Генуэза

Часть 1. Стрелок. Пролог.

Часть 1. Стрелок.

Пролог

Я с сегодняшнего дня

Мастер меткого огня.

Мама этого не знала,

Увела домой меня.

А.Барто.

Эрлирангорд.

Август 1897 года.

Стоя возле «крысятника» -- так называли в народе окружные централы Департамента печати и безопасности Метральезы – Анджей Саварин медлил, как перед походом к дантисту.

Три года назад – когда он оказался свидетелем крушения поезда на мосту в Эйле – Анджей даже представить не мог, что окажется в этой точке. Что, несмотря на все свои скитания и беды, он вообще станет писателем, будет мечтать о публикации своего романа и, следовательно, окажется здесь – перед входом в «крысятник».

Он колебался и тянул время. Раздумывал. В голове роились тяжелые слухи о происходящих здесь с гражданами ужасах. То, что его вызвали не в главный департамент — ампирное здание на Шарделевском проспекте с львами-щитодержателями и штандартами вдоль фасада, а в филиал в Митиной слободе, почему-то особенно пугало. Вот тебе и чистый паспорт, подумал Анджей с тоской. Вот тебе и негаданная-нежданная встреча с государыней в поезде, тогда показавшаяся судьбоносной. Будто награда за все его злоключения.

«Лично рекомендую к печати», -- так она сказала. Государыня. А он сперва не поверил. А потом, глядя в ее лицо, бледное от недавних слез, вдруг представил себе совсем другую судьбу. Публикации, ковровая дорожка от подъезда до издательства, гонорары, сытая, обеспеченная, спокойная жизнь. У него, недоучки, бросившего Корпус, три года скитавшегося по помойкам, замирающего от липкого ужаса каждую секунду.

Он поверил. И после думал о ней, жалел ее, облыжно обвиненнуюи преданную, раненную в войне за веру; искренне молился за здравие! Получил что хотел, идиот легковерный?!

На солнце блестела скромная вывеска: «Объект городской службы специального назначения»; тут же помещался распорядок службы, из которого следовало, что прием граждан ведется с 6.00 до 22.00 без перерыва и выходных. Сияло чистотой вымытое с мылом гранитное крыльцо, за аккуратным низким штакетником из витых чугунных прутьев томно распускались желтые и огненно-красные георгины. Стояли рядком лакированные коляски и сверкающие авто. И все это благолепие казалось фальшивым, как зайцы из моркови в эрлирангордских кафе послевоенных голодных времен.

Еще не поздно было передумать. Развернуться, убежать. Снова скрываться, бродяжничать — Анджей хлебнул этого по горло. Перебиваться случайными заработками, завшиветь, подхватить заразу. Сдохнуть в подворотне, наконец. Из-за собственной гениальности. Из-за текстов, которые крушат и переворачивают мироздание — а собственному создателю ни славы, ни радости не принесли.

Хотя, скорее всего, бежать уже поздно. За ним уже следят, просто он по наивности своей этого не замечает. Анджей стиснул зубы. Предъявил охраннику на входе повестку и вошел.

Коридоры «крысятника» были длинными и извилистыми, как нутро дракона, в них было сумрачно и пахло пылью. Так, по крайней мере, показалось Анджею, пока он разыскивал указанный в повестке кабинет, то и дело спотыкаясь о вытянутые в проход ноги дожидающихся очереди посетителей. Сидели немногие. Куда больше ходили либо подпирали стены, выкрашенные немаркой зеленой краской, и чудилось, без этой грустной помощи филиал департамента печати и безопасности рухнет, как покосившаяся изба.

Вопреки страхам Анджея, возле нужной двери очереди не было. Это его почему-то обрадовало. Точно сулило сказке хороший конец.

Озабоченная рыженькая барышня, по виду не старше Саварина, из-за письменного стола протянула руку к повестке. Суховатое лицо, как только девушка прочла повестку, сразу сделалось слащавым и сочувствующим. Она попросила Анджея присесть, собственноручно сварила кофе, подала хрупкую, не больше наперстка, чашечку, и Анджей осторожно выпил, боясь, что заболит сердце. Но сердце не заболело, кофе был сладким и в меру крепким — такой редко подают в присутственных местах. И Саварин загадал, что если сейчас произойдет еще что-то приятное, то в его жизни все будет хорошо. И ковровая дорожка к издательству тоже обязательно будет. Ведь если бы узнали его настоящее имя, или кто-то донес — Анджея не стали бы сюда вызывать и кофе поить. За ним бы просто тихо пришли однажды ночью, и заступничество Надежды, смотрительницы бывшей библиотеки Одинокого Бога, ничем не помогло.

— Подождите минуточку, — барышня порылась в ящиках стола и достала знакомую папку: коричневую, картонную, с белыми завязками. Ту самую, что Анджей отдавал государыне. Лично в руки. — Мне очень жаль…

Саварин раскрыл обложку. Поверх рукописи наискось лиловыми противными чернилами — ну отчего в государственных конторах они всегда такие гадкие — было выведено крупным округлым почерком: «Отказать».

У Анджея остановилось сердце. Всего на секунду.

— Там в конце… заключение…

Служащая департамента по-настоящему ему сочувствовала. А может, виной был королевский росчерк под документом — заставлял опасаться. Несмотря на то, что просителю отказали.

Анджей перелистнул страницы. В конце было отпечатанное на машинке вложение: «Текст признать социально опасным, к чтению и распространению запретить. Обязать автора в течение трех дней пройти регистрацию и сдать остальные рукописи на предмет изучения экспертным советом Департамента печати и безопасности». Внизу три подписи: магистра ликвидации последствий Вторжений, легата Церкви кораблей в Эрлирангорде и главы этого самого департамента. Дата. И личный вензель ее величества. А поверх размытая круглая печать.

Саварину было трудно дышать. Он раздернул узел галстука и расстегнул ворот рубашки. Руки тряслись. Ему все казалось, что сотрудница «крысятника», прочитав вердикт с ним вместе, немедленно вызовет охрану. Но она только теребила выбившуюся из прически рыжую прядь. Сочувствовала.

— Я пойду?

— Да, конечно. Мне очень жаль…

Солнце прыгало в ее рыжей косе. Анджей вспомнил такую же рыжую Данаю, вторую жену покойного Халька. Сглотнул.

— Оставьте мне паспорт для регистрации. Заберете через три дня.

Рука никак не хотела извлекать из-за пазухи документ. Анджей до крови прокусил губу, пока сумел с рукою справиться. Неловко поклонился, сгреб папку. Завязки выскальзывали из пальцев.

— Простите, это останется у нас. Вердикт можете забрать.

— Да-да. Конечно, — он свернул вчетверо плотный непокорный лист, сунул во внутренний карман своего нелепого пиджака вместо паспорта и, боясь расплакаться, вывалился из кабинета. А может, это от пыли слезились глаза.

Анджей притулился в темном углу, молясь, чтобы на него не обратили внимания. Никто и не обращал.

Три дня. У него есть три дня свободы и надежды. А потом…

А может, никто за ним и не следит. Хороших топтунов в Метральезе, пожалуй, меньше, чем писателей. А плохого бы Анджей заметил. К тому же он, как-никак, личный знакомец государыни. Губы парня жалко дрогнули.

Услыхав скрип двери, рыжая подняла голову:

— Вы?..

— Простите. Могу я как-то обжаловать?..

— Можно подать прошение в Канцелярию Твиртове.

-- А лично? Государыне? – спросил он с вызовом. Как будто то мимолетное знакомство в поезде давало ему право не только упоминать королеву, но и надеяться на ее персональное заступничество. Хотя – назвать ее по имени он никогда бы не отважился.

-- Ее величества нет сейчас в Твиртове.

— А где?..

— Я случайно слышала… — девушка покраснела. — Она на городской квартире. Адрес сообщить я не имею права. Мне, правда, очень жаль.

Анджей кивнул, прощаясь.

На улице купил у разносчика «мерзавчик». Выглотал, не чувствуя вкуса. Адрес не проблема, адрес он узнает у Лаки. По старой дружбе. Но, прежде всего, надо съездить в Эйле, в свой старый дом, где он не бывал, кажется, целую вечность. Трех дней, отпущенных вердиктом, на это путешествие ему вполне хватит.

Анджей подумал, что не верит в силу слова. То или обманывает, или сбывается как-то не так. А оружие, подумал он в пьяном угаре, оружие — нет, не подведет. На последнюю мелочь, которую наскреб по карманам куртки, он взял билет в общий вагон поезда «Эрлирангорд - Эйле».

Дом встретил Анджея тишиной и запустением, кисловатым запахом давно прогоревшей печки и осыпающейся с кустов недозрелой малиной. Он откопал зарытый в подполе «сэберт» и вернулся в столицу.

Часть 1. Стрелок. Глава 1

Врач говорит – магистраль не задета.

Испуг излечим, а могло б и убить.

Цирк отступил, расцвела оперетта.

Любить ли ее? Слух прошел, что любить.

М.Щербаков

Генуэза -- Эрлирангорд,

Август 1897 года.

Выставленные у порога магазинчика букеты в высоких глиняных вазах перегораживали мостовую – так, что для прохожих оставалась свободной узкая тропка поребрика. Юлиуш пробежал по ней, по-птичьи раскинув руки. Хальк только чертыхнулся, глядя, как он лавирует, закладывая почти цирковые пируэты, в цветочных зарослях. Чего там только не было! Розы, томные стрелы ирисов, простодушныеохапки ромашек, кудрявые, в завитках и перистых листьях «венерины волосы» -- местная разновидность орхидей. За цветами почти не видно было двери лавки, она угадывалась по блеску вымытого стекла. Рядом с магазинчиком шумела, хлопала полотняными маркизами уличная кавина.

— Посиди здесь, — Хальк железной рукой водворил Юлека в плетеное кресло. Пошуршал ассигнациями в портмоне.

Мелочи, как назло, не было. Дать ребенку полуимпериал? Просто в надежде, что он не разнесет кафе за время его отсутствия? Но мона Чеслава Раецкая – мать Юлиуша, у которой он снимал комнату – строго-настрого запретила баловать мальчишку…

– Вот, купи себе что-нибудь. И мне кофе закажи, я скоро…

— Вам кофе вредно, — чихнув, сообщил Юлиуш. — И вообще.

— Будь здоров, — Хальк протянул ему платок -- серый от пыли после недавних скитаний по городу. — Что – вообще?

— А мама говорила, что меня в городе бросать одного нельзя. А вы бросаете.

— Ну да, ты сокровище. Редкое, как гремучая змея. Оставь без присмотра – враз украдут.

Юлиуш надулся, дернул плечом. Завозил по крахмальной сине-белой скатерти мурзатым пальцем. Сейчас прибежит кельнерка, увидит это немытое чудовище… и то, что у чудовища достаточно денег, чтобы заказать не просто кофе с мороженым, а обед с переменой из пяти блюд, вряд ли ее остановит. Остается только надеяться на неторопливость здешнего общепита.

— Цветов куплю – и вернусь, — сказал Хальк. И поскольку на лице у Юлека отразилось дурашливое смущение, напомнил, что с утра они собирались посетить Кальварий. А на кладбище без цветов как-то не принято.

…пришло не сразу. Это погружение в ласковость набегающей волны, и пестрые гальки скользят в ладонях, и блестят на солнце, а потом высыхают, делаются шершавыми, матовыми, солеными на вкус…

Над головой нависала крепость, охряно-белые развалины, заросшие сурепкой и южной акацией, и склон холма, на котором угнездилась эта громадина, был белый, весь изрытый ямами… Хальк не сразу догадался, что это следы от обстрела. И когда Юлиуш, кося сине-зеленым хитрым глазом, спросил: «Полезем?», и другого ответа, кроме как согласиться, не предполагалось, Ковальский ощутил, как позвоночник продрала липкая волна озноба. Как будто время повернуло вспять, и вот снова – лето, и развалины маяка в пригороде Эйле, и загорелый, похожий на костлявого черта, только без хвоста, Кешка скачет и дурачится, и вдруг затихает, запрокинув лицо в синее с барашками облаков небо. «Так полезем, Аль Юрьич?» Сколько мне лет? Девятнадцать? Смерти нет… Если бы все, что случилось, не случалось бы никогда, у них с Алисой мог быть вот такой сын… или нет, наверное, младше. Юлиушу почти двенадцать… значит, тому было бы максимум шесть, ну семь от силы.

Разумеется, они полезли. Сыпалась из-под ног тонкая песчаная взвесь, скользили подошвы, а чахлые кусты травы вырывались из рук, оставляя на ладонях серебристую, с горьким запахом, пыль. И донжон нависал над головой, неприступный; сердце колотилось, как бешеное, и казалось, что никогда, никогда не одолеть этот склон.

— А говорили, не долезем, — с упреком выдохнул Юлиуш, когда, обессиленные, они повалились в выгоревшую траву у стены. Изъеденная временем и давними пулями каменная кладка приникла к плечам, мягким теплом дохнула в затылок. Отсюда, сверху, как на ладони виден был залив с узкой горловиной – Хальк знал, что с моря вход в бухту можно найти, только если хорошо знать. Узкой полосой далеко внизу, вдоль берега протянулся город – пестрая лента набережной с магазинчиками и ресторациями, ползущие по курчавому склону горы домики, яхты и рыбацкие йолы, лениво колышущиеся в черной недвижной воде.

— Повезло тебе, — вздохнул Хальк. – Такой город…

— Чтоб ему сгореть синим пламенем, — в тон, но почти без эмоций, откликнулся Юлиуш. По его голосу было понятно, что вот это пожелание – не веяние минуты. Давнее, хорошо обдуманное и выстраданное решение взрослого человека. Хальк запнулся с заранее заготовленной фразой.

— Там же люди, — сказал он, только чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Лю-уди?!! Это – люди?!!

История у него была самая обычная, Хальк наслушался таких, когда еще работал в Корпусе.

Талант, выпирающий, как гвоздь из стула, невместный, выламывающийся из привычных обществу рамок, помноженный на мальчишескую прямолинейность и неумение держать себя в руках… и рядом мать, молча поощряющая одаренного сына, поскольку и сама из таких, но неудачное замужество, и литературная карьера не срослась, выпала из рук… и заботливые чуткие наставники, для которых Юлиуш – что заноза в пятке. А хуже всего сверстники, потому что дети, как обычно, жестоки и несентиментальны, и крайне изобретательны в своих попытках объяснить другому, что он не такой, чужой, лишний. Горький запах горелой бумаги, дождевые струи путаются в клейкой тополиной листве…

Все было так – и не так. Потому что с некоторых пор к привычным несчастьям прибавился равнодушный интерес государства. Ковальский полагал, что с этим интересом Юлиуш уже познакомился. Едва ли успел привыкнуть, но все-таки…

— Давай спускаться, — сказал он и поднялся. – А то заснем тут в тенечке, как потом по этим буеракам скакать в темноте…

— Тут дорога есть, — сумрачно, ломким от близких слез голосом возразил Юлиуш.

Дорога оказалась хорошо утоптанной непыльной тропой, серпантином огибающей горушку с крепостью на верхушке. Сперва этот серпантин закладывал крутые виражи, прыгал с камня на камень, потом поутих и превратился в меловой проселок с виноградниками по обочинам. За виноградниками проступали крытые охряно-серой черепицей крыши. Где-то в зарослях негромко шуршал ручей.

— Сейчас родник будет, — сказал Юлиуш. – Мы всегда там привал устраиваем.

Хальк понимающе хмыкнул. Похоже, маршрут был известен ребенку вдоль и поперек. Зачем тогда надо было тащить его в гору? Или это что-то вроде проверки? Ну… ладно, допустим. Не рассыплемся. Вот только бы знать, прошел он эту проверку или нет?

Родника не было. Перетекал с камня на камень вялый ручеек, тень двух пыльных олив лежала на вытоптанной земле, на обломках мрамоных плит и колонн. В расщелины прорастала спорая трава. Блеклое небо сквозило между перистыми листьями.

— Ну вот, — сказал Юлиуш, присаживаясь на корточки у воды. Тоненький поток нес по песчаному дну длинные листья. – А вчера был. И родник, и скамейки… Я не виноват, что так вышло. Я хотел как лучше. Только разве они спрашивают?

— Кто?

— Слова. Пойдемте отсюда, Александр Юрьич.

***

Колокольчик на двери звякнул, негромкое эхо раскатилось по тесной комнатке, многократно отразилось в фарфоровых и стеклянных боках вазонов с цветами на низкой стойке. Никто не откликнулся на звук – в полутемном пространстве было тихо, ни единого шороха, и влажно пахло цветами и зеленью. Как в тропическом лесу. Совершенно не верилось в то, что на улице – душный приморский вечер, и солнце висит над горизонтом, как переспелая абрикосина.

— Чем я могу вам помочь? – из-за глянцевых листьев, пересыпанных мелкими соцветиями – кажется, магнолий... или азалий?.. выглянула растерянная барышня. У нее было веснущатое бледное лицо. – Так чем я могу?.. – повторила барышня, потому что он молчал и таращился на нее во все глаза.

— У вас розы есть? Много?

Она оглянулась в темную глубину подсобки, туда, где в ведрах, перевязанные бечевкой, как ржаные снопы на патриотических картинах, стояли цветы в фарфоровых вазах.

— Штук пятьдесят…

— Вот все и заверните.

Это был такой ритуал, и они оба знали об этом. Как и то, что на простой вопрос «чем могу помочь?» для него вот уже много тысяч лет как не существует ответа.

— Все шутите, Александр Юрьевич, — сказала барышня и улыбнулась, и стала накручивать на палец рыжеватую выбившуюся из косы прядь, а он смотрел на нее и думал, что время сошло с ума. Господь милосердный, ну зачем он приехал в этот город?!

Она закрыла магазинчик, но прежде, поминутно сталкиваясь в дверях и смущаясь, как два нашкодивших лицеиста, они занесли внутрь выставленные на улицу букеты. То есть, он носил, а Лиза стояла на крыльце, придерживая перед ним стеклянные двери, и всякий раз, когда Хальк протискивался мимо нее с охапкой роз или магнолий, краснела и прикусывала губу. А Юлиуш наблюдал за этим представлением, сидя за столиком кафе, и перед ним на скатерти сгрудилось, наверное, с десяток хрустальных креманок из-под мороженого, и примерно столько же пустых стаканов от сока, а кофейной чашки не было ни одной!

— Знакомься, это мона Воронина, — сказал Хальк, отодвигая для Лизы плетеное кресло. – Лизавета. Во времена оны я имел честь быть наставником моны в летнем лагере. Только это было очень давно. Сколько вам теперь лет, Лиза?

— Восемнадцать… почти.

— Это плохо. Позволю себе заметить, что мона имеет скверную привычку воровать чайные ложечки, а поскольку мона пока неполнолетняя, стало быть, в жандармерию, если что, попаду я. Так что, мессир Раецкий, ложек даме не давать. Кстати, где мой кофе? Ты заказал?

— У меня деньги кончились, — скромно признался мессир Раецкий и с сожалением облизнул повисшую на краю креманки сливочно-шоколадную каплю.

— … А цветы вы для кого покупали? Для жены?

— Почему вы так решили?

— Ну, не знаю… А зачем вы говорите мне – «вы»?

Они засмеялись одновременно, удивленные нелепостью фразы. Море шумело за парапетом набережной, дышало и ворочалось в сумерках, терлось бирюзовой шкурой о щербатые ступени сбегающей к воде лестницы. Генуэза – очень старый город.

— Я все про вас знаю. Все-все. Я все газеты читала, все до одной… и так плакала, после коронации… Ну, вот скажите мне, за что?!

— Это вечный вопрос метральезской революции? Лиза, ну вы же уже большая девочка…

— Тогда… поцелуйте меня.

Он молчал и не двигался, держа ее запястья в своих руках, ощущая пальцами, как быстро толкается в ее венах кровь. Как море, как набегающая сумасшедшая волна.

— Лиза… я не могу.

— Это потому, что мне нет восемнадцати? Вам страшно закончить свои дни на каторге? Чепуха, у меня послезавтра день рождения.

— Нет. Я… я не могу. Ли-за…

Не желая участвовать в сутолоке, которая неизбежно поднимается, когда в порт прибывает большой корабль, сбрасывают трап и публика, бурля и толкаясь чемоданами, как грибы в щедром осеннем лукошке, начинает сходить на берег, Алиса долго сидела в каюте. Глядела в круглый, мутный от соленых потеков иллюминатор на город, на меловые поросшие акацией и дроком холмы, белые домики и шпили колоколен, и раскинувшийся над ним золотой прозрачный закат. Потом, когда все стихло, медленно спустилась по гудящей от шагов железной лесенке на нижнюю палубу, прошла вдоль борта, зачарованно глядя на качающуюся внизу воду с зелеными звездами медуз, и оказалась на берегу.

Белые мраморные львы спали по бокам поднимающейся на площадь лестницы. У львов были кучерявые гривы и тяжелые сильные лапы. Над тем львом, что спал по правую сторону лестницы, склонялась длинными плетьми ветвей ива. Лев смотрел на государыню, прищурив глаз, и улыбался в усы.

Ты меня не выдашь, подумала она. Никому не скажешь, что я здесь. Ты же помнишь меня, несмотря на то, что прошло так много лет, и я одна, и уже совсем не та, какая была раньше. Кое-кто считает, что я – чудовище. Ну, посмотрим…

Это путешествие заняло два дня – ровно столько потребовалось барку «Мирабель», чтобы пересечь Внутреннее море. От столицы до Генуэзы при попутном ветре. Она приехала инкогнито, одна и без охраны, взяв с Киселева твердую клятву молчания. Будем считать, что я больна. Что у меня мигрень и нервы, и я никого не желаю видеть, и заперлась в своей городской квартире, а вы, Даг, выставите у дверей караул и будете держать оборону пять дней. Что бы ни случилось. По два дня пути туда и обратно, и еще день в городе. Это необходимо. Пожалуйста. Даг слушал ее, и в глазах его была паника, но Алиса знала: после их разговора в метро и на Аристарших прудах, да еще после того, что он сделал для нее, чтобы остановить вторжение в Ниде, — после всего этого Даг не посмеет возразить. Пользоваться его добротой было безнравственно, но иначе она не могла.

Я должна вернуться – сама к себе. В свои собственные двадцать лет, в свободу – от лжи, недосказанности, дурацких игр во власть, которые неизменно оборачиваются грязью и кровью. От любви, ибо что же это за любовь, от которой ни мгновения счастья, только боль, и это бесконечно, навсегда… простите меня, Даг.

Поезжайте, сказал он, целуя ей руку. А как же?.. спросила она, улыбаясь ему сквозь слезы. Он пожал плечами. Как-нибудь, ответил с непроницаемым лицом. Как-нибудь…

И вот – этот город. Им с Сабиной было, кажется, лет по двадцать, когда они впервые приехали сюда, к морю, после долгой и трудной зимы, которая равносильна разлуке. Вот эти улицы, и адмирал Шардель на постаменте все так же стоит, заложив руку за обшлаг мундира, печально склонив голову, будто не победу одержал, а потерпел сокрушительное поражение.

Воздух пах отцветающими акациями, солью и нагретым за день камнем. На площади Алиса взяла экипаж. Заплатила, не торгуясь. Мохнатая эдерская лошадка косила блестящим глазом, перебирала губами.

— Куда поедем, мона?

— Все равно, — она пожала плечами.

В предвечерний час бульвар Шарделя был многолюден и освещен огнями, играла музыка, где-то смеялись, разносчики наперебой предлагали публике мороженое, орехи и лимонную воду со льдом. Вот ракушка летней эстрады, вот круглое, с колоннами, длинными венетскими окнами и лестницей, полого спускающейся на нижний ярус бульвара, здание оперного театра… Они слушали здесь «Аиду», и одышливая примадонна фальшивила немилосердно… Напротив театра – тяжеловесная громадина Морского собрания. А вот пирожковая, где они с Сабинкой, накупавшись до одури, покупали вчерашние пончики – дюжину за пятачок, и еще сахарной пудры можно было взять, сколько хочешь…

Отчаянно грохоча колесами по неровному булыжнику, коляска съехала на нижний ярус набережной, к морю, и покатилась вдоль парапета. Пространство Артиллерийской бухты лежало ровное, белесо мерцала вода, на внешнем створе неспешно мигали то красными, то зелеными розблесками маячные огни. Колонна памятника Погибшим кораблям поднималась из воды темным силуэтом, и волны с негромким плеском разбивались о каменную глыбу постамента. Привстав в коляске, Алиса бросила вниз купленную на площади розу и потом, сколько было возможно, следила глазами, как качается на светлой воде черный бутон на шипастом длинном стебле. Потом коляска свернула в убегающую вверх улочку.

Под фонарем стояли двое. Молоденькая девушка с рыжей пушистой косой, и мужчина, который держал свою спутницу за руки. На стук колес он обернулся.

Хальк изменился, но Алиса узнала бы его – любого. Живого или мертвого, неважно. Но это лицо – с подсохшими скулами и шрамом над бровью, и черным в неверном фонарном свете ртом – поразило ее. Это было лицо сорокалетнего.

Он смотрел на нее, не отводя глаз, как будто не веря себе самому, и это продолжалось очень долго, бесконечно – полминуты, – коляска проехала, и ничего не стало.

Почтамт был закрыт. Устав стучать, Алиса некоторое время в растерянности стояла на широком мраморном крыльце. Горел фонарь над входом, ночная мошкара вилась вокруг матового, в узорной бронзовой оплетке, плафона, рождая своим полетом причудливые, бесконечно изменчивые тени. От этого кружилась голова. Что я здесь делаю? Зачем это все… этот город, море вздыхает в темноте, совсем близко… Она спустилась с крыльца на мостовую, подобрала под разлапистым каштаном застрявший между прутьев решетки камень и что было силы саданула в огромное, в полтора человеческих роста, окно.

Удивительно, но почти ничего не произошло. Она ожидала, что немедленно грянет сирена, зажгутся внутри огни, и водопад стекла обрушится на брусчатку – все это практически одновременно. И из-за угла вылетит, ревя клаксоном сирены, полицейский фургон.

Камень ударился в окно, но ни водопада огней и осколков, ни сирены -- ничего этого не случилось. Алиса заглянула в небольшую образовавшуюся в стекле дыру с оплавленными краями и разбегающимися от них трещинами. Это было похоже, скорее, на пулевое отверстие. Там, в зале, было темно и тихо, и сочился изнутри запах сургуча, пыльной бумаги и натертого воском паркета. Потом вдалеке возникло пятно теплого света, как от свечки, и застучали по каменным плитам пола шаги. Наконец стукнул засов на дверях.

— А стекло-то бронированное. Много вас тут таких по ночам умных шляется. Чего шумишь?

Из-под ладони, щурясь от света поднесенного к самому ее лицу фонаря со свечой внутри, Алиса смотрела на почтового сторожа – крепкий дедок в форменной тужурке жевал углом рта незажженную папиросу и был Алисе отнюдь не рад.

— Мне позвонить нужно. Телефон работает?

— Работает. И телефон, и граммофон… Утром приходи и звони. Или беда какая стряслась? Нет? Иди тогда, а не то полицию кликну. Иди-иди себе, давай!

— Вы не поняли, — чужим голосом сказала Алиса. – Мне действительно очень нужно позвонить.

Дедок приподнял фонарь повыше, свечка мигнула.

— Матерь божия… — выдохнул он.

Алиса отвернулась.

Черный эбонитовый телефон на столе дернулся и разразился хриплой трелью. Даг смотрел на него, как на ожившее чудовище из ночного кошмара. Собственно, так и было. Он не спал уже вторую ночь подряд, просто боялся – уснет, и случится непоправимое. С того дня, как Алиса уехала, пошли уже третьи сутки, и, по расчетам Киселева, государыня должна была уже быть в Генуэзе. Судя по сводкам, там все спокойно… чего не скажешь о столице.

Феличе заявился на вторые сутки после отъезда Алисы. Как будто чуял неладное. Пришел под вечер, поднялся в квартиру один, без охраны. Даг разговаривал с ним, приоткрыв забранную на цепочку дверь. Сорэн был язвителен и сух, и ясно дал понять: ему доподлинно известно, что государыни нет в Эрлирангорде. В ответ на это Даг хмыкнул, но войти в квартиру и удостовериться в обратном не предложил. Феличе постоял на лестничной клетке, в задумчивости глядя на пыльные тополевые кроны в оконце под потолком. А потом задрал сутану, вынул из кармана штанов маленький «куин» с вороненой рукоятью, сквозь зубы велел Дагу отойти и одним выстрелом перебил дверную цепочку. Государыня никого не принимает, сказал Даг, морщась от пороховой гари. Феличе посмотрел на него как на душевнобольного. Ничего, я подожду, сказал он.

И вот теперь они сидели в передней, перед наглухо запертой дверью в государынины покои, из которых не доносилось ни звука, и перед ними на столике стояла почти пустая бутыль «Тракая», пузатые низкие стаканы из толстого хрусталя, доверху набитая окурками хрустальная же пепельница и телефон.

Телефон звонил и звонил.

— Ну же, — сказал Феличе. – Или я сам.

