабье хмуро меня разглядывал. Я постарался вложить в свой взгляд максимальное количество неприязни, чтобы он не вздумал меня пожалеть, и аккуратно вдоль стены направился к выходу.

…

Хоть всё это и выглядело как хитроумная ловушка, но настоящих угрызений совести я не испытывал. Де Сабье явно не годился на роль агнца на заклание. Поединок обещал быть честным и непростым. Сомневаться в его исходе по дядюшкиной науке не следовало, но сомнения подкрадывалась. Слишком твёрдым выглядел де Сабье. Слишком уверенным. Наверняка у него имелись свои козыри.

К сожалению, я не имел представления о манере, в которой фехтует мой противник и не мог загодя составить план на бой. И каким уколом его закончить. Смертельным уколом.

Господи, ведь мне завтра предстоит целенаправленно убить человека! Вполне сознательно. В здравом уме и расчётливо. Господи, я ведь всё правильно делаю?

…

В такую рань мне давно не приходилось вставать. Судорожно зевая, я брёл вслед за лакеем герцога, который зашёл за мной утром и должен был проводить к месту дуэли. Улицы были ещё пустынны. Навстречу проехал молочник со своей тележкой, зеленщик готовился к открытию лавки. Вторую ночь подряд мне не удавалось выспаться в этом чёртовом городе.

Я чувствовал себя разбитым. Умывание не помогло проснуться, завтракать я не стал, просто выпил воды. Хотелось искупаться. Я дал себе слово, что на обратной дороге в лагерь непременно искупаюсь. Если доживу, конечно, до обратной дороги.

Очень хотелось назад в лагерь. К друзьям и понятной простой жизни. Ночью, бессонно ворочаясь в кровати, я отчётливо понял, что мне не хочется становиться придворным. Не хочется вместе со всеми этими людьми заискивать перед королём, интриговать, лгать. Да и сам король мне не нравится. И хоть он источник могущества, но мне от этого источника ничего не хочется. Я понимал, что эти мои чувства какие-то совсем детские и наивные, но они были очень явными.

Ночью мне пришла в голову ещё одна мысль. О том, что если де Сабье меня убьёт, то герцог всё равно останется в выигрыше. Что меня специально показали королю, и теперь, убив меня, шестнадцатилетнего мальчика, если взглянуть по-другому, мальчика, который заинтересовал короля, де Сабье будет скомпрометирован. Что вот я-то точно могу послужить весьма прибыльным агнцем. А значит, эту уверенность в моём успехе, настойчиво внушаемую мне герцогом, тоже не стоило рассматривать всерьёз. Следовательно, де Сабье может оказаться ещё более опасным соперником.

Мысль эта была не очень-то полезной и даже вредной перед поединком. Но она могла пригодиться впоследствии.

…

В задумчивости я шёл за слугой, не разбирая дороги, и не заметил, как мы добрались. Место было расположено недалеко от центра города, но в то же время оказалось довольно уединённым и будто специально предназначенным для подобных дел. Небольшой пустырь за монастырской стеной и примыкающей к ней полуразвалившейся кирпичной оградой, окружённый с двух других сторон деревьями и загородками. В траве виднелся мелкий мусор, обломки камней.

Мы с лакеем оказались тут первыми. Поклонившись, слуга сноровисто выдернул несколько молодых лопухов, очистив центральную часть пустыря, и ушёл встречать герцога. Я присел на остатки ограды. Утренняя сырость норовила забраться за воротник камзола. Я судорожно зевнул и стянул сапог, вытряхивая неведомо как залетевший в него по дороге острый камушек.

Хорошие у меня были сапоги, добротные и стоили своих денег, только тяжеловатые для фехтования. Но не в бальных же туфлях на поединок являться?

За деревьями послышался перестук копыт по мостовой и скрип каретных рессор. Через некоторое время в поле видимости появились д'Эпернон, де Руж, де Плюжон и последним де Сабье. Мне сразу бросились в глаза его чёрные бархатные туфли, так знакомые мне. И наряды у них у всех остались теми же. Похоже, никто из них не ложился, де Руж и де Плюжон вообще выглядели не очень трезвыми. Я встал и учтиво поклонился, но мне никто не ответил. Д'Эпернон смотрел на меня с большим недовольством. Похоже, он прекрасно теперь понимал, в какую ловушку угодил. Да и все они понимали, потому жалости в их глазах я уже не видел. Только недовольство и раздражение.

Поразмыслив, я пришёл к выводу, что решено не убивать меня. Самый достойный для них выход. Ранить не очень опасно и достаточно. Это меня совершенно не устраивало. Де Сабье деловито скинул камзол на траву.

Снова послышались звуки подъехавшей кареты и на пустыре появилась моя группа поддержки в полном составе. По их виду тоже стало понятно, что они не ложились. Один я переоделся после бала и один я, выходит, пытался спать. Я снова поклонился. Пришедшие поклонились мне, затем коротко и небрежно другой группе. Гасконец сразу пошёл к де Ружу и они негромко заговорили.

Тем временем де Сабье достал шпагу, отбросил ножны и пару раз рассёк воздух перед собой. Только сейчас я обратил внимание, что у него на перевязи нет кинжала. Вот это было очень интересно.

Де Жуайез приблизился ко мне.

- Доброе утро, ваша светлость, - поздоровался я, снимая камзол.

- Как вы себя чувствуете, Жорж? - поинтересовался герцог.

В глазах его мне почудилась жалость. Впрочем, возможно так показалось.

- Благодарю вас, превосходно, - ответил я, аккуратно укладывая камзол на ограду.

На колокольне Святого Павла пробило пять часов. Герцог вздрогнул от первого удара и перекрестился.

- Храни вас Господь, - сказал он.

Глава 14

Я рассеянно кивнул в ответ на его слова.

Меня очень интересовал де Сабье, продолжавший разминаться. Граф принял стойку и сделал несколько быстрых шагов вперёд-назад. Стойка его до крайности напоминала мою собственную. Отличия были, я бы в качестве учителя ещё поработал над ней, сделал глубже и левую ногу де Сабье немного нелепо подволакивал. Но в целом – весьма неплохо. Неплохо для него и плохо для меня. А ещё он покрутил шпагой, разминая кисть и несколько раз быстро обозначил защиту во все позиции. Шпага его была длинной и более тяжёлой, чем моя, но кисть у графа работала прекрасно, тяжесть шпаги явно ему не мешала. И через какое время она ему начнёт мешать, было совершенно непонятно – де Сабье явно пребывал в превосходной форме и кисть свою натренировал изрядно.

В итоге получалось, что позиция его или равна моей, или даже сильнее – моя шпага короче, тяжёлые сапоги. С противником, равным техникой, мне приходилось пока сражаться только у себя в голове. И там сражения эти разворачивались с переменным успехом.

Прихрамывая, подошёл гасконец и сказал, что можно приступать, подошли де Сен-Клу и де Габье и тоже что-то сказали. У меня не было возможности глядеть на них и слушать, мне следовало решить важный вопрос.

- Сейчас, господа, - ответил я рассеянно и отвернулся к ограде, на которой рядом с камзолом лежала моя перевязь с оружием.

Я не мог исполнить пожелание герцога убить де Сабье. В равном по силе фехтовании нанести смертельный удар невероятно сложно. Фехтовать и изучать друг друга мы будем долго, и, скорее всего, я смогу его только ранить, после чего поединок прекратят. Или он меня ранит.

Ах, как же интересно было бы с ним пофехтовать!

Я вытащил из ножен шпагу, а затем достал кинжал. Не обращая внимание на удивлённое лицо герцога, вышел на середину. Одновременно со мной туда подошёл де Сабье. Все остальные располагались далеко по сторонам.

- Граф, - сказал я противнику. - Я должен вас убить. И я непременно это сделаю. Если не сейчас, то после, или ещё после. Я буду унижать вас прилюдно, и мы снова будем драться. Жить, в любом случае, останется только один из нас. Намерение моё твёрдое и окончательное. Вы меня поняли?

Кажется, удалось сказать достаточно убедительно.

Де Сабье не нравилось происходящее, однако в целом он выглядел спокойным и готовился выполнить работу. Но после моих слов, я увидел, как что-то в нём переменилось. В глазах его появилось новое выражение, они будто немного потухли. Он решил.

- Глупец, ты не оставляешь мне выбора, - сказал он.

Это верно.

Я вытянул шпагу в его сторону и поднял кинжал, встав в испанскую позицию. В глазах графа мелькнуло было удивление при виде моей укороченной шпаги, но тут я, крадучись, пошёл по кругу, скрещивая ноги и удивление из его глаз пропало. На лице появилась пренебрежительная улыбка, слегка искривившая тонкие губы, и он принял стойку.

Момент де Сабье выбрал очень точно.

Когда я в очередной раз скрестил ноги, он стремительно отбил слабую часть моей шпаги в сторону и, не прекращая движение, сделал довольно изящный глубокий выпад прямо мне в грудь, прямо в сердце. Как и должен был.

Но только он не отбил мою шпагу, её не оказалось на месте. И я не попытался отскочить. Совсем немного опередив его первое движение, я сделал перевод, изогнулся, убирая грудь, и уколол навстречу.

…

Всё получилось почти идеально. Почти – потому что рука болела просто невыносимо, из неё до сих пор торчала шпага де Сабье, пробившая бицепс левой руки насквозь. Царапиной обойтись не удалось. Я стоял на коленях, уронив кинжал в траву, правая рука судорожно сжимала эфес сломанной шпаги. Обломанный конец выглядывал из глазницы графа, лежавшего неловко, будто крайне неудачно споткнувшись. Рот его был раскрыт, а оставшийся целым глаз удивлённо таращился в нежные цвета утреннего неба.

Бросив сломанную шпагу, я попытался дотянуться до рукояти шпаги, торчавшей из руки. От этого движения заболело ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж. Я стиснул зубы и снова потянулся.

- Подождите! Не надо, - прервал меня чей-то голос. - Сейчас.

В лицо заглядывал гасконец. Я успел заметить, как он схватился за рукоять шпаги, и тут же охнул от ещё более сильной боли. С меня начали стягивать сорочку, но я отстранил эти руки, кое-как поднялся на ноги, отошёл в сторону и там уже сел на траву. Очень хотелось быть от убитого подальше. Без торчащей из неё шпаги рука болела существенно слабее. Сорочку сняли, гасконец аккуратно перевязывал меня, положив раненую руку себе на шею. В его движениях чувствовалась сноровка. Все остальные стояли или сидели на корточках возле мёртвого тела. Вскоре подошёл герцог и присел рядом.

- Превосходно, - улыбнулся он. - Просто превосходно... Жаль только, что он не успел понять.

- Он успел, - сказал я.

Герцог задумался и посмотрел в сторону убитого. Они с гасконцем переглянулись.

- Подождите немного, Жорж, - герцог ласково дотронулся до моей здоровой руки. - Сейчас кое-что уладим и поедем.