Плохо себя осознавая, Даг поставил на стол стакан – коньячная лужица жалко плескалась на дне — и снял трубку.

— Слава Богу, Даг, — сказала из невозможной дали Алиса. – Я уж подумала, что вы померли… или спите.

— Даг, у вас есть список генуэзских создателей?

— Нет, — сказал он, чувствуя, как взгляд Феличе буравит ему спину. – А зачем? Что-то случилось?

— Случилось.

Боже мой, подумал он. И что теперь делать? Что делать, когда их разделяет полстраны – и море, и ночь, он даже позвонить никому не может…

— Вы живы? Откуда вы говорите?

— Я взломала почтамт, — Алиса хрипло рассмеялась, и этот смех сказал Дагу куда больше, чем все ее слова. – Даг, я хочу, чтобы вы собрали данные на всех создателей, проживающих в Генуэзе, как явных, так и скрытых. И еще, чтобы там провели повторную регистрацию, а учитывая, что это курортный город, пускай регистрацию пройдут все, и приезжие в том числе.

— Хорошо. Как срочно?

— Вчера, — хмыкнула она. – Даг, я не шучу. Это очень важно. И еще… я хочу видеть рукописи за последние… ну, скажем, три месяца… всех создателей, кто, по вашему мнению, входит в число наиболее опасных. Если это невозможно – список. И фамилии всех, кто давал санкцию на публикации, ежели таковые были. Это – к моему приезду.

— Что случилось? – опять спросил он.

— Ничего. Просто хочу убедиться, что у меня не бред, и я не сошла с ума.

— Понятно, — сказал он сквозь зубы, чувствуя, как оживают все самые страшные его кошмары. — Когда вас ждать?

Она помолчала.

— Думаю, что поутру.

— Вы довольны? Теперь, после всего, что вы сделали – вы довольны?! Если хоть волос упадет с ее головы, Киселев…

— Помолчите, — Даг поморщился, кладя на аппарат застывшую в немом молчании трубку. – У меня очень мало времени, Сорэн. И дико болит голова.

— Пить меньше надо, — сварливо посоветовал Феличе.

Они посмотрели друг на друга – и засмеялись. Такой нелепостью выглядели их взаимные упреки и угрозы здесь, в залитой бледными рассветными сумерками передней городской квартиры Алисы.

Лампочка под потолком переговорной кабины мигала, желтый свет дрожал и слоился, вызывая тошноту. В странном изнеможении, как будто не по телефону она разговаривала, а работала – тяжело, физически, очень долго, — Алиса нажала клавишу отбоя. И Даг исчез, как будто никогда не существовал на свете, и она опять осталась одна. Глухо звякнула, проваливаясь в щель, последняя монетка.

Она вышла в темную залу, прошла мимо сторожа – шаги глухо отдавались от высоких каменных стен, — толкнула наружу массивные створки дверей. Коляска ждала у крыльца.

…Солнце вставало над морем, над плавной дугой внешнего створа Артбухты, заливая неистовым золотом половину неба. Там, в вышине, гонимые ветром, шли облака -- белые, подсвеченные снизу громады, и сияние далекой воды отражалось в их боках, и солнце пробивалось сквозь них. Алиса смотрела в небо, стоя на самом краю волнореза, подставив ветру лицо. Потом, когда глазам сделалось нестерпимо, взмахнула руками и, удержав в груди вздох, шагнула вперед.

Нагретые утренним солнцем рельсы легли под босые ступни.

Часть 1. Стрелок. Глава 2

Генуэза,

Август 1897 года.

Чеслава Раецкая сидела за столом на террасе, подперев руками голову с высокой и сложной прической, и блестящими сухими глазами следила, как вьется над стеклянным колпаком свечи мошкара. Перед ней на скатерти лежал длинный конверт из казенной серой бумаги, с отпечатанным на машинке адресом. Край конверта был надорван, костяная шпилька, которой пользовалась женщина, лежала тут же.

На звук шагов Чеслава подняла голову.

— Это вы, — сказала она. Голос прошелестел почти неслышно. – Я вас ждала.

Хальк остановился на ступенях террасы.

— Что-то случилось? – сердце трепыхнулось и замерло. – Юлиуш?..

— Спит. Сядьте, Саша, мне нужно с вами поговорить. Вот, прочтите.

Генуэза, 19 августа 1994 года.

Магистратура,

Департамент печати,

Департамент образования.

Моне Чеславе Раецкой лично в руки.

Окружной департамент печати вкупе с окружным же департаментом образования настоящим предлагают мессиру Раецкому Юлиушу Станиславу безотлагательно прибыть по указанному ниже адресу для прохождения государственной регистрации как особе, обладающей литературно-мистическим дарованием. Настоящим надзорные органы такоже обязывают поименованного мессира представить для проверки и регистрации литературные произведения собственного сочинения, как опубликованные, так и существующие в рукописном виде.

Окружной департамент печати настоящим напоминает мессиру Раецкому и особам, осуществляющим его опеку и воспитание на правах как родных, так и приемных родителей или иных правах, об обязанности оповестить о необходимости прохождения указанных процедур всех иных особ, имеющих как явный, так и скрытый литературно-мистический талант...

— Ну, того и следовало ожидать, — он отложил повестку и принялся разглядывать почтовый штемпель на конверте. – Поздравляю вас, пани Чеслава. За вашим сыном признан несомненный талант.

— Саша, мне совсем не до шуток.

— Так я и не шучу. Стали бы они суетиться иначе…

— Вы говорите так, будто все это вам хорошо знакомо.

Он молчал. Дергался за плафоном острый огонек свечи, бились мохнатые бабочки о матовое в золотых разводах стекло. «Хотите, я возьмусь пристроить ваши рукописи?..» Мерзость какая. Хотелось пойти и вымыть руки. Ну ладно, он привык за столько-то лет. Но Юлиушу все это – за что?!

— Более того, пани Чеслава. Я бы советовал вам не откладывать это дело в долгий ящик.

— Вы полагаете? – переспросила она задумчиво. – Честно говоря, я думала… ну, знаете, как бывает… они тебе пишут-пишут, а ты чихать хотел… а потом всем становится наплевать.

Иногда государственная репрессивная машина крутится гораздо добросовестнее, чем того хотят ее винтики. Ковальский мог бы рассказать этой женщине, каково живется тем, у кого достало глупости переть против течения… только зачем?

Чеслава смотрела на него поверх сцепленных в замок у рта пальцев.

— Саша. Не подумайте, Бога ради, что я вам не доверяю… Но скажите мне правду. Кто вы такой?

Он ждал чего угодно. Что она примется обвинять его во всех смертных грехах. Скажет, что он сломал жизнь ее сыну. Что до его появления в этом доме Юлек ни о чем таком и не слыхивал, и поэтому он может сейчас же идти собирать вещи…

Чего угодно, только не этого вопроса.

— Меня зовут Александр Юрьевич Ковальский. Мне двадцать шесть лет. Пока не началась вся эта свистопляска, успел издать… кажется, четыре книги. Или пять, не помню. Что еще вам рассказать, пани Чеслава? Да, забыл совсем. В девяносто третьем году возглавлял Эйленский Корпус. Чем это кончилось, вы должны помнить из газет. Вот, пожалуй, и все.

— Не все, — сказала она с нажимом, не глядя ему в лицо. Он ощутил вдруг чудовищную усталость. Любопытно, когда этот факт его биографии перестанет волновать почтеннейшую публику?

— Ну… если вам так интересно. Формально, мона Алиса да Шер – моя жена. Если еще не удосужилась подать на развод.

Наверное, удосужилась, подумал он, глядя поверх головы пани Раецкой в путаницу виноградной листвы, пологом укрывавшей террасу. В кружевных прорехах мерцали близкие южные звезды. Если и были у Алисы на его счет какие сомнения, то после позавчерашней встречи на углу улицы они, как пить дать, развеялись дымом. Конечно, они не клялись в вечной верности друг другу, да и глупыми кажутся такие клятвы через столько лет… Кстати, не так уж и много. Всего-то навсего пять – это если считать от даты официального брака.

Он-то думал, что сумел забыть. Разумеется, прекрасно отдавая себе отчет, что забыть невозможно. Но можно ведь научиться притворяться, наловчиться врать самому себе, потому что иначе жить просто нет никаких сил. Это такая игра. В которой, чтобы выглядело правдоподобно, необходимы партнеры. Аришка. Лиза вот, например.

Он выучил правила и почти уверился в том, что память отпустила. И когда там, под фонарем, обернулся на стук колес проезжающей мимо пролетки, и увидел в желтом свете ее… мир будто вывернулся наизнанку, всеми нервами наружу, и игла вошла в сердце – неслышно и неощутимо, и только минуту спустя, когда пролетка проехала и ничего не стало, он вдруг понял, что не может дышать. Совсем.

— Нет, Саша. Мне не интересно. Мне очень жаль вас… но если бы вы могли ее попросить… простите.

— Я могу сходить с вашим сыном на регистрацию, — сказал он и потянулся через стол, чтобы поцеловать моне Раецкой руку.

***

Эрлирангорд,

городская квартира государыни.

Ночь с 27 на 28 августа 1897 года.

Ветер опять пришел с юга. Ветер пах морем: солью и гниющими водорослями, — и это было как насмешка, как открытое и незаслуженное издевательство. Улицы плавились от жары, немо стекленел воздух. Пять шагов — и дрожало впереди ломкое слюдяное марево, за которым могло скрываться все, что угодно. От этого наваждения хотелось волком выть на луну. Тем более что луна вставала вечерами огромная, розовая, как стенки рапана, вся в ореоле свечения. От нее некуда было скрыться, и ночи приходили бессонные, больные, со звоном комаров в воспаленном мозгу, липкими простынями и подушками. В такие ночи Алиса ненавидела себя и весь свет. Чудилось, будто кто-то нарочно, ей назло, придумал этот зной и недоступное море, и ее саму, и глухой шелест пыльных тополевых крон за окном.

Собственно, можно было не лгать самой себе. Она прекрасно знала, кто ее придумал. И ничего поделать с этим было нельзя. Ну, разве что подняться на верхний уступ Твиртове и оттуда – головой вниз. Ступая на Чаячий Мост в Генуэзе, она думала, что стоит ей оказаться в столице – и все кончится само собой. Будто проснуться от кошмарного сна. Даг оказался прав: ничего не кончилось. Он, в отличие от Феличе, ее не жалел. Он всегда говорил ей правду, как бы жестоко это ни было, и в этом с Хальком они были похожи.

…Когда она распахнула створки дверей своей спальни в залитую мутными сумерками и табачным дымом прихожую, они еще смеялись. Смотрели на нее – и сквозь нее, и смеялись, и почему-то это было так страшно, что в первое мгновение Алиса попятилась. Сквозняком повело дверную створку, и тогда они будто очнулись.

— Доброе утро, мессиры, — сказала Аписа. Прошла между ними, походя вынула из рук Дага недопитый стакан с коньяком. Молча опрокинула в рот – мягким огнем обожгло горло, слезы проступили в углах глаз, сразу стало легче дышать.

Государыня со стуком поставила стакан на стол, опустилась в кресло. Они смотрели на нее, как на привидение.

— Что-то случилось, мессиры? Нет? Ну и слава богу. Милорд Легат, вас я не задерживаю. А с вами, магистр, я хотела бы поговорить.

Даг молча наклонил голову.

— В попытках доказать себе, что все кончилось, вы можете разнести этот город по камешку, — сказал он ей, когда обо всем было уже переговорено. — Есть только иллюзия. Смерти – нет. Во всяком случае, в том банальном смысле, как это понимает большинство. Потому что существует такая штука, как память. Ничего и никогда не кончается, государыня, и тот способ, который вы избрали в качестве доказательства обратного, не даст ничего. Вы можете сделать все что угодно, и никто не посмеет помешать. Я не смогу, потому что офицер и присягу давал. Феличе… это Феличе. Больше и возразить-то некому.

— А Хальк? — спросила она.

— А мертвые сраму не имут, — сказал Даг. — И в ответе быть не могут.

Представь себе, что он прав, сказала она себе, когда за Дагом хлопнула входная дверь, и она осталась одна. Заставь себя поверить, что ваша встреча в Генуэзе — просто плод больного воображения. Как и два дня, проведенные вместе в хате вне времени и пространства. Наверное, лучшие два дня за последние шесть лет.

В конце-концов, даже если это неправда, вы все равно никогда не сможете жить вместе. Уясни это раз и навсегда – и успокойся. И отпусти. С этим ничего нельзя поделать.

Будто теплая тяжелая рука исчезла с плеча, и стало пусто и бесконечно холодно.

Алиса поднесла к глазам скомканный лист. Она заучила письмо наизусть, но перечитывала снова и снова, точно между ровными машинописными строчками могла отыскать нечто важное, которое проглядела в прошлые разы.

«До сведения ее величества. Генуэский отдельный департамент безопасности и департамнет печати настоящим извещают, что, согласно распоряжению государыни, в ходе регистрации литературно-мистически одаренных особ в Генуэзе и сопредельных городах установлено проживание таковых в количестве четырехсот восьмидесяти двух, из коих опасными для общества и государства признаны пятьдесят девять. Список прилагается. На отдельный приватный запрос ее величества сообщаем, что Ковальский Александр Юрьевич, 1871 года рождения, Эйле, зарегистрирован отделением департамента N16 двадцать третьего августа вместе с неполнолетным Юлиушем Станиславом Раецким. Место проживания установлено. Запрос о представлении цензорскому совету рукописей сделан. Учитывая особые обстоятельства, взята подписка о невыезде. Ожидаем дальнейших распоряжений.» Четыре подписи внизу, багряная сургучная печать, гриф конфиденциальности на конверте.

Если бы Даг увидел это, наверное, рехнулся бы. Кто-то мог бы назвать это жестокостью, но она знала – это не так. Ему не нужно знать об этом. Иначе последствия покатятся, как камни с горы.

...Ломкие от жары тополевые листья охапкой лежали на подоконнике. Пахли горько и горячо: дневным зноем. За окном в сонном безмолвии распластался пустыми улицами город. Редкие звонки трамваев и далекий заполошный собачий лай. Иногда — чужие шаги, голоса и смех.

Государыня сидела, поставив босые ноги на теплую жесть слива и прислонясь плечом к выступу окна. Как кошка.

Глотала слезы. Луна стекала бледным багрянцем по жестяным скатам крыши соседнего дома.

В окне напротив мелькнул свет. Алиса скосила глаза. Ничего разобрать не успела: тюлевая занавеска взметнулась, открывая на миг голое, отчего-то жуткое перекрестье рамы, и опала. Пуля шаркнула по камню, выбив фонтанчик кирпичной пыли и заставив государыню отшатнуться. Второй выстрел оказался точнее: Алисе обожгло щеку, запахло паленым волосом. Зазвенело выбитое стекло. Закрываясь руками от летящих осколков, Алиса свалилась внутрь, в комнату. Кровь теплой струйкой стекла к углу рта, и лишь тогда Алиса поняла, что все еще стоит перед окном, как последняя идиотка.

Грохнула дверь.

— На пол!!

Она упала. Вжалась в усыпанный стеклянной крошкой ковер.

Стало очень тихо. Потом голос Лаки спросил - осторожный шепот:

— Государыня?.. Вы живы, Алиса?

— Ну что, стрелок, — Алиса пренебрежительно усмехнулась. Лицо, все в мелких порезах, болело, казалось, ледяная корка стягивает его. Улыбаться было мучительно, но она улыбалась. — Пришел стрелять — стреляй. Даг, верните ему “сэберт”.

Даг молча пожал плечами. Взял у охранника карабин, сунул Анджею.

Анджей долго растирал занемевшие руки, а глава ликвидаторов стоял перед ним, предупредительно держа оружие за ремень. Лаки истерически хихикнул.

— И что потом? — зыркнув исподлобья, спросил Анджей.

— Встанешь и уйдешь.

Парень недоверчиво хмыкнул. Дернулся угол бледного злого рта.

— Я обещаю, — сказала Алиса. — Никто не посмеет тронуть тебя и пальцем.

— Когда вас убьют, ваши обещания будут стоить немногого. И вообще!.. — Он не стал продолжать. Взмахнул рукой. Жест вышел резким, по-мальчишечьи угловатым, разочарование и досада сквозили в нем. Анджей отвернулся.

Ему теперь, кажется, около двадцати лет. Андрей Саварин. Анджей — по привычке приятелей; хитрый лис, стрелок по чужим окнам... При обыске у него нашли документы на имя Антона Ворошилова, под этим именем он был зарегистрирован в местном отделении крысятника – так в народе обзывали отделения цензорской службы, — на это имя получил отказ в публикациях. Все это Алисе успел рассказать Даг, пока Анджея приводили в чувство. При задержании Лаки Миксот, совершенно неожиданно для себя и окружающих, так саданул Саварину прикладом «сэберта», что тот провалялся в обмороке добрых полчаса. И не помнил, как оказался в квартире государыни. Обеспокоенный Даг уже хотел лекарей звать, но все обошлось. Когда Саварин зашевелился и сел, утирая бегущую из носа кровь, Даг опустился перед ним на корточки и, развернув паспорт, долго сличал портрет с разбитой физиономией владельца документа. Было похоже. Кто другой, может, и обманулся бы, но только не Даг. Пряча паспорт во внутренний карман куртки, Киселев неприятным голосом сообщил, что с мессиром Ворошиловым, каковой есть продукт создательской деятельности, они хорошо знакомы. Как, впрочем, и с мессиром Савариным, хотя и не лично. Но за то время, что оного мессира ищут по всей стране, его рожа у Дага уже вот где… по ночам снится, и Саварин за это ответит, как и за подделку документов. Это если не считать покушения.

— Два раза все равно не расстреляете, — хлюпая носом, сообщил Анджей.

— Даг, что это все значит? – спросила Алиса.

— Нашлась наша пропажа, — без всякой радости объяснил Даг. И добавил, что это никакой не Антон Ворошилов. Анджей Саварин, один из учащихся Корпуса, исчезнувший из Эйле после взрыва железнодорожного моста. Еще тогда Саварина объявили в розыск. Кстати, если б не этот самый Саварин, как знать, может, Корпус бы и не горел. Все ведь с чего началось?.. Любопытно, догадывается ли мессир Саварин, сколько народу погибло при его косвенном участии?

— А пошли вы все!

Анджей не испытывал ненависти к этим людям, как, казалось бы, должен. Просто — убеждение в своей правоте. С чего он вздумал, будто имеет право решать, кому жить, а кому и хватит? Тоже вполне объяснимо. Юношеский максимализм. Алиса ни на минуту не пожалела о своем запрете «на чтение и распространение повести мессира Ворошилова «Осколок»«. Слишком реальна и слишком зла. Что подтверждал отчет Дага о событиях в Ниде. Нельзя, конечно же, запретить человеку видеть мир таким, каков он ему видится, но одно дело человек, и совсем другое — создатель.

И вот теперь нате вам. С «сэбертом» у окошка-с.

— Не раздумал? — спросила Алиса. Он повернулся, глянул на нее тоскливыми глазами.

— Что — не раздумал?

— Стрелять.

Он уставился на свои руки. Молчал. Алиса не торопила. Сидела, откинувшись гудящим затылком к спинке кресла. Пускай подумает. Она жестока? Допустим. Но разве можно позволить, чтобы созданное человеком калечило и ломало мироздание?! Она уже не ребенок, и миры не распахиваются так же щедро, как перед Анджеем. Зато она твердо знает, что хорошо, а что нет.

— Ты никогда и ничего больше не напишешь, — сказала она. — Никогда и ничего.

— Это почему еще? Руки отрежете?

— Нет, — встрял Даг, — Хотя и стоило бы.

Он опять вспомнил, как взял в руки заключение экспертного совета. Болезненно щурясь от электричества. Почерк писавшего заключение был скверным, буквы размывались и прыгали перед глазами. Уж кого надоумил Корабельщик поднять дело по взрыву железнодорожного моста в Эйле в сентябре 1891 года. Но конфискованные в Корпусе рукописи сравнили, и «Осколок», и сочинения исчезнувшего то ли перед, то ли сразу после взрыва ученика высшей ступени Анджея Саварина оказались идентичны. На что у Дага хватило времени, так это выдрать из постели розового от сна недоумевающего Лаки Миксота и спросить, почему тот не сказал, что Антон Ворошилов из поезда и Анджей Саварин — одно лицо. Хотя, дурак, мог бы и сам догадаться: так звали того самого героя «Осколка», которого он, Даглас Киселев – полковник Дагенхем внутри абсолютного текста – спас от расстрела и вывел за грань сотворенного безумным автором мироздания. Про этого Антона Ворошилова Даг знал все. И был совершенно твердо убежден в том, что ни в какой регистрации как создатель его Антон не нуждается.

Как мог Лаки, который проучился с Савариным несколько лет в одном учебном заведении, не узнать однокашника? А если не узнал, то как мог он сказать постороннему человеку адрес городской квартиры Алисы? Значит, узнал, если сказал, а теперь врет как сивый мерин. Ну хорошо, ну жалко ему стало Анджея, но прийти и рассказать об этом Дагу он мог?!

А потом до главы департамента ликвидации Вторжений дошло в своей простоте, что человек за шесть лет может совершенно измениться. Сопоставив факты и обстоятельства, Даг вдруг уяснил себе, что Антон-Анджей исчез и не явился по повестке в крысятник, отказавший ему в публикации, и что Алиса по-прежнему не ночует в Твиртове и Лаки сказал об этом Саварину. Швырнув на сиденье перепуганного Александра Валентиновича, мать его, мессир Киселев гнал служебный автомобиль по пустому городу, и мигалка метала блики в спящие окна, а уши разрывала сирена… Тысячи оправданий крутились в голове – и что Лаки с Анджеем учились на разных ступенях, и еще десяток разных доводов. Лишь бы не думалось, что Даг может опоздать.

— Это не ответ.

Магистр стиснул руку в кулак, чтобы не заехать по хамоватой мальчишечьей роже.

— Я, Алиса да Шер, Хозяйка Круга, правом, данным мне Большим Капитулом, налагаю вето на создание, чтение и распространение...

— Два дня назад, — Анджей выдавил из себя некое подобие улыбки. — Я помню. Только почему вы думаете, что имеете право решать...

Дальше Алиса не слушала. Ее удивило даже не то, что Стрелок говорит ее словами и повторяет ее мысли — в конце концов, ничего нового она не придумала, — сколько сиюминутное ощущение собственного бессилия.

— Я, конечно, не Господь Бог, — она усмехнулась, прячась за этой усмешкой, как за щитом. — Но есть вещи, которые мы должны сделать для и даже за него.

То, что случилось в следующую минуту, Алиса осознает уже потом, после, когда все закончится. А сейчас она увидела прямо перед собой отливающий синей сталью ствол. Пришел стрелять — стреляй... Грохот, вспышка огня... страшный горловой крик Миксота, до той поры обиженно подпиравшего дверной косяк.

Анджей с Лаки сцепились, как два камышовых кота, и покатились по полу, наматывая на себя ковровую дорожку. Правда, длилась драка всего несколько секунд. Не по доброте душевной, а потому, что охрана, вспомнив о служебных обязанностях, невежливо вырубила обоих.

— Государыня, вы в порядке? — Даг наконец выронил злосчастный «сэберт» и повернулся к Алисе лицом.

Она повела слабой рукой:

— Заберите это... этих. Не мо-гу...

— Сядь! — Даг толкнул Лаки в плечо, и тот шлепнулся на вентский стул. На лице оруженосца блуждала идиотская улыбка.

— И ты сядь! — Даг развернулся к Анджею.

— Ты дурак или больной? — ласково поинтересовался Лаки. — Ты зачем ему карабин дал заряженный?

Даг скосил на него глаз и мрачно посоветовал:

— Ты мое здоровье не трогай... пацифист.

— Кто-о? — Лаки изумился так, что аж подался весь вперед и стул под ним жалобно скрипнул. Кухня вполне подходила для боевых действий с применением подручных средств, и Даг, жалея мебель, укрылся за выступом морозильного шкафа и уже оттуда сказал:

— Дурень миролюбивый. Ты же при оружии, а в драку полез, как мальчишка... Стрелять надо было.

— В кого? В государыню или в него вот? — Лаки, не церемонясь, ткнул указательным пальцем в Анджея, который пристроился на другом конце стола и с отсутствующим видом царапал ногтем льняную с вышивкой скатерть.

— Ну, это вопрос убеждений, — отозвался Даг нехотя. Был в интересе Лаки какой-то скрытый подвох, которого Даг, как ни старался, не мог обнаружить. Как и то, почему выстрелил у Анджея в руках самолично Дагом разряженный «сэберт». Вдаваться в подробности при Стрелке как-то не хотелось. И пока он вот так размышлял, Лаки все молчал и таращился в окно, на пыльные тополя и облезлые крыши соседних домов, проступающие в утренних сумерках, а потом спросил внезапно и очень некстати:

— Даг, но ведь если бы я стрелял, и это было бы правильно, то чем тогда мы все лучше Алисы?

— Выйди, — сумрачно велел Даг Анджею. — Там, в коридоре, покури.

Стрелок, ссутулив худые плечи, без слов затворил за собой дверь. Они остались вдвоем. Дагу даже показалось, что в кухне сразу стало как-то просторнее. Легче дышать, что ли.

Он уселся верхом на стул рядом с Лаки и спросил, задумчиво поглаживая вышивку скатерти:

— Ты это всерьез или так прикидываешься?

«Сэберт» лежал тут же, на столе, рядом с сахарницей в мелкий цветочек. Так, привычная деталь интерьера. Лаки зачем-то потрогал серебряные насечки на прикладе. Вздохнул.

— По-твоему, я сильно похож на психа? Или ты считаешь, что если я начну без зазрения совести шмалять в создателей направо и налево, мир сразу сделается прекрасней, справедливей и чище? Тогда нужно срочно все бросать и ехать на воды в Ле Форж. Лечить нервы. По крайней мере, не придется гадать, который создатель хорош, а который плох: у вас они все сволочи.

— Мерзко, зато от души... — Даг сделал вид, что не заметил намека. Потерся подбородком о выгнутую спинку стула. — Только скажи мне, милый ребенок, где ты раньше был со своим праведным гневом? И вообще, если ты такой честный, поди и выскажи ей это в глаза.

Лаки как-то враз утратил здоровый цвет лица. И с подозрением уставился на «сэберт».

— Ага... и сразу к стенке.

Даг улыбнулся краешком рта.

— Вот она, карманная оппозиция. Ты когда повзрослеешь?

— Когда помру. Кстати, если ты такой умный, может, объяснишь, с чего это наша государыня на Анджея так окрысилась?

— Охотно. — Даг, крякнув, поднялся. — Только чаек поставлю.

Анджей затворил за собой звякнувшую стеклом вставки дверь и оказался в коридоре. Выглянул за угол. Охрана подпирала двери королевской спальни. На него поглядели искоса и оценивающе, особой крамолы не нашли и сообщили, что уборная по коридору прямо и направо.

Он запер дверь и сел на край ванны. Поразмыслив, отвернул кран. Пускай думают, что он трудовую грязь с себя смывает. Сволочи... все сигареты поломали. Анджей нашел одну подлиннее, поджег от фитиля газовой колонки. Синий дым потянулся к потолку горьковатой струйкой. Было очень гадко. Тошно до судорог. Как мальчишка... Нет, ну, в самом деле, пришел стрелять — стреляй, нечего душеспасительные беседы слушать. Он притушил сигарету о кафель. Посыпались искры, зашипели в брызгах воды.

Позорище. Не попасть в неподвижную фигуру с полсотни шагов. Стыдоба. Хотя, наверное, если бы попал, сейчас и вовсе было бы хоть удавись. Алиса, она ведь, как ни крути, а живой человек. Это комара на щеке прихлопнуть просто, и совесть потом не мучит.

Неожиданно остро кольнуло в груди. Анджей сунул руку за пазуху. Пальцы наткнулись на гладкий коленкор тетрадной обложки. Парень вынул, раскрыл, долго разглаживал ладонью потрепанные страницы. Почерк казался чужим. Скупые отступы абзацев, лесенки диалогов, паутина и кляксы торопливых и частых правок. Слов было не разобрать, он поднес тетрадку к колонке, надеясь, что так будет светлее.

...Мокрый гравий полетел из-под сапог. Сквозь плотную давящую пелену гудрона пробился влажный запах примороженных трав. Под откосом насыпи громоздился лес — черная слепая стена. Там, за этой стеной, за кружевом голых деревьев резко и отрывисто кричала какая-то птица. Парень задрал голову. Небо было совсем рядом: косматые, словно кометы, звезды и серпик луны. Он постоял еще немного, ожидая, когда тронется поезд, а едва состав мягко двинулся вперед, пошел следом, спотыкаясь и оскальзываясь на выбоинах насыпи. Гравий с шорохом сыпался вниз. Река была близко. Черный ажур моста, масляный блеск воды далеко внизу. Поезд, замедляя ход, плавно втягивался в стальное жерло, длинная его суставчатая тень, отороченная вспышками малиновых огней, отражалась в реке.

Парень выбрался из хрустких лопухов наверх и пошел по шпалам вслед за составом. Позади и сбоку осталась колючая проволока контрольной полосы. Около моста, по обе стороны от железки, приткнулись две сторожевые будки, дорога между ними была перегорожена полосатым шлагбаумом. Из будки мелькнул огонек фонаря, обязательное «Стой: кто идет? Стрелять буду!» вспороло промозглый воздух. Стало ясно, что сейчас действительно будут стрелять, им же, дуракам, не объяснить и отсюда не докричаться, что он создатель этого мира и потому имеет право ходить, где вздумается. И пристрелят, что им сделается, а это значит, что мир вышел из-под контроля и он тут больше не хозяин. А скорее гость, и все больше незваный. И раз так, то мир, того и гляди, начнет отражаться обратно на реальность. Снова.

Они думают, будто ему и невдомек, что случилось потом, после его исчезновения, в Эйле. В самом деле, откуда им знать, что на последний медяк, вырученный за подобранные в портовой пивной бутылки, он покупал не хлеб и не дешевую водку, а столичный новостной листок. И, прочитав от корки до корки, плакал без слез, захлебываясь кашлем. Невыносимо знать, что за твое раздолбайство и глупость отвечают другие люди. Один раз он даже попытался во всем признаться. К Хальку домой пришел… не успел. Прячась за обломком кирпичной стены во дворе, наблюдал, как директора Корпуса выводят под охраной, в сверкании фотографических вспышек.

Он трус? Может быть. Только от того, что он вот сейчас это осознал, легче уже никому не станет. Единственное, что он может сделать – порвать чудовищную цепь случайностей. Убить абсолютный текст. Если это вообще кому-то под силу.

Анджей открутил вентиль колонки до предела и поднес тетрадь к огню.

Даг доставал из навесного шкафчика сливочницу, вазочку с печеньем и конфетами, заварочные чайники трех размеров, салфетки с серебряными колечками и тонкостенные чашки, а Лаки сопровождал очередной предмет кислым взглядом, твердо убежденный, что все это буржуйские излишества. А потом нацедил себе из каждого чайничка понемногу заварки, долил кипятком, вдохнул, блаженно закатив глаза, и горстью сыпанул в чашку сахар.

— Ну, давай, — сказал Миксот, шумно отхлебнув своего пойла. — Бухти.

У главы департамента безопасности от этих кулинарных телодвижений так поехала крыша, что он напрочь забыл, чего и кому должен излагать.

— Может, лучше официальную справочку? — спросил Даг с надеждой.

— Справочки — это для умных.

Вместо ответа Киселев тоже налил во вторую чашку все три вида заварки, задумчиво нюхнул и небрежным жестом через плечо выплеснул в раковину. И попал. Это было очень в духе покойного издателя Камаля Искандера, умевшего без промаха швыряться в фонтан яблочными огрызками. Лаки сделалось очень неуютно. И совсем не весело. А Даг сполоснул чашку, достал жестяную банку с кофе, всыпал четыре ложки, размешал в кипятке и выпил залпом, как лекарство.

— Ты читал «Осколок»?

— А что это?

— Это то самое, из-за чего ты можешь оказаться под следствием. Как соучастник. И еще хватает наглости притворяться…

В глазах Лаки отразился неподдельный испуг:

— Я не писал!

— Лаки, хватит, — сказал Даг. – Ты что, с ума сошел? Или заболел, может? Ты что, не понимаешь, во что вляпался? Ты зачем сказал Саварину адрес? Или ты не знал, что он в розыске? Так это полная ерунда. В особенности для человека, бывшего, так сказать, участником событий. А если покопаться как следует в твоей биографии, Стрешнево, к примеру, припомнить… Будь уверен, на первом же допросе они это сделают. А я помочь не смогу, потому что ты меня ни в грош ни ставишь и вообще плевать хотел. Вот что я, по-твоему, должен теперь делать?

Вопрос был чисто риторическим, ответа на него Даг не ждал. Магистр ликвидации приоткрыл форточку и закурил, выпуская дым прямо в тополиную листву. На раму села паутинка. Даг взял ее правой рукой, а левой держал папиросу и смотрел поочередно то на хвостик пепла, то на паутинку. Потом дунул, и она унеслась в синеватом дыме. Лаки таращился на это, открыв рот. Не иначе как выводы делал.

— Его расстреляют?

Даг повернулся к Лаки.

— Покушение на жизнь ее величества. Статья 52-я, часть первая Уложения о Наказаниях. Это что касается Саварина. Твоя судьба, я вижу, тебе до лампады.

И тут Лаки, раздвинув локтями чайный сервиз, повалился на скатерть и зарыдал. Киселев уронил недокуренную папиросу в банку с кофе. Он не то чтобы никогда не видел Лаки плачущим, а и представить такого не мог. Даг молча достал очередную папиросу. Спички ломались. Он смог прикурить только от конфорки примуса.

Он слышал, как Лаки возится, включает воду, фыркает, умываясь.

— Дай закурить, — хрипло сказал королевский шут. Даг без слов протянул ему портсигар.

Папироса так и осталась неприкуренной. Лаки сунул ее в зубы фильтром вперед и сказал:

— Неправильно!

— Что неправильно?

— Ну как ты можешь, Даг?! Ну ты же знаешь, что она сволочь! Что это неправильно все! И продолжаешь гнуть свое!

— А ты хотел, чтобы я спорол погоны и упал в объятия твоих приятелей? Или, заместо этого придурка Саварина, сам встал бы с сэбертом у окошка? Нет? Тогда что?

Лаки молча хлюпнул носом. А Даг подумал, что проблемы нравственного выбора на практике решаются граздо сложнее, чем это воображается теоретически. Когда речь идет о жизни конкретных людей, все вдруг становится таким… неочевидным.

— Я знаю, что она не святая, — сказал он. — И знаю, что так – неправильно. Только это все общественное мнение. И я не хочу быть орудием в чужих руках… даже если это очень чистые руки. Я сам решу как-нибудь. И ты, мой дорогой, мне в этом поможешь.

Распухшее, красное лицо юноши стало отчетливо белеть.

— Да ладно, — сказал магистр. — Ты про Стрешнево не беспокойся. Я и так все знаю, мне Гай Сорэн рассказал в припадке откровенности.

— И про оршанский огонь?!

Лицо Дага сделалось непроницаемым.

— Та-ак... — протянул он. — Локальная калитка при поваленном заборе. Ты ни в кого не стрелял, Врат не открывал, ты молодец... Ты только книжки читал... всякие. А некоторые книжек не читают. Сами пишут. Только вот результат одинаковый.

— Ты на меня не кричи!

— А я не кричу. Я рассуждаю. Спокойно и без эмоций.

Лаки выставил характерным жестом руки: мол, вяжите меня, граждане. Не замечая благородного порыва, Даг разлил по чашкам давно остывший чай. Лаки вдруг сморщил нос:

— Горит!

Они дружно оглянулись на примус. Конфорка пустовала. И запах был особый: горелых бумаги и переплетного клея. Миксот прижал ладони к щекам и произнес тонким жалобным голосом:

— Мамочки!..

— В ванную! — рявкнул Даг.

Ну, вот и все, думал Анджей, сидя на бортике ванной и глядя, как огонь глотает страницы. Вот и все, так честнее. И безопаснее. Он же не виноват, если это возникает. С такой силой и так неотвязно. И воплотить это можно только через текст. А уж абсолютный он или относительный — тут разницы никакой нету. Анджей видит то, что видит, а почему это не добрые сказочки — а холера его знает.

В первый раз это случилось примерно за полгода до того, как его приняли в Корпус. Да и приняли, в общем, случайно, после такой же случайной победы на окружном конкурсе литературных дарований. А он никакой победы не добивался, он просто решал, как жить дальше… в четырнадцать лет уход любимой девочки кажется вселенской трагедией. Сидя за столом у окошка в просторной аудитории Корпуса, он просто прокладывал себе путь к свободе. И не очень удивился, когда ему присудили первое место. И взяли сразу на четвертую ступень. Подписывая в ректорской приемной бумажку о том, что осведомлен о последствиях прорыва Слова в вещный мир, он не очень-то задумывался, какое это может иметь к нему отношение.

Хотя мог и вспомнить, придурок.

Как полгода назад, дописав в гостях у эрнарской тетки «Арбалетчиков», не смог уехать из Эрнара: границу округа перекрыли, не ходили поезда, а на улицах старого города было не протолкнуться от самоходок. Они застревали в узких, похожих на шахтерские штольни переулках, обдирая пятнистыми боками краску со стен домов, а недоуменно задранные стволы орудий таращились в небо. Синевы это небо было необыкновенной. С голубями и утонувшей в золотой шапке сентябрьской листвы Серебряной башней. На флагштоке полоскался странный, до оскомины непривычный красно-желто-зеленый флаг…

Он пытался бороться. Ничего не писал — почти год, даже к столу подойти боялся, белый лист бумаги вызывал в нем истерику. Преподаватели в Корпусе смотрели косо. Двоек не ставили – жалели. Или директор запретил.

Потом он не выдержал.

И покатилось. «Корабельщик», «Зима под каштанами», наконец — «Ухожу в листопад»… Трудно сказать, что из этого попалось под руку этой барышне… как ее звали-то? Юлечка, что ли. Последствия были бы примерно одинаковыми во всех случаях. Ну, не случилась бы катастрофа на мосту, случилось бы что-нибудь другое. Эпидемия, пожар, наводнение. Перемена государственного устройства. Какая разница.

Последняя мысль вдруг показалась ему забавной. Не надо революций: кроваво, тяжело и нерезультативно. А вот протекторат – это забавно. Зажать в кулак вечно бунтующие провинции, всех создателей – к ногтю. Пусть узнают на собственной шкуре, каково это, когда тупая тетка-чиновница, едва умеющая читать, вдруг отказывает не то что в публикации – вообще в праве прикасаться к бумаге. А кто не согласен – в клинику, лечить накренившиеся мозги. Как жаль, что он никогда не успеет положить все это на бумагу.

Он закашлялся, и серые клочья пепла от сгоревшей тетрадки поднялись в воздух и закружились. Анджей сполз на пол, положил гудящую голову на скрещенные между колен руки и закрыл глаза. Листы тетрадки корчились от жара – пламени почему-то не было, — он четко различал исчезающие буквы…

Какие-то очень недолгие, но удивительно растянутые во времени секунды они стояли под дверями ванной, прислушиваясь к звукам. Это было тем более странно, что каждый из них по отдельности знал, что двери надо ломать. И как можно быстрее. А вот вместе...

Лаки загнанно дышал, лицо у него было зеленое. Даг подумал, что дорого дал бы, чтобы не было никогда этого разговора на кухне, и лучше было не знать никогда про Стрешнево во всех подробностях, но...

— Знаешь, — сказал он, — иногда мне кажется, я никогда больше ничего не напишу.

Лаки вскинул на него отчаянной синевы глаза.

— Испугался, — он не спросил, а просто отметил факт. В голосе не было и тени осуждения.

— Да. Хотя... дело ведь не только в этом. Не в «Кузнечике» и не в «крысятниках». Нету у меня больше сил. Не могу, понимаешь? Складываешь эти миры, как дурак, по осколочку витража собираешь, лепишь по кирпичику, а глину из себя, как из карьера. А потом приходит кто-нибудь... я прихожу... внутренний цензор, и говорю, что «низ-зя!», что я убийца и сволочь. И не послушаться себя как-то неловко. Вот такая вот свобода слова. К чертовой матери! Устал.

— И что? Отпустишь его?

Лицо у Дага посерело, натянулась на скулах кожа. Вместо ответа он отстранил Лаки и что было сил саданул ногой дверь.

— Стой, кто идет!?! Стрелять буду!

Он упал мгновенно, заученным в мечных драках движением; вжался в мокрую щебенку между рельсами, сделался незаметен. Предупредительный выстрел часового прозвучал как-то неуверенно, как будто тот извинялся, что вот мол, служба такая, а кабы не служба — так и катись ты, парень, куда хочешь. Хоть на мост, хоть через мост, а хоть и головой в воду. Что ж, с мостов сигать — ценная мысль, и может быть, потом, в другой раз, в иной жизни и чужим руками... в Эрлирангорде, рыжеволосой девочкой, чьей-то придуманной и неумело воплощенной болью... Сухо щелкнул затвор: часовой перезаряжал карабин. Четыре секунды безопасности. Или десять: часовой попался ленивый и необязательный. К тому же, и пусто вокруг: он да нарушитель, случись что — и никто не узнает. Этих четырех секунд Анджею хватило, чтобы переметнуться через стальную полоску рельса вниз, на насыпь, вскочить, короткой пробежкой проскочить на десяток шагов вперед.

Таки часовой не промазал. Сволочь армейская... Правая рука от плеча сделалась тяжелой и повисла, как плеть. В рукаве куртки стало мокро и горячо. Вот так, с веселой злостью сказал себе Анджей, так тебе, дураку, и надо. Сочинял бы сказки — остался бы цел.

Он вдруг увидел, как занимается медленным тлением трава в низу насыпи и рядом у рельсов. Дунуло ветром, по верхушкам стеблей побежали рыжие языки. Почему?! Голова наливалась густым равномерным звоном. Анджей подумал еще, что сил на возвращение может и не хватить, а коли не сил, так времени, но эта мысль показалась ему пустячной.

Поезд был уже на мосту, уже грохотали по железным стыкам вагоны, гудела земля и гудел воздух, как что-то вдруг сломалось в мире. Мост переломился пополам, словно бумажный. Совершенно легко и бесшумно. И вагоны, сияя огнями окон, стали падать вниз, и уже в падении их внезапно охватывало пламя. Вода принимала их без единого звука, и над всем этим стоял удивительный, ярко-белый свет, в котором происходящее выглядело призрачным, ненастоящим. Анджей видел, как выскочил из будки ошалевший от ужаса часовой, и в глазах его не было уже ничего человеческого. События стремительно вытирались из памяти — так исчезает под ластиком след карандаша на бумаге. Того, что было потом, Анджей почти не помнил. Помнил, как поезд внезапно остановил свое падение, и часть вагонов, лишившись опоры, повисла над рекой. Это было противоестественно, вразрез со всеми и всяческими законами физики и здравого смысла. А потом наступила тишина и забытье.

Саварин пришел в себя от внушительной и звонкой оплеухи. Было такое ощущение, будто он оказался на колокольне во время благовеста Отплытия. Нестерпимо пахло паленой бумагой. Анджей открыл глаза, увидел прямо над собой яростное, дикое почти до неузнаваемости лицо Лаки, зрачки глаз, затопленные синевой почти до краев.

— Очухался? — спросил Миксот. — Тогда на тебе еще. Чтоб, значит, в здравом уме и твердой памяти...

Это была уже не оплеуха. Из носа на рубашку закапало красное. Анджей втянул в себя соленую жижу.

— Ах ты сволочь, — сказал Лаки почти с любовью, вытаскивая из кармана штанов мятый платок и вытирая им сбитые в кровь — должно быть, о зубы собеседника — костяшки пальцев. — Ты что, дом спалить надумал?

Анджей покосился на пол, на лениво тлеющие половицы. Тетрадь с обглоданными огнем страницами и обложкой Лаки держал в руках. Капала серо-лиловая от растворенных чернил и сажи вода. Лицо Миксота было сумрачным.

— Совсем спятил... — проговорил Лаки печально, разглядывая коричневые с неровными подтеками чернил листы. — А если бы ты там остался?

— И пускай.

— Пускай, — неожиданно согласился до того времени молчавший Даг. — В самом деле, невелика потеря. Мира вот только жалко. Тебя — нет.

— Это почему?

— А мне неврастеников никогда не жалко, — сказал Даг задумчиво. — Поезд под откос пустил, сколько людей угробил... Мало первого раза было?

— Почему? — опять, чувствуя себе невероятно глупо от того, что слова другого найти не может, спросил Анджей.

Киселев смерил его непонятным взглядом.

— Нам не дано предугадать, чем слово ваше отзовется. Хотя здесь и гадать-то особо нечего.

Он отнял у Лаки тетрадь и сунул ее оторопевшему Анджею.

— Держи, т-творец, — усталости и яду в голосе было больше, чем надо. И Анджей пожалел, что не остался там, на насыпи, у горящего моста, с которого в пропасть реки так медленно рушился скорый поезд дипломатической миссии «Алые Камни - Тонкстадт – Миссала».

Часть 1. Стрелок. Глава 3

Эрлирангорд,

Городская квартира государыни.

29 августа 1897 года,

утро.

С выложенного каменной плиткой балкона в комнату протекла лужица. Значит, к утру дождь был сильней... Он начался, когда Даг вместе с Лаки вытаскивал из ванной упиравшегося Стрелка. У Анджея была истерика, он ничего не соображал, и Дагу пришлось потрудиться сестрой милосердия. Магистр кипятил на примусе в ковшике с длинной ручкой шприц, дождь стучал по подоконнику, и больше всего на свете хотелось спать. Киселев вообще удивился, когда смог с первого раза попасть Анджею в вену. Зрачки у того сразу поплыли, он обмяк на руках у охранников. Даг со стуком положил на стол пустой шприц и вышел.

Едва магистр задремал в кресле, его растолкал Лаки. Глаза у королевского шута были красные, как у кролика. Он широко и надрывно зевал.

— Иди, — сказал он.

И Даг пошел.

Занавеска взлетела от сквозняка, когда он открыл дверь. Лужица у балкона удлинилась. В редком шуме капель слышалось воробьиное чириканье. Даг широкими шагами пересек спальню и захлопнул балконные створки.

— Не надо, — возразила государыня.

Вместо ответа он придвинул к кровати кресло, сел и уставился на Алису мутными от бессонницы глазами.

Если вымыть пушистую домашнюю кошку, получится безобразие. Облезлый крысеныш, с которого капает вода, а он вытягивает лапы и отряхивается с омерзением. Показывает когти и царапает все, что подвернется под руку. Но если завернуть кошку потом в одеяло и тихонько гладить шагреневый нос, она будет смотреть на тебя несчастными глазами, как бы спрашивая: «А больше мыть не станете?» Именно такой кошкой выглядела сейчас государыня. Для пущей жалости следовало прибавить бинты на руках, лежащих поверх одеяла, и марлевую нашлепку на щеке. Все это ночью налепил на Алису лекарь, в спешке вызванный из Твиртове. Они здорово поскандалили в коридоре, решая, что делать с королевой, врач шепотом наорал на Дага и уехал, обиженный. А Алиса осталась. Теперь магистр склонен был об этом пожалеть.

— Слушаю, государыня.

— Доброе утро, — Алиса тыльной стороной забинтованной ладони потерла нашлепку. Очень хотелось ее содрать. Даг сейчас был в том состоянии, когда бессонница позволяет отслеживать обрывки чужих мыслей. Мысль государыни его позабавила. Алиса решала, как лучше: сидеть перед ним с пластырем на щеке или сиять боевыми царапинами. Киселев мягко удержал ее руку.

— Хотите чаю? — он потер переносицу. — Лаки!

Это была маленькая, но очень сладкая «мстя».

Ломтик лимона плавал в чашке, как лист кувшинки: еще немного — и прорастет цветком. Даг размешивал сахар. Аромат расходился волнами, прогоняя сон, и это было даже немного обидно. Он все мечтал, как сладко отоспится... Не повезло!

Тихими словами поминая мону Хиду, Киселев поил государыню с ложечки. Алиса злилась, чай капал на одеяло. Сцена выходила почти семейная. Магистр все ждал, когда Алиса начнет говорить о делах, а она молчала, и наконец он понял, что ей просто неловко собственной беспомощности.

— Слушаю, государыня, — проговорил Даг, с пустой чашкой возвращаясь в кресло.

— Там, — она показала на пузатый с бронзовыми ручками комод. — В верхнем ящике.

Даг вытащил две кожаные папки. Бумаги распирали их, как льдины в половодье распирают тесные берега. Даг перелистал документы, многие были ему знакомы. Некоторые, однако, он раньше не видел.

Первое, что его удивило — это слезные письма из округов. Все до единого — за личной подписью эрлов. Письма были одного примерно содержания: понимая всю тяжесть момента и отринув местечковые амбиции, просим простереть длань защиты Круга над изнывающими землями.

— Год 1600 от Рождества Христова для Великого Княжества Литовского был страшен. Народ изнывал от чумы, черной оспы, холеры и новой, доселе не виданной иностранной хворобы под жутким именем “геморрой”.

Алиса издала полузадушенный стон: смеяться ей было больно. Даг продолжал:

— Ну вот. Я же говорил. Протекторат грядет и реет. И что мы должны предпринять в свете выше изложенного?

— А вы читайте...

Даг последовал совету.

В папке имелась его аналитическая записка насчет создателей, Ворот и иже с ними. Доклады цензоров и Легатов из округов. Сводка по преступной деятельности литературно одаренных особ. Отчет департамента охраны здоровья о качестве питьевой воды. Сведения об эпидемии невыясненного характера. Выдержки из дневников частных лиц. Представление из Инспекции Налогов и Сборов Метральезы по недоимкам... А в самом низу — Указ.

Впервые за эту ночь магистру сделалось по-настоящему дурно. Это был Указ о введении чрезвычайного положения на территориях, как принадлежащих Кругу, так и находящихся под его влиянием, с подробным перечислением земель. С полной и безоговорочной передачей Кругу всех полномочий государственного управления. До Дага вдруг во всей своей простоте дошел факт, что Метральеза и так практически полностью принадлежит Кругу, без всякого там протектората и прочей официальной белиберды. Что Эрлирангорд может установить свое военное присутствие где угодно и когда пожелает, и вряд ли кто осмелится пикнуть. А будут только рады... как радовались правительственным войскам во время волнений в Ниде... как толпился народ на пристани в ошалевшей от голода Венете, и море было похоже на цветочный ковер... Создатели — моровая язва, свеча на пороховом погребе, девицу, уличенную в создательстве, ни один дурак не возьмет замуж...

В довершение к чрезвычайному положению предполагалось установить жесткую и обязательную цензуру. Гражданскую, в отличие от существовавшей теперь цензуры церковной. С обязательным представлением рукописией в имеющиеся в каждом округе отделения спеццентрала департамента Вторжений, а, в просторечии — «крысятники». Не на предмет разрешения публикации, как прежде, а вообще – на предмет существования. Никакой коллегиальности в вынесении решений, достаточно и троих… ответственных сотрудников. Кровопролития тоже никакого: «исключительно мирными методами и в интересах граждан» опасных творцов предлагалось лечить. Как можно вылечить от создательства, Даг искренне не понимал. Как не понимал и того, какими средствами Круг намерен все эти нововведения установить. Без вышеупомянутого кровопролития. Или они привыкли думать, что создатели – это пятнадцатилетние дети, запертые в стенах Корпуса? Так сегодняшней ночи вполне достаточно, чтобы убедиться в обратном… если Эйле, за давностью времени, забылось.

Даг хмыкнул. Тот, кто придумал все это, был большой молодец. И ясно понимал, что совсем запретить людям сочинять невозможно и даже опасно – хотя бы потому, что весь этот мир существует в цветах и красках только благодаря этим самым создателям. С исчезновением абсолютного текста исчезнет ведь очень многое. Ну и пускай себе пишут. Но – на благо государства.

Даг перевернул страницу. Подвешенные на шнурах гербовые печати в футлярах просыпались в ладонь. Торжественной готикой именных королевских указов, багряными чернилами красовались на дорогой бумаге подписи семерых магистров Круга. Для вступления документа в силу не хватало только двух подписей и трех печатей: его, Алисы и Общей печати Круга.

— Я этого не подпишу, — сказал Даг. — А Капитул не утвердит.

— Ну и что? «Право введения в стране чрезвычайного положения является исключительной прерогативой Гроссмейстера и не может быть оспорено ни Стортингом, ни Капитулом, ни иными государственными или общественнымиформированиями». Конституция Метральезы, статья 56-прим.

Алиса сорвала надоевший пластырь и вздохнула. Даг искоса взглянул на ее щеку — засохшая царапина была цвета чернил на указе. Его замутило. Окончательно и бесповоротно. Пожалуй, еще и потому, что он вдруг понял: все эти бумаги были составлены загодя. Еще до того, как нашелся Стрелок. И явно не государыней.

Балконные двери распахнулись, протестующе дребезжа стеклами. Занавеска, вздуваясь, прилипла к лицу. Даг рванул ее, сдирая с колец.

Дождь. Теплые, пахнущие увядающей травой струи. Он облокотился о перила, закрыл глаза. Под веками, разнясь наклоном, завитками и округлостью литер, плыли письма эрлов. Эйле, Катрина, северный Нордлинген. Даг совершенно искренне порадовался тому, что Халька нет в живых. Но случившееся сегодня ночью — именно тот толчок, который делает введение Чрезвычайного положения закономерным и необходимым. И не сам ли он мостил в этот ад дорогу... или в этот рай? мотаясь из Эйле в Венету, а потом еще к генералу Сорэну в Руан-Эдер. Дознаваясь правды любой ценой.

Он курил, понемногу успокаиваясь, брызгали капли. Даг притворил балконную дверь, чтобы в комнату не тянуло дымом. Стоило выспаться и обдумать все на свежую голову. И ему, и Алисе.

Почти засыпая, Даг пялился на самозабвенно орущего на клене воробья. Это был сумасшедший воробей: вместо того, чтобы спать в гнезде, под крылом у тещи и жены, он радостно голосил и плевать хотел на кошек. Воробью до лампады были протекторат, магистры и печати в коробочках. Жизнь его и после всего этого будет прекрасна.

Совершенно бесшумно Алиса возникла у Дага за спиной. Одной рукой взяла за рукав, другой протянула мерный стаканчик с лекарством. Резкий запах валерьянки. Командор дернул головой. Он медленно осознавал: идет дождь, зябко, под ногами хлюпает раскисший коврик, и государыня стоит на нем босая, в одной рубашке...

— Это кому? — нервно вопросил Даг.

Алиса поднесла стаканчик к его губам.

И тут он увидел ее руки.

Без бинтов.

...что за срок на дворе,

Отчего так душа холодеет?..[1]

— Даг, — сказала государыня, задумчиво оглядывая свежие повязки. — Давайте не будем портить и без того плохое утро хорошими стихами. И пожалуйста, не нужно думать, будто я растаю от десятка гениальных строчек, как сахар в стакане с чаем.

Она не стерва, не идиотка и уж, тем более, не святая, думал он, рассеянно созерцая, как государыня умащивается в гнезде из одеяла и подушек. Она просто пытается взглянуть на ситуацию глазами обывателей — тех самых, благополучием которых прикрываемся мы сейчас, как щитом. И то, что, с точки зрения распоследнего кнехта Круга, срифмовавшего в своей жизни хоть пару строчек — варварство и безумие, с колокольни обычных жителей Метральезы все равно как манна небесная. Невозможно ставить интересы сотни пускай даже гениальных выродков выше благополучия нации... плевать на пафос. И вот, во имя этого самого благополучия... так его и разэтак... мы не выщемим создателей под корень. Мы просто загоним их в резервацию... господи, как мучительно все и просто... они перестанут гореть заживо, они будут писать, обеспечивая миру многоцветность и яркость, спасая его от морального вырождения... у хлебной плесени, мать вашу так!.. никто же не спрашивает, хорошо ли ей в жаркой духовке... А уж решать, чему и когда воплощаться, будут мудрые дяди и тети. Из неудачливых писателей получаются хорошие критики, из плохих создателей, если следовать этой аксиоме, выйдут прекрасные цензоры.

— Вы никогда не хотели поинтересоваться, Даг, из-за чего мы с вашим... — Алиса замялась, — отчего я рассталась с вашим... м-м... творцом.

Остро, как в больнице, пахло валерьянкой. Кружилась голова, и слова Алисы казались ночным кошмаром. Бредом воспаленного бессонницей сознания. Даг не сразу понял, о ком идет речь.

— Я всегда полагал нетактичным совать свой нос в чужие дела.

— Даже как магистр?

— Да, государыня. Понятие тайны личности в этой стране распространяется если не на всех ее граждан...

— Стоит ли прятаться за пустыми фразами?

— Не нужно, государыня, — сказал он. Разговор вывернул на ту степень откровенности, когда можно было позволить себе все. Или почти все.

— Вы мудрый человек, мессир Киселев. Вы правильно рассудили... нет смысла влезать с головой в этот гадюшник. Только, знаете ли, подло это... все, что вы обо мне сейчас думаете.

Тяжелые капли дождя опять запрыгали по листьям. Прорвало небо. Ливень встал сплошной стеной. Ароматы мокрой земли и увядающей зелени ворвались в комнату с порывом ветра, взметнули занавеску, вытеснили запах ночной духоты и лекарства.

— Черт возьми, — проговорила Алиса с непонятным ожесточением, — это же оскорбительно! Оставаться для вас только государственным лицом. Вы... вы возились со мной тогда, после... Ворот, нянчились, выслушивали мои истерики, горшки за мной, чума на них, выносили!

— Если рассматривать события новейшей истории сквозь призму отдельно взятой личности, подобное счастье выпадало многим.