Они с гасконцем пошли к телу. Я ещё некоторое время смотрел в ту сторону, на меня поглядывали с удивлением и недоверием. Затем я откинулся на траву и закрыл глаза.

Дело сделано.

Человек собирался меня убить, но я сам его убил.

Поединок был честным, в фехтовании без хитрости никак не обойтись. Если намерен победить. То, что я, по сути, сам устроил этот поединок – неважно. Мы люди военные, сражаться наша работа.

Условия были честные и честь моя не пострадала.

Но только радости никакой почему-то не было и всё чудились эти два глаза, такие теперь разные.

…

- Жорж, вы можете идти? - позвал герцог.

Я сел. Тело уже унесли, возле меня стояли гасконец, герцог и лакей. Я аккуратно встал и попробовал – идти я мог и довольно уверенно.

- Поедемте ко мне, - сказал герцог. - Будем вас лечить.

- Благодарю вас, ваша светлость, - ответил я. - Но позвольте, я лучше дома полечусь. Мне там будет спокойнее... Да и рана не так сильна. Скоро рассчитываю вернуться в лагерь.

- Как знаете, - кивнул герцог, как мне показалось, с облегчением. - Пришлю вам своего доктора. Он готовит просто чудесный бальзам, поверьте, не раз испытанный.

Я дошёл до места боя и подобрал свою сломанную шпагу, всё ещё лежавшую там вместе с кинжалом. Никаких следов де Сабье не осталось. Будто и не было его тут никогда.

- Не беспокойтесь, - сказал герцог и взглядом послал лакея за моими вещами.

С помощью слуги я вернул всё своё оружие в ножны. Вот ещё забота теперь – нужно новый клинок ставить. Лакей занёс мои вещи в карету, а камзол накинул на плечи.

…

Карету изрядно потряхивало. От тряски рука моя сильно страдала, и я даже рад был расспросам герцога, отвлекавшим меня. Он интересовался боем. Я объяснил ему весь свой расчёт и повторил рассуждения. Возможность именно убить де Сабье у меня получалась только одна – поймать его в самом начале, пока он ничего про меня не понял. По сути – завлечь в ловушку. И желательно было, чтобы он ударил меня в грудь. Герцог понимающе кивал и цокал языком.

- Сей поединок будут долго обсуждать. Все решат, что вам просто невероятно повезло. А мы с Жеромом, разумеется, никого переубеждать не станем. В подобном объяснении это выглядит так, будто само Провидение наказало наглеца! Но, на самом деле, так оно и есть – Провидение послало нам вас.

Я посмотрел на повреждённую ногу гасконца, сидевшего напротив. Он, по обыкновению, в моём присутствии отмалчивался и всю дорогу глядел в окно кареты. Когда он меня перевязывал, мне показалось, что я вижу в его глазах сочувствие. Неужели он всё же ко мне переменился? Может, шпага, выдернутая из моей руки, удовлетворила его? Мне ведь действительно было очень больно. А, граф? Или нужно, чтобы моя рука вовсе отсохла? Или что? Было искушение спросить об этом прямо сейчас при герцоге, но, конечно, так делать не следовало.

Карета остановилась возле моего дома, почти полностью перекрыв узкую улицу.

- Жорж, - сказал герцог. - Вы оказали мне большую услугу, и я вам весьма признателен. Мне хочется как-то отблагодарить вас, но подозреваю, что от денег вы откажетесь.

- Откажусь, ваша светлость. Деньги мне нужны, но выглядит сомнительным принять их за это убийство.

- Ну зачем вы так! Никакое не убийство, а честный поединок... Впрочем, я вас отчасти понимаю... И взамен даю обещание. Я обязуюсь оказать вам ответную услугу, о которой вы попросите, договорились? Ну, в пределах разумного, разумеется. Ваша услуга ведь была в пределах разумного?

- Благодарю, ваша светлость, - я неловко поклонился, сидя рядом с ним. - Скажите, я могу рассказать о случившемся моим друзьям? Конечно, не упоминая о нашем разговоре. Просто, что вы пригласили меня на бал, желая составить протекцию, а там уж само всё... Меня очень расстраивает недосказанность между нами. Пусть она будет совсем небольшой!

- У вас хорошие друзья?

- Очень хорошие, ваша светлость! Мы с ними поступили в один десяток Серебряной роты.

- Ну что же, расскажите. Только пускай пока помалкивают. Или вы хотите славы на всю роту?

- Нет, что вы! Обойдусь!

- Расскажите что да, на правах старого знакомого я решил в вас немного поучаствовать. Вы же им про дуэль с графом рассказывали и про наше знакомство?

- Рассказывал. Но про графа ничего не говорил! - я посмотрел на гасконца, который на эти слова усмехнулся. - Я сказал, что ваш спутник остался мне неизвестен.

- Да? Забавно. Ну что же, это хорошо, когда есть друзья.

Герцог постучал в дверцу, и лакей распахнул её склонившись.

- До свидания, Жорж, берегите себя.

- До свидания, ваша светлость. До свидания, граф.

Я неловко выбрался из кареты, слуга поправил камзол на моих плечах, надел перевязь с оружием, захлопнул дверцу и экипаж уехал.

…

В Париже я пробыл целую неделю, дожидаясь, чтобы рука зажила получше, и мои сослуживцы ничего не заметили. В основном валялся и читал. Вначале отобрал у Леопольда сочинение Плутарха, а затем купил себе книгу в лавке. Понравившиеся мне книги стоили дорого, около 12 су, как шесть пар хороших сапог, купить я мог себе позволить только одну и долго мучительно выбирал какую. Основной выбор был между свежим творением господина де Вервиля с древнегреческим сюжетом, рыцарским романом "Четыре сына Эмона" господина де Монтобана и злой сатирой господина Рабле. В итоге, господин де Монтобан победил, поскольку его труд был толще. Перед отъездом я отдал его Леопольду, чтобы прочитал, но он отказывался с такой энергией, какую трудно было ожидать в этом дряхлом теле.

…

Прибыв в лагерь, я с удивлением обнаружил, что о моей дуэли там всем известно. У нас были любители собирать сведения о придворной жизни, но я всё же не думал, что новость дойдёт столь быстро. Ну а чего герцог ожидал? Тут жила сотня дворян, к которым постоянно приезжали их слуги и родственники. Моему деянию удивлялись, де Сабье оказался действительно известным бретёром. Правда, о его манере вести бой ходили только слухи, никто сам не видел. Говорили, что он дерётся лишь одной рукой. Этот факт я вполне мог подтвердить.

- Мне повезло, господа, - отбивался я. - Просто повезло. Совершенно случайно так получилось... Да он меня сам вызвал, чем-то я ему не приглянулся... Да, был на балу – это что-то, господа!.. Видел ли короля? Ну конечно! Меня ему даже представили, клянусь!.. Да, герцог хотел поучаствовать в моей судьбе, но после дуэли решил отослать, чтобы у меня не было неприятностей. Король хорошо относился к покойному. Так что везение моё, считайте, закончилось, господа!

Венсан и Ланс, конечно, не могли бы поверить в случайность моей победы, и я рассказал им почти правду, что герцог посоветовал мне сразу убить де Сабье, поскольку этот человек необыкновенно мстителен. И вот уже друзьям я мог описать наш бой со всеми подробностями и своим расчётом. Эти глаза – один удивлённый, а другой с торчащей из него сталью уже несколько утратили в моей памяти свою прежнюю отчётливость и значимость, так что я рассказывал теперь почти с удовольствием.

Ланс был восхищён и требовал продемонстрировать все наши движения подробно, а Венсан, казалось, догадывался о смятении, царившем в моей душе неделю назад, и смотрел с сочувствием. И ещё мне показалось, будто он догадывается, что герцог вызвал меня специально для этой дуэли. Ума у Венсана хватало и на большее, чем просто сопоставить факты. Но он также наверняка понял и то, что моя искренность связана словом, а не моим желанием.

Я показал друзьям подаренный к балу перстень, который носил в мешочке на груди, рядом с крестом, носить его на руке мне пока казалось неловким. После того как я поделился с ними, мне стало спокойнее. Всё снова наладилось. Только рука ещё не очень хорошо работала, клинок де Сабье изрядно порезал мышцу, снаружи остались лишь рубцы, но внутри срасталось трудно.

…

Капитан, когда я доложился о прибытии, ни о чём расспрашивать не стал и вскоре я снова с головой окунулся в лагерную жизнь. Занимались мы по-прежнему усердно, ходили слухи, что уже совсем скоро будем выступать. Многие ждали этого с нетерпением, говорили, что на войне будет всяко легче, чем здесь. И двойная оплата начнётся, и возможность отличиться предоставится.

Так прошло ещё два месяца, началась осень. Бывалые люди ворчали, что всё как обычно, и не может война быть без грязищи, дождя и холода. Что будто специально всегда так подгадывают. Про герцога рассказывали, что в прошлом году он попытался оправдать своё адмиральское звание и участвовал в осаде Антверпена с ещё живым тогда братом короля, взяв на себя морскую блокаду. Но протестанты то ли брандерами, то ли с помощью своих исполненных Веры пасторов пожгли его корабли и герцог бесславно отступил. И что сейчас, по слухам, Антверпеном занимаются испанцы. И что испанцы, конечно, наши союзники против проклятых протестантов, но если город возьмут, то заграбастают его себе под свою корону, а это совсем не дело.

…

Вскоре наконец Серебряная рота выступила. Наш отъезд сопровождался унылым дождём, как и предсказывали ветераны. Капитан не объяснил ближайшую цель, но вскоре прошёл слух, что мы направляемся к Анжеру на соединение с армией Генриха де Гиза. Анжер осадил принц Конде и там намечается нешуточное сражение. Но на помощь принцу Конде может прийти Генрих Наваррский, так что возможно мы соединимся с другими частями, гоняющимися за этим бешеным протестантом. Которому благородно и совершенно напрасно сохранили жизнь, когда на его свадьбе в Париже вырезали всех остальных протестантов в день святого Варфоломея. А этот неблагодарный теперь воюет со своим королём.

Так говорили.

В общем, в первое время война представлялась мне крайне унылым мероприятием. Мы куда-то ехали, останавливались в деревушках, затем снова ехали, затем снова некоторое время стояли. Места были мне незнакомые. И часто шёл дождь. Ни с какими частями соединений не происходило, но к капитану порой приезжали некие люди, так что всё же можно было сделать вывод, что наше путешествие не бесцельно. В деревнях жили вроде бы католики, хотя, может, и протестанты, просто не надевавшие свои тёмные одежды при нас. Никаких врагов я пока не видел, только раз вдали показались неизвестные всадники и капитан распорядился дать залп. Всадники ускакали и на этом всё.

Но затем события начали развиваться довольно стремительно. Мы остановились в очередной деревушке и уже второй день чего-то ждали. Нашего сержанта вызвал к себе капитан.

Глава 15

Де Фуазье, вернувшись, собрал наш десяток и повёл к капитану.

Тот ожидал в большом амбаре, частично забитом сеном. Кроме него, там находился ещё один человек, при виде которого у меня тревожно забилось сердце. На нём было монашеское одеяние, глубокий капюшон которого прятал почти всё лицо, оставляя видимым лишь бритый подбородок и бескровные тонкие губы. Мы построились в шеренгу возле сеновала, и капитан прошёл вдоль строя, придирчиво посмотрев на каждого.

- Мой лучший десяток, - сказал он монаху, завершив смотр. - Раз вы утверждаете, что десятка хватит.

Монах подошёл ближе, встал перед строем и неторопливо обвёл шеренгу взглядом. Хотя взгляда как такового я видеть не мог, но даже просто смотреть в эту тень под капюшоном было тревожно и неприятно. Я уже догадывался кто это.

- Больно молоды, - наконец произнёс монах.

Голос у него оказался сиплый, будто он был сильно простужен.

- Лучший мой десяток! - упрямо повторил капитан.

Монах ничего не ответил, продолжая нас разглядывать.

- Да будет так, - наконец просипел он и откинул капюшон.

Я похолодел – на глазах у монаха была плотная чёрная повязка, которая выглядела значительно более пугающе, чем тень под капюшоном.

- На колени! - приказал капитан.

Мы всей шеренгой преклонили колени. Монах безошибочно подошёл к стоявшему первым сержанту. Тот сделался неестественно бледен. В руке монаха появились деревянные чётки с крестом. Он поднёс чётки к лицу де Фуазье, широко перекрестил ими его и вновь поднёс к лицу. Сержант, зажмурившись, быстро поцеловал крест. Монах шагнул вбок и перекрестил стоявшего на коленях следующим Армана.

С замиранием сердца я ожидал своей очереди. Отчего-то сделалось очень страшно. Мягко шелестело монашеское одеяние, постукивали деревянные костяшки и всё это отчего-то напоминало некий морок, а не благословение. Наконец чётки с покачивающимся крестом оказались перед моими глазами. Одновременно с этим я почувствовал странную лёгкость в теле, будто весь я был пустой и наполненный горячим тянущим вверх воздухом. Мир качнулся, голова мгновенно закружилась, перед лицом снова закачался крест. Чтоб не упасть, я закрыл глаза и нашарил губами маленькую твёрдую поверхность.

Чувство лёгкости покинуло меня столь же внезапно, как и появилось. Осторожно открыв глаза, я увидел коричневое одеяние уже в стороне, увидел краем глаза и не посмел повернуть голову.

- Встать! - скомандовал капитан и мы поднялись на ноги, поглядывая друг на друга украдкой, будто стыдясь чего-то.

Монах отступил и спрятал руки в рукава, к нему приблизился капитан и повернулся к нам.

- Вы выделены, - сказал он. - Для поимки или уничтожения исполненного Веры пастора Иезекиля...

- Вероотступника, - просипел монах.

- Вероотступника пастора Иезекиля, - поправился капитан. - Вы будете сопровождать преподобного Себастиана и помогать ему в этом деле. Святой церкви стала известна дорога, которой проследует вероотступник Иезекиль и примерное время... Я отправляюсь с вами и буду вами командовать.

Монах повернул к капитану своё незрячее лицо, будто не ожидал этих последних слов.

- Разрешите, ваше преподобие, отправиться с вами, - твёрдым тоном попросил капитан. - Так будет вернее для дела.

Преподобный развернулся к нему всем телом, помедлил, а затем достал из рукава чётки. Капитан решительно опустился на колени. Когда он целовал крест, то не бледнел и не жмурился, и если он испытывал при этом то же, что и я, то его выдержка была воистину достойна восхищения.

…

Мы выехали рано утром, дополнительно навьюченные провизией, овсом для лошадей, а также двумя небольшими бочонками пороха, которые капитан распорядился взять в обозе. Первыми ехали два монаха и за ними преподобный Себастиан. Оружия у его монахов не было, поскольку не подобает святым людям носить оружие, но у каждого через седло был перекинут увесистого вида крепкий посох. За ними по двое ехал наш десяток, а капитан замыкал колонну. По его велению мы держали карабины заряженными за спиной на ремне с прикрытыми от дождя промасленными тряпками замком и дулом. Дождь был несильный, мелкий. Широкополая шляпа и плащ надёжно защищали от него тело, но глаза защитить не могли, а они уже изрядно устали смотреть на эту унылую серость.

Двигались мы не быстро, средним ходом. Вначале вернулись по дороге, которой приехали, затем начали забирать к северу.

По поводу этого задания у нас были разные мнения. Арман считал его лёгким и сулящим прибыль. Он сказал, что силища у нашего преподобного такая, что никакой пастор не сдюжит, а нам останется только трофеи собирать. Ланс его поддерживал, у них с Арманом установились приятельские отношения, они даже перешли на "ты". Венсан, наоборот, не ждал от этого задания ничего хорошего и считал его крайне опасным. Про Иезекиля никто из нас раньше не слышал и возможностей его не представлял.

Вот странно, думал я, мерно покачиваясь в седле, это же святой человек едет впереди меня. И благодать от него исходит, он ведь ясно дал это почувствовать. Но отчего мне так не по себе от его присутствия, и я стараюсь вообще не смотреть в его сторону? Может, это бес во мне так реагирует на святость? Самое, выходит, очевидное объяснение. Или нет?

Но какой же у преподобного необычный вид. И как он может смотреть сквозь эту тряпку? В том, что Себастиан слепой, у меня были сомнения, я видел слепых, и они вели себя совсем по-другому. Положим, чтобы вот так ехать глаза не требуются, лошадь сама не собьётся. Но как он уверенно ходит куда нужно? И как голову ворочает, будто и вправду смотрит?

Я нашарил крест на груди привычным с детства движением. Ехавший рядом Венсан покосился на меня, но ничего говорить не стал.

В скором времени мы съехали с дороги и дальше двигались через перекопанные поля, луга и перелески. Я не заметил, чтобы монахи доставали карту, но ехали они довольно уверенно, даже объезжая овраги и прочие препятствия. В одном из таких оврагов мы и заночевали. То ли монахи всё же заплутали и не нашли нам крышу, то ли и не собирались. Ночёвка получилась не особенно радостной – дождь всё моросил, и свой положенный час в карауле я изрядно продрог несмотря на тёплый плащ. Ночью мы жгли костёр, который хоть немного скрашивал бытие. Монахи встали в отдалении от нас, вполне разумно вбив в землю свои посохи и растянув над ними кусок ткани за верёвки. Костёр они жечь не стали, в очередной раз продемонстрировав свою стойкость.

Наутро мы двинулись дальше и ещё до обеда заехали в деревню домов на тридцать. На некоем подобии центральной площади у небольшой каменной часовни Себастиан натянул поводья и остановился, дожидаясь капитана.

- Собирайте народ, - просипел он.

Капитан дал знак, Арман соскочил с коня и начал бить в колокол часовни. Колокол был совсем небольшой и его звук, казалось, терялся в промокшем воздухе.

- Сержант, командуйте, - хмуро приказал капитан. - По два человека на сторону. Всех собрать. Начинать с краёв.

Мы с Венсаном поскакали на дальний конец деревни.

Люди из домов выходить не спешили, выглядывали в окна, так что мне пришлось вытащить из-за пояса пистоль и выразительно показать его бледным лицам, смутно различимым за стёклами, а затем ещё и выстрелить, чтоб поторопить сомневающихся. На их вопросы о том, за какой надобностью их собирают, мы не могли ответить, поскольку и сами этого не знали.

Приказ этот мне не очень нравился, появилось какое-то нехорошее предчувствие, потому я не стал особенно усердствовать и обыскивать дома в поисках спрятавшихся. Да и Венсан подобного намерения не выражал. Не виделось в этом занятии ничего благородного – по внешнему облику это всё были обычные королевские подданные, совсем непохожие на протестантов. Кутаясь в свои крестьянские одежды, жители брели на площадь, а мы с Венсаном ехали следом, будто пастушьи собаки и чувствовали себя крайне неловко.

Впрочем, некоторым из нас задание, похоже, понравилось. Например, Ланс со смешливым гасконцем де Монто гнали своих весело с прибаутками и подшучиваниями, что, возможно, было более правильным, их крестьяне зато не выглядели столь испуганными, как наши. На площади всех приходящих сержант строил кругом, в центре которого стояли неподвижно преподобный и два его святых помощника.

Детей и стариков оказалось немного, видимо, остались по домам, но преподобный не выражал по этому поводу никакого недовольства.

Наконец все наши вернулись и приток людей прекратился. Арман уже давно перестал звонить и на площади постепенно воцарилась несколько неестественная тишина, учитывая, что тут находилось в тесной близости больше ста человек. Причиной тому был, конечно, Себастиан, в сторону которого крестьяне поглядывали исподлобья украдкой. Мы спешились и стояли за спинами людей, пытаясь понять, что будет дальше и зачем преподобному все эти люди.

Себастиан скинул капюшон и по ряду выстроенных кругом людей прокатился сдавленный выдох. Он медленно повернулся, то ли рассматривая крестьян, то ли показывая всем свою повязку.

- Святой церкви, - сипло, но отчётливо сказал он. - Стало известно, что в вашей деревне живёт злонамеренный вероотступник... Ведьма или ведьмак... Отравляющий вашу жизнь и служащий Врагу рода человеческого... Данной мне властью, я установлю его личность и освобожу вас от его чар.

Люди стояли, замерев или крестясь и испуганно поглядывая на соседей.

- На колени! - неожиданно мощно провозгласил Себастиан.

Все послушно упали на колени. Все разом, будто у них вышибли некие подпорки. Да и у меня самого подогнулись ноги, лишь усилием воли я смог себя удержать. Одиссей испуганно заржал, и я поскорее погладил его по холке успокаивая.

Преподобный вынул из рукава чётки и приблизился к склонившим голову людям. Сзади него держались монахи с посохами.

Себастиан не стал никого крестить. Он подносил чётки с крестом к склонённой голове, держал их так некоторое время и переходил к следующему. Люди реагировали по-разному, кто-то начинал плакать буквально навзрыд, кто-то неистово крестился, некоторые даже тихо смеялись. Те, кого преподобный миновал, постепенно успокаивались. Те, к кому он ещё не подошёл, смотрели округлившимися от страха глазами. Внезапно одна довольно молодая крестьянка, возле головы которой закачались чётки, завалилась вперёд без чувств, уткнувшись лицом в землю. Раздался испуганный вскрик. Но Себастиан не стал возле неё задерживаться и пошёл дальше.