— Не старайтесь казаться циничнее, чем вы есть.

— В смысле — выше себя не прыгнешь?

— В смысле, прятать за цинизмом страх — это мальчишество. А изливать этот цинизм на слабую женщину — низость.

— Это вы-то — слабая женщина?! — он подался к ней из кресла. Ощущение иррациональности происходящего было как дурман, нечто подобное Даг испытывал, беседуя с Рене. Как будто все слова, все жесты и недомолвки предназначены не ему... — Алиса, поверьте, это не самый лучший способ выяснения отношений. Ну что вам было не сказать всего этого ему при жизни? Не очень-то красиво спорить с человеком, который ответить тебе не может.

Ее лицо пошло пятнами. И царапина на щеке побелела. Даг вдруг подумал, что если бы на месте Алисы был кто-нибудь другой, он, мессир Киселев, находился бы уже на полпути к Руан-Эдерским копям. А она молчит и слушает... почему?! Почему, кровь Господня?!!

— Даг, — сказала она очень тихо. — Поймите, Даг. Человеку не очень-то свойственно отвечать за свои поступки. Даже ваш... даже Хальк... предпочел исчезнуть... Не у каждого создателя хватит мозгов… и совести держать свои тексты самому. Входящий не зависит от Врат, вы сами знаете, последствия печальны. И то, что мы... вы... делаете...

— Хорошо, — сказал он. Слышать этот голос было невыносимо. — Если того требует благо этого холерного государства... я подпишу.

— И еще один документ. Там, во второй папке.

Двумя пальцами, морщась, как от зубной боли, Даг приподнял за угол страницу.

— Специальный централ департамента печати и безопасности? — прочитал он вслух, точно пробуя на язык, каково это будет.

— Именно, — Алиса выдавила из себя улыбку. Даг готов был присягнуть на Уставе Круга, что удовлетворения в этой усмешке было больше, чем муки. Она что, нарочно все это устроила?! Вывернула душу ему наизнанку... — Слияние структур, диктуемое понятием о благе государства.

То есть, крысятники существовали давно. Даже назывались так же – в обиходе. Но тогда это было временной мерой, предпринятой, как Дагу разъяснили те мессиры, которые в этой структуре трудились, исключительно в связи с чрезвычайными событиями. Под этим понимался, надо полагать, Стрешневский мятеж. Но с тех пор случилось столько всего, напрочь отбившего у бессовестных творцов желание творить назло государству… Даг искренне полагал, что это устное распоряжение государыни можно было бы уже и отменить.

А она решила его узаконить. И он должен встать во главе.

Он смотрел на государыню и хохотал. И причиной его сумасшедшего смеха был не их предыдущий разговор, и не новое назначение, и даже не бессонница. Совершенно идиотская сценка на Аришкиной даче. Лаки не мог не полезть в сарай, не мог не вляпаться в ведро. Лаки предчувствовал. И все равно полез. И костры из книг на площадях — всего лишь закономерное завершение этого. Задавая свои вопросы Гаю в ресторане на утро после Стрешневского Вторжения, он достоверно знал, что получит ответы, что из кожи вылезет, стараясь разобраться. И разберется. И последствия будут ужасны. И не принять их будет нельзя.

— Великий Герольд подготовил для вас пакет документов. Поправки к Уложению о наказаниях, схема организации новых цензорских комиссий, Нота о невмешательстве Синода... ну и так далее, — сказала Алиса сухо. — Вам даются практически неограниченные полномочия. И средства. Займетесь этим через неделю.

— Почему? — удивился он, наконец перестав смеяться.

— Потому... — Алиса опустила голову. — Эта работа замучила вас совсем. А я не хочу быть неблагодарной... к единственному человеку, не взявшемуся судить, не разобравшись. — Она потянулась, точно хотела коснуться его волос, и медленно отвела руку. — Идите, командор, а то я сейчас заплачу. Идите, черт возьми. Вы слишком порядочный человек, вы не должны искупать чужие грехи.

Взгляд Алисы сделался темным, как декабрьская вода. И она добавила чуть слышно, так что потом Даг не был уверен, что понял правильно:

— Вы хороший человек. А потому несчастный. Вам никогда не улыбнется удача. Но, что бы ни случилось, вы всегда можете быть уверены в моей признательности.

Департамент печати и безопасности.

Округ Эрлирангорд, Твиртове.

30.08, 1894 год.

Копии: Эрлирангордская военно-медицинская академия, кафедра психиатрии;

Анджею Саварину в собственные руки.

В связи с создательской деятельностью, отягченной катастрофическим последствиям (взрыв железнодорожного моста в Эйле в ночь с 24 на 25.08.1891, Нидский военный конфликт в марте 1894), а также учитывая инцидент в ночь с 27.08 на 28.08, настоящим мессиру Саварину А. А. в принудительном порядке предлагается пройти медицинское освидетельствование на предмет дееспособности и вменяемости. Результаты экспертизы представить главе департамента. В случае вынесения вердикта о душевном помешательстве подследственного поместить оного в госпиталь при академии для лечения и наблюдения с категорическим запрещением литературной деятельности. Рукописи, буде таковые найдутся, уничтожить, не читая.

К исполнению.

Подпись, печать.

[1] И.Шубина

Часть 1. Стрелок. Глава 4

Эрлирангорд, Твиртове.

Сентябрь 1894 года.

Два делопроизводителя и с десяток герольдов наполняли шушуканьем и смешками просторную приемную перед кабинетом главы департамента безопасности и печати. Не хватало только пива, гитары и девочек. Причем герольды общались кулуарно, считая делопроизводителей канцелярскими крысами, и бряцали пережитками средневекового прошлого, подвешенными к поясам. Под “пережитками” понималось совсем не то, о чем трепались клерки, а ритуальные палашики в ножнах. Несмотря на всеобщий снобизм, смысл разговоров был одинаков. Мол, рождество на носу, балы и праздники, и неважно, что до этого самого рождества еще почти три месяца, веселье-то начнется много раньше… а Командору попала шлея под хвост, зверствует и шлет в глушь. Где не то что пристойного пива...

— Войдите! — возвестил личный герольд магистра. Набриолиненные волосья дыбом стояли на голове призывающего, и от вида сей новомодной прически в душах мессиров поселялась тихая паника.

— ...и собрать все сведения касательно преступлений, совершенных как в условиях неочевидности, так и явных, совокупно и раздельно по статьям Уложения. По округам и по стране в целом. Отдельной статьей выделить нарушения, предположительно совершенные мистическим образом. Собрать сведения и уточнить списки по округам на состоящих в учете литераторов, обладающих как явными, так и латентными, либо скрытыми, создательскими способностями в соответствии с классификацией Синода. Отчеты представить в возможно более короткий срок, но не позднее месяца. Исполняйте.

Секретарь вручил каждому копии приказа, рекомендательные письма и деньги.

Калюжна, округ Эрлирангорд.

4 сентября, 1894 год.

Под ногами шуршали рыжие листья нидских кленов — пятипалые узкие ладошки, липли к подошвам, почти беззвучно позванивая от налетающего от озера ветра. Будто помощи просили. Никто и ничто не поможет, с ожесточением думал глава департамента печати и безопасности командор Даглас Киселев, идя пустыми аллеями монастырского подворья в окружении иноков-провожатых. Все наши благие намерения – тьфу и растереть сапогом, потому что есть такая штука, как государственная необходимость. И наше желание казаться честней и чище, чем мы есть на самом деле – ну, хотя бы перед собой! – ничего не стоит, как и стремление все и всегда решать самому.

Он должен понять, как устроен этот чертов механизм Вторжений и Врат, и тогда, может быть, он сумеет остановить запущенный при самом его непосредственном участии чудовищный маховик карательной госудаственной машины и спасти тех, кого еще можно спасти. И дай ему боже терпения и сил не слышать, как хрустят в этом маховике чужие кости.

Даг не мог сказать, в какую именно минуту ему пришло в голову, что спрашивать следует у служителей Церкви. Но совершенно точно, что не в ту, когда он визировал Ноту Синоду о невмешательстве в дела Круга и Стортинга. Ставя под документом подпись, он думал только о том, какой поднимется визг, какие тучи ила всколыхнет со дна стоячего болота эта бумажка. Гнусные старцы... поди попробуй заткнуть им рты, это не бессловесных создателей по допросам гонять.

Вряд ли они захотят его даже видеть – не то что беседовать о сокровенных материях. Хотя Предстоятель Кораблей вполне средних лет мужчина, и мозгов у него должно быть побольше. Уповать на лучшее — глупость ужасная, но синее небо над Крутицким монастырем, где помещался Синод, вопреки всему заставляло надеяться.

Хрустальный Кораблик сняли с цепей и опустили на помост, на ярко-синий бархат, среди почетного караула огромных, из белого воска, свечей. Несмотря на распахнутые по случаю только что закончившейся заутрени двери и вызванные этим сквозняки, огни горели, как по ниточке. Хрусталь переливался сполохами. Сияние озаряло склоненное лицо Матери Божией, ее слегка разведенные руки с тонкими, будто прозрачными, пальцами, крошечные фигурки коровок и кудрявых барашков на престоле. Запахи хвои и оранжерейных лилий мешались с духом воска и ладана.

— Вы просите невозможного. — Вылепленные из бисквита фигурки животных никак не желали утвердиться на своих местах. Предстоятель, явно досадуя, неловко шевельнул локтем; рождая нежный перезвон, упала на бок белая овечка. — Церковь не может предоставить вам подобных сведений.

— Почему? — Даг твердой рукой водворил бедняжку на место. Интересно, почему мессир Адам Станислав Майронис, Предстоятель Кораблей, избегает глядеть ему в лицо? Есть ли в этом что-либо, кроме терзаний совести человека, отказывающего ближнему в помощи?

— Ибо сказано: “Не убий”. А, насколько я понимаю, в случае положительного исхода нашей беседы воспоследуют карательные меры. Церковь не может участвовать в пролитии крови.

Бред, думал Даг, созерцая льющийся сквозь витражи свет. Бред собачий. Почему он решил, что карательные меры воспоследуют? Он же, в конце-концов, не Одинокий Бог, и никто создателей убивать не собирается... и вообще не о создателях сейчас речь. Каждый дрожит над своим кусочком истины, как паук над только что изловленной мухой, а ты, мессир Киселев, хоть лопни, а сложи картинку из этих обрывков. Если сумеешь их отнять. Он вдруг поймал себя на твердой уверенности в том, что картинка эта уже нарисована во всех подробностях и положена под сукно... скажем, на алтарь... а ему, как мирской особе, вход под Заревые Врата заказан.

— Мы руководствуемся только самыми благими намерениями.

Предстоятель резко обернулся. Сейчас он своротит Ладью на пол, с ужасом подумал Даг.

— Из ваших благих намерений, — помолчав, тихо сказал Майронис, и в этом шепоте Даг уловил отчетливый привкус очень знакомой цитаты, — получилась самая прекрасная дорога в самый прекрасный ад, который я когда-либо видел.

— Вы храните свои секреты лучше, чем спеццентрал департамента. Вы не подумывали о том, чтобы переменить службу?

— Не кощунствуйте.

— Вы просто не понимаете размеров катастрофы, которая может обрушиться на этот мир. Уже вчера; мы все опаздываем.

— Сын мой, а мир — не поезд.

Даг чувствовал, что его просто не хотят понимать, морочат голову суесловием. Он не знал, как передать этому человеку затопившее его ощущение стеклянного колокола в камнепаде, и они все — внутри, и церковные тайны и обеты не имеют ровно никакого значения.

— Прочтите. — Он протянул Предстоятелю лист, покрытый убористой машинописью. Майронис взглянул брезгливо, словно не желал пачкать руки.

— Что это?

— Аналитическая записка департамента безопасности и печати.

— С некоторых пор Церкви не касаются мирские дела. Вы сами так решили – отделить Церковь от государства.

— Возможно, — руководствуясь наитием, рискнул Даг. Терять, впрочем, было нечего. — Церкви — не касаются. А вот конкретных и хорошо знакомых вам людей...

Даг сделал вид, что собирается уйти. Майронис, роняя зажатых в ладони барашков, схватил Командора за плечо, рывком подтянул к себе. Хрустнул под ногами фарфор. Лицо у Богоматери стало изумленным.

— Кого вы собираетесь арестовать?

— А кто вам особенно дорог?

И тогда Майронис его ударил. Совсем не как духовная особа. Удивительно, как только нос не сломал... Даг подавился кровью, сплюнул на пол, в полной тишине прошел к аналою. Вынул из напольной вазы лилию, скомкал в ладони цветочную гроздь, обтер лицо, отшвырнул то, что осталось, и пошел прочь.

Было солнце и долгий синичий свист – будто в начале весны. Ветки облетающих кленов качались почти у самых глаз, сеяли сквозь золото поредевшей листвы солнечный свет. Даг стоял на крыльце, запрокинув голову, пытаясь унять идущую носом кровь. Все произошло именно так, как он и предполагал, мир не перевернулся, небо не упало на землю. Интересно, на что так взбеленился Майронис? Что услышал он за Даговыми словами?

— Скажите, что вы меня обманули. Неудачно пошутили. — Майронис встал рядом с ним.

— Какие уж тут шутки… Хотя… вы о чем?

— А вы не догадываетесь?

Даг с хлюпаньем втянул в себя кровь. Повернулся к Майронису.

— Отче, — сказал он, и в диковато блестящих глазах его было такое спокойствие, такое безразличие к жизни, что Предстоятель на мгновение испугался. – Отче, давайте перестанем говорить загадками. И вы, и я знаем, что чудес не бывает, и воскресить никого невозможно. А Ковальский – не ваш Спаситель. Простите… Но вы должны понимать, что таких, как он – полстраны. И я не хочу, чтобы с ними случилось то же самое. Я пытался просить помощи у вашего легата… но это дело столь же бессмысленное, как черпать ложкой море. Я пытался понять, что происходит, два с лишним месяца. Сам. Я изъездил эту страну вдоль и поперек, и понял только то, что все люди, в общем, сволочи. Ну, или почти все. Бог вам в помощь, отче, если у вас хватает сил надеяться и верить. Но я…

— Вот, вы забыли, — прервал его Майронис. Это была та самая аналитическая записка. Даг сунул ее в карман. — Пойдемте, я покажу, где умыться.

Департамент безопасности и печати.

Эрлирангорд, Твиртове.

15 сентября, 1894 год.

Копии: спеццентрал департамента,

Синод, Капитул, Хозяйка Круга.

Принимая во внимание сложившуюся социально-экономическую и политическую обстановку, Департамент безопасности и печати считает необходимым довести до сведения Большого Капитула Круга настоящую информацию.

Деятельность личности, одаренной способностями к воплощению абсолютного текста — таковой понимается по определению, принятому на VI Вселенском Соборе Объединенной Церкви Метральезы — направлена на преобразование окружающего мира мистическими способами. Учитывая внутреннюю экстерриториальность вышепоименованных личностей, данные преобразования несут в себе разрушительные тенденции, опасные как для социальной, политической и экономической структуры государства, так и для биологической и ментальной составляющей нации и отдельного индивидуума.

Руководствуясь вышеизложенным, Департамент безопасности провел структурный и количественный анализ создательской деятельности во всех округах страны. Результаты данного анализа смотри в Приложении 1. По информации силовых, налоговых и таможенных органов, 92,8% зарегистрированных мистических правонарушений были совершены учтенными создателями всех категорий согласно классификации Синода. За отчетный период в округах Метральезы было отмечено четыре крупных Вторжения, приведших к большим человеческим жертвам и материальному ущербу; количество локальных Вторжений учету не поддается (Замечание: используются бытовые названия).

Прежде чем перейти к рассмотрению методов урегулирования ситуации, Департамент безопасности считает необходимым дать определения некоторым терминам и понятиям.

1. Под Вторжением следует разуметь массированный прорыв Абсолютного текста в реальность, вызывающий искажение в сферах слухового, зрительного и ментального восприятия непосредственных участников событий, а также влекущий за собой общественные катаклизмы и материализацию не только положительных, но и отрицательных эмоций и умственных конструкций.

2. Вторжение осуществляется через открытые и подконтрольные в большинстве случаев создателю Врата.

3. Под Вратами понимается канал между материальным и идеальным миром. От величины и чистоты канала, а также от сущности и эмоциональной окраски идеального мира зависит мощь Вторжения.

4. Идеальный мир предположительно равен Абсолютному тексту с поправкой на восприятие непосредственных читателей.

5. Создатель суть одаренная литературно личность, тексты которой являются ключом для Врат и фильтром на входе.

6. Предположительно, в тандеме “создатель-читатель” существует третье звено. Таковым может считаться личность Хранителя — воплощения Абсолютного текста как залога стабильности реального мира. Существование Хранителя имеющимися материалами не подтверждается.

7. Врата открываются только при наличии обратной связи “читатель — создатель”. Данное утверждение является аксиомой. (…).

2 сентября, 1894 год.

Калюжна, Синод.

Рукой Предстоятеля Кораблей.

...Отвечая на заданные Вами вопросы касательно места прочтения текста, являющегося абсолютным, и последствий оного, сообщаю следующее:

1. Никоим образом не возможно вызвать открытие Врат в таких местах, как государственные учреждения всех видов и профилей и местность в округе четверти стаи от них, кроме, как: гляди далее; станции и закрытые перегоны подземки, а также муниципальные библиотеки.

2. Всемерно способствуют открытию Врат участки метрополитена, выходящие на поверхность, культовые сооружения с поправкой на силу и направление ветра (в полосе колокольного звона), рельсовые пути железных дорог, здания вокзалов, кладбища, музеи и театры.

3. Источником наибольшей напряженности (сила и частота Вторжений) традиционно является Эйле и его окрестности. Для него пункт 1 настоящей хартии может и вовсе не работать.

(Исключая пределы сожженного Лицея, место которое ныне “глухое“, как и Твиртове, и Столпы Мудрецов в пустыне Халлана, препятствующее не созданию абсолютного текста, но его в каких угодно обстоятельствах воплощению. Впрочем, рискну предположить, что после длительного пребывания в Руан-Эдере известного вам мессира Ковальского оные Столпы свое назначение утратили. Тому есть множество свидетельств от людей, коим я склонен доверять ).

4. Архитектурные украшения в виде химер Твиртове были установлены до пришествия Одинокого Бога как сдерживающий Врата фактор. Исключений не отмечено. О Столбах Мудрецов не могу добавить более сказанного.

5. Постоянно действующими Воротами является искусственное творение, известное в народе, как Чаячий Мост. С наибольшей легкостью выход на Мост происходит на любых мостах и вообще на рельсовых дорогах, однако известны случаи попадания на Мост иными способами. Более подробные сведения Вы можете отыскать в Библиотеке Одинокого Бога.

6. Особо оговаривается, что существование создателей и всей связанной с ними инфраструктуры есть обязательное условие существования тварного мира во всем его многообразии. Ограничение литературно-мистической деятельности упомянутых особ либо препятствие оной неминуемо служит причиной медленной и неотвратимой деградации общества, каковая выражается в общепринятых понятиях.

Уступая Вашей настойчивости и осознавая величину угрозы, передаю Вам также запечатанный список Хранителей Церкви Кораблей в семи округах, уповая на Вашу порядочность в отношении этих сведений и надеясь, что Вы воспользуетесь им только в случае крайней необходимости.

Часть 2. Дракон и его мальчик. Глава 5.

Знобит ли, свело ли поясницу, —

Народ, небось, не праздный.

Слепой грозит о Судном Дне.

Град выпал — бегут уж к ясновидцу.

Сломалась водокачка — готовятся к войне...

М.Щербаков

Конец сентября, 1894 год.

Генуэза.

Улочка петляла, выставляя напоказ некрашеные бока заборов. За заборами, прохожим вслед, надрывались псы. Выбравшиеся из щелей кошки смотрели в спину ленивыми глазами. С шорохом осыпались на мостовую мелкие ежики каштанов. Небо было синим, как на картинке в детской книжке.

— Кажется, это где-то здесь. — Высокий, с гривой черных волос, средних лет мужчина, рукой прислоняя от солнца глаза, вчитывался в таблички с номерами домов. Бледное, со следами выморочного столичного загара запястье украшал кожаный с бисерным плетением наручень. Эдерская мода, веяние времени. Что поделаешь, если оно не вполне сочетается с дорогим светло-серым костюмом.

— Не проще ли спросить, Ульдар?

Его спутница поправила перекинутый через локоть пыльник. Кружевным с монограммой платочком вытерла со лба испарину. Щелкнула замочком лакированной плоской сумочки, достала бумажку с адресом.

— Госпитальная, десять. Ульдар, вы считать не разучились?

Он поглядел на женщину с нескрываемым отвращением. Похоже, эти двое успели изрядно друг другу осточертеть, а деваться было некуда.

— Разве десять? По-моему...

— Я напишу на вас жалобу в столицу. Киселев вас с землей смешает.

— О господи, мона Риварес!..

— Мы пришли. Стучите.

Между высоченными, в человеческий рост, бело-розовыми отцветающими мальвами бродил белый с рыжими подпалинами петух, высоко задирая голенастые ноги. При виде незнакомцев он заклохтал и встопорщил перья.

— Ульдар, что вы встали?! Эта птица годится только в бульон!

— Джемма, — сказал он с тоской в голосе. — Джемма, какая муха вас укусила?

— Еще одно слово — и вы пожалеете. В отличие от вас, я приехала сюда работать, а не развлекаться. Эй, есть тут живые люди?!

Из-за сарая, прижимая к бедру жестяной таз, показалась женщина. Прошла мимо гостей к забору, пнула петуха босой ногой — тот с воплем унесся в огород — и, не очень-то заботясь о последствиях, выплеснула содержимое таза прямо под ноги даме. Мона Риварес с визгом отскочила и принялась отряхивать забрызганный подол.

— Извините, — словно делая величайшее одолжение, произнесла женщина. — Вы кого-то ищете?

— Если я не ошибаюсь, мона Чеслава Раецкая.

Женщина прищурилась, поставила таз на землю. Взглянула на Джемму, придерживая у виска рыжеватую прядь волос.

— Д-да.

— Весьма кстати. Собственно говоря, нам нужен ваш сын. Но его, кажется, нету, поэтому, для начала, мы побеседуем с вами.

— Кто вы такие? Вы из жандармерии? Что он натворил?

— Успокойтесь, мона, — похоронным голосом изрек Ульдар. — Мы не из жандармерии. Департамент образования округа.

— Да поймите же, глупая вы женщина! У вашего сына — талант! А вы зарываете его в землю.

Мыльные брызги летели во все стороны. Джемма сидела на веранде, в тени, и задумчиво обрывала лепестки с мохнатых астр в поливаном кувшине. Ей было скучно и хотелось пить. А попросить у этой мегеры воды она не решалась. Это перед Ульдаром необходимо притворяться стервой, мужчины любят стерв, такая вот загадка...

— Допустим, талант. Допустим, в землю. Только я не понимаю, почему его необходимо зарывать туда в Эйле, а не здесь, дома. Ребенок должен жить с родителями.

— Вашему сыну предоставляется уникальная возможность получить лучшее образование, какое только возможно в этой стране. А вы почему-то решили!..

Чеслава теребила белье с таким остервенением, что Джемме на мгновение сделалось не по себе. Почему-то ей казалось, все уладится быстро и без проблем. А оказалось, что мамаша у этого Раецкого — та еще клуша.

— Эйленский Корпус — это не тюрьма для малолетних преступников.

— Тогда почему вы так настаиваете?

— Потому что ваш сын... Кстати, вы хоть знаете, какие сказки он пишет?

— Хорошие.

— Вы — читали?!!

Чеслава швырнула в гору пены только что отжатую сорочку. Загорелое ее лицо побледнело — в синеву, страшно.

— Рукописи вашего сына запрещены к прочтению и распространению решением Экспертного Совета Капитула. Ни секунды не сомневаюсь, что вы читали с его ведома. Вам что, специнтернат милей лучшего Лицея страны?

— Господи, — сказала она с ненавистью и тоской. — Да что Юлек всем вам сделал?!

— Вот что, — проговорила Джемма, когда за ними негостеприимно захлопнулась калитка. Ульдар зачем-то оглянулся, как будто щеколда могла его укусить. — Сейчас вы, мессир штатный цензор, поедете к себе в спеццентрал, подготовите там все необходимые бумаги — на этого Раецкого и прочих, список я вам оставлю. Завизируете у дожа — лично! — и к вечеру будете готовы доставить воспитанников на вокзал.

— А вы?

— А я, — мечтательно сказала Джемма, поводя точеным, обтянутым бежевым крепом платья плечиком, — я займусь делом, женщине более всего подходящим. Я отправлюсь на пляж.

Лестница вывела не туда. Вместо городского пляжа на последней ступеньке глазам открылась базальтовая площадка с останками какого-то монумента. В линялое от жары небо устремлялся столб черного гранита, у подножия зияла запорошенным землей жерлом мортира времен Песчаной войны. Из жерла тянулись к небу тонкие сухие травинки. Джемма огляделась.

Берег зарос сурепкой и южной акацией. У акаций были мелкие серо-зеленые листики и длиннющие, как штопальные иглы, шипы. Ломиться сквозь их колючую чащу не стал бы и явный псих. Чертыхаясь, Джемма присела на горячий от солнца оружейный ствол, предварительно подстелив многострадальный пыльник. Море было внизу, ветер приносил запахи йода и гниющих раковин; подойдя к обрыву, Джемма увидела внизу полированное сине-зеленое зеркало воды. В глубине зеркала колыхались студенистые комки медуз. По галечной кромке крохотного пляжа бродила одинокая чайка.

Солнце свирепствовало. Бросив пыльник, Джемма побрела дальше. Монумент глядел ей в спину с немым укором. Джемма поборола в себе желание показать памятнику язык.

Этой Чеславе, небось, хорошо, думала она с едкой завистью. Настирала белье и сидит на веранде, пьет ледяной, с лимоном, чай... ждет, когда заявится сын-оболтус. И никакой тебе ответственности... ну разве что перед соседками. Чайка долбила клювом скорлупки мидий, звук был гадостный. Каблуком туфли Джемма выковырнула из твердого песка камешек, зачем-то обтерла его в пальцах и, замахнувшись что есть силы, запустила им в мерзкую птицу. Чайка вскрикнула, растопырила крылья, порываясь взлететь — все это в одну секунду, — неуловимо вздрогнул и рассыпался хрустальной пылью воздух.

И никого. Никакой чайки. Только море, песок и блики солнца на стеклянном крошеве осколков у кромки прибоя.

— Эй, вы!

Опасливо приблизившись к краю обрыва, Джемма глянула вниз.

На песке, задрав вверх загорелое с темными глазами лицо, стоял мальчишка. Лет десяти или чуть старше, — впрочем, она могла и ошибаться. Ветер полоскал на худых плечах линялую рубашку.

— Это ты мне? — крикнула Джемма. Непонятно, откуда он взялся. Должно быть, там внизу что-то вроде пещеры, ниша, в которой запросто может спрятаться худющий пацан.

— Вы зачем это сделали?!

— Я же не знала...

— А что вы все вообще знаете? — Он смотрел непримиримо, ветер швырял в лицо выгоревшие волосы. Несмотря на жару, Джемма поежилась. Разговор ощутимо заходил в тупик.

— Послушай, ты, наверное, здешний, — сказала она примирительно. — Я заблудилась. Ты не мог бы...

— Идите туда! — Он махнул рукой вправо. — Там лестница есть, спускайтесь! Отсюда идет дорога на пристань.

Никак не вместно роскошной даме съезжать на заду с обрыва, в особенности если за тобой наблюдают.

Обещанная мальчишкой лестница на поверку оказалась глинистым склоном с редкими кустиками травы, и когда Джемма ступила, из-под ног потекли тонкие струйки песка, камешки. Чем дальше, тем быстрее, превращаясь в подобие обвала, и к концу своего пути достойная мона катилась с обрыва, как Колобок.

Берег здесь вдавался далеко в море, образуя длинный мыс. На самой его оконечности, у воды, громоздились камни. Слишком одинаковые и правильные, чтобы принять их за обыкновенные валуны.

— Ну вы даете! — сдержанно похвалил мальчишка и, протянув руку, помог Джемме встать. Она поднялась с трудом, охнула, чувствуя, как подламывается каблук, в пятку впилась колючка. Джемма скинула туфли, велела мальчишке отвернуться и стянула чулки. Видел бы ее сейчас Ульдар! То-то поводов для злорадства... Она вообразила себя со стороны — всклокоченную, с пыльным лицом и похожей на воронье гнездо прической, платье годилось только на роль половой тряпки.

— Говорят, — мальчишка колупнул пальцем наросший на камне мох, — раньше здесь был маяк. И мыс назывался по-другому.

— Я не знаток истории.

Мальчишка прищурился.

— Тогда что вы здесь делаете? Всем... нормальным людям здесь неинтересно. И дорогу не каждый найдет.

— Ну, — Джемма кашлянула. На зубах противно скрипел песок. — Дорогу, предположим, сюда не так уж трудно найти. Достаточно уметь читать... и делать выводы. Тебя, если не ошибаюсь, зовут Юлиуш.

— А вы... вы... откуда знаете?!

Джемма не ответила.

— Да вы умойтесь, — мальчишка сочувственно вздохнул. А Джемма покорно побрела к морю.

Вода оставила на губах горький вкус йода и соли. Защипали многочисленные царапины. Вытащив из-за обшлага рукава платок, Джемма прижала его к лицу и так, ничего перед собой не видя, побрела от воды прочь. Было обидно — до слез, как в детстве. Вот только добраться до столицы, а уж там она из кого следует кровушки попьет за эту поездку. Какой Юлиуш, какой, к черту, дракон!.. Ребенок должен жить с папой и мамой, и холера на все, что он пишет.

— Вот и я им то же самое доказывал, — согласился мальчишка.

Джемма отняла от лица насквозь мокрую тряпочку. Она что, вслух все это говорила?!

— Да вы не волнуйтесь, — сказал Юлиуш. – Давайте я вас до города провожу.

Он сидел на песке у камней, задумчиво перебирая высохшие пряди водорослей. А чуть поодаль, изогнувшись перламутрово-синей дугой, сложив перепончатые, с острыми шипами, крылья и вытянув к самой воде чудовищную голову, лежало… нечто.

Так, подумала Джемма. Мне нужно принять мои капли. От головы... нет, для головы. И вообще, привидений не бывает.

Дракон облизнулся, и робкая струйка пламени стеклянной коркой покрыла песок.

Ульдар сидел на лавочке у ворот дома на улице Госпитальной в компании какого-то мужика, и вид у мессира штатного цензора был довольный и умиротворенный. Джемма даже на месте застыла от возмущения. Она-то думала, Ульдар будет ждать ее на вокзале, она и представить не могла, что притащится обратно к Раецким домой, — ну, надо же даме привести себя в порядок! – и Ульдар сможет во всей красе обозревать последствия «пляжного отдыха» своей начальницы.

Эти двое расположились на лавочке под виноградом и неторопливо прихлебывали из бутылок ледяное пиво. По запотевшему зеленому стеклу катились крупные капли. Тут же, на газетке, была разложена немудрящая закуска: горка мелких, как семечки, креветок, волокна копченого сыра, несколько разрезанных помидорин. Новообретенный приятель Ульдара курил, откинувшись затылком к щелястому забору.

Завидев начальницу, мессир штатный цензор слегка позеленел лицом и отставил бутылку.

— Это кто? – вопросила Джемма, с трудом сдерживая в себе желание вцепиться в довольную Ульдарову физиономию.

— Где?

— Да вот!! – Джемма гневно ткнула пальцем в цензорского собутыльника.

— А-а, это… Это Саша.

— Я и вижу, что не Петя. Я спрашиваю, что вы здесь делаете!

— Так, это… пиво пьем.

Собутыльник оббил с сигареты тонкий хвостик пепла и посмотрел на Джемму. У него было загорелое узкое лицо с серыми глазами и почти зажившим шрамом над правой бровью. Где-то Джемма уже видела это лицо… впрочем, в эти безумные времена ни в чем нельзя быть уверенной.

— А мона имеет что-нибудь против? – этот Саша приложился к бутылке и улыбнулся Джемме. На последнего пропойцу он явно не походил – и на том спасибо. – Или, может быть, мона составит нам компанию?

В том, как он говорил, было что-то нездешнее, легкая неправильность произношения и фраз в сочетании с глуховатым голосом вводили в смущение и заставляли часто вздрагивать сердце. Джемма разозлилась окончательно.

— Мне некогда! – заявила она, тем не менее, принимая из его рук открытую бутылку. Зеленовато-белая пена плотной шапкой стояла над горлышком. Джемма глотнула. Пиво было приличное. Она глянула на этикетку. «Белая акация», лучший генуэзский сорт. Похоже, эти двое свое дело знали.

— Ульдар, вы бумаги подписали?

— Не-а, — ответствовал он беззаботно и впился зубами в прядь копченого сыра.

– Почему?

— А дож отказался наотрез. Сказал, что мы там, в столицах, совсем обнаглели. Что он на протекторат не согласен, и Хартию вольности не отдаст, и бумаги на пацанов не подпишет. И вообще соберет… этот… референдум!

— И вы согласились?

— А что, я в него стрелять должен был?! Так мне по штату оружие не полагается.

— Ульдар, ну при чем тут протекторат?!

— Ну, и я ему так же сказал! Где, мол, имение, а где вода… А этот Сташиц заявил, что я не у себя дома, и командовать тут будет он, а не я, и раз мамаша этого Раецкого не согласна мальчишку в интернат отдавать, то и не будет. Ну… и все. Я же вам говорил, Джемма!

— Ульдар, вы чудовище, – отодвинув газетку с закусками, Джемма без сил опустилась на лавку. От выпитого пива ее бросало то в жар, то в озноб, было противно от невыносимо скрипящего на зубах песка и хотелось умыться. Вот холера, все мужики одинаковы. И что она теперь скажет начальству? – Ну что вы сидите? Вставайте, пойдем вместе. Нужно же что-то делать!..

— Думаете, это поможет? – робко усомнился мессир штатный цензор. Аего собутыльник покачал печально головой:

— Вряд ли. Милорд Сташиц – человек упрямый.

— А вы его что, знаете? – устало поинтересовалась Джемма. Тот в ответ невнятно шевельнул плечом. Мол, какой же добропорядочный горожанин своего дожа не знает. Может, кто и обманулся бы этим показным равнодушием, но только не Джемма.

— Ну, положим, знаю. Только, мона, я вам в таких делах не помощник.

— В каких – таких? – она нехорошо прищурилась. Вскочила, уперев руки в пропыленные бока. – Да вы просто обязаны! Вы!.. Да кто вы вообще такой?!

Он молчал и смотрел на нее – снизу вверх, задумчиво, и сигарета тлела в пальцах, синяя пахнущая вишней и донником струйка дыма вилась вверх, терялась в переплетении виноградных листьев с сизыми от налета гроздьями ягод. Джемму вдруг охватило странное ощущение – будто время застыло, и она – мошка в янтаре, и нет сил вырваться, и замирает сердце от непонятного и жуткого предчувствия. Она видела чужие глаза – серые, как дождливое небо, и темные от загара скулы, и серебряную нитку креста в распахнутом вороте безупречно белой рубашки…

Минута ушла, и она очнулась.

— Скажите мне, мона. Вы сейчас не врали, говоря про здешнего дожа и все… остальное?

— Нет. А зачем?..

Он досадливо поморщился: догоревшая до фильтра сигарета обожгла пальцы. Затоптал в траве окурок и поднялся.

— Ну, тогда, пожалуй, нанесем милорду Сташицу приватный визит. Руку вам предложить позвольте?

2 сентября, 1894 год.

Руан-Эдер.

«Руан-Эдер хранят Столпы мудрецов. Поэтому там никогда не бывает Вторжений..»

Телега тащилась по узким улицам, между тесно сходящихся глиняных дувалов. За дувалами лениво перебрехивались псы, заунывно орала где-то горлица, и серебристые кроны неохватных платанов шумели, навевая душную дремоту. А над городом, будто паря в зыбком мареве, царили горы, укрытые жесткой щетиной пустынной сайвы вершины, и там, над ними, небо набирало цвета, становясь лиловым, грозовым. «Тьма, пришедшая с востока, накрыла ненавидимый прокуратором город..» Феликс Сорэн, Легат Церкви Кораблей, внук начальника военного округа Руан-Эдер и нобиль в восемнадцатом колене, глядел в небо, лежа на телеге связанным так, что не мог даже пошевелиться.

Все произошло слишком молниеносно и, увы, предсказуемо. Он и понять ничего не успел. Запад – дело тонкое, тем более, он приехал неофициально, и значит, статуса дипломатической неприкосновенности был лишен, и всякий волен ткнуть его мордой в его собственную глупость и самонадеянность. Впрочем, Феличе в глубине души подозревал, что прибудь он в этот город во всем сиянии власти и титулов, все кончилось бы точно так же. Его арестовали, едва он ступил на выжженную зноем привокзальную площадь.

Ненаследный эрл Руан-Эдера Равиль долго глядел на него, молчал. Плакал медленными слезами фонтан. Фонтан велел построить дед Даниил, в тот год, когда умерла от Поветрия скал Гюзель, бабка Феличе. Теперь неспешные капли оплакивали ее внука, и в каждом мраморном завитке, источая отчаянный аромат, умирала роза.

— Полагаю, милорд, вы не будете спорить с тем фактом, что по вашему приказу мона Айша Камаль…

— Не буду, — сказал он, прекрасно понимая, что, на самом деле, означает это признание.

Часть 2. Дракон и его мальчик. Глава 6

17 сентября,1894 год.

Эйле.

Официальный прием в ратуше по случаю визита государыни, перетекший в банкет, так же неумолимо перетекал во всеобщую пьянку. Алиса покинула ее без угрызений совести. Позади остались торжественно-нудные церемонии подписания многочисленных хартий и соглашений, в том числе и о добровольной передаче метрополии Хартии Вольности. Ставя багряными чернилами свою подпись на желтоватом листе дорогой бумаги, Алиса искренне пыталась понять, как эти люди могут так радоваться утрате собственной свободы. Как они вообще могут смотреть ей в глаза – ведь почти все они были свидетелями событий шестилетней давности. Ведь ничего же не исчезло, и полуразрушенные башни Корпуса по-прежнему возносятся над городом – черными головешками, немым укором… и чайки орут под обрывами. И на Кальварии слишком много безымянных могил.

Но, видимо, есть что-то такое, трудно определимое словами, что позволяет не помнить.

Ушедшие чуть раньше телохранители ожидали на задах ратуши. Маялись от скуки, с ленивым азартом гоняя по тесному дворику коричневые гладкие каштаны. А вверху было ослепительное небо начала осени, сверкающие серебром на солнце искры голубей и золотые главы имперского собора; умытая брусчатка и радостные улыбки на лицах прохожих.

— И куда теперь? — спросил Володя. Впрочем, это мог спросить и Ян — телохранители были похожи, как близнецы, сухощавые, ловкие, в одинаковых кожаных куртках и беретах блинчиком — так одевались шоферы и — половина молодежи Метральезы.

— На Кальварий.

— Тогда берем мотор, — Володя был в Эйле впервые, но перед поездкой успел проштудировать карту и знал, что кладбище далеко.

— И купим цветов. Я помню один магазинчик на Императорской... — Алиса мечтательно зажмурилась.

— Но вы будете сидеть в машине, — отрезал Володя. — Мы вашу авантюру поддержали, а вы не мешаете нам работать.

— Да, — подтвердил Ян.

Государыня сердито фыркнула, подбила носком узкого, на высокой шпильке, сапожка, каштановую скорпулку, покачнулась и была вежливо поймана под локоток.

Магазинчик по случаю мэрских мероприятий оказался закрыт, но шофер, узнав, в чем дело, сказал, что цветы можно купить перед кладбищем.

Цветов действительно было много. Они ждали в своих стеклянных, согреваемых свечками гробах. Алиса выбрала белые с розовой каймой георгины и на какую-то минуту застыла, прижимая их к голубому жакету, глядя поверх ограды на распушившиеся в небе сосны. В такой день действительно можно было поверить, что смерти нет.

Двор был похож на колодец. В ослепительно синем, с тонкими прядками паутинок небе таяли белые барашки облаков. Голубиное воркование, многократно отражаясь от камня стен, превращалось в подобие канонады.

Прежде Алиса никогда не была здесь. И адреса не знала. То есть, окажись она в том Эйле, до Ворот, она пошла бы по набережной и вверх, узенькой малолюдной улицей, и уперлась бы в приземистый деревянный дом с мансардой и тополем перед крыльцом. В тот самый дом, откуда они с Хальком уходили... убегали. В Эрлирангорд. Каждый — веря в свою химеру. Но нынешний мир был похож на мозаику, сложенную из двух разных наборов. Алиса искала, повинуясь странному наитию, скорей наугад, чем осознанно. И, увидев в торце улицы желтую стену и оплетающий балконы верхних этажей плющ, ощутила в груди болезненную пустоту.

Даже на кладбище было легче.

Володя предупредительно распахнул перед Яном подъездную дверь, тот ворвался в недра и пропал на десять минут. После чего государыне дозволили войти.

Алиса вгляделась в полумрак. Лестница четким полукругом, вытертое до белизны дерево перил.

— Мы здесь зачем? — в очередной раз спросил дотошный Володя. Она не ответила.

— Обалдеть можно! — сказал Гай Сорэн, становясь в дверях квартиры. — Какие люди... одни и без охраны.

— Обижаете, — из-за дверного косяка фыркнул Ян. Но Алиса не услышала. Она смотрела Гаю за спину, туда, где, в глубине коридора, накручивая на палец пушистый хвост косы, стояла и молчала Аришка.

— Дрянь, — сказала девица и, выйдя на лестницу, старательно закрыла за собой дверь. Наверное, чтобы Гай не услышал. — На чужих костях поплясать явилась?

— Отойдите, мальчики, — не оборачиваясь к охранникам, проговорила Алиса устало. — Зачем вам старые семейные дрязги... Простите... м-мм... Арина Ольгердовна, вы что-то сказали?

— Дрянь, — повторила Аришка с явным удовольствием. — Самозванка, стерва. Ты мне жизнь сломала. И Дагу.

— Полагаю, и милорду Сорэну тоже? — Она вдруг подумала, что если бы не та, Стрешневская, амнистия, Гай лежал бы сейчас на Эйленском кладбище, в тесном ряду очень знакомых могил, и Аришка носила бы букеты им двоим — Гаю и Хальку. Который, в общем-то, не умер. Интересно, супруга усопшего знает об этом? И что она делает в этой квартире? Ах да, она же вдова... издателя Камаля... по наследству.

— Убийца. Если бы не ты, Даг жил бы со спокойной совестью. И Алесь... ведьма! Это не Даг, это ты его убила!

Государыня таращилась на Аришку. Впервые осознание того, что, а, вернее, кто, их связывает — или связывал — сделалось таким четким. Алиса поймала себя на плебейском желании вцепиться девчонке в волосы.

—... ничего не боюсь! Потому как ты никто! даже не королева! Алесева выдумка — и все!

— А вот тут, — сказала Алиса, — тут мы с вами, милочка, совершенно равны. Вы никогда не задумывались об этом?

Было одновременно тошно и смешно. Беглый ты мой покойник, яростный создатель, за что же мы должны испытывать на себе твои дары? Невесомое бессмертие. И вот эта свобода, от которой хочется выть по ночам в подушку. Не стал ты мышкой под высокой травой. Ладно, у меня тоже есть подарок. Exegi monumentum, кажется, так. Не воздушный и невесомый, как паутина, как радужные дождинки на листьях земляники... смешной. Расплатимся по-королевски. Я отстрою крепость, сожженную не нами. Первую опору Чаячьего моста. Я подарю его таким, как... мы, сумасшедшим, кроящим цветную радугу мира по себе и под себя, не обращающим внимания на последствия. Гетто для гениев, заповедник для зрячих среди слепцов. Чтобы спасти последних. И, может быть, здесь мы наконец научимся отвечать за тех, кого приручили. А на памятной доске возле входа, милорд, будет ваше имя.

Корпус был здесь. Кровавая чайка, вздернутая над обрывом. С черной каймою крыльев. Подарок для Создателя.

...стена сохранилась. В старину умели строить. Только черная полоса по зубцам и устоявшийся запах копоти напоминали о пожаре. Зато внутри выгорело все.

— Дешевле сровнять с землей и заново построить, — сказал Ян, и Алиса едва не возненавидела его за это. Он не понимал, что чьи-то руки трогали стены, укладывали кирпич, просто касались во время игры — и стена помнит, и что снести эти камни — убить мертвых еще раз.

Алиса сверилась с табличкой -- «Гатальская И.И. Зав. кафедрой современной поэзии» -- и постучала.

— Здравствуйте. Что у вас? У меня мало времени.

В тесный кабинетик не иначе как промыслом Божьим запихали диван вкупе с зелеными плюшевыми креслами, красного дерева конторку, письменный стол и книжный шкаф, распухающий от обилия содержимого, приставной столик для древней «Подлески» с высокими клавишами и еще герани и стопку лохматых папок на широком подоконнике. Сама Изабелла Ивановна выглядела приложением к мебели. Пухлая, даже рыхловатая женщина за сорок: рыжие волосы, серо-голубые глаза за стеклами очков в тонкой золотой оправе, подобранный в тон глазам голубоватой шерсти дорогой костюм. В общем, как пишут литературные критики, типичный представитель...

— Если можно, чаю. Там солнце, но ужасный холод.

Владелица кабинета посмотрела на наручные часики, поколебалась и позвала:

— Оленька! Чаю на...

—Четверых, — Витя стал деловито выкладывать на стол содержимое саквояжа. Заключалось оно в балыке, копченой семге, баночках с икрой и маринованных огурчиках. Субтильная девушка, вероятно, секретарша, прибежавшая на зов, остолбенела.

— Пятерых, — уточнил Ян, извлекая на свет черные с блестящими головками бутылочки “Старого Тракая” и легонько подтолкнул Оленьку в спину.

— Не понимаю... — Изабелла Ивановна близоруко сощурилась на визитку, протянутую Алисой. — Чем мы могли заинтересовать Коронное Историческое Общество? Алиса Александровна, госпожа Ковальская. Вы не родственница нашего покойного директора? Извините.

— Мы даже не однофамильцы. — Алиса нейтрально улыбнулась. — Видите ли, принято решение восстановить Государственный закрытый гуманитарный лицей. Насколько мне известно, вы были проректором.

— Это не тайна, — сказала Изабелла сухо.

— Нам бы хотелось, чтобы вы собрали прежних учителей.

— Почему не обратиться напрямую?

— Неловко, — Алиса аккуратно откусила огурчик. — Приходит человек с улицы...

— Ко мне же вы пришли.

— Изабелла Ивановна! Примус... того, — Оленька сунула носишко в щелку двери.

— Помоги девушке, — приказала Яну Алиса.

Тот недовольно скривился, но вышел.

Изабелла Ивановна с опаской покосилась на Витю, ладонями аккуратно раздвинула продуктовое изобилие и поверх очков взглянула на Алису.

— Ну, вот что, барышня. — Из-под коралловой пудры проступили остатки былого страха — серыми пятнами по коже. Но держалась дама молодцом. — Если вы из департамента безопасности, так и скажите, все равно я вам помогать не буду.

— Будете, — сказала барышня.

Изабелла Ивановна воздвиглась над столом. Как цеппелин, подумала Алиса. Ей было не страшно и даже не смешно, — просто волна бешеной скуки. Господи, ну почему необходимо тратить столько усилий на самые простые вещи, уговаривать, объяснять, настаивать, превращаясь из лапочки в злобную стерву?

— Дорогая Изабелла... м-м? Ивановна?.. Боюсь, заботиться о подборе преподавателей придется вам. — Алиса из своего кресла помахала бумагой. Предупредительный Витя документ взял и вместе с выставленными на блюдечко рюмкой коньяка и лимончиком перенес поближе к Изабелле. Поставил бутербродом: коньяк сверху, приказ снизу. Сквозь синеватое радужное стекло рюмки туманно проступала личная печать государыни. — Как свежеиспеченному ректору. Приказ о вашем назначении подписан. А, учитывая нынешнюю специализацию Корпуса... одним словом, вы поймете, что проще и дешевле из двух зол выбрать старое, надежное... и живое.

Изабелла Ивановна села. Сдвинула к Алисе блюдце, протерла кружевным платочком очки и углубилась в чтение. Тексту там было не много, но читала она долго.

— Знаете, милочка, — не отрываясь глазами от приказа, профессорша чисто мужским жестом хлопнула коньяку. — Я всегда полагала, что Историческое общество для того и создано, чтобы блюсти традиции. И что историческая справедливость, таким образом, в конце-концов, восторжествует, и лицею будет возвращен прежний профиль. Но нет. Впрочем, понятно. Гораздо удобнее действовать, так сказать, в контексте ныне принятой политики. Только я все равно не понимаю, зачем тратить столько средств, выкупать землю, производить дорогостоящий ремонт, нанимать преподавателей — самых лучших! — и в корне менять назначение. Образовательного учреждения с трехсотлетней историей. Реликвии Короны! Это все равно, что сперва сжечь Твиртове, потом восстановить и устроить... — она запнулась, — бордель.

Алиса представила, как воплотится в жизнь эта чудная перспектива. Интересно, а химеры уцелеют при пожаре? И вообще, хорошо бы знать, насколько далеко ушагала от обычного обывателя милая Изабелла Ивановна. Может, для нее создатели — чушь и бред на государственном уровне, а если так, то о чем разговаривать?

— Ян! — позвала Алиса в полуоткрытую дверь приемной. Оттуда донеслась приглушенная возня, потом Олечкин голос возвестил жалобно, что мессир выйти не могут.

— Примус починяют, — муркнула Алиса понимающе. Если Даг узнает об этих вывертах королевской охраны... — Ян, мы чаю хотим!

Секретарша вплыла, как канонерская лодочка. Вознесенный над головой поднос благоухал, источая ароматы жасмина и бергамота, и более чем некстати Алисе вспомнилась почему-то пустая кухня в ее эрлирангордской квартире, дождливое утро, в которое она совершила то, что навсегда изменит ход здешней истории. Правда, понимание этого пришло к ней только теперь.

Чаепитие состоялось.

— Это ваши телохранители?

— Нет, консультанты.

На разрумянившемся от чая с коньяком лице моны Изабеллы, которая за время банкета успела стать Белочкой, возникло скептическое выражение.

— Полюбопытствуйте. — Из того же саквояжа, откуда явились миру столичные деликатесы, выпорхнула куцая бумажка, неряшливый вид которой лучше всего подтверждал ее подлинность.

...явившись 19 января нынешнего года по вызову на адрес: Новоконюшенная улица 12, особняк мещанина Ладыжнаго, имели место застать полицмейстера околотка и фершала, где было возгорание, уже потушенное, тещи хозяина дома. Брандмейстером пожарной команды было осмотрено кресло покойной на предмет правильности тушения и отсутствия к возможности нового возгорания. Кресло не несло на себе следов огня и копоти, под креслом стояли тапочки усопшей и лежала горстка пепла, в каковом хозяин дома мещанин Ладыжной опознал останки маменьки. Рыдающие барышни и супруга хозяина показали, что бабушка потеряла возможность двигаться вследствие удара, каковой случился с нею в ночь Эрлирангордского мятежа. Единственною отрадой старушки было сочинительство стихов, в котором помогали ей ея внучки, записывая оные в тетрадь. Накануне трагического происшествия имели они ссору с бабушкой на предмет кавалеров и писать отказались. Бабушка оставалась в комнате одна не долее получаса, никто из посторонних к ней не входил, окна и двери не отворялись. По свидетельству домочадцев, из комнаты старушки около десяти вечера разнесся жуткий крик, после чего семейные вбежали и увидели полыхание пламени вместо сидящей...

осмотр производил и показания составил брандмейстер Митрий Громов.

— Боже мой, — глаза Изабеллы Ивановны без очков казались огромными и растерянными. — Боже мой, — повторила она, стискивая бумагу, и отвернулась.

За окном стеной стоял дождь – погода испортилась стремительно и незаметно, что поделаешь, приморский город. Серой кисеей затянуло университетский дворик, арки и звонницу Святого Яна с башенными часами. Наступили мгновенные сумерки.

— Лелечка Радович. Елена Михайловна... Я не знала...

— Она... мы дружили. Желторотая юница и убеленная сединами метресса с кафедры элоквенции, — мона Гатальская беспомощно развела руками, словно с трудом представляя себя ту — юную рыжую Белку, худую и смешливую. — Университет в столице! Мы все бредили Эрлирангордом... А она учила меня писать стихи. Зачем я вам это говорю?

— Вы ее любили.

Вы ее любили. Вы не захотите, чтобы такое повторилось с кем-то еще, потому что у него не хватает сил или возможности открыть Ворота. Создатели не должны сгорать изнутри. Создатели вообще не должны сгорать.

Будет время: в темном покое

без расчета и без обмана

чье-то сердце сожму рукою

и перчатки снимать не стану.

Променяю слабость на силу,

никого не прося о чуде.

Без оглядки на то, что было,

без опаски за то, что будет[1].

— Ну да, понимаю, — произнесла Белка. — Вас же учат этому. Покупать за еду. Или за любовь.

Алиса вскинула голову.

— Как — вы мне — надоели, — четко произнесла она.

Мотор урчал, нагоняя в выстывший салон авто душное тепло. За окнами стояла сплошная стена дождя, в которой размытым пятном светился фонарь над парадным входом лицея. Алиса, вздрагивая от ледяной сырости, потерлась подбородком о наброшенную поверх жакета Володину куртку. Ян с рассерженным видом крутил баранку:

— Ну все, хватит с нас приключениев. Вы уж извините, миледи, но если кто в столице узнает, что вы здесь вытворяли, а мы с Володькой потакали вашим фокусам…

—- Прекратите, Ян. В гостиницу – так в гостиницу.

— Вот и славненько, — от удовольствия он даже крякнул. – Люблю, когда объект слушается. Только сперва в мэрию заедем, бумаги забрать.

— Пришлют в гостиницу, — возразила Алиса. В мэрию не хотелось. Хотелось в ванную – горячую, с ромашкой и сон-травой – и спать, спать… Все-таки эти педагогические дамы!.. Но Ян воспротивился. И заявил, что в здешней службе протокола все сплошь бездельники, потеряют какой документ – доказывай потом, ищи-свищи!

Банкет закончился, и в зале для приемов было полутемно и пусто. Сонные горничные собирали на подносы бокалы и тарелки. Хрустя каблуками по битому стеклу – и впрямь, погуляли на славу! – Алиса прошла в приемную мэра. Здесь тоже было пусто, укрытая газетными листами, кое-как сколотыми скрепками, горела за столом секретарши лампа. Застоявшийся табачный дым мешался с запахами коньяка и дорогих духов. Тихо шипело в забытом на столе бокале недопитое шампанское. На дорогом хрустале отпечаталась чужая помада.

Алиса подавила приступ тошноты. Опустилась в первое попавшееся кресло. Пока Ян с Володей будут выяснять отношения со службой протокола, она просто посидит в тишине. Вон, входящую почту мэра полистает.

Телеграмма лежала поверх всех других бумаг. Желтоватые ленточки бумаги, наклеенные неровными рядами на серый бланк.

«Государыне лично руки тчк

Строго приватно тчк

4 сентября 1896 год

Эрлирангорд Твиртове

Легат Церкви Кораблей милорд Феликс Сорэн

исчез бесследно закрытом городе Руан-Эдер тчк

Власти Руан-Эдера исчезновение подтверждают зпт

содействия розыске отказываются тчк

Канцелярия Твиртове и Синод ожидают дальнейших распоряжений»

[1] Л.Богданова

Часть 2. Дракон и его мальчик. Глава 7

21 сентября, 1894 год.

Эрлирангорд, Твиртове.

...А Лаки спал, привалясь затылком к мягкой и высокой спинке кресла, и бормотал во сне неразборчиво, и вздрагивал, как ребенок, которому снятся кошмары. Малореальные и не очень страшные. Дрожали соломенные ресницы, из-под них плескало редкой синевой. Даг постоял над ним, искренне завидуя, потом толкнул украшенные золотой лепниной створки дверей кабинета государыни.

Он никогда не понимал, как можно так беспечно относиться к собственной безопасности. Он устал ругаться и спорить, давно решив для себя, что проще и спокойнее все сделать самому. Но это не всегда помогало. Если бы Алиса хоть самую малость прислушивалась к его словам! Но ей, похоже, было на все плевать. В том числе, и на собственную жизнь. Где-то он слышал, что самые безалаберные люди — это те, за чью жизнь ты отвечаешь своей головой...

Она была одна. Даг даже сперва не понял, а есть ли кто вообще. Но когда обошел огромный, как харабалинская бахча, стол, то окаменел.

Собственно говоря, ничего такого он не увидел. Государыня сидела на полу, перед грудой самого разного вида бумаг, зябко обхватив себя за вздернутые плечи. На ней был старенький фланелевый халатик, у горла не хватало одной пуговицы. Но и это, и вид развороченного личного архива Алисы не удивили Дага так сильно, как выражение лица государыни.

Первым желанием, которое он ощутил, было дернуть сонетку и вызвать лекаря. Предпочтительнее, чтобы это оказался психоаналитик.

— Даг? — не поднимая головы, спросила Алиса. Голос был хриплым, как будто он плакала. Или собиралась. — У вас ко мне дело? Садитесь... Я сейчас... сейчас закончу.

Он сел, чувствуя себя полнейшей скотиной. На самом деле следовало извиниться и уйти, но картонная синяя папка, которую он держал в руках, жгла ладони.

Государыня ползала по ковру, собирая разбросанные бумаги, полы халатика разлетались, открывая загорелые стройные ноги. Тоскливый острый запах старой бумаги был нестерпим. Положив злосчастную папку на стол, Даг присел рядом с Алисой на корточки, потянулся к ближайшему конверту. Письмо, видимо, было давним, сейчас уже не делают таких конвертов — голубоватых и узких, из плотной хрустящей бумаги. И марка — вид старого незнакомого города, под которым надпись... готические буквы чужого языка.