Задержался он после, возле крепкой на вид женщины средних лет, которая выглядела довольно спокойной. Когда чётки повисли у её склонённой головы, она начала креститься, но в движениях её не было заметно суеты и нервозности. Преподобный будто задумался, а затем поднял чётки и широко перекрестил эту женщину. И тут вдруг она подскочила и бросилась бежать. Сделала она это быстро, но посох одного из монахов, сопровождавших Себастиана, оказался ещё быстрее и припечатал её концом по макушке. Женщина без чувств рухнула на землю. Кто-то сразу истошно завопил, но скоро затих, будто соседи заткнули ему рот. Возможно, так оно и было.

Себастиан вернулся в центр, а его монахи ловко вязали верёвками лежавшую женщину.

- Свершилось! - снова громко воскликнул преподобный и оборвал разгорающийся гул голосов. - Преступница изобличила себя... Она заберёт с собой скверну из ваших жилищ и будет сама от неё очищена! Благодать отныне да пребудет с вами!.. От каждого дома надобно по вязанке хвороста для обряда очищения.

Последнее он сказал своим обычным сиплым голосом, вернул капюшон на голову, и, сквозь стремительно отскакивающих в сторону людей, прошёл к часовне, присев на её ступенях. Мне показалось, что он устал, хоть я и не предполагал, что такой человек может устать.

…

Мужики под надзором монахов сноровисто вкопали посередине площади бревно, к которому затем привязали уже очнувшуюся женщину, поставив её на деревянный приступок. Рот у неё был завязан, она только мычала и бешеным взглядом смотрела вокруг. В том числе и на крестьян, которые приносили охапки хвороста, скидывали его наземь, не решаясь приблизиться к столбу, и, крестясь, отходили в сторону. Монахи забирали хворост и сами его укладывали, громоздя вокруг столба аккуратную кучу.

Наш десяток держался в стороне. Мы привязали лошадей и слонялись рядом, даже и не разговаривая. И все наши весельчаки как-то притихли. О чём было говорить? О предстоящем совершенно не хотелось. А о чём-то другом перед предстоящим говорить казалось невозможным. Мне так казалось. И точно так же, похоже, казалось и всем нашим. Они только переглядывались и покачивали головами. Вроде и полезное дело собирался совершить преподобный, избавить деревню от ведьмы, но участвовать в этом вовсе не хотелось.

Было время обедать, но представить себя сейчас грызущим сухарь с вяленым мясом у меня не получалось. Только пить беспрерывно хотелось, и я уже два раза ходил на крестьянский двор наполнить флягу.

Тем временем дрова от каждого дома оказались принесены и все деревенские снова собрались на площади. Теперь детей среди них не было вовсе, но появилось больше старух и стариков. Крестьяне стояли толпой на наибольшем отдалении от столба, тихо переговаривались и поглядывали на привязанную ведьму, с которой ещё утром жили вместе, бок о бок. Среди них выделялся один мужик, беспокойно ходивший взад-вперёд и глядящий на приговорённую. Так мог бы себя вести её муж, но разве у ведьмы может быть муж? Его пытались успокоить, но через некоторое время он снова вырывался и начинал расхаживать, не зная, куда девать руки. Монахи сделали два факела, но пока ещё их не запаливали.

Хотелось думать о каких-то простых и понятных вещах, и я начал размышлять о том, как лучше зажечь этот хворост – дождик продолжал моросить, и я решил, что для подстраховки сыпанул бы на сучья пороху, чтоб наверняка полыхнуло. Всё равно ни о чём другом думать не получалось. Хотелось, чтобы всё это уже поскорее закончилось. Одиссей волновался, я его успокаивал. Венсан застыл прямой, как струна.

Преподобный встал со ступеней и, откинув капюшон, прошёл в центр. Монахи запалили факелы и стали с разных сторон столба с привязанной женщиной. Теперь всё это выглядело совсем страшно.

Себастиан достал из рукава чётки и снова перекрестил эту женщину. Та забилась, судорожно дёргая связанными за столбом руками. Видно было, что она снова пытается кричать, но доносились только утробные звуки раненого зверя. Среди крестьян началось движение, и я увидел, как несколько мужиков потащили прочь того, кто так сильно переживал.

- Изыди! - громко воскликнул преподобный, подняв чётки над головой. - Изыди, повелеваю тебе именем Господа нашего Иисуса!.. Да свершится сиё во имя Славы его и Силы!.. Аминь!

Монахи сунули факелы в хворост и, вопреки моим ожиданиям, огонь занялся весело и споро. Повалил дым и тут, будто нарочно, дунул ветер, относя его в сторону и не давая ведьме милости просто задохнуться. Пламя разгорелось пуще прежнего, лизнуло её одежду и вот уже вся привязанная фигура обратилась в жарко полыхающий факел, изогнувшийся в крике, теряющемся в треске горящих сучьев и рёве пламени. Себастиан рухнул на колени и раскинул в стороны руки. Тело его содрогалось. Я не выдержал и отвернулся, закрыв уши ладонями.

…

Меня тронули за плечо. Обернувшись, я увидел Венсана. Тот показал взглядом на идущего от уже догорающего костра преподобного. Себастиан направлялся к капитану, и мы подошли ближе.

- Скорее! - сказал капитану преподобный и голос его теперь казался просто голосом здорового сильного мужчины. - Скорее выезжаем! Он уже недалеко, я чувствую приближение! Нельзя медлить!

Глава 16

Нашу колонну вновь возглавил преподобный со своими монахами. Только теперь он двигался первым и скакал довольно резво. Дорога змеилась вдоль холмов, деревня осталась далеко позади, но в моём носу до сих пор стоял запах палёного мяса, а глаза стремились забыть виденное.

- Георг! - окликнул меня Венсан, скакавший рядом. - Послушай, я всё вспоминаю этот твой рассказ про вероотступника.

Я тревожно покосился назад, но, кажется, его слов никто не должен был услышать.

- И что? - спросил я.

Венсан тоже явно ещё не пришёл в себя от увиденного.

- Он ведь тебе говорил, как освобождается Сила у людей. Помнишь, ты рассказывал?

- Венс, я плохо запомнил, что он мне говорил. Не в себе тогда был, объяснял ведь.

- Но я помню, что ты рассказывал, - упрямо повторил Венсан. - Он мучал людей и забирал их Силу... Георг, ты заметил, как изменился преподобный?

Венсан спросил это негромко, приблизив своего коня почти вплотную к Одиссею.

- Не понимаю, о чём ты.

- Не понимаешь или не хочешь понимать?.. Георг, ты же видел… Он же забрал её Силу! Этой женщины!

- Ведьмы?

- Может и ведьмы... А может и...

- Что?.. Венс, ты с ума сошёл!.. Это же святой отец! Ты... Как ты можешь сравнивать!.. Тот был вероотступник! Пожираемый бесами! А это святой человек!.. От него благодать исходит! Ты же сам чувствовал! Не мог же не чувствовать!

- Тише... А от этого твоего? Ты не чувствовал тогда благодати? Ты же говорил, что...

- А ну замолчи! - рявкнул я. - Как ты смеешь сравнивать! Ты...

Я поспешно отвернулся, чтобы не сказать лишнего, и прижал Одиссея к обочине, стараясь держаться как можно дальше от Венсана, насколько это позволяла дорога.

В душе моей закручивалась буря. Я кипел от негодования. Как он может это сравнивать! Как смеет!

Я нашарил крест.

Это же совсем другое!

А если и забрал он у неё Силу?.. Может и забрал. Хоть и нельзя об этом думать, но, может и забрал. Было что-то похожее, было... Но так это же ведьма! И забрал Именем божьим! Во Славу его! И Силу!.. И Силу...

- Георг, прости.

Венсан снова оказался близко.

- Я не хотел тебя задеть.

- А себя ты не задеваешь?! - возмутился я, но уже не столь бурно, всё же Венсан извинялся, что при его горделивой натуре было большой редкостью и исключением. – Не хочу об этом говорить!.. Послушай… Может и забрал... Может быть… Но во Имя божье и во Славу его! И забрал у ведьмы!.. И вот в этом мы точно не можем с тобой сомневаться! Нельзя, как ты не понимаешь?! В таком католику нельзя сомневаться! Иначе... Ведь святые отцы наши заступники перед Господом! Нельзя сомневаться в их святости!

- А индульгенции? - напомнил Венсан.

- Индульгенции? - смешался я. - При чём тут?.. Ну... Это ошибка. Это была ошибка, но её же исправили! Нельзя отпускать грехи за деньги, верно. Бывают ошибки. Но ты ведь не об ошибке говоришь!.. Венс, ты мой друг. Мой самый близкий друг, но нельзя об этом, как ты не понимаешь?! Вообще нельзя! Тогда вообще всё...

Я умолк, не находя слов.

- Георг, - Венсан коснулся моего плеча. - Я понимаю. Понимаю и ты прав. Нельзя сейчас сомневаться.

- Что значит "сейчас"?.. Ты что же... - я оглянулся, проверяя, но ехавшие позади Ланс с Арманом беседовали о чём-то своём и на нас внимания не обращали. - Ты это как себе представляешь? Преподобный просто выбрал женщину, у которой сила духа покрепче и, значит, Сила больше, заставил её побежать, а затем сжёг, чтобы забрать её Силу?.. Перед сражением с другим исполненным Веры?.. Да кто так может поступить?.. Только сам знаешь кто! И мы теперь под началом такого вот едем дальше выполнять его приказания?!.. Господи, зачем ты заставил меня думать об этом?!.. Я же вообще не хотел!.. Да зачем мне в такое верить, Венс?! Просто скажи – зачем?!

- Боже! - прошептал Венсан. - Как ты всё это... Да ведь так всё и...

- Нет!.. Нет! Ведь если так всё и было, - зашептал я. - То нам нужно сейчас догнать преподобного и убить его! А иначе бесчестно! Убить святого отца! Да кем мы будем после такого?!.. Так что всё это бес внушает! А нам с тобой нельзя сомневаться, слышишь?! Венс, слышишь меня? Давай договоримся и оставим это, хорошо?

Я протянул руку.

- Да, - откликнулся Венсан, сокрушённо качая головой. - Выбора нет... Ты прав и прости. Давай забудем.

Он пожал мою руку.

- О чём вы там воркуете, голуби?! - крикнул сзади Ланс.

Арман тут же поддержал эту грубую шутку своим могучим смехом.

Всё как с гусей вода, подумал я и позавидовал товарищам.

…

Мы выехали на примыкающую дорогу, которая оказалась довольно широкой и походила на тракт. Она тянулась в сторону садящегося в облака солнца, океана и расположенной на его берегу протестантской Ла-Рошели. Преподобный придержал коня.

- Он проедет здесь, - сказал отец Себастиан. - И поедет туда, - показал на запад. - Капитан, ищите место для засады. И скорее! Надо успеть до темноты... Запомните, я могу вас укрыть от его внимания, но только держитесь ближе друг к другу.

- Насколько близко? - спросил капитан. - Мы можем сесть с двух сторон дороги?

- Нет. Только с одной и чтоб все находились рядом. Потому и нельзя было больше людей.

- Как нам их остановить? Вы говорили что можете?