— Оставьте, Даг. Не нужно... Я сама.

...Каблуки лодочек, которые Алиса надела, оставляли на листах бумаги колючие, похожие на следы от выстрелов, дырки. В эти следы немедленно проступал ворс ковра. Так прорастает трава... Даг смотрел и не мог оторваться.

Она вернулась из Эйле вчера утром, Даг самолично встречал ее, заранее озаботившись, чтобы никто не попался Алисе на глаза – ни на вокзале, ни в Твиртове. Он знал, что телеграмма, посланная третьего дня на приемную эйленского мэра, нашла государыню, как он и рассчитывал. Он только не ожидал, что эти несколько скупых фраз произведут на нее такой эффект.

И еще за сегодняшнее утро он успел понять, что сделать в этой ситуации официальный Эрлирангорд ничего не может. То есть, разумеется, Руан-Эдерскому эрлу будет послана нота протеста, и нота эта будет принята, и далее последует обещание «изучить ситуацию, разобраться и принять меры»,которые, разумеется, приняты не будут. Потому что, после всего того, что сделал Феличе – а в том, что обвинения в его адрес справедливы, Даг не сомневался ни секунды сам и никому другому опровергать их тоже бы не посоветовал, — словом, после всего этого глупо надеяться на сотрудничество. И слово-то идиотское, ничуть не лучше общего положения дел.

Можно было бы, конечно, попробовать действовать по неофициальным каналам. Но кто возьмется? Пожалуй, единственный человек, который мог бы как-то попробовать – это Ковальский… учитывая его давние связи в Руан-Эдере еще с тех времен, когда он там жил. Но Даг не фантазер, и он отлично знает, что Халька больше нет.

А он сам – ну что же, он может попробовать пробить головой эту стену. Вот только нужно решить, что делать с теми телеграммами, которые, подобно глубинным бомбам, ждут своего часа под тонкими картонными листами папки. А потом ехать в Руан-Эдер.

Собрав письма, Алиса туго перетянула получившуюся стопку обрывком шпагата. Конверты корчились, задирались края, сминались, шли белыми трещинами карамельные домики на треугольных марках. Как при обстреле. Киселев вдруг осознал, насколько быстро его мысли могут воплотиться в реальность. Куда там абсолютному тексту.

— Вот, взгляните, — сказал он, раскрывая на коленях папку.

— Что это? — спросила Алиса и замолчала, остановившись за спинкой Дагова кресла. Оперлась ладонями. Он ощутил затылком ее дыхание. Сжало горло. — Я… не понимаю.

— Это официальный отказ дожа Генуэзы милорда Александра Сташица признать над городом право протектората Короны. Далее — уведомление о закрытии города и извещение о проведении общегородского референдума по поводу дальнейших взаимоотношений с Эрлирангордом. А такоже и о том, как следует отныне и впредь понимать права создателей на территории Генуэзы. Впрочем, этот вопрос они рассматривают как первичный.

Очень хотелось закинуть голову, чтобы увидеть ее лицо. Субординация не позволяла.

Он знал, что это случится. Не бывает так, чтобы в ответ на такие действия Короны промолчали – все. И слава богу, что не бывает. Иначе мир окончательно сделается похожим на издевательство.

— Он сошел с ума? Этот Сташиц… Они все не понимают, чем это может закончиться.

— Понимают. – Он все-таки повернулся к ней.

Алису колотило, и гранат в крестике взблескивал, как капля крови. Даг отвернулся.

— Сумасшедшие, — повторила Алиса хрипло. — Туда пойдет эскадра из Венеты. А у них дети и женщины.

— Они все понимают, государыня. Но однажды просто не остается сил терпеть. И тогда достаточно малой искры. Например, насильно отправить учиться в воссоздаваемый Корпус одного подростка. Все очень просто.

Она словно наяву увидела, как поворачиваются орудийные стволы «Фиделиса» и тяжело бьют по Красной Горке и колоннам Никея, потом – как рушатся статуи на фронтоне Оперного театра, и лопаются стекла в высоких окнах Морского Собрания, и тяжело занимается огонь под серой крышей Океанариума, и вода хлещет из разбитых аквариумов вместе с рыбами, водорослями… как осыпаются взрытой желтой глиной бурьянные склоны и ползет над крышами жирный дым... впервые она была там с официальным визитом и, к ужасу городских властей, покинула церемонию, отыскала неприметный дворик с плетями винограда на решетке и положила на деревянный лежачок две привядшие фрезии... а потом купалась. В апреле. А магистратские чины взирали на нее в изумленном молчании.

— Даг!

— Да, государыня...

— Поклянитесь... Не моей жизнью, она для вас ничего не стоит... Вот что: дружбой с Хальком...

Глаза Дага сделались прозрачными.

— Я не сошла с ума, — настойчиво произнесла Алиса. — Поклянитесь.

— Это... — слова с трудом вышли из горла. — Это теперь уже не имеет значения.

— И все равно... — Даг едва расслышал последующие слова: — Пусть эскадра оцепит город и ждет на внешнем рейде. Двое суток с того момента, как я окажусь там. И если я не вернусь, пускай откроет огонь.

Даг подумал, что не понимает смысла сказанного. Что что-то пропустил или ошибся. Он посмотрел на государыню.

— Все правильно, — сказала она. — Ты все правильно понял. Что-то еще?

На самом деле, после всего, уже сказанного, ничто больше не могло иметь значения. В том числе и судьба Феличе. Что он может сделать, если она так решила. Или… она сказала, не подумавши? Тут у кого хочешь голова лопнет, а она, как ни крути, всего только женщина, и к тому же, Феличе ей не чужой человек… если Даг хоть что-то понимает в этой жизни.

— Государыня? – он ясно видел, как не терпится Алисе закончить разговор и остаться одной, но, тем не менее, все-таки спросил. Не мог не спросить. Не скотина же он последняя, в самом деле. – А как же милорд Сорэн?

— Потом, — сказала Алиса, отводя глаза. – Не теперь, Даг. Мы просто не можем разорваться надвое.

Наверное, подумал он, это мучительно – выбирать между жизнью одного, самого близкого человека и жизнями тысяч и тысяч чужих, не знакомых,посторонних тебе людей, которые находятся под твоей защитой только в силу того, что ты наделен властью. Каково это: заставить себя не думать, не представлять себе ежесекундно всех мыслимых ужасов, которые могут случиться с каждым, кто оказался в таких обстоятельствах. Зачем он поехал туда? Даг не представлял. Хотя смутно догадывался, что эта поездка может быть неким образом связана с этой наивной легендой о том, почему в Руан-Эдере не бывает Вторжений. Которая, судя по письму Майрониса, очень похожа на правду.

А еще Киселев понимал: то, какими методами Алиса намерена решать проблемы в Генуэзе, ни к чему хорошему не приведет. В сложившихся обстоятельствах любой промах Твиртове будет воспринят… неадекватно. Всегда найдется кто-нибудь, желающий оказаться самым честным и неподкупным, сыграть на руку твоим противникам, выдать желаемое за действительность, обвинить власть в несоблюдении ею же и придуманных законов. Не хватало еще проблем в столице.

Даг представил себе дальнейшее течение разговора и с трудом сдержался, чтобы не выругаться вслух.

— Что-то еще?

— Государыня, еще одна мелочь. Касательно права вето, коим я наделен, как глава департамента безопасности и печати, а заодно и глава Экспертного совета. Меня интересует не процедура — все это я давно выучил наизусть. Мне важно знать, имею ли я возможность наложить право вето задним числом.

— То есть?

— Выражаясь официально, могу ли я запретить к прочтению и распространению социально опасный абсолютный текст, созданный... — Он снова раскрыл папку, перелистал несколько страниц. — ...в общем, еще до Эрлирангордского мятежа.

— У вас есть заключение Экспертного Совета Капитула?

— Да, миледи.

— Вердикт был положителен?

— Более чем.

Алиса помолчала. Оттолкнувшись от кресла, снова заходила по кабинету. Даг смотрел, как она кусает губы, и ему было плохо. От резкого движения, описав правильный полукруг, спланировал с консоли на пол тонкий листок. Даг наклонился, поднял. Бумага зашуршала жалобно и просяще. Государыня не обернулась от окна. Только выпрямились и закаменели плечи. Даг почти наверняка знал, еще не глядя на строчки, чей это почерк.

— Отдайте, — сказала государыня резко.

— Рукописи горят? — спросил он.

— Нет. Вы знаете.

— Существует положение об обязательном досмотре личных архивов и предоставлении опасных документов Экспертному Совету. Вы сами подписывали. У вас есть гарантия, что никто и никогда этого... — Он помахал страницей, — не прочтет? В том числе и вы.

— Даг, это жестоко. И нечестно.

— Нечестно жить по понятиям, а не по законам. Которые писали вы сами.

Она обернулась от окна. Сухим огнем горели глаза.

— Даг... вы выбрали неудачный способ мести.

Это месть, спросил он себя? Кому и за что? И кто сказал, что он имеет право судить? Он не лучше и не честнее многих. Но почему же тогда всплывает, как льдина из глубин затянувшегося половодья, нелепая и смешная фраза из старой книжки? “Я верил в вас, как в Бога, а вы лгали мне всю жизнь...”

— Государыня, — сказал он, за угол поднимая со столешницы папку. — Прочтите это.

Департамент безопасности и печати.

Экспертный Совет Малого Капитула Круга.

Эрлирангорд, Твиртове.

16 сентября, 1894 год.

Заключение.

По представлению Командора Круга рассмотрены рукописи следующих авторов:

1. Алиса да Шер Ковальская: “Сказка на рассвете”, “Навь”, “Крипт”(рабочее название, стадия доработки).

2. Александр Ковальский, Даг Киселев (параллельное авторство): “Кузнечик цвета хаки”.

3. Юлиуш Раецкий: “Дракон и его мальчик”(незаконченное), “Ваша радуга”(сборник стихов и баллад).

Общий объем представленных рукописей — 51,8 авторских листа. Произведения всех вышеперечисленных авторов являются безусловным и абсолютным текстом с высоким потенциалом реализации социально-экономических и морально-психических деструктивных факторов. В случае воплощения абсолютного текста вероятность открытия Ворот с последующими глобальными потрясениями общества и государственного строя наиболее высока. Отдельно следует отметить рукопись м. да Шер “Крипт” в связи с заложенной в настоящей вероятностью геополитической катастрофы. Следует также упомянуть об опасности катаклизмов и потрясений, негативных изменениях флоры и фауны. Отдельным пластом лежат возможные изменения в ментальности общества (“Кузнечик...”, “Дракон и его мальчик”, “Ваша радуга”). Более подробно смотреть справочные отчеты рабочих групп.

В связи с вышеизложенным предлагается распространить право вето на все упомянутые произведения с обязательным помещением рукописей в закрытый архив департамента безопасности и печати.

Дата, подпись.

Рукой магистра Лебединского.

Личный дневник.

Записи от 24 - 27 ноября 1893 года.

…Наверное, так у людей начинается шизофрения. Я ненавижу их всех. Я знаю, что это мальчишество и глупость, но когда вечером накануне Коронации этот человек постучал в мою дверь, я поймал себя на нестерпимом желании его убить. Наверное, именно на это и рассчитывала Алиса, обещая ему смерть от моей руки. Смешно... зачем он тогда ко мне явился? “Глянуть смерти в лицо сами мы не могли, нам глаза завязали и к ней привели...” Чего он хотел? Посмотреть, что я из себя представляю? Предостеречь меня? Доказать, что женщина, которую я... люблю?.. наверное, да, хотя когда любишь, такие вопросы не возникают... что она вовсе не мессия, как утверждает Сорэн? Господи, я это знаю и без его откровений!.. Самонадеянно предсказывать другому судьбу. В особенности, стоя на краю собственной могилы. Он тогда это знал. Лучше, чем мы все, вместе взятые. Он только не знал, когда и кто это будет.

Бывает категория человеческой искренности и открытости, которая пугает. И вызывает уважение. И неприятие.

И тем не менее. Я никогда не подниму на него руку. Пускай даже это будет нарушением присяги.

Есть вещи и поступки, после которых не хочется жить. А жить надо. Хотя бы потому, что это нужно другим. Но я не могу ее видеть. Я не могу отвечать за себя, я не знаю, что я скажу или сделаю, если она со мной заговорит. Тогда, в Стрешневе... почему никто, ни один человек, не сказал ей, что то, что совершается, невозможно, непоправимо!.. Подло казнить других, когда сам небезупречен. Мы стояли в этом чертовом овраге, снег хрустел под ногами, и все, каждый, знали!.. и молчали. А может, она надеялась, что хоть кто-нибудь скажет слово против, и тогда ей легче будет согласиться? Гордость — страшная вещь. Я не оправдываю ее, я молчал тоже. После ночного разговора с Хальком, после Коронации... все было безразлично.

А когда он вышел, я не помню, как вскинул “сэберт”... Гэлад повис на плечах... Даг стрелял мигом позже. И он не целился. В отличие от меня. Это привычка... Она видела, знала... Случайность. Никого нельзя винить. Или обвинять следует всех нас. За то, что мы молчали. Я не могу, не хочу и не буду оправдываться.

Но почему она не сказала Дагу правду?!!

...Эти вырванные из ученической тетради листки лежали отдельно, под всеми прочими бумагами. Алиса читала их с невозмутимым лицом, но руки дрожали. Потом она закрыла папку и подняла на Дага глаза. В этом взгляде не было ничего.

— Вы можете отдать эти... это Капитулу, пусть устроят показательный процесс. Мне все равно. Публичная казнь... Вы славно развлечетесь. И, может быть, успокоитесь.

— Государыня!

Она обошла кругом стол, села, резким жестом смахнув на пол все, что оказалось под рукой.

— Дайте перо! Я подпишу. Если это успокоит вашу больную совесть. Если Генуэзы вам мало. И если вы отдаете себе отчет в том, что из-за этого вы просто однажды перестанете быть.

— А вы? — спросил он, с трудом понимая, что здесь вообще происходит.

— Даг, вы когда-нибудь видели, как горят создатели?

Он вспомнил Мету и их разговор — если это можно было назвать разговором — в Эйленском зоопарке. Да, он видел. Вспышка — и огненный комок перьев падает в волны с оглушительной высоты башен Форта. “И лежат в глубине белокрылые лебеди гавани Алькуалондэ...” Интересно, кто-нибудь задумывался над тем, почему Мост — Чаячий?! И чьими перьями выстланы его плиты?!! Ты ступаешь ногой на его брусчатку — и мира нет, есть только ты и дорога, и свистящий шепот у виска... Легко ли будет тебе, государыня, узнавать в этом шепоте знакомые голоса?

Невесомое касание маховых перьев. Ветер у щеки... Я услышу твой голос и сойду с ума.

— Даг. Скажите мне, только не вздумайте врать. Чего вы от меня хотите? Чтобы я выбрала? Между вами и мной — и понятием чести?

— О Господи, ну что я могу сделать?! Я такая, какая есть. Я не буду лучше, честнее и чище. Радуйся, что у меня хватает смелости высказать тебе в лицо все, что я думаю.

— Я радуюсь.

— Не смотри на меня с похоронным видом! Скажи внятно, чего ты хочешь!

— ...и пошел к черту. — Хальк улыбнулся, точно извиняясь за резкость. На самом деле, Алиса знала, не было там никакого раскаяния. Ни единой секунды. И еще она знала, что такие разговоры надо разговаривать с глазу на глаз. Чтобы у посторонних не возникало неловкого ощущения присутствия при семейном скандале. — Хорошо, будем честны. Я хочу, чтобы ты не вмешивалась в чужие тексты. Чтобы отменили право вето. Чтобы каждый нес ответственность за свои Ворота — сам.

— Это утопия.

— Нет. Нет, черт возьми!!

— Не кричи на меня, — сказала она устало.

Капитул потрясенно молчал. Она обводила глазами лица Магистров. Было такое ощущение, словно они пришли в оперу и страшно недовольны тем, что примадонна охрипла.

— Кто-нибудь хочет высказаться?

Никто не пошевелился.

— Вот видите, — сказала Алиса тогда. — Вас не поддержал ни один Мастер.

— У вас есть право решающего голоса.

— Это утопия, — повторила она.

— Нужно выбирать что-то одно. Или абсолютный текст, или власть и ордена на шею. И желательно не ошибиться в выборе.

— Я не ошиблась.

— Блажен кто верует, — сказал он с легким смешком.

Государыня отвернулась.

То, что случилось потом, она будет помнить долго. Всегда.

Он встал — в оглушительном молчанье. Задумчиво глянул перед собой. Пожал плечами, точно удивляясь тому, что видит. С грохотом отодвинул стул и вышел. Хлопнула дверь.

Мы здорово научились прощать. И закрывать глаза на вещи, которые не имеют права на существование. Может быть, это и хорошо. С точки зрения милосердия, как его понимает официальная Церковь. Которая, хоть и отделенатеперь от государства, но такое ощущение, что, на самом деле, приросла к нему намертво. Или оно к церкви. Может быть, это именно то, что пока не лишает нас расположения святых отцов. В таких обстоятельствах никогда не возможно знать, какая мелочь станет последним камешком, спровоцировавшим лавину. Опасно... Опасно прощать. Нельзя не замечать Лаки, спящего на посту, нельзя не устроить выволочку начальнику караула — где, черт возьми, все его люди?! Одного в дисциплинарный батальон, в харабалинскую глушь, другого в карцер на пять суток, потом разжаловать — и в морскую пехоту. И не спать по ночам, прикуривая новую сигарету от старой, потому что так нельзя, а как иначе, он не знает.

Если бы не Стрешнево, Хальк прожил бы от силы еще года четыре. С больным сердцем люди долго не живут.

— Отдайте мне бумаги, государыня, — сказал Даг устало. — Я разберусь сам.

Часть 3. И зла не ощутят. Глава 8

Послушай, нас с тобой не пощадят,

Когда начнут стрелять по площадям.

Не уцелеть нам при любом раскладе:

Дошлют патрон - и зла не ощутят...

Е.Лукин.

25 сентября, 1894 год.

Генуэза.

В приемной дожа Генуэзы было полутемно – из-за бархатных зеленых портьер, заслоняющих окна – и одуряющее пахло цветами. Как на кладбище, подумалось Хальку. Портьеры были задернуты неплотно, и солнечный столб, прорываясь в оставленную щель, будто делил огромное пространство надвое. На одной половине были они с Джеммой, на другой – высокая дверь в кабинет дожа, бескрайний, как гарнизонный плац, стол секретарши – с множеством бумаг и стопками газет, рядом разнокалиберных телефонных аппаратов и монументальным, с перламутровыми накладками клавиш, ундервудом. В углу стола притулилась высокая хрустальная ваза. Увядающие геогрины осыпали лилово-белые лепестки на газетные страницы.

И, как водится, ни одной живой души. Как будто война уже началась. «Фронт закрыт, все ушли в райком».

Только в кресле в самом углу приемной, неудобно откинувшись головой к жесткой спинке, спал худой, плохо одетый парень. По загорелому лицу бродили неясные тени, изредка взблескивали из-под темных ресниц белки глаз.

— Красота, — за спиной Халька сказала Джемма. – Притон. И порядки наверняка такие же.

— Помолчите. – Он потянул на себя створки дверей кабинета. Разумеется, оказалось заперто.

Очень глупо чувствуешь себя, когда вот так врываешься в чужую приемную – с карабином наперевес, точно и впрямь на войну! – и оказываешься в липком, будто стоячее болото, канцелярском безмолвии.

Впрочем, зря он расстраивался. Все случилось в один момент.

Распахнулись двери приемной – и двери кабинета дожа, стремительный сквозняк пронесся по столу, сметая на пол бумаги, вздувая тяжелые полотнища портьер, распахивая створку окна. И вот уже кренится под тяжестью букета набок ваза, трезвонят одновременно, наверное, все телефоны, и парень в кресле просыпается, недоуменно хлопая заспанными глазами; визжит, как будто ее живьем режут, Джемма, и все это перекрывает командирский бас вступившей в свои владения секретарши.

— Я же вам сказала – убирайтесь вон!!

Понадобилось, наверное, минуты две, чтобы понять – этот вопль, равно как и наманикюренный коготь, указующий на дверь, предназначены отнюдь не им с Джеммой.

— Я вам тридцать три раза сказала: он вас не примет! А вы сидите! Людей мне пугаете! Извините, мона, мессир!.. – почтенных лет дама в строгом костюме с чароитовой булавкой на узком шнурке галстука, не прекращая гневной речи, успела закрыть на шпингалет окно, раздернуть портьеры, отчего в приемную хлынуло и затопило все вокруг солнце. В завершение она водворила на место вазу и поправив в ней цветы, принялась собирать упавшие газеты.

Сонный сиделец таращил глаза, Джемма взирала с изумлением и ужасом. Хальк веселился. Он всегда подозревал, что нынешний дож Генуэзы милорд Александр Сташиц знает толк в людях.

Так уж сложилось, что со Сташицем он учился вместе в университете – еще тогда, до Эйле. Помнится, они даже дружили… он, Сташиц и Вацак Сваровски. Потом дороги их разошлись – стремительно и страшно, как всегда и происходит с людьми, когда мир превращается в кровавое месиво. Одно время Сташиц даже преподавал в Эйленском лицее – но быстро понял, что педагогического таланту господь не дал. Впрочем, дружбе это не помешало. А после пожара в Корпусе… после пожара дружить Сташицу стало не с кем.

— Ну?!

— Что – ну?

— Уйдете вы сами или мне жандармов вызывать?!

— Аглая, что здесь происходит? Мессир, вы кто?

Парень, хватаясь за подлокотники глубокого кресла, неловко вставал, одновременно пытаясь достать из-за пазухи – видимо, документы? – секретарша стояла, уперев руки в бока, более всего напоминая рыночную торговку. Джемма томно обмахивалась похищенной со стола газеткой.

— Меня зовут Антон Ковальджи. Вот рекомендательное письмо за подписью милорда Киселева. Собственно, мне ничего и не нужно – разрешение на выдачу паспорта, регистрация по месту жительства, право на работу…

Он был удивительно похож – на кого? Так сразу и не скажешь. Но было в этом лице что-то, что заставляло задержать взгляд. Как оборванная на полуслове фраза, когда еще чуть-чуть — и явится смысл. Пожалуй, так мог бы выглядеть спустя столько лет приснопамятный Анджей Саварин — бывший ученик, а заодно и первопричина всех бед и несчастий. Бездомная жизнь в сочетании с укрывательством от властей и невозможностью публикаций никого не красят. Но он сказал – Антон Ковальджи.

— А государственное вспомоществование вам не полагается? Ваш Киселев об этом ничего не пишет? – милорд Сташиц обернулся, привлеченный шорохом Джемминой газетки, но смотрел отнюдь не на изнывающую от жары мону. — А вам-то что нужно? Тоже побираться пришли?

— У тебя, пожалуй, и снега зимой не допросишься, — криво улыбаясь, выговорил Хальк.

Еще мгновение дож Генуэзы смотрел на него – с непередаваемым выражением на лице. Дергалась возле рта жилка. Потом милорд Сташиц словно очнулся и осенил себя размашистым крестным знамением.

— Скотина ты, Алесь, — наконец сказал он и резким жестом опрокинул в рот пузатую коньячную рюмку. – Ты знаешь, сколько раз я тебя похоронил?

— Догадываюсь. Ну… пора бы и привыкнуть.

— Морду тебе разбить, что ли? – вопросил Сташиц скорбно.

Они сидели в кабинете, удобно расположась на широком, как проспект адмирала Шарделя, подоконнике, и сосредоточенно прихлебывали из вставленных в резные мельхиоровые подстаканники стаканов огненный с лимоном и беграмотом чай. К чаю полагались сушки и конфеты, хотя, откровенно, Хальк предпочел бы что покрепче. Но добрая секретарша налила им с дожем по стопке из припрятанной в сейфе бутылки «Старой Ниды» и заявила, что на этом банкет окончен. Тут мона Аглая с Джеммой поразительно быстро нашли взаимопонимание, и Хальк с удивлением узнал, что он практически уже стоит одной ногой в могиле. И если не возьмется за ум и здоровый образ жизни…

— Шли бы вы… погулять, мона, — предложил в ответ на это Сташиц. – И молодого человека с собой забирайте. Кстати, как вас там?.. Ковальджи, да. Аглая уже распорядилась, идите в канцелярию, вам выпишут все бумаги.

— Из тебя вышел чудный градоначальник, -- оценил Хальк это виртуозное командование..

— А не заткнулся бы ты? – посоветовал Сташиц ядовито. – Градоначальник, твою мать... Вот скажи, если ты такой умный, как мне все это расхлебывать? – Он потянулся, едва не опрокинув блюдечко с сушками, и взял со стола кожаную с тиснением папку. – На, полюбуйся. Они предлагают мне протекторат – заметь, я должен с радостью согласиться! – а вдобавок понашлют сюда своих попов вкупе с чиновниками, и будут за меня решать, что и как я должен делать… и что читать, и что писать, и где будут учиться наши дети.

Отсюда, из окна, был виден город – и море, правильным полукружием вдающееся в белые скалы берега. Бесконечное пространство воды за тонкой полосой внешнего створа Артбухты. Ни единого корабля. Если немного перевести взгляд — путаница улиц, тронутые желтизной и охрой кроны платанов и тополей. Шпили соборов. Чертящие небо над городом белые капли чаек.

— Кстати, насчет детей. Я, собственно, за этим и шел.

Он осекся, потому что Сташиц молчал и смотрел на него как на тяжело и безнадежно больного. Когда ясно, что человек доживает последние денечки, и ни уговоры безутешных родственников, ни усилия врачей не помогут.

— Горбатого могила исправит, — сказал Сташиц наконец. – Этого ребенка, случаем, не Раецкий фамилия? Алесь, неужели ты думаешь, что без твоего вмешательства я бы согласился на подобную гнусность? Они уже ходили ко мне, эти мессиры из столицы.

— И что?

— И послал я их к чертовой матери. Ну, или как-то так… я не помню дословно.

Сташиц в несколько глотков допил остывший чай. Поворошил бумаги в папке, вынул казенный телеграммный бланк. «Настоящим милорду Сташицу Александру, дожу вольного города Генуэза предлагается в трехдневный срок известить Твиртове о своем согласии принять протекторат Короны вкупе с прочими условиями и исполнить все истекающие из этого процедуры. В противном случае Корона, исходя из правил введенного на территории страны чрезвычайного положения, оставляет за собой право на любые действия в отношении города и его властей».

— Вот, гляди, что они мне предлагали.— Под этим «предлагали» прдразумевалось, что милорд Александр Сташиц, дож вольного города Генуэза, предложение уже рассмотрел и отклонил. Ну, это если придерживаться дипломатических выражений…

— Ты понимаешь, что это значит? – тихо спросил Хальк.

Губы Сташица скривились в ядовитой и беспомощной усмешке.

— Мне сейчас застрелиться или погодить?

— Там люди. Женщины и дети. Ты не можешь за них решать.

— А ты мог, когда раздавал детям карабины в Корпусе?! – Сташиц щелкнул портсигаром, трясущимися руками закурил.

— Ты не сумеешь держать оборону города дольше двух суток. Максимум – дня три. Четыре – в крайнем случае. Если соберешь волонтеры. А потом что?

— Господи, да если б я знал, что…

Синий, горько пахнущий дым сигареты мешался с дымом осенних костров во дворах.

Они сидели на подоконнике и смотрели на город, и каждый из них знал, что выхода нет никакого, и дело тут совсем не в личной гордости или упрямстве. А просто есть вещи, которые не могут, не должны случиться ни при каких условиях, и что делать, если за это знание зачастую приходится платить не только собственной жизнью… и удивительно, что так думает большая половина вот этого лежащего у ласкового моря белокаменного города. А кому трудно поверить – тот может проехаться на бульвар Шарделя и внимательно прочесть надпись, выбитую на мраморе стелы памятника Погибшим Кораблям.

Поздние вишни брызгали соком, выплевывая из-под шпильки мелкие косточки, шлепались в миску с сахаром. Белая горка медленно набрякала почти черным сиропом, становясь похожей на мартовский сугроб, подтачиваемый изнутри талыми водами. Над столом вились пчелы, Чеслава отмахивалась от них перепачканной в ягодах рукой.

— Из вишни будет пирог. А вареники лепить будем с шелковицей. Я послала Юлека надрать.

— Тогда мы провозимся до вечера, — Лиза в задумчивости принялась чертить пальцем в рассыпанной по столе муке линии и узоры.

— Почему?

— Потому что он купается на набережной у стелы вместе с мальчишками.

— Саша, вы бы прогулялись за этим обормотом, заодно в булочную заглянули бы…

— Я тоже хочу прогуляться! – Лиза решительно сдула упавшую на глаза рыжую прядь и отложила скалку.

— А ты останешься и поможешь мне с пирогами.