- Я остановлю их. Именем Господа. Но после действовать вам, а я буду его держать. На это мне понадобится вся моя Вера, помочь с солдатами не смогу.

Меня до сих пор поражало, что отец Себастиан теперь говорит обычным голосом молодого сильного человека.

- Проклятье! - выругался капитан. - И сколько с ним будет людей?

- Не знаю. Не должно быть много, он спешит. Капитан, скорее ищите место, он близко!

Снова выругавшись, наш командир пришпорил коня и поскакал на запад. Мы держались следом, вглядываясь в местность. Я в засадах понимал плохо, но мне казалось, что ландшафт вокруг совсем неподходящий. Тракт извивался между голыми травянистыми холмами и из настоящей растительности поблизости от него виднелись только редкие одинокие кусты. Мимо одного из таких, росших на холме, мы проскакали, но затем капитан натянул поводья, обернулся и задумался.

- Сержант, вон там в ложбине спрячем коней, - показал он. - Сядем здесь. Куст укроет нас с той стороны. До дороги шагов тридцать. Проклятье! Если будут в кирасах – можем не пробить... Но ничего лучше уже не найдём.

Он снова придирчиво вгляделся на запад.

- Нет. Только время терять. Святой отец, сможете остановить их вот на этом месте?.. Хотя бы приблизительно?.. Хорошо. Де Лонсо, сможете от того куста добросить бочонок с порохом до дороги?

Арман почесал затылок.

- Ну да вроде. Должен.

- Хорошо... Так – они становились. Даём залп. Целим по лошадям. Де Лонсо кидает порох. Два бочонка, один за другим. Затем бежим вниз добивать. За пять шагов отстреливаем пистоли, если цель ясна. Всем понятно? Забирайте, что нужно и поднимайтесь. Сержант, дайте команду увести лошадей.

Капитан будто преобразился. Таким оживлённым я его ещё не видел, обычно он и двигался неторопливо, но тут даже движения его сделались резкими, порывистыми. И я впервые почувствовал ледяную опасность происходящего. В воздухе будто что-то неуловимо зазвенело и этот звон заставлял дрожать руки, ноги и всю внутренность.

Люк и нормандец де Бьевиль подхватили поводья всех лошадей и поскакали в ложбину, указанную капитаном. Одиссей оглядывался на меня в недоумении. А мы полезли на холм. Дорога от этого куста просматривалась хорошо, но я засомневался, что Арман сможет докинуть до неё бочонок. Я бы точно не смог. Они с д'Эрном наверху сразу принялись ковырять кинжалами бочонки, чтобы заправить фитили. Мы легли в линию так, чтобы куст прикрывал нас от подъезжающих. Преподобный со своими монахами сел сзади, он им что-то тихо говорил.

Тракт пока что оставался безлюден. Ветер, не давший милости ведьме, утащил с собою дождь и теперь в вечереющем небе уныло мотались рваные серые клочья облаков, никак не могущих собраться в целое.

Я торопливо поменял затравку своего карабина и карабина Армана. Мы с Венсаном считались лучшими стрелками в десятке и нам достались карабины здоровяка и д'Эрна, который должен был зажигать фитили в бочонках. Венсан залёг вместе с капитаном возле самого куста, а я лежал крайним. На мне были две первые лошади, на нём две последние.

Тревожно было, что успеет стемнеть раньше, чем появится противник, и что могу промахнуться. И в лошадей стрелять не хотелось. Да и в людей тоже не особо хотелось. Никакого боевого азарта я пока не испытывал, внутри продолжало неприятно дрожать.

Арман и д'Эрн заправили фитили в бочонки и теперь возник вопрос – на какую длину их обрезать. Капитан указал насыпать пороха и положить в него кусок фитиля. По его команде д'Эрн высек огонь, порох пыхнул и фитиль, искрясь, задымился. Арман встал и бросил приготовленный камень на дорогу. Как только камень долетел, д'Эрн притушил фитиль. С его длиной стало понятно, она получалась совсем небольшой. Бочонки выглядели достаточно крепкими, охвачены железными полосами и не должны были разбиться. Прибежали наши коневоды, капитан указал им место в цепи.

Мы были готовы.

Чтобы увидеть дорогу, мне теперь нужно было немного проползти вперёд. Возле правой руки рядком лежали два карабина и пистоль. Возле левой шпага. Я сомневался, что лучше взять – шпагу или палаш, который мог оказаться более полезным в предстоящей рубке, но всё же выбрал шпагу. Де Верле, лежавший рядом, выбрал палаш. Он беспокойно и быстро оглядывался вокруг, и как никогда напоминал загнанного в угол небольшого зверя. Небольшого, но весьма опасного. Дальше лежал простак де Бьевиль, а за ним Ланс. Мы встретились глазами, и он подмигнул. Похоже, Ланса даже радовало предстоящее приключение. Наверняка он так и относился к этому, как к приключению. Я вымученно улыбнулся в ответ. Мне бы тоже хотелось так к этому относиться. Повернув голову, я встретил вечно злые глаза д'Эрна, державшего наготове огниво. Они лежали вместе с Арманом и бочонками пороха позади нашей цепи. Д'Эрн тоже выбрал палаш.

Справа от меня и ещё дальше от дороги лежал преподобный Себастиан. Лежал он на спине, уставившись в небо своей чёрной повязкой. Из-за дрожи внутри я мог сейчас смотреть на него вполне спокойно. Будто каким бы ни был он, каким бы ни был я, но мы сейчас вместе оказались на одном и том же пороге и, теперь оказалось, что только этот порог и имеет значение.

От высохшей травы пахло землёй. Я уткнулся подбородком и глубже вдохнул этот запах жизни. Не радостный и не грустный. Но такой непридуманный, такой настоящий.

Самое время помолиться.

За удачу в бою... За друзей, чтобы не пострадали... А если пострадали, то не очень сильно... Чтобы удача сейчас была у всех нас, лежащих здесь, а у тех, которые скачут сюда, чтобы удача закончилась... Чтобы не успело сильно стемнеть и можно было хорошо прицелиться... Чтобы...

- Скачут! - громко сказал преподобный.

От этого слова внутри меня будто начал бить барабан. Часто и всё учащаясь и учащаясь. Покосившись на преподобного, я увидел, что он по-прежнему лежит на спине и его чёрная повязка по-прежнему нацелена в небо.

Как он видит этот мир? Каким он его видит? Как такое вообще возможно? И каким он видит меня, например? Как же это всё…

- Скачут, - подтвердил капитан, склонившийся за кустом. - Пять... Восемь... Девять человек... Приготовиться всем!.. Ну давайте, святой отец. Самое сейчас время явить нам чудо!

Я потянулся и взвёл курки на всём своём оружии. Хотелось проползти вперёд и посмотреть на дорогу, хотелось обернуться и увидеть, что сейчас делает преподобный. Вместо этого я лежал, глядел в землю и слушал барабан внутри.

- Именем Господа нашего Иисуса! - раздался громоподобный после этой тишины крик.

И я рванулся вперёд, ухватив карабин.

Внизу на дороге лошади вставали на дыбы и всадники в кирасах, шлемах и тёмных одеждах не могли их успокоить.

Торопливо прицелившись, я поймал момент, когда один из передних коней вновь подскочил, молотя копытами воздух, и спустил курок. Попал ему точно в грудь. Попал хорошо. Так, что конь почти опрокинулся на спину, давя всадника. Я нашарил второй карабин. Внизу уже всё смешалось, уцелевших лошадей оставалось ещё много, их бросало из стороны в сторону, целится было совсем трудно. Краем глаза увидел в сгущавшихся сумерках кувыркающийся тёмный предмет с разбрызгивающим искры фитилём. Я поспешно выстрелил, но неудачно, только задел мечущуюся лошадь. Бочонок упал на дорогу посреди этой суматохи, покатился к обочине, побрызгал искрами уже там и наконец взорвался, окутав дымом край дороги. Взорвался он явно неудачно, слишком далеко от центра, лошади только шарахнулись, завалилась лишь одна, но тут же вскочила, волоча запутавшегося в стремени всадника. Но следом уже летел другой бочонок, и этот взорвался где нужно, даже не коснувшись земли, видимо, Арман проявил выдержку и немного выждал.

- Вперёд! - яростно крикнул капитан.

Я схватил шпагу, пистоль и побежал вниз.

Последствия взрыва пока казались непонятными, они тонули в дыму. Но по мере того как я бежал вниз по склону, мне становилось видно всё больше, ветер сносил дым, терзал и рвал его в клочья.

На дороге двигалось, шевелилось и металось. Никаких лежащих в неподвижности тел. Там было беспокойно. Целых всадников осталось только двое, и они уже развернулись в нашу сторону. Я вытянул в их направлении пистоль, но тут откуда-то из-за дыма и бьющейся на земле раненой лошади выскочил бородатый человек в кирасе, без шлема, с торчащими во все стороны волосами и совершенно безумным взглядом. Пистоль в его руке смотрел прямо мне в лицо. Мы выстрелили вместе. Но только он не попал, а я попал. Из его разорванного горла фонтаном била кровь, а я уже бежал мимо, сунув за пояс пистоль, переложив в освободившуюся руку шпагу и нашаривая кинжал.

Оказавшийся рядом де Верле разрядил свой пистоль прямо в грудь прущей на нас лошади. Её всадник замахивался палашом, рот его был разинут в крике. Лошадь не остановилась, сбила де Верле, а я отскочил и воткнул шпагу под кирасу оказавшегося уже рядом всадника, пытающегося достать меня своим палашом.

Тут меня сильно толкнуло в спину и я, не удержавшись, полетел на землю. Вокруг носились какие-то тени, мешаясь с клочьями дыма от выстрелов, и тут моё внимание привлёк неподвижно стоящий на коленях человек. Он был в таком же чёрном камзоле, как и остальные, но без кирасы и камзол его был весь изодран. Человек этот запрокинул лицо вверх и будто бы молился. Лицо его было всё перемазано кровью. К нему огромными скачками, замахиваясь палашом, нёсся Люк, его обычно угрюмое лицо искажала ярость. Но тут безвольно висящая рука этого стоявшего на коленях человека странно дёрнулась, потом ещё, а затем резко поднялась, будто её потянуло вверх за привязанную к запястью невидимую верёвку. Поднялась она в сторону набегавшего Люка и тот буквально взорвался, исчез в мокрых красных брызгах. Рука безвольно упала.

Я вскочил на ноги и подхватил вылетевшую из руки шпагу, с ужасом наблюдая, как начинает дёргаться другая рука этого человека. Теперь с моей стороны. Но тут из дыма прямо возле него выскочил наш капитан и коротко рубанул палашом прямо по этому запрокинутому к небу лицу.

Дёрнувшаяся было ко мне рука замерла и обвисла. Но человек этот не падал даже с разрубленным лицом.

Показалось даже, что он пытается встать, но капитан сильно толкнул его в спину сапогом и страшный человек завалился на грудь. Капитан склонился над лежащим и замахнулся палашом.

- Нет! - раздался крик. - Оставь!

Кричал один из монахов преподобного, оказавшийся неподалёку.

Но капитан скупо, зло усмехнулся и резко опустил палаш. Потом ещё. И ещё раз.

Глава 17

- Люка жалко, - сказал Венсан.

Это были его первые слова с того момента, как мы сели в засаду. После этого он всё отмалчивался и только кивал или отрицательно качал головой в ответ на вопросы. Меня это тревожило. И вот после часа в дороге он, наконец, решил заговорить.

- У тебя снова кровь пошла, - сказал я. - Приложи платок.

Даже в темноте был виден длинный порез на его щеке. От палаша, видимо. Он сам не помнил от чего, пожимал недоуменно плечами. Если от палаша, то повезло сильно, даже насквозь щеку не рассекло. Венсан послушно достал окровавленный платок и приложил к щеке.

- Возьми-ка лучше мой, - протянул ему. - Жалко, конечно... Хотя, знаешь, у Люка такой вид всегда был, будто жизнь ему вовсе не в радость... А вот де Бьевиль жизнь любил. И добрый такой всегда был, никогда ни в чём не отказывал.

Я покосился назад на лошадь с навьюченным на неё порубленным телом простака де Бьевиля. Его лошади он теперь явно не нравился в виде такого груза.

- Да. И Лазара жалко, - вздохнул Венсан. - А Люк... Он же не просто так. У него к пасторам свой счёт был. Семейный.

- Понятно, - сказал я.

- А ты видел... Ну, как его...

От Люка мы нашли только голову. Искали с факелами, капитан заставил найти хоть что-то. Нашли хоть что-то и голову. Тоже с собой забрали, в мешок и в компанию к де Бьевилю.

- Его Иезекиль как-то взорвал... Просто рукой на него показал и Люк взорвался. На кусочки. Будто внутри него заряд пороха был спрятан. Не знаю, как такое вообще возможно... Немного он до пастора не добежал. Славная смерть... Ничего, капитан за него сполна рассчитался.

Сейчас тело пастора везла лошадь человека, которого он убил. И его отрубленную голову в мешке. Злая военная ирония.

Тело Иезекиля заставил забрать преподобный. Смерть пастора его расстроила, было заметно. Но Себастиан ничего капитану на сей счёт пока не сказал. Я не слышал.

И что они с ним интересно делать собирались, если б живым взяли? - подумалось. И как такого живым довезти, мало ли что он ещё умеет? Нет, всё верно капитан сделал.

Мы потеряли всего двоих, хотя могли и больше. Даже раненые и оглушённые солдаты пастора бились отчаянно. Вообще без царапины кроме капитана оказались только Ланс и Арман. Ну и я ещё, хотя и не совсем, на спине, наверное, был здоровенный синяк. И происхождение его тоже осталось для меня неизвестным – то ли лошадь лягнула, но в этом случае мне очень сильно повезло, что позвоночник не лопнул, то ли человек лягнул, но такой человек, который почти как лошадь умеет лягаться. Как полулошадь. Полулошадь, но только не кентавр, а наоборот.

В голову полезла чушь. Но я этому даже обрадовался, потому что на меня тоже накатило некое оцепенение после окончания боя. В каком-то полусне я наблюдал, как добивают протестантских солдат. Сам добил только лошадь, уж больно несчастными глазами она на меня глядела. И трофеи особо не собирал, лишь пистоль подобрал, из которого меня чуть не застрелили. Вяло подумывал ещё кирасу с мертвеца снять, но не стал.

Была б на мне кираса, спину бы так не ушибли.

Но, с другой стороны, была б на мне кираса, может, я бы и от пули не смог увернуться. Даже наверняка.

Кто-то же будет ехать утром, а тут такое. Вся дорога мёртвыми людьми и лошадьми завалена.

Но если крестьяне, то им и хорошо выйдет. Прибыльно. Они и кирасы снимут и всё остальное заберут. Что наши не забрали. И сёдла заберут и сбрую. И похоронят, небось. Крестьяне у нас совестливые.

Да куда же это капитан нас тащит? Неужто решил добраться до деревни, где мы ведьму жгли? Лучше уж где-нибудь тут в ложбинке заночевать.

- Люка жалко, - снова сказал Венсан. - Совсем ведь молодой ещё.

- Жалко, - согласился я.

…

Капитан всё же дотащил нас до той деревни. Мы заняли один из домов, отправив жильцов к соседям. Я так устал, что Одиссея рассёдлывал будто из последних сил, не стал даже есть и сразу завалился спать прямо на полу. Караул мой вышел уже почти под утро и положенный час я тяжело боролся со сном, вышагивая по крестьянскому двору и отчаянно зевая.

Зато капитан дал нам выспаться, встали мы поздно. Он сам осмотрел все наши раны, и даже мне приказал снять сорочку и смотрел спину, видимо, заметив, что я несколько кособочусь при ходьбе. По счастью, только у д'Эрна рана вызывала опасения – глубокая зарубина на бедре. Заново перевязались. Венсан помазал мне спину бальзамом, я ему щёку и капитан отправил сержанта распорядиться, чтобы крестьяне вырыли две могилы на деревенском кладбище у часовни.

- Две? - уточнил де Фуазье, страдальчески морщась.

Одна сторона его лица сильно заплыла от могучего удара.

- Две, - подтвердил капитан. - Господину де Бьевилю и господину д'Абинару.

Мы переглянулись. Голову Люка капитан собирался хоронить в отдельной могиле? Впрочем, так действительно было правильнее.

…

Преподобный не стал читать молитву над могилами, поручил это одному из своих монахов. Тому, который столь ловко управлялся с посохом. Затем мы по команде дали залп из пистолей и мужики начали засыпать землёй останки наших погибших товарищей. Собравшиеся крестьяне испуганно крестились, глядя, что от одного из них мы хороним только голову. Ещё больший испуг у них вызывал груз лошади, при которой неотлучно находился второй монах. Святые отцы утром упаковали тело преподобного в куль, будто приготовив к дальней дороге. Глядя на этот куль, и притороченный к луке седла мешок с чем-то круглым, местные жители даже боялись креститься.

- Гляди, - толкнул меня Венсан.

В отдалении стоял тот мужик, который так убивался на казни ведьмы. Даже с расстояния можно было прочесть на его лице ненависть, с которой он смотрел в сторону преподобного Себастиана.

- Пойдём, - сказал Венсан. - Поговорим с ним.

- Хочешь расспросить, была ли ведьмой его жена? - с неудовольствием спросил я. - Венс, мы же договорились.

- Просто поговорим, - спокойно ответил Венсан.

- Да всё равно он не признается, - сдаваясь, сказал я.

Но мужик не хотел с нами разговаривать и убежал, едва мы только немного приблизились.

…

От деревни преподобный с монахами и жутким грузом отправились в свою сторону, а мы в свою. Конечно, Себастиан принёс немало пользы. Если б он не сдерживал пастора, тот наверняка принёс бы нам много бед, но всё равно при расставании с ним я почувствовал большое удовольствие, хотя и перемежаемое угрызениями совести. Преподобный напоследок перекрестил нас своими чётками, но, видимо, решил без толку не тратиться, я не почувствовал ничего особенного.

- До встречи, капитан, - значительно сказал Себастиан, повернув капюшон с темнотой под ним.

Капитан с достоинством поклонился и, не ответив, пришпорил коня.

На освободившуюся от поклажи лошадь де Бьевиля мы навьючили всё лишнее, в том числе и трофеи, и теперь ехали налегке. Настроение у всех, кроме д'Эрна, было приподнятым, но он и без своей раны никогда не излучал веселье. Мы возвращались с победой, с важной победой. С потерями, но и с приобретениями. Которые должны были стать ещё значительнее, учитывая важность победы. Ещё бы, такого вражину одолели. И погода нынче баловала – светило солнце и был один из тех осенних дней, которые кажутся драгоценней даже самых благодатных летних. Ланс с Арманом состязались в остротах и даже де Фуазье со своим ушибленным лицом пытался смеяться. Капитан несколько оторвался от нас и явно сделал это специально, чтобы не мешать.

Венс кивнул мне на него приглашающе и пришпорил коня. Робея, я всё же поддержал друга и заставил Одиссея ускориться. Капитана я побаивался. Не так, как преподобного, совершенно по-другому. Хотя он тоже казался мне человеком иного порядка. Более высокого и не в плане положения в обществе. Но таким, как капитан, я и сам мог бы стать когда-нибудь при должном усердии, а таким, как преподобный, мне становится совсем не хотелось. Да я и не мог, наверное. Вообще не хотелось об этом думать.

- Господин, капитан, - позвал Венсан приблизившись. - Позвольте задать вам вопрос.

Капитан повернул голову, показав свой ужасный шрам, кивнул и придержал немного лошадь, чтобы мы поравнялись.

- Вначале я хочу кое-что спросить, - сказал он. - За что граф так зол на вас?

Венсан в ответ только удивлённо захлопал ресницами, но капитан не у него и спрашивал.

- Не могу сказать, господин капитан, - отчаянно смущаясь, ответил я. - Дал слово. Дал слово графу, - добавил, будто оправдываясь.

Капитан усмехнулся.

- Но мне казалось, - с недоумением продолжил я. - Что он на меня больше не злится. Что мы помирились.

- Это вряд ли, по моему разумению, - сказал капитан. - Считаю, что должен это сказать – граф настоятельно велел отправить на это дело именно вас… Чрезвычайно опасное дело, господа, и нам очень повезло, что мы выжили.

- Но ведь вы сказали преподобному, что наш десяток лучший? - удивился Венсан.

- Ну... Как вам сказать... В любом случае я бы выбрал людей более опытных... Да и сам бы, наверное, не поехал, поскольку заранее понимал, что это дело для самоубийц. А я, господа, люблю жизнь и не люблю лезть в церковные дела.

- Церковные дела? - опешил Венсан.

- Именно... Церковные дела… Но знаете, господа, по исходу дела я теперь твёрдо могу сказать, что ваш десяток – действительно мой лучший десяток.

- Теперь уже не десяток, - пробормотал я.

- Десяток! - упрямо повторил капитан.

Я сразу вспомнил отважно бегущего в атаку на страшного пастора Люка и устыдился.

- Господин капитан, а почему вы считаете, что это церковные дела? - у Венсана даже глаза загорелись.

Капитан недовольно поморщился, но всё же ответил.

- Генрих Наваррский, - сказал он. - Был протестантом. Потом стал католиком.

- Со шпагой у горла! - перебил я и тут же смутился. - Извините.

Это неважно, - продолжил капитан, посмотрев на меня неодобрительно. - Теперь он снова протестант. А кем станет завтра?.. Этой войны не должно быть.

- Но почему же вы тогда воюете? - озадаченно спросил Венсан.