Спускаясь с крыльца в полуденное солнечное марево, Хальк слышал, как мона Чеслава выговаривает Лизе гневным шепотом:

— Ни стыда у девицы, ни совести! Первый раз вижу, чтоб такая вертихвостка!.. Между прочим, у него жена!..

— Жена – не стена! — в голосе Лизы было столько ярости, что Хальку сделалось смешно. И жалко ее, дурочку…

Он напился теплой, почему-то пахнущей яблоками и сладкой до ломоты в висках воды из кувшина на террасе и уже взялся за щеколду калитки, но внезапно остановился. То, что происходило на улице, могло свести с ума любого, даже куда более здравомыслящего человека. А уж если, по мнению дожа, по тебе лечебница для душевнобольных плачет…

Еще третьего дня улицу, серпантином огибающую Красную Горку, перерыли под благовидным предлогом прокладки труб для водопровода. На самом деле, подозревала пани Раецкая, водопровода никакого не предполагалось. Как таскались на колонку за два квартала, так и будут таскаться, потому как деньги все равно разворуют, а того, что останется, хватит аккурат на то, чтобы перекопать улицу вдоль и поперек. Вот и получается, что ни воды, ни автобуса, который, пускай и редко, но мимо дома проходил, и хотя бы с рынка с тяжелыми авоськами можно было добраться без хлопот. Теперь путь домой ограничился длиннющей лестницей. Прорезанные в заросших сурепкой, дикой акацией и можжевельником склонах длинные пролеты уступами спускались прямо к вокзалу. А если встать наверху, то далеко, за лоскутным одеялом крыш, за тронутыми багрянцем и охрой кронами бульваров и парков, можно было увидеть море и справа, почти теряющиеся в дымке щербатые зубцы Генуэзской крепости – Каламиты.

Впрочем, сейчас с крыльца виделось другое. Странная процессия поднималась по ступеням, часто останавливаясь и в немом удушье припадая к широким парапетам. Над процессией, как летнее облачко, реял дамский зонтик – одинокий среди глухих чиновничьих сюртуков и цилиндров. Впрочем, если приглядеться, не такой уж и одинокий – серебряная карабелла священника Церкви Кораблей рассыпала искры на парадной лиловой сутане.

Хальк еще раз глотнул из кувшина. Поход за Юлиушем, а заодно и вареники с шелковицей откладывались в неведомое будущее. Надо быть полным дураком, чтобы не сообразить, чего, а вернее, кого ради затеяна вся эта прогулка.

— Моны, мессир, наше почтение.

На террасе в одно мгновение стало тесно и нечем дышать. Пани Чеслава отложила шпильку и вытерла о передник черные от вишневого сока ладони. Лиза фыркнула, отчего взлетело мучное белое облако, и с размаху шмякнула на стол пыхтящий, остро пахнущий дрожжами и сдобой бесформенный ком теста.

— Чему обязаны?

— Мессир Ковальский Александр Юрьевич здесь проживает?

— А вы кто?

— Вот это мессиры Алькен и Флопп – окружные магистры образования и финансов, это мона Карина Халка – она возглавляет Генуэзскую цензорскую службу департамента безопасности и печати, собственно окружной магистр мессир Юнгвальд, далее глава Генуэзского Синода, магистр налогов и сборов… начальник военного округа Генуэза генерал Юмашев к вашим услугам. Мы можем переговорить с мессиром Ковальским?

— Я слушаю вас очень внимательно.

— Нет, но это невыносимо! – Единственная в делегации дама – кажется, генерал Юмашев назвал ее Кариной – протолкалась вперед и, отодвинув слегка обалдевшую Лизу, уселась на единственный свободный стул, закинув ногу на ногу. – Толпа мужиков, и никто сесть не предложит! Флопп, я вас предупреждаю, если дорогу не починят, я вам глаза выцарапаю! Дайте воды, милочка, — она кивнула пани Чеславе так, словно та была ее горничной. У пани Раецкой вспыхнули щеки. Не глядя, она достала из буфета первую попавшуюся чашку, налила из кувшина воды и со стуком поставила перед Кариной. Вода плеснула, окатив щедрыми брызгами алый шелк платья и напудренное лицо цензорши.

— Итак, мессиры?

— В сложившихся чрезвычайных обстоятельствах, о которых, мы полагаем, вам хорошо известно, мэрия Генуэзы, окружной Синод и Сенат города просят вас принять на себя миссию проведения мирных переговоров с Короной, ибо, по всеобщему мнению, вы являетесь единственным лицом, которое способно выполнить эту задачу. В случае урегулирования ситуации благодарность города будет, как вы догадываетесь, безграничной.

— Это, как раз, понятно. Милорд Юмашев, не знаю вашего имени…

— Кирилл Антонович.

— Могу я с вами поговорить лично?

— Видите ли, Кирилл Антонович… У общественности сложилось ложное впечатление. Будто я могу что-то изменить или исправить. Вот нажму на тайную кнопку – и все станет прекрасно, и мир содрогнется от собственной красоты и совершенства.

— Это все слова, Александр Юрьевич.

— Эти слова мне жизнь сломали. А вы говорите… Или вы думаете, что я имею некое влияние на… мону да Шер? – он долго раздумывал, как именно назвать Алису. По имени не хотелось, «государыня» — язык не поворачивался. – Если вы и впрямь так думаете, то вы заблуждаетесь, и очень сильно. Лучше от моего вмешательства не станет. Только хуже.

Они сидели на террасе – совершенно одни – у стола, испятнанного мукой и вишневым соком. Юмашев курил; легкий, дурманящий голову дым с запахом диковинных трав стлался в дрожащем воздухе. Солнце проникало сквозь виноградные листья, широкими пятнами лежало на некрашеных половицах. Сонно гудели пчелы. На лице генерала – аристократически худощавом, с высокими литвинскими скулами – бродили неясные тени.

— Я осведомлен о ваших отношениях… с вашей женой. Не спрашивайте, откуда. Но дело не в этом.

Хальк меланхолично покивал, не зная, как реагировать на это заявление. За последние месяцы он как-то успел позабыть, каково это – жизнь на виду, под надзором, будто букашка под лупой энтомолога. Иллюзия свободы, море и солнце сделали свое коварное дело. А ничего никуда не исчезло.

— Нам необходимы прямые переговоры. А вы, как это ни грустно, единственный человек, который может об этом просить. Который может попытаться хоть что-нибудь объяснить.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы, как создатель этого мира, видите его снаружи, а не изнутри, как все мы, грешные.

— Это вы про абсолютный текст, что ли? – Хальк задумчиво бросил в рот вишню, раздавил зубами прохладную мякоть. Улыбнулся. – Так я вас разочарую, Кирилл Антонович. Никакого абсолютного текста нет. Есть только буквы на бумаге – и слепая вера в то, что они могут изменить мир. Это первое общественное заблуждение. На самом деле мир меняют не слова – а наш страх перед ними. А второе заблуждение – по большей части, ваше – то, что я будто бы создатель этого мира.

— А вы – не создатель?

— Нет.

Юмашев с видимым усилием подавил в себе раздражение. Спокойно загасил в пепельнице сигару.

— Вы – не создатель, но безусловно знаете, как привести мир к равновесию.

— Знаю ли я?.. – Хальк судорожно вздохнул. Так неожиданно, точно ледяным обручем, стянуло вдруг виски, сердце ударило невпопад. Острое, до самого дна, понимание мира, все его тонкие ниточки-связи, смыслы, подводные течения чужих отношений – любовей, ненависти, привязанностей и равнодушия — возникло под веками черной вязью строчек, и ужас перед этой глыбой поднялся и затопил душу до дна, без остатка. – Господи, да только это я теперь и знаю…

Юмашев смотрел на него, не отводя глаз.

— Тогда вы нам поможете, — сказал он. Не спросил – просто констатировал факт.

Часть 3. И зла не ощутят. Глава 9.

26 сентября, 1894 год

Эрлирангорд.

— Ты бы отреклась, если бы платой была жизнь кого-либо другого?

— Ты не понимаешь...

— Нет, это ты не понимаешь! Когда предлагаешь этим мальчикам жизнь их матерей и сестренок за костры из книг на площадях.

— Не передергивай!

Она стояла лицом к окну, и платье топорщилось на худых лопатках, как на рудиментах крыльев. За окном в дождливых сумерках улыбчиво скалилась химерья морда. Щербатая – после обстрела Твиртове тогда, давно, еще при Одиноком Боге. Морда была отвратительна, но Алиса вдруг подумала, что лучше смотреть на это чудовище, чем на принесенные секретарем и горой сваленные на столе рукописиЮлиуша Раецкого. Поверх – отчет местного крысятника. Вердикт не оставляет простора для решений. Господи, зачем она только поехала в этот город!..

— Мы хотели как лучше, - сказала Алиса вдруг. — Мы все хотели как лучше. И вместе решали. А получаюсь виноватой я одна. Что же вы смотрите мне в рот?! Остановите!

Она уже обернулась и кричала, был некрасиво распялен рот и глаза похожи на ямы с талой водой. Воронки. Как после обстрела в Твиртове.

Там... они еще не были знакомы. А теперь, непонятно в какой момент, вдруг перешли на «ты», и это никого не смущает.

— Успокойся, — сказал Даг сухо. — Никто тебя не обвиняет. Ты... воспринимаешь неадекватно.

— Я устала.

— Мы все... устали. В некотором роде. Может, отпустим воду просто течь?

Стемнело стремительно, и сквозь окно серебрился, как полная луна, циферблат часов на ратуше, и вычурные стрелки подгребали к четверти девятого.

— Пойдем спать. Завтра, на свежую голову...

Алиса истерически захохотала.

Даг уставился на нее, хлопая глазами, потер обрастающий светлой щетиной подбородок.

— Валерьянки у меня нет, — наконец задумчиво буркнул он. На лице государыни отразилось девчоночье лукавство, сразу куда-то пропали и годы, и усталость, и голосом сытой кошки она промурлыкала:

— Ты что-то там сказал про «спать»...

— О Господи! — Даг взялся за голову.

Предопределенности не бывает, не бывает двоих, назначенных друг другу судьбой. Все это - людская выдумка, выдумка, из-за которой потом очень трудно жить. И больно. Потому что все вокруг и они сами, поверив в это свято, так и стараются жить, ломая свои жизни, приноравливаясь, мучаясь, ненавидя, делая вид, что любят.

Нет. Он достаточно мудр. Он заплатил за эту мудрость и бессонными ночами, и дырами на шкуре, и презрением. И потерей иллюзий, которые пробовал выдавать за принципы. Хватит. Если двое есть, незачем городить над этим высокие чувства и подоплеку в виде судьбы.

Пусть вода просто течет, тонкие струйки морщат поверхность и кружат песчинки и желтые листочки акаций. А завтра не будет ни сожалений, ни надежд на будущее. И нету вчера, только сегодня. И вода просвечена солнцем.

Вокзал был оцеплен. То есть не то чтобы вокзал, а ближайшие три квартала. Несчетное количество мелких улиц, переулочков и тупичков. Было так тихо, что Алиса отчетливо слышала, как с шорохом осыпаются на плиты лимонно-желтые ясеневые листья.

Это было похоже на начало сказки — с заведомо плохим концом. Сосущая пустота под ложечкой, льдинка в горле. Золотоглазая Дева, едущая убить Дракона. Вспыхнуло под веками и погасло лицо Сабины. «Керин, сестра моя»… Неправда, все неправда! Дракон — чудо, у него радужные крылья и печальный взгляд. Это чудо, такое же обыденное, как вдох и выдох, это то, чего нельзя объяснить, а можно — лишь ощутить.

— Это любовь, государыня.

— А если бы я была просто женщиной?

— Это невозможно, государыня. Как не дышать.

— Тебе не нравится это?

— Не нужно, государыня. Мне больно.

Листья сеялись и лежали золотым ворохом у них под ногами. А небо среди дымных туч было ослепительным и нежным. Она протянула руку ладонью вверх. К дождю из кленовых листьев и крылаток.

— Не сердитесь на меня.

— Я не сержусь.

— Тогда не обижайтесь.

Хмурые высотки Рудаминского проспекта заглядывают в окна экипажа. Холодная морось эрлирангордской осени. Еще вчера было солнце... Башни Твиртове в косых штрихах дождя. «Вiльня ў дождж - як старая гравюра ў Тэцы Вiленьскай...»[1]

— Я не вернусь оттуда, — сказала Алиса.

В то недолгое время, которое осталось в эту ночь для сна, ей приснилось странное, и она была совершенно убеждена, что рассказывать это Дагу никак нельзя. Но, как бы там ни было, именно это короткое видение окончательно уверило ее в том, что она поступает… не правильно, нет, — единственно так, как возможно.

Ей приснился старый двор в Эйле – еще том, до войны за веру, — и цветущая яблоня у обломка кирпичной стены, трава в желтых одуванчиковых искрах и осыпавшихся розовых лепестках. Хальк сидел на покосившейся лавочке и молчал, а она смотрела на него откуда-то из невозможного далека и думала, знала,что вот это и есть счастье. И что никто и никогда не умрет.

— Мне очень нужно тебя увидеть. Пожалуйста.

— Зачем? Зачем?! Ты прекрасно знаешь, чем это кончится.

— Знаю. А все равно… Понимаешь, я бы никогда не попросил – для себя, но сейчас… такие битые условности… люди, страна, свобода… они подняли мальчишку на щит…

— Какие мерзавцы, — сказала она.

Хальк пожал плечами и посмотрел ей в глаза.

— Думаешь, я лучше?

— Не надо!..

— Мы пытаемся размышлять категориями: абсолютный текст, совесть, жизнь… А на самом деле ценность имеет только одно. Господи, я так люблю тебя, что просто сил нет, и ничего не хочу больше, но чем ближе, тем все более мы чужие… Самое смешное – это так просто сделать, и так невозможно.

— Это неправда! Я…

— Что? Что?!

Он еще мгновение смотрел на нее, а потом спрятал лицо в ладонях и покачал головой. Качал и качал, и почему-то там, во сне, это было самым страшным.

— Я приеду, — сказала Алиса.

— Я не вернусь оттуда, — повторила она.

— Вернешься. — Рука Дага сжала ей пальцы. Ледяные. С резким осколком кольца.

— Я не могу не ехать.

— Я знаю. Помолчи...

Площадь Согласия. Воткнувшаяся в небо черная колонна монумента. Венок на вершине — будто аистиное гнездо. Такое, когда в основе тележное колесо. Запах мокрого камня, железа и одиночества. Так пахнут все вокзалы всех городов мира.

Экипаж замедляет ход.

Она всегда была против пышных проводов. Алый ворс ковровой дорожки, постные лица гвардии, буханье салюта. «Аглаю» к парадному подъезду!»... Детский сад. Народу совершенно не обязательно знать, чем занимается государыня в свободное от государства время. Куда как лучше скромное инкогнито. Скажем, сельской учительницы. Жидкий узел волос на затылке, очки на нос, неловкость движений: рукава старой жакетки слишком коротки, — и никаких каблуков. Даг, когда услышал, сначала ржал, как ненормальный, а потом ответил, что поглядеть на такое чудо сбежится полгорода. И вообще, все тайное становится явным, а явной государыне он сможет хотя бы обеспечить нормальную охрану. И бронированные стекла дипломатического вагона. Аргумент был убийственный.

— … Слово и дело государыни!

Строй гвардейцев раздался. Они прошли сквозь оцепление: впереди Даг, следом — бедной родственницей - Алиса. Ветер налетел от путей, радостно захлопал полами распахнутого Дагова плаща, взметнул с поверхности луж стеклянные брызги. Даг шел быстро, Алиса не поспевала, оступалась, подворачивались шпильки замшевых черных лодочек. Очень хотелось цыкнуть на Дага и уцепиться за его локоть. Но тогда они пошли бы рядом, и Даг стал бы ей что-нибудь говорить, — что-нибудь такое... Нет уж, пускай все это будет в вагоне, там она сможет хотя бы отвернуться.

Перрон был пуст и длинен. Дождь бил в лицо, как картечь.

После промозглой сырости окунуться в тишину и роскошь дипломатического вагона было сущей благодатью. Алиса, задыхаясь, упала в плюшевые объятия кресла. Лицо Дага, стоящего в дверях, было печально.

— В самом деле, - проговорил он неуверенно. — Может, останешься? Тебе же нечего там делать. Глупо думать, будто своим присутствием ты что-либо изменишь или исправишь.

Алиса качнула пальцем бледные венчики хризантем. Ненужный прощальный жест. Красиво и очень больно. Почему они все думают, что она едет умирать?!

— Зато после никто не скажет, что я загребала свой жар чужими руками.

У Дага дернулась щека.

— Все ли волки так глупы?

— Все ли каралисы так настырны?

Они засмеялись. Дождь оставлял на оконном стекле длинные потеки. Говорят, это к счастью — дождь в дорогу.

-- Поезд прибывает в четверть шестого утра, -- помолчав немного, сказал Даг. — Тебя будут встречать.

Алиса кивнула. Вот и все. Сейчас он уйдет.

— Даг.

Он обернулся от дверей.

— Да, государыня?..

— Алиса, - сказала она и повторила с упрямой настойчивостью. - Меня зовут Алиса.

— Хорошо. Алиса. — Таким голосом находящемуся на смертном одре любящие родственники клянутся исполнить последнюю волю.

— Я ни о чем не жалею.

У него сделалось изумленное лицо. Алиса отвернулась, вдруг поняв, что говорит это – не ему.

Поплыло за окном здание вокзала с бронзовым орлом Короны на фронтоне. Грянула “Славянка”.

Даг соскочил с подножки уже на ходу и долго шел следом по перрону — до тех пор, пока не кончилась платформа.

28 сентября, 1894 год.

Генуэза.

Багряная, с золотым лиственным узором ковровая дорожка ровно стелилась под ноги. Он шел по коридорам, и двери со стеклянным звоном распахивались навстречу. Стоял полдень, по всей анфиладе магистрата окна были распахнуты в сентябрьский парк, и запахи палой листвы и поздних цветов волнами бродили по залам и вздрагивали от сквозняков. Озноб пробирал тело до самой последней клеточки, и возникало ощущение, что ты — уже не ты, а просто часть этих стен, и этого запаха лежалой бумаги и машинописных лент, и аромата дорогого и, кстати, контрабандного кофе, не разрешенного к употреблению во внеобеденное время... и во всякое другое тоже...

У дверей последней залы он остановился. Подождал, прислушиваясь к сдержанному гулу голосов. Решительно толкнул ладонями дверные створки.

— Можете торжествовать, господа. Она приедет. Одна, как вы требовали.

И, развернувшись, пошел вон. Видеть магистратские лики было тошно. Несмотря на самые искренние и благие порывы этих, в общем-то, честных людей. Очень по-своему честных, и все же, все же...

— Да успокойся ты, ради Бога, — сказал с нажимом Антон. — Нет в этом никакого благородства. Сплошная и голая политика с одной стороны – и бабские выверты с другой. Ну, и Сташиц в виде исключения. Ты разве не понял?

— Я не думал, что мне следует это понимать.

— Ну и дурак.

Двое мужчин стояли над обрывом Артбухты, море внизу было синим, и зеленым, и золотым — такое прозрачное, что можно разглядеть каждый камешек на дне. Пахло сурепкой и нагретым солнцем песчаником. Стоящие на внешнем рейде корабли отсюда почти не различались. Так, взблескивали над водой серебряными точками башни мониторов и да пара юрких сторожевых крейсеров с вымпелами Эрлирангорда на мачтах чертили далекое пространство воды. Тяжелый линейный крейсер «Фиделис», броненосец «Аглая», два монитора – «Не бойся» и «Ахтияр». Вот и все военное присутствие Короны.

Со стороны это выглядело совсем не страшным, но Хальк знал, да и генерал Юмашев подтверждал тоже: огневой мощи флота Короны хватит, чтобы разнести город в щепки в десяток залпов. И что окружной гарнизон, невзирая на принесенную дожу еще вчера присягу на верность, сделать ничего не сможет, а если и сможет, то продержится недолго. Как, впрочем, и все остальные. В телефонограмме за подписью магистра безопасности и печати Короны милорда Дагласа Киселева, полученной Сташицем сегодня поутру, извещалось, что имперскими войсками перекрыты все дороги, ведущие в город, в том числе и конная тропа через перевал Айя.

Фактически, город был заперт в кольцо осады, которая не будет снята до окончания переговоров. Войска не войдут в город до тех пор, пока Генуэза не признает протекторат – или официально не подтвердит отказа подчиниться требованиям Короны.

Белая точка корабля отделилась от внешнего рейда, заскользила навстречу городу, делаясь ближе и ясней. Алый королевский штандарт полоскался на флагштоке. Антон презрительно сплюнул в выгоревшую траву.

— Пошли? — Глаза у него стали злые, желтые, как этот песчаник вокруг.

За те недолгие дни, которые прошли с момента их встречи в приемной Сташица, Хальк успел выучить Антонову небогатую биографию вдоль и поперек. И до сих пор удивлялся полету авторской мысли, эту самую биографию сочинившей. Тихий мальчик из интеллигентской семьи попадает в самый эпицентр «локального военного конфликта», теряет всех родных, становится военным комендантом Троков и, заодно, — военным преступником. Попадает в штрафбат, неудачно дезертирует и, в конце концов, узнает, что он — всего-навсего частичка абсолютного текста, воплощенная создателем и извлеченная умельцем Киселевым из мира идеального в мир вещный. Как Хальк ни пытался, так и не смог понять, зачем Даг это сделал.

Но кое-что он понимал очень даже хорошо. Поводов любить Корону у Антона нет и быть не может. Никаких. А вкупе с обостренным чувством справедливости, которым наделил Антона его создатель вместе с прочими талантами, мессир Ковальджи – просто ходячая бомба, из которой с мясом выдрали предохранитель.

Высеченная в толще песчаника лестница сбегала вниз, в город. Солнце лежало на ступенях косыми полосами, пробиваясь сквозь завесу дикой акации и плюща. Хальк спускался медленно, Антон же прыгал через три ступеньки, как заяц, выбрасывая длинные ноги.

— Может, все как-нибудь утрясется, — на ходу оборачиваясь к Хальку, утешающе сказал Антон. Видимо, имея в виду благие намерения городских чинов и предполагаемый талант Халька к ведению мирных переговоров.

— Не утрясется. Так, чтобы всем хорошо — нет.

— Почему?

— Потому что будет одно из двух: или удар по городу, или Юлиуша надо будет отдать. Или ни то и ни другое, а вот Алисе придется скверно.

— Тебе ее жаль? — спросил Антон очень тихо.

— Я ее люблю, — сказал Хальк ему в спину. И спросил совсем некстати: — Ты когда-нибудь видел, как горят создатели?

Где-то с полчаса они топтались на крыльце и стучали в дверь. Сперва спокойно и деловито, а под конец с дурацким остервенением. Было совершенно не понятно, почему не открывают. Тем более, что они точно знали: в доме кто-то есть. Выходящее в сад окошко светилось тусклым огоньком, а из печной трубы сочилась жиденькая струйка дыма. Хотя опять же, зачем топить в такую теплынь. Сентябрь в Генуэзе — все равно что эрлирангордский июль, печку растапливать будет только дурак, сумасшедший или любитель семейных борщей... или человек, которому нужно срочно сжечь весь свой архив.

— Ну все, — сказал Хальк после очередного штурма. — Будем ломать. Отойди, сделай милость.

Антон скептически оглядел сколоченную из дубовых плашек дверь, железные скобы петель и намертво врезанный замок и позволил себе заметить, что без тарана тут не обойтись. А в качестве тарана лучше всего использовать их бесценные головы, потому как только большого государственного ума люди могут додуматься...

Дверь бесшумно отошла внутрь. Сама. На пороге, с трехлинеечкой времен Песчаной войны наперевес стоял Юлиуш, руки его тряслись.

— Это вы, - сказал он хрипло, со слезами в голосе. – Я уж думал, за мной эти пришли... из «крысятника». А мама на дежурстве в госпитале, и Лизка тоже. А вы ломитесь и молчите... Я чуть с ума не сошел.

— Тише, — проговорил Антон, носом задумчиво втягивая воздух. — Оружие, пожалуйста, отдай. Ты тут что, рукописи палишь?

— Да не-е, — протянул Юлек, — плита сломалась, я картошку в печке варю. Есть хочется холерно.

Море мелькнуло за окном – серой штормовой полосой – и пропало, скрылось за меловыми обрывами, оставив после себя запах соли, пронзительный ветер и брызги дождя, влетающие в раскрытое окно.

Поезд замедлил ход, втягиваясь в узкий пробитый в толще песчаника туннель. Скалы сошлись так близко, что их можно было коснуться ладонью – прямо из окна. В трещинах росли плющ и дикая ежевика, и ящерки прыскали во все стороны, похожие на юркие зелено-золотые искры.

Алиса высунулась в окно – насколько это было безопасно. Над головой нависали стены скального монастыря – выбитые в камне башни, окна келий, похожий на тусклую золотую луковицу купол с крестом и корабликом.

Государыня распахнула двери в тамбур, приведя в замешательство игравших в домино на откидном столике ординарцев.

— Передайте, чтобы остановили поезд. Я сойду здесь.

[1] В.Короткевич – белор.

Часть 3. И зла не ощутят. Глава 10.

28 сентября, 1894 год.

Генуэза.

За свою многовековую историю скальный кляштор Сердца Марии успел сменить множество названий – и икон в алтаре. Стоя посреди пустого, замощенного новенькой плиткой двора, Алиса смотрела из-под ладони в хмурое небо, в котором золотился резными парусами кораблик. Будто силился взлететь над белыми скалами.

Она не была религиозна и всегда с известной долей скептицизма воспринимала чужую набожность. Это не то чтобы осложняло отношения с официальной Церковью… но и тепла не прибавляло тоже. Если не считать редкие визиты в Калюжну к Предстоятелю Кораблей Адаму Майронису, которого государыня полагала больше другом и хорошим собеседником, нежели главой Синода.

Но архангел с мечом смотрел на нее со старой ростовой фрески у входа в кляшторный храм, светились кусочки синей смальты на крыльях… она испытала странный трепет и не думала больше ни о чем, минуя царские врата и подымаясь по ведущей прямо от алтаря узкой каменной лестнице. Вверху было только небо, а внизу – купола и выкрашенная зеленым крыша странноприимного дома, платаны у входа в кляштор, узкая полоса речушки, спешащей между высоких берегов к морю, соленой дымкой угадывающемуся почти у самого горизонта.

Кружным путем Алиса спустилась в долину к речке, напилась воды из родника, бьющего из затравелого склона над самым потоком, отдышалась и выбралась на тракт. Оказавшись далеко за линией застав, перекрывающих пути в Генуэзу, государыня без всякого труда поймала попутку. Кузов старой полуторки был заставлен ящиками с виноградом, мешками с мукой и жестяными бидонами, в которых глухо плескало молоко.

У нее есть еще два дня – если считать с момента прибытия поезда на вокзал вольного города Генуэза. Два дня, чтобы все увидеть своими глазами и понять… что? Ей не хотелось думать ни о чем. В том числе и о том, какой переполох поднимется, а верней, уже поднялся, когда обнаружили ее исчезновение.

Но Даг об этом еще не знает.

Государыня пристроилась у борта на пустых ящиках и закрыла глаза.

28 сентября. 1894 год.

Генуэза

Он и представить себе не мог, что где-то еще подают по утрам к кофе горячие булочки. Что есть кроме бурлящего, выпирающего диким варевом инстинктов, вязких запахов специй, пота и ужаса, громокипящего, с убивающим солнцем и мертво-соленым морем, котла, этого сумасшедшего невольничьего рынка, пьяного, промокшего в ослиной моче места Руан-Эдер в какой-то сотне миль к востоку и северу аккуратный, почти имперский город. Курорт с вылизанными плитами набережных, взмывающими в небо черными свечами кипарисов, пышным разлетом платановых крон, город, цветущий сафорой и дышащий свежим бризом, где море стучит о мрамор волноломов и строгий классицизм зданий нарушает легкомысленная изысканность маркиз летних кафе. Что сливочник, чашку и хлебницу не приковывают цепью, потому что даже представить не могут, что можно их украсть. Даже мысль такая не явится в голову.

Убийца, вор, каторжное отребье – если верить тому, что было написано в его обвинении — он сидел, стараясь не прикасаться к спинке стула, на высокой террасе, и смотрел, как умытые плиты и море розовеют под восходящим солнцем. Было немыслимо рано и странно холодно – даже для конца сентября. Он был один за столиком, один на все кафе, и официант, протянув ему папку с золотым обрезом, заглянул в глаза и, поеживаясь, поспешил уйти. А потом так же убежал, опустошив поднос, а мужчина сидел, выпрямившись и низко спустив рукава бесформенного серого свитера, и ничуть не боялся ветра. В пустыне бывает холоднее. Он маленькими глотками пил горячий кофе, безбожно разбавляя его сливками и немеряно бросая сахар, и следил, как на перламутровом боку кофейника скачут тени от резных виноградных листьев. Он был в Генуэзе.