- Потому что война – моя работа. И потому что она всё равно идёт... И чтобы к нам не лезли всякие англичане или немцы. Сами разберёмся, без них. Вот это мне в протестантах и не нравится. А так... Ну да ладно... А вы, де Вилар, должны были предупредить своих друзей, что над ними нависла опасность!.. Пусть и не раскрывая причин, раз слово дали.

Капитан саркастично скривился.

- Да я и сам не знал, - потеряно сказал я.

- Ну так теперь знайте! Но не болтайте об этом. Граф – сложный человек.

- Может, тогда Лансу лучше и не говорить? - осторожно спросил я. - Господину де Прелару?

Капитан, обернувшись, посмотрел на хохочущего Ланса.

- Как знаете, - сказал он. - Можете и не говорить... Так о чём вы хотели изначально спросить, господин де Брасси?

Венсан смущённо откашлялся.

- Почему вы убили Иезекиля? - решительно спросил он наконец. - Ведь его хотели живым взять? Преподобный хотел.

- Вот именно поэтому, - мрачно ответил капитан. – Потому что он бы стал католиком. Или отдал свою Силу... А чем меньше исполненных Веры воюет, тем лучше! - жёстко добавил он. - Сами разберёмся... Всё, молодые люди. Я имею к вам расположение, но вам не следует им злоупотреблять.

И капитан пришпорил коня.

…

Довольно долго мы с Венсаном ехали молча, обдумывая сказанное. Слова капитана вызвали во мне сумятицу, я чувствовал, что не совсем понимаю, что скрывается за этими словами.

- Георг, - прервал молчание Венсан. - А ты же хорошо понимаешь, почему немецкие князья или англичане так поддержали протестантов?

- Ну как почему? - рассудительно ответил я. - Уверовали в эту ересь, вот и поддержали.

- Да? - насмешливо откликнулся Венсан. - Ты думаешь, вельможи такие уж верующие люди, что согласились рискнуть своим состоянием ради веры? Что тратят на войну огромные деньги, нанимая солдат, ради своей веры?.. Ты ведь даже при дворе был, видел этих вельмож, они показались тебе очень верующими людьми?

- Ну знаешь, Венс! Королева недавно совершила паломничество. Король, говорят, хлещет себя плёткой прилюдно, чтобы от грехов очиститься... И вообще. А какая тут может быть ещё причина?

- Какая? - несколько наиграно изумился Венсан и я почувствовал раздражение. - А земли? Ты знаешь, сколько земли принадлежит Церкви? Очень много, Георг! Очень! В Англии, я слышал, треть земель была во владении Церкви! И сколько ещё богатств! А тут появились такие протестанты и говорят, что церкви не нужны – что Бог везде. И что посредники не нужны – Бог услышит каждого. И простым людям это всё нравится. А вельможам это понравилось ещё сильнее, потому как церковные земли, выходит, можно себе забрать! И закрутилось. Тебе бы с Леопольдом об этом поговорить, он это хорошо понимает.

- Погоди, с Леопольдом? Твоим слугой?

- Ну... Он не совсем мой слуга. Он... Я тебе потом о нём расскажу, хорошо?.. О протестантах он много знает. И о том, сколько денег сейчас даёт Церковь католическим правителям, чтобы они воевали за их земли. Ну, не только за их земли, конечно, но и за власть. Не веришь? Это только простые люди за веру воюют. Хотя некоторые тоже ради денег. Поговори с ним о протестантах, он много про них знает.

- А Леопольд сам не протестант? - с подозрением поинтересовался я.

- Не знаю. Нет вроде. Он с протестантами в ссоре. У него свой взгляд.

- Но в Господа-то он верует?

- Конечно. Как можно не верить.

- Венс, они же таинства отрицают. Как можно?

- Не все таинства. Да и там после Мартина Лютера за пятьдесят лет столько всего наросло. Когда денежный интерес в это влез. Там... - Венсан расстроенно махнул рукой. - Разбираться ещё нужно.

Я чувствовал опасность, нависшую над моей детской верой. Пускай детской, но дарившей мне утешение. А теперь над ней будто сгустились тучи. Не хотелось мне ни в чём разбираться. Но уже понятно было что придётся, хоть и не хочется.

…

Серебряная рота дожидалась нас в той же деревне, откуда мы уехали. И встретила нас как героев. Это было чертовски приятно, и я пожалел, что захватил мало трофеев. Попробуй теперь, докажи. Тем более что, судя по рассказам Ланса и Армана, они там были главными богатырями и лишь капельку уступали самому капитану. А рассказывали они так, что все слушали только их. Мы с Лансом из-за этого едва не поссорились, но я сумел взять себя в руки. Хорошо было Венсану – его слава совершенно не интересовала.

В этой деревне мы пробыли ещё неделю, а затем снова начались казавшиеся мне бессмысленными переходы. Копыта Одиссея уныло чавкали по раскисшей земле и зачастую этот неприглядный вид оставался моим главным воспоминанием за целый день. Потом мы соединились с кавалерийским полком графа де Сен-Клу. Граф был старшим братом того де Сен-Клу, с которым я познакомился при дворе.

Узнав об этом, я воодушевился, решив, что встречу здесь своего придворного приятеля, как, с некоторой натяжкой, я иногда думал о свите герцога. Но его в полку не оказалось. Полк представлял из себя несколько рот конных наёмников, где дворяне были только на командных должностях, а остальные казались действительно сбродом, особенно в сравнении с Серебряной ротой.

Вместе с этим полком мы стали гоняться за Генрихом Наваррским, который с небольшими силами после поражения при Анжере стремился соединиться с немецкими рейтарами и ландскнехтами, идущими ему на выручку. Задачей нашего соединения являлась даже не столько поимка Генриха, сколько отрезание путей для этой встречи. Но эта новая задача вызвала в моей жизни перемены только к худшему – теперь гораздо реже удавалось заночевать под крышей, а копыта Одиссея всё чаще вместо грязи уныло месили снег.

Глава 18

Вестником перемен вновь стал монах. Он нашёл нас в очередном временном лагере в одной из деревушек Гиени. Уже несколько дней мы наслаждались теплом – капитан в штабных баталиях отвоевал для Серебряной роты постой под крышами, и я при любой возможности устраивался возле горящего камина деревенского дома, в котором квартировал наш десяток.

Монах был знакомый, из тех, которые были с преподобным Себастианом. Мастер посоха. После его появления капитан собрал у себя сержантов. Де Фуазье, вернувшись, сообщил, что Серебряная рота в полном составе отправляется на специальное задание. С чем, а, вернее, с кем будет связано это специальное задание все теперь примерно догадывались. Но беспокойство по данному поводу, похоже, испытывали только мы с Венсаном, поскольку хорошо запомнили, что говорил капитан. Для остальных наша прошлая охота выглядела вполне успешным и доходным предприятием, в рискованность которого никто особенно не верил.

…

Выступили мы уже на следующее утро и до нужного места добирались три дня. Это была деревушка в дикой пустынной болотистой местности. В ней нас уже поджидал преподобный Себастиан. Как только мы прибыли, он вместе с капитаном куда-то уехал и при возвращении капитан выглядел чрезвычайно мрачно. Тревожности добавляли и крестьяне, выглядевшие необыкновенно угрюмо и испуганно. Конечно, можно было бы объяснить этот их вид общим впечатлением безрадостности от местности, в которой они проживали, но чувствовалось, что дело в чём-то ином. Их быт показался мне каким-то особенно жалким, а немногочисленные дети напоминали маленьких старичков. Собак тоже оказалось крайне мало и выглядели они ещё более прибитыми, чем люди – всё время норовили отбежать в сторону и уже оттуда нервно помахивали хвостами, старательно демонстрируя своё пугливое дружелюбие и безвредность.

Наутро капитан вызвал к себе пятерых из нашего десятка – де Фуазье, Армана, Ланса, Венсана и меня. Преподобный Себастиан при виде нас вполне светски учтиво поклонился, что заставило задуматься о его происхождении. Выглядел он в точности так же, как и при нашей последней встрече и чёрная повязка по-прежнему была у него на глазах. Хорошим знаком показалось то, что он не стал в этот раз нас благословлять и крестить. Хотя внутри мелькнуло и некое сожаление, я хорошо запомнил то необыкновенное возвышенное чувство, которое он дал мне испытать, пусть даже и на короткий миг. Нам ничего не стали объяснять и вскоре мы вместе с преподобным и капитаном выехали из деревни.

По дороге, петляющей мимо редких перелесков с чахлыми искривлёнными деревьями и поросших рыжей травой болотин мы добрались до ещё одной деревеньки. Она выглядела полностью вымершей и, похоже, таковой и была. Ни мычанья скотины, ни запаха дыма, никакого свежего следа человеческого присутствия. Все следы были несвежими, дома и дворы казались в спешке покинутыми.

В самой деревне мы свернули и уже за ней поднялись на лесистый холм. С него открывался вид на небольшой рыцарский замок, построенный по старинной моде прошедших веков. Каменные стены с угловыми открытыми башнями окружал ров, напоминавший цветом болото. Подъёмный мост оказался опущен, тёмной дырой зиял открытый вход. Главное здание было этажа в четыре и выглядело довольно солидно, только крыша небольшой смотровой башенки на нём сидела как-то криво, будто сбитая набок, да и общая крыша, видневшаяся за зубцами, частично просела. Впечатление от замка было таким же, как и от этой ближней к нему деревни – казалось, он тоже пребывал в полном запустении. Но, поскольку лошадей капитан велел привязать у первых деревьев, вне зоны видимости из замка, и сам замок показывал нам из самых густых зарослей, сделалось понятно, что замок всё-таки обитаем.

- Этот замок принадлежит графу де Кливье, - начал рассказывать капитан, дав нам насмотреться. - Но ни нынешнего графа де Кливье, ни кого-то ещё из этого благородного семейства никто не видел уже очень давно. Дикость и удалённость этих мест, а также войны последних лет способствовали тому, что до графа никому не оказалось дела... Но недавно из королевской канцелярии отправили чиновников, дабы взыскать с графа то, что он задолжал короне за эти годы. Чиновники сии бесследно пропали. Отправили других чиновников и те повели себя менее опрометчиво – опросили крестьян и выяснили, что их собратья были здесь, поехали в замок и оттуда не вернулись. Опросили крестьян и на предмет того, кто живёт нынче в замке и что там вообще происходит, но крестьяне на эти расспросы отвечали крайне сбивчиво. Впрочем, того, что удалось узнать, было достаточно, чтобы передать расследование святой Церкви. Преподобный Себастиан утверждает, что в замке засели несколько вероотступников и один из них обладает большой Силой. Он их почуял. А он умеет это делать, в чём мы с вами имели возможность убедиться. Перед Серебряной ротой поставили задачу захватить главного вероотступника живьём.

- Обязательно живьём! - подтвердил Себастиан. - Церкви очень нужна его Сила и больше никаких отговорок она не примет, имейте в виду, капитан! Если этого не удастся – понесёте суровое наказание и вы, и ваши люди!