Он был в Генуэзе, и это значило, что еще хотя бы какое-то время можно не думать ни о чем. Можно не вспоминать, как однажды, невозможно давно – с ума сойти, ведь, судя по календарю, прошло немногим меньше недели! – ему вдруг подарили свободу. Ничего не объясняя. Не требуя ничего взамен. Просто кандалы, которыми он был прикован к своей тачке на прииске, вдруг распались, как истлевшая бумага, а конвой и не подумал поглядеть в его сторону, когда он бочком, очень медленно, потому что болело все, и страшно было, и просто не хватало сил – двинулся в сторону пустыни.

Он так и не понял, кто сотворил для него это чудо. И не позабыл прибавить к главному подарку дюжину других, помельче, но таких же значимых. Потому что, уходя на восток, следуя параллельно, но на некотором отдалении от караванной тропы, он исправно находил в тайниках завернутые в холстину сыр и хлеб и неизменные кожаные мешки с водой, слегка разбавленной кислым сливовым вином. В последнем тайнике он обнаружил,помимо еды и питья, револьвер и перевязанную обрывком бечевки пачку метральезских кредиток .

Теперь оставалось только благодарить неизвестного благодетеля и пить кофе со сливками, сидя в пустом кафе на набережной города, который он так любил и который еще долго будет потом ненавидеть.

Но сейчас мужчина об этом не знал.

Девица появилась у его столика не сразу. Сперва она выписывала вензеля по набережной, потом с громким хохотом взбиралась по лестнице. Потом опрокинула пару стульев и стащила со свободного столика льняную скатерть. И уже тогда нависла над посетителем, грозя снести кофейный прибор. На вид девице было не больше двадцати лет, она была пьяна вдребезги – так, что зрачки расползались, — и зачем-то волокла за собой огромную и роскошную рыжую лису. Вернее, воротник, или, как это называется, горжетка — это когда воротник отдельно. С мордой, лапами и хвостом. Лиса волочилась, отсверкивая голубыми стеклянными глазами. Девица глупо хихикала. Ее глаза казались такими же стеклянными, как у лисы. На девицу было напялено не подходящее по размеру платье, коричнево-красное, в народном стиле, с вышивкой крестиком вдоль ворота и проглядывающей сквозь разрезы шелковой блузкой, из-под складок просторной юбки свисали кружева, и лиса подходила этому платью, как корове эполеты. Но в целом особа была миленькая, и крашеные, в рыжину, волосы гривой рассыпались по покатым плечам.

— Привет, — сообщила девица развязно, нависая над его столиком.

Мужчина промолчал.

— Ты должен предложить мне стул.

Его брови задумчиво вскинулись.

— Тебя как звать? — Она уселась бедром на край стола. Мужчина аккуратно убрал кофейник. — Ты так и будешь молчать? Это невежливо.

Она бесстыдно задрала подол юбки, подтягивая кружевной край чулка.

— А я Халка. Карина Халка. Первый человек в этой... дыре.

Его лицо оставалось все таким же бесстрастным, и она удвоила натиск. Ткнув лисой ему под нос, пробормотала нежно:

— Поцелуй Алису.

Мужчина вздрогнул.

— Эй, официант! — заорала Карина. — Шампанского и три бокала!

Строго посмотрела на молчащего:

— Будем пить!

Он сжал ее запястья в замок своих пальцев, а другой рукой сильно обнял за талию, снимая со стола. Сказал подбежавшему официанту:

— Отмените заказ. Что она тут делает?

— Но милорд! - быстро зашептал официант. — Мы не можем ее прогнать. Она... очень важная особа.

Брови посетителя недоверчиво приподнялись. Официант наклонился к его уху, и, словно открывая государственную тайну, с придыханием произнес:

— Миледи — член трибунала.

— Какого?

— Как, милорд! Коронной цензуры, разумеется.

Тут пьяная трибунша изволила подать голос.

— Отпустите меня! Вы делаете мне больно!

— Перестаньте изъясняться, как в дурной мелодраме, — отрезал бродяга. — А вы — наймите таксо.

— Вот здорово! — разулыбалась Карина. — Алиса, милорд повезет нас в таксо.

— Заткнитесь.

— Куда вас отвезти? — поинтересовался он тремя минутами позже, с помощью водителя и ошалевшего официанта запихивая в просторный салон авто и девицу, и ее лису, и бутылку шампанского, которую моне Халке принесли, но даже откупорить не успели.

— Еще что-нибудь? — услужливо поинтересовался официант, несказанно довольный, что избавляется от пьяной цензорши.

— Газеты. Все, какие есть, — гость сунул ему империал.

— Минуту. Ровно минуту.

В результате они отъехали от кафе еще и с увесистой кипой газет.

— Куда? — спросил сонный таксист.

Девица приподняла подбородок.

— Н-на ул-лицу... куда? А... в «крысятник»!

Водитель поперхнулся.

Длинное двухэтажное здание цензурного комитета поражало своими размерами и густым малиновым цветом кирпича, из которого было сложено. На клумбах у полукруглого крыльца цвели пышные геогрины. Карина решительно выскочила из авто и постучала.

— Кто? — спросили из-за двери.

— Я.

— Кто «я»?

— Йоргис, открывай!

В двери образовалась малая щель и смешливый, с ленцой, голос посоветовал незваным гостям следовать домой отсыпаться.

— Я по делу!

Охранник помедлил, должно быть, рассматривая спутника цензорши, и сообщил, что вкус у нее день ото дня портится. Миледи Халка нелитературно взвизгнула и потрясла лисой. Невидимого Йоргиса это привело в хорошее расположение духа и он изволил открыть, отставив сэберт и нагло улыбаясь в тридцать два зуба.

— Наверху есть кто-нибудь? — за дорогу хмель выветрился, и девица выражалась уже вполне осмысленно.

— А то, — сказал охранник, широко распахивая двери. — Прошу, миледи цензорша.

Карина скривилась и фыркнула; жестом позвала спутника за собой.

Сутулый интеллигент рисовал на кафельном теле печки морду кота. Приближающиеся шаги заставили его подпрыгнуть и выронить тюбик с краской. Узрев Карину, он перевел дыхание. Вновь пришедшие удостоились кивка и робкой улыбки.

— Опять теща, мессир Фриз?

Он покаянно кивнул.

— Но, если вы желаете, я уйду в другой кабинет. И на другой этаж.

— А что на этот раз?

Бедный Фриз от внимания к своей особе опять расцвел улыбкой:

— Вот, — указал он на кота. — Или я выгоняю его из дому, или ухожу сам.

— Понятно.

Карина села, зашуршав юбками, на черный кожаный диван, полагающий себя если не пупом мироздания, то уж этого кабинета: весь из себя обширный, предательски мягкий, он так и приглашал завалиться в свои недра. Развесистую спинку венчало прямоугольное зеркало, рядом с которым расположились семнадцать фарфоровых кошечек, выстроенных по ранжиру. Подсчет этих кошечек слегка выбил молчаливого сопровождающего из равновесия.

Фриз наступил на тюбик, ноги разъехались, и последняя фраза осталась недосказанной.

— Извините, — пробормотал он, пробуя концом кисточки отлепить тюбик от подошвы.

— Давайте позавтракаем, — предложила Карина. — Честное слово, я не собираюсь покушаться на вашу честь. Просто на душе муторно.

Фриз открыл рот.

— Да не на вашу! — охнула она. — Я знаю, что вы верны вашей вдове. Ой...

Мессир, привезший миледи Халку в контору, перестал считать кошек и посмотрел на этих двоих, как на законченных придурков. Впрочем, у него были основания.

— У меня есть коньяк, — робко сообщил Фриз.

Через неполные четверть часа приставной столик секретаря, передвинутый к дивану, был уставлен блюдечками с аккуратно наструганными кусочками помидора, дыни и домашней колбасы, всякой зеленью, гроздьями винограда, креветками, кувшином со слабым домашним вином, тремя синими стопариками, дареным от кафе шампанским и темной бутылью хорошего тракайского коньяка. Отсутствие вилок и хлеба никого не беспокоило. Незнакомец же, презрев это изобилие, засел в углу дивана, пролистывая газеты. Изредка в его занятия врывались взвизги Карины, причем трудно было определить, рыдание это или смех.

— Барон! Я к нему с высокой и чистой любовью, а он...

Фриз что-то тихо вставил.

— С охранником. Чтоб знал! Так он обпилил оленьи рога и выставил меня из башни.

— ...

— Мог и через окно. У них в Эрнаре!.. — от обиды девица взвизгнула на особо высокой ноте. Фриз протянул ей коньяк. — Вы один тонкий и нежный. Так, о чем это я? Прихожу давеча в контору. Я как чувствовала. Подлец! Нет, эпиграмма, о статях дающих дам. Да, пошло и гнусно. Да, эти писаки у меня попляшут. Они все сволочи! — заорала Карина, взмахивая рукой. Мессир уронил газету и зашипел сквозь зубы.

— Извините, - пробормотал Фриз. Он смотрел в бледное лицо незнакомого мужчины и думал, что боится его. Он хотел бы поделиться своими сомнениями с сослуживицей, но та вообще никого, кроме себя, не замечала.

— Простите, - сказал чужак хрипло, — где здесь у вас можно умыться? Просто объясните, я сам найду.

Мессир Фриз проводил взглядом удаляющуюся по коридору фигуру и, честное словно, ему сделалось легче.

Вокруг церквушки Всадников Небесных-на-Яру недавно спилили старые тополя, а оградку и деревянные стены выкрасили суриком, и она смотрелась, как игрушка на зеленом холме под чистым небом. Хотелось взять ее в ладонь и бесконечно любоваться золочеными куполами и корабликами-полумесяцами на них, переплетенными цепями. Кованые ворота внизу были закрыты, и ему пришлось обходить холм в поисках других. Другие, деревянные, были закрыты тоже, но маленькая калитка в них отворена. Желтела присыпанная песком дорожка, уводя в глубину ухоженного плодового сада. Свисающие восково-желтые переспелые груши так и просились в рот.

Изнутри церквушка оказалась еще теснее, чем виделось снаружи, непривычно непохожая на Эйленские, скажем, соборы, близкая более к домашним храмам Эрлирангорда, где между тобой и богом не остается круга безопасности. Церквушка была пуста, только девица, моющая мраморный пол, подняла голову и мазнула вошедшего безразличным взглядом.

Сквозь расположенные высоко окна вливалось солнце, ложилось на белые дощатые стены, переходящие в шатровый свод с нарисованными всадниками. Из верхней точки свешивался на цепи, отражаясь в наалтарной чаше, хрустальный кораблик-хорос с зажженной внутри свечой. И свеча и солнце заставляли его радужно светиться.

Мужчина шагнул к чаше. Положил ладони на ее края и опустил голову.

— Вы паломник, сын мой?

— Я несчастный грешник.

Пристальный взгляд священника уперся в его лицо. Священник подошел неслышно, высокий, в заткнутой за пояс сутане, из-под которой выглядывали полосатые домашние брюки, и с наперсной серебряной карабеллой. Виски у священника были седые, но тело молодое, крепкое, не чуждое физической работы и упражнений. Движения тех, что сошлись у Чаши, были похожи, как у отражений в зеркале, если отражение может быть лет на десять младше оригинала. Или старше. Потому что кто из них оригинал, трудно было судить.

Священник первым протянул руку:

— Отец Владимир, глава прихода. Здравствуйте, Хранитель.

— Мирабель, передай отцу Роману, что он сегодня служит. Меня не будет.

— Хорошо, — сообщила девица, отжимая тряпку, - передам.

— «Мирабель» — это сорт слив?

Когда священник прикасался к лежащей на скатерти большой книге, обтянутой голубым бархатом, с выпуклым серебряным силуэтом корабля на обложке, рука его вздрагивала.

— Это же... это... простите меня, — отец Владимир отвернулся.

Стояла тишина, нарушаемая шелестом листьев и нахальным посвистом синицы в раскрытом окне. Хранитель неторопливо разматывал грязные бинты с запястий.

— Боже мой... — произнес священник прерывисто. — Я не то говорю. Что я могу для вас сделать?

— Для начала — бинты и спирт. Или водку.

— Да, да, разумеется, — он неосторожно задел плечо хранителя, тот откачнулся, втянув воздух сквозь сжатые зубы. Перехватил встревоженный взгляд собеседника: — Да, там то же. Но это потом.

Священник потряс головой:

— Но... это невозможно!

Хранитель пожал плечами и коротко охнул:

— Возможно... как видите.

За окном заходилась синица. Свиристела нахально в пыльной листве, едва не прыгая на подоконник. Пахло сухими листьями. И — немного — кровью.

Хранитель стоял, отвернувшись к окну, и сквозь зубы ронял слова. Отец Владимир, стиснув ладонь на раме, застыл у него за спиной.

— Что вы будете делать теперь?

— Поеду в Эрлирангорд. К ней. После того, как вы освободите меня от обетов.

— Но на один обряд потребуется месяц.

Хранитель задумчиво осмотрел на руке свежий бинт, подвигал ладонью:

— Я знаю, что можно короче. In extremis.

— Мальчик! Вы не понимаете, о чем просите. В худшем случае это — мучительная смерть. А в лучшем — потеря памяти. Мучительная тоже.

— Она наступает не сразу. Иногда через много-много лет.

Отец Владимир с силой ударил рукой по подоконнику. Синица захлебнулась и смолкла. Возмущенно зашуршала в ветках.

— Четырнадцать лет назад у меня не спрашивали, — произнес хранитель громко и отчетливо. — Теперь я выбираю сам.

Отец Владимир отошел, зачем-то подвигал графинчик с водкой на столе.

— Простите. Но ведь вы можете, и будучи хранителем, жениться на ней и жить долго и умереть в один день.

— Только если она останется в резонансе. А если нет...

Отец Владимир знал, что делает присутствие хранителя в таких случаях с абсолютным текстом. К сожалению, не понаслышке и не из легенд.

— Подождите ровно день. Я полагаю, вы просто не знаете, что происходит. Боюсь, через очень недолгое время здесь будет котел похлеще, чем в Руан-Эдере. И тогда ей понадобится ваша помощь именно как хранителя. Хранитель, вы слышите меня?

— У меня есть имя. Феличе. Феликс Сорэн.

— Тогда... Гай Сорэн — ваш родственник?

— Родственник, — глаза хранителя полыхнули яростным зеленым огнем.

Часть 4. Опоздавшие к свету. Глава 11

29 сентября, 1894 год.

Генуэза.

Этот по-мартовски слякотный двор в Генуэзе, в сухом и теплом сентябре, не то что поражал, прямо-таки убивал наповал. Как роман ужасов о средней экономической зоне. Липкий, омерзительный, вдрызг разъезженный и унавоженный. В ласковом окружении развалюх-сараев, пары деревянных домишек и тылов престижного ресторана, аркой выводящего на одну из главных улиц. Двор рассечен был надвое кирпичным особняком, когда-то потрясающе красивым, с каменными рельефами над окнами, что говорило о его солидном возрасте, а теперь небрежно обляпанном штукатуркой со свежеврезанной дверью. Штукатуренье, к счастью, затормозилось на полдороге, и ветер драл свисающую с крыши зеленую защитную сеть.

Дверь была приотворена и приперта кирпичом, изнутри тянуло стынью, что живо напомнило Алисе Анджеевы подвалы, и мерзко пахло испражнениями и плесенью. Под ноги метнулась кошка.

Возле входа висела заляпанная желтым доска с невнятным названием «Архивный отдел службы специального назначения Генуэзы». Надпись была исполнена золотом по алому полю, из-под грязи над нею проглядывал уголок герба. Чуть пониже картонка кричаще извещала черным по белому: ”Ритуальные услуги”. Алиса в остервенении буквально пролетела пять ступенек вестибюля и завернула направо. По светлым длинным комнатам гулял сквозняк, кружил по полу скомканные бумажки и катышки пыли. Комнаты были пусты насквозь, только в одной с побитых печных изразцов пялилась гнусная кошачья морда.

Алиса передернула плечами, по гулкой лестнице взбежала на второй этаж. Там было так же пусто, только сквозь разбитое окно, выходящее на зады дома, цедился чадный дым: горели мусорные баки. Алиса зажала нос и рот, собираясь выскочить, но в конце анфилады что-то грохнуло и зазвенело.

Алиса выдернула «куин».

— Не стреляйте, сударыня.

— Вы кто?

— Легберт. Легберт Фриз.

— Какого черта!

— Я тут работал. Простите...

Он опять с грохотом уронил портфель и принялся на коленях собирать разлетевшиеся веером бумаги и стопочки из толстого синего стекла. Алиса задумчиво опустила оружие.

-- Если тут все такие идиоты, то я уже ничему не удивляюсь…

Легберт взглянул снизу вверх близорукими беспомощными глазами:

— Знаете, я тоже.

Государыня вздохнула, поискала взглядом, где бы присесть, и, не найдя ничего лучшего, с ногами забралась на подоконник.

— Ну, и где же остальные сотрудники?

Фриз тоже вздохнул, коротко взглянул на ее пистолет, снова вздохнул:

— Разбежались. Сейчас признаваться в принадлежности к нашей службе опасно.

— А вы?

— А я? — глаза у него стали еще беспомощней. — А у меня...

Он извлек со дна портфеля плоскую темную бутылку:

— Вот. Хотите коньяку?

— Мне нельзя, — вздохнула Алиса.

Легберт опять покосился на «куин», лежащий у нее на коленях:

— Понимаю.

Отвинтил матовую крышечку, забулькал, благо, посуды хватало, медленно отпил, поморщился, и, словно решив трудную проблему, хлебнул из горла. Улыбнулся Алисе:

— А вы ревизор из столицы?

— С чего вы взяли?

— Загар. То есть, наоборот.

— Нет, я отдыхать приехала. Ищу квартиру с мебелью.

— А это? — Легберт осторожно уставил палец на пистолет.

— Зажигалка.

Он поверил и оживился, улыбка была красивая.

— С мебелью не могу. А так сразу хоть весь «крысятник», если не боитесь.

— Чего?

— Всякого.

Он со вздохом отставил фляжку.

— Ну, складной кроватью я вас обеспечу. Я бы вас к себе пригласил, да у меня теща — зверь. Знаете анекдот про тещу?

— Это где химера?

— Ага.

Теперь они заразительно смеялись вместе.

— А здешняя мебель где? - спросила Алиса.

— Ну, увезли. В спешке. А я забыл... — Фриз тряхнул головой, отбрасывая волосы. — Понимаете, - сказал тихо, — я их здесь держал. Здесь бы искать не стали. Понимаете, «в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой»[1]... Если бы трибунал узнал... А я работал делопроизводителем. Ходят слухи, что и государыня, совпадение, правда?

Алиса пальцем погладила ребристую рукоять “куин”.

— А ... куда все разбежались?

— Ну, трибунал, ну, сразу, как город закрыли... - Легберт покраснел, словно сам был виновен в поспешном бегстве начальников. — А за остальными подогнали полуторку из сената. И взяли подписку о невыезде.

— А здание не опечатали?

— Зачем? От него шарахаются, как от холерных бараков. Извините.

Он потянул воздух. Казалось, дымом пахнет и здесь.

— Архивы сожгли. Кое-что еще горит... там. Это вам не неприятно? Можно поискать еще квартиру. Отдыхающие разбегаются. Говорят, будет бомбардировка. Но чугунка еще не перекрыта.

— Перекрыта, — Алиса слезла с подоконника. — Можно, я почитаю? Интересно.

— По...жалуйста...

Она смотрела в черный зрачок ружейного ствола, и холод бежал от кончиков пальцев, спешил под сердце. Еще немного — и даже не придется стрелять. Хрусткий елочный шарик, который глупый мальчишка вздумал таскать на веревочке, как щенка. А елку повалят, и весь их мир рухнет, а если и уцелеет кто, то уже никогда и ничего не захочет написать.

Выстрел грохнул, дымным чадом заволокло кухню, что-то обрушилось в настенном шкафчике, зазвенело выбитое стекло, резко запахло лекарствами и кисло – пороховой гарью.

— Черт возьми, — сказала Алиса, глядя, как на столешницу шлепаются тяжелые капли крови. — Тряпку дай, а то я тут позаливаю все к чертям.

Юлиуш молча протянул ей кухонное полотенце, и Алиса прижала им ссадину на лбу.

— Доволен? Труднее, чем писать?

— Я-а... -- Нижняя губа мальчишки дрожала, над дулом винтовки расплывался дымок. -- Извините.

Это уж было вовсе глупо. Алиса пожала плечами:

— Да чего там… Только в обморок ... не падай.

На щеки Юлиуша вернулась краска. А Алиса говорила и говорила, чтобы заглушить противный страх. Который, к счастью, приходит, когда уже все произошло, когда бояться уже поздно. Сколько бы она всего испортила — являйся он сразу. А так — это не со мной, это как во сне или дурацком синематографе: как не бывает и не может быть. Если в первом кадре на стене висит палка, в последнем ружье сопрут.

А это уже привычка, подумала она. Когда создатель стреляет в создателя. И с каждым разом у них получается лучше. Хороший довод. Надежный. И никакой попытки договориться.

Юлек подскочил поддержать.

— Я не хотел!

— Сейчас, -- Алиса закрыла и открыла глаза. — Найди бинт.

Юлиуш полез в подвесной шкафчик. С грохотом рассыпались коробки и пузырьки. Алиса подошла помочь, наклонила голову, чтобы рассмотреть раскатившиеся по поверхности шкафчика склянки, и впечаталась многострадальным лбом о железную ручку.

— Спасибо тебе, добрый фей, -- проговорила она, разглядывая в настенном зеркале результаты Юлековых трудов. Голова гудела, как с перепою, кровь не думала униматься, и в сочетании с кривой повязкой государыня выглядела, как жертва Песчаных войн — всех сразу. И лицо было желтое и опухшее, а потому в высшей мере демократичное. Граждане Генуэзы взрыдают.

— Поговорим! — резко сказала она. Была надежда мальчишку разозлить и наконец-то услышать правду. Какую – государыня едва ли понимала сама. Но чувство, что все вокруг что-то недоговаривают, стремятся выставить в лучшем свете, как будто жалеют ее… так, словно она больная или увечная, — это чувство возникло, как только она, соскочив на первом перекрестке с подножки привезшей ее в город полуторки, обратилась к первому же городовому с вопросом, как найти дом Юлиуша Раецкого. Она знала адрес – но не настолько подробно знала город. Опоясанный портупеей, как лошадь сбруей, жандарм посмотрел на нее, задумчиво покрутил пегий ус, вытащил серебряный соверен и долго, то так, то этак, разглядывал выбитый на монете профиль. Туда, миледи, сообщил наконец, указывая полосатым жезлом, вон в тот проулок и дальше по лестнице вверх, аккурат в нужный дом и упретесь, а только не советовал бы я вам, миледи, зря это все, потому как… Алиса оборвала его, сунув мелкую монету. Хранить инкогнито в этом городе было невозможно.

— Поговорим!

Юлек подобрал трясущиеся руки.

— Нет.

— Почему?

— Не о чем.

— Стрелять, значит, проще? Кто ж тебя выучил такому… знала бы – руки оторвала.

Скрипнула кухонная дверь, обрушив на пол последние осколки стекла. Алиса обернулась на звук.

— Ага, с головой заодно, — с невеселой усмешкой посоветовал вошедший. – Я всегда говорил, что королевская легитимность – дело кровавое.

Очень короткое мгновение ей казалось – летит, раскинув руки, срывая дыхание, и сердце бьется невпопад, грозя разорвать легкие… и нет ничего больше, кроме этих глаз, глядящих не в лицо, нет… Потом она поняла, что сидит, вцепившись в край стола так, что больно пальцам, не в силах поднять взгляда, а Хальк наклоняется над ней, осторожно разматывая неумело наложенную повязку, и от него пахнет уксусом и ромашкой, и еще табаком, рубашка пыльная, и надорван ворот, и на плече расплывается грязно-бурое пятно…

— Я приехала, — сказала она хрипло. В горле першило и хотелось плакать. – Одна, как ты просил.

— Пожалуйста, давай не будем выяснять отношения. Я… не хочу.

— Вот даже как?..

— Если ты думаешь, что это… от головы, ты сильно ошибаешься. Я в здравом уме и твердой памяти.

— Ну да. Были б мозги – было б сотрясение. Что с тобой случилось?

— А какой смысл? – она будто бы не слышала. Холодные твердые пальцы касались лица, и от этих прикосновений с ней делалось что-то непонятное. — Опять наговорим друг другу гадостей, кому от этого станет легче. То, что здесь и сейчас происходит… я пока ехала сюда, вдруг поняла, что ничто не имеет значения – абсолютный текст, вторжения… это все такая химера. Не могу больше, устала, сил никаких нет… хочу быть слабой. Обычной женщиной. Это плохо?

— Тебе бы поспать.

— Какие ж сны в том страшном сне приснятся… Если только все то, что ты сказал мне там, во сне – правда…

— Ты даже вот настолечко не представляешь, какая это правда.

— Тогда… что?

Ничего не выйдет. Даже если мы оба хотим одного и того же, вдруг поняла она. Под веками кружился и таял зеленый полумрак, просвеченные рыжим осенним солнцем сумерки сочились по капле сквозь неплотную кисею занавесей. От подушки пахло свежо и тонко – травами, летом. Когда наступает счастливый финал – книжка заканчивается. И жили они долго и счастливо, и умерли в один день. Если ткань этого мира – они сами, и каждое их слово, каждый жест и вздох вплавлены в него золотыми сияющими буквами, — тому, кто читает эту книгу, чужое счастье не нужно. То есть, теоретически, где-то там, в обозримом будущем, но не сейчас. Над вымыслом слезами обольюсь… Ибо катарсис – непременное условие резонанса. И значит, все зря.

А вторжения, абсолютный текст и все остальное – просто декорации. Не будет этих – будут другие. Так не проще ли, как говорил Даг, отпустить воду просто течь?

— Когда я ехала сюда, была совершенно уверена в том, что этот отказ от протектората – твоих рук дело.

— Как будто идея о независимости – бог весть какое новшество. Увы, но Сташиц придумал все это без меня. У него были… хорошие поводы. А теперь ты скажешь, что ничего нельзя сделать. Ведь это ж против принципов власти – признавать свои ошибки.

— Я не настолько консервативна.

Он улыбнулся, соглашаясь с ее словами – как с удачной шуткой. Уговаривая себя не злиться. Как там в известной книжке? спокойствие, только спокойствие!.. Миротворец, блин…

За те два дня, что прошли с момента его разговора с генералом Юмашевым, Хальк успел обдумать уйму способов добиться мирного исхода событий. Без потерь не обходился ни один из них, и невозможно было заранее предугадать, будут ли эти потери… приемлемы? кощунство так говорить, когда речь идет о человеческих жизнях, но как иначе, он не знал. И теперь ему казалось, что данное Кириллу Антоновичу обещание было верхом самонадеянности.

Противостояние будет бесконечным, поскольку никто не захочет уступить в главном. Даже придание Генуэзе особого статуса ничего в принципе не изменит. Всегда найдутся те, кто позавидует и потребует себе таких же привилегий, и будет совершенно прав.

Как было бы здорово исчезнуть из этого мира навсегда. Просто оказаться в стороне, и пускай дальше все катится без него… без них с Алисой. Собственно, сделать это нетрудно, в особенности Хранителю. Только где гарантия, что после такого исхода ткань мироздания, завязанная, как выяснилось, не просто на них вдвоем, а именно на противостоянии, не порвется в ниточки, не истлеет сама собой? Если выдернуть канву, что останется от вышивки? Проверять – слишком дорогое удовольствие.

А это значит, что способ есть только один. Без вариантов. Варварский, чудовищный в своей непогрешимости.

Возможно, это будет лучшее, что он успел написать за свою жизнь.

— Два дня, — проговорила Алиса.— У тебя есть два дня. То есть, уже меньше, чем один с половиной. Потом они просто разнесут город в пыль.

— Ты думаешь, я успею?

— Успеешь.

— По-твоему – я господь всемогущий? Это только злодейства совершаются быстро. Добрые дела всегда запаздывают. И… что потом?

— Потом… — она села, подтянув к подбородку простыню. Разве может быть еще какое-то «потом»? Когда все предельно ясно, и роли расписаны, а то, что с ними только что произошло – просто неудачный отрывок текста. Черновик. Сжечь и забыть.

Он смотрел на нее, потерянно улыбаясь, все понимая – и не умея поверить.

— П-понятно, — выговорил наконец и потянулся за рубашкой.

И в этот момент тяжким гулом накрыло пространство. Дом будто вздрогнул и осел, где-то наверху – наверное, на чердаке – зазвенело выбитое стекло; невпопад, бронзово, ударили часы в гостиной, пружина сорвалась с противным дребезжанием. Потом еще залп и еще.

— Что это? – крикнула она и не услышала своего голоса.

— Мессир! Эй, мессир, пустите поводья!.. Вам говорю!..

— Империал, если довезешь до Северной стороны!

— Дурака поищите, там же стреляют!

— Тут стреляют тоже.

Наверное, со стороны это и впрямь выглядело страшно: когда в тебя тычет «сэбертом» полуодетый тип с черным от пороховой