Когда капитан сказал про него "почуял" преподобный недовольно поморщился, будто капитан старался его задеть. Хотя, возможно, так оно и было. Помня наш предыдущий поход, я с тревогой прислушивался к звуку его голоса. В нём проскальзывали сипловатые нотки, но, в целом, это был голос вполне здорового человека.

- Простите, святой отец, можно спросить? - Венсан дождался утвердительного кивка. - Эти вероотступники протестанты?

- Нет. Не протестанты. Они служат Врагу человеческому.

Мы переглянулись.

- Поскольку вы уже участвовали в подобном деле, - невозмутимо продолжил капитан, будто совершенно не заметив произнесённой преподобным угрозы. - Произведёте разведку и после будете в главной штурмовой группе. Так что смотрите сейчас внимательнее, чтобы потом не ошибиться.

- И как тут разведывать? - спросил Арман, снова раздвигая листву и вглядываясь в сторону замка.

Действительно, местность была такова, что подобраться к замку незаметно представлялось невозможным.

- Раз в три дня крестьяне из подчинённых графу деревень привозят в замок свежезабитую коровью тушу. Сегодня как раз такой день. Вместо крестьян отправятся господин де Лонсо и господин де Вилар... Крестьяне уже скоро будут проезжать, мы их перехватим. Пора, господа.

…

Крестьян с телегой, на которой лежала истекающая кровью туша коровы, мы встретили у первого дома. Они покорно разделись и так бы, наверное, и стояли тут, клацая зубами от страха и холода, если б капитан не отправил их в дом дожидаться возврата телеги. Преодолевая отвращение, я натянул на себя крестьянскую рванину, нахлобучил шапку, с тоской подумав о вполне вероятной вшивости её владельца, и всунул ноги в разбитые башмаки. Первые месяцы походной жизни научили меня гораздо большей терпимости практически ко всем разновидностям тварей, сосущих кровь честных христиан. Но всё же до настоящего смирения в этом вопросе мне было ещё далеко. Могучий Арман крестьянские обноски напялил с большим трудом, ветхий армяк сразу лопнул у него на спине. А надеть башмаки вообще не представлялось возможным, так что капитан разрешил ему остаться в сапогах, только снять шпоры и хорошенько их измазать.

- Крестьяне сваливают тушу посреди двора, сделайте так же, - учил капитан. – Но, когда будете разворачиваться, отыграйте, будто что-то неладное случилось с колесом и постарайтесь задержаться подольше. Дождитесь, чтобы к вам кто-нибудь вышел, после этого живо убирайтесь. Смотрите во все глаза, чтобы имелось, что рассказать. Возникнет опасность – немедленно бегите. Не геройствуйте. Де Лонсо, вас это особенно касается.

Я почувствовал некоторую обиду. Кажется, я ведь тоже неплохо держался в бою?

Удивил преподобный. Он достал из мешочка на груди два маленьких шарика, похожих на пули. Это действительно оказались пули, только серебряные.

- На всякий случай, - сказал он. - На некоторых тварей серебро действует особенным образом, перед атакой мы всем раздадим такие.

Но чтобы поменять пулю, следовало выстрелить, просто так шомполом её из ствола было теперь не выковырять. Капитан предпочёл не шуметь и нас отправили с обычными пулями. Кроме пистоля я засунул под армяк за пояс кинжал. Хотел ещё и шпагу как-то за спину приспособить, с ней мне было бы гораздо спокойнее, но капитан на такое осерчал и сказал, что это нас точно демаскирует. Наконец приготовления были закончены и мы отправились в путь.

…

Арман не очень-то походил на крестьянина, хоть за время военных действий и успел обрасти бородой, поскольку бритьё в походных условиях было сложной задачей. Его это расстраивало, поскольку здоровяк гордился своими усами и не хотел, чтобы они скрывались в другой растительности. Но сейчас его борода оказалась кстати. Я, наверное, тоже не очень походил на крестьянина, хоть и по совету капитана мазнул по лицу грязью. Оставалось надеяться, что к нашему маскараду никто не станет внимательно приглядываться.

Пугала неизвестность. Кто будет или не будет приглядываться? В словах преподобного оставалось слишком много неясного. Исполненных Веры, кроме него, я пока видел только двоих и подобных им совершенно не стремился встречать ещё хоть раз в своей жизни. А какими они ещё бывают?

Арман деловито щёлкал кнутом и крестьянская лошадка, тревожно косясь на незнакомых людей, усердно тянула телегу. Вблизи стало видно, что и стены замка нуждаются в ремонте – камни из них и с зубцов кое-где отвалились. Впрочем, в нашей ситуации это казалось более опасным признаком, лучше бы всё выглядело целёхоньким, что свидетельствовало бы хоть о какой-то нормальности обитателей.

Ров действительно превратился в заросшее ряской болото, а доски, которыми был изнутри обит подъёмный мост, порядком сгнили. Механизм подъёма моста выглядел исправным, но цепи изрядно проржавели и в целом создалось впечатление, что мост не поднимали очень давно и вполне вероятно, что его уже так просто не поднять. Мы с Арманом значительно переглянулись. Вообще, я был рад, что капитан назначил его моим спутником. Или меня его спутником. Характер у Армана был такой, что разницы в возрасте между нами я практически не чувствовал. Конечно, если он находился в хорошем расположении духа. Впрочем, обычно так и было, его задор и жизнелюбие заражали и помогали выносить суровости походной и военной жизни. Даже в этом мрачном и явно опасном месте один взгляд на него помогал мне чувствовать себя увереннее.

По дороге я размышлял, почему капитан отправил с Арманом именно меня. Возникла мысль о том, что не было ли это очередным приветом от графа? Но, поразмыслив, я решил, что несправедливо столь дурно думать о капитане. Несправедливо и некрасиво.

…

Двор замка давно не чистился как нужно, и повсюду пучками росла пожухлая трава. В основное здание вела каменная длинная лестница без перил, расположенная сбоку. Ещё от ворот просматривались небольшая хозяйственная постройка и колодец. Арман заставил отчего-то начавшую упираться лошадь довезти телегу до середины площадки перед основным зданием. Я украдкой посматривал в небольшие окна-бойницы, но не заметил пока ни единой живой души. Хотя насчёт наличия здесь живых душ после слов священника возникали сомнения. Живые или неживые – но за нами пока, кажется, никто не следил.

Мы слезли с телеги, подхватили коровью тушу и, поднатужившись, скинули её на землю. Поднатуживался, конечно, только я. Переглянувшись, сели обратно. Арман потянул вожжи, и лошадка с великой охотой начала разворачивать телегу.

- Да что ты будешь делать! - своим глубоким басом выругался Арман, бросил вожжи и, спрыгнув, склонился у тележного колеса, перекрывая телом видимость на него.

- Что такое? - пискляво изумился я, сам чувствуя, насколько фальшиво это прозвучало и недоумевая, откуда взялась подобная писклявость.

- Да вот колесо сломалось! - громоподобно отозвался Арман. - Ось полетела, что ли?

Да уж. Крестьяне из нас получались так себе. Вряд ли настоящие крестьяне в подобной ситуации здесь хоть словечко осмелились бы произнести. Я спрыгнул и присел рядом.

Арман делал вид, будто что-то там чинит, периодически постукивая по деревянному ободу. Силу ему явно следовало умерить, появилось ощущение, что он сейчас и вправду разломает нам колесо, так что удирать придётся на своих двоих. Я придержал его руку. Лошадка беспокоилась уже весьма сильно. У неё сделался такой вид, будто она доживает сейчас последние мгновения своей несчастной жизни и её вот-вот хватит удар. Я не знал, случаются ли у лошадей удары, но поскорее поднялся её успокоить.

Этот наш спектакль продолжался ещё некоторое время, показавшееся мне довольно долгим. И тут я бросил очередной взгляд на своего боевого товарища и опешил от его необычного вида – челюсть у Армана отвисла и выглядел он преглупо. Проследив за направлением его взгляда, я почувствовал, что и моя челюсть безвольно отвисает – в открытом проёме хозяйственной постройки стоял совершенно голый человек. И не просто голый, на его теле не было вообще никакой растительности, ни на голове, ни на лице, ни в паху, хотя мужское хозяйство присутствовало на положенном месте. Этот голый и лысый человек, немного постояв, сделал пару шагов в нашу сторону, а затем опустился на четвереньки. Причём сделал это с какой-то неуловимой нечеловеческой ловкостью. Да и не вполне на четвереньки, земли коленями он не касался. В этой позе, при всей её внешней нелепости, присутствовало такое, что я вдруг обнаружил, что бегу к воротам и тащу за собой лошадку. А Арман, оказывается, уже забрался в телегу и замахивается на лошадь кнутом. Я скорее запрыгнул и успел только заметить, что человек этот встал обратно на ноги и провожает нас внимательным взглядом.

…

Немного притормозили мы, лишь отъехав на довольно приличное расстояние от замка. Переглянулись и даже не нашли, что друг другу сказать. Арман длинно выругался, не обращаясь к какому-то конкретному адресату и снова взялся за вожжи.

Я ехал и пытался понять, что же нас так напугало.

Подумаешь, голый мужик зимой. Это ладно, не так ещё и холодно, да и снега здесь нет. Ну, лысый. Да мало ли лысых? На четвереньки встал. И что? По отдельности всё это казалось просто каким-то чудачеством, не более, а всё вместе и в той атмосфере... А ещё то, как именно он встал на четвереньки. Жуть.

…

Всё это мы попытались объяснить капитану, но он, казалось, слушал с недоверием и непониманием. Зато преподобный отнёсся к нашему рассказу чрезвычайно внимательно, по его просьбе мы несколько раз описали ему этого человека, и Себастиан задумчиво произнёс наконец незнакомую мне фразу на латыни. Одно только слово показалось знакомым.

- Зверь? - переспросил я.

- Совершенный древний зверь, - перевёл преподобный. - Примерно так звучит... Я читал отчёт святой Инквизиции о допросе одного вероотступника. Он был алхимиком и лепил подобных существ из обычных людей, высвобождая их Силу и затем используя её для этого... Так он их и назвал... В отчёте говорилось, что один подобный Зверь нанёс немалый урон пытавшимся его захватить солдатам. Выжившие рассказывали о его невероятной силе и скорости.

- Захватили? - поинтересовался капитан.

- Нет. Не удалось, пришлось убить.

- Что же, убить – это славно. А нам, выходит, надо его захватывать? Это ваш источник большой Силы, святой отец?

- Нет. Нам нужен только его создатель. Он там. Существо можно убить. Хотя это непросто будет сделать.

- Раз можно убить – убьём, - невозмутимо сказал капитан.

- И подобных ему там несколько.

- Сколько?

Преподобный задумался, будто прислушиваясь к чему-то.

- Четыре или пять, - наконец ответил он. - Не получается отчего-то точно определить.

- Что же, - мрачно сказал капитан. - Значит, нам нужен хороший план. Очень хороший план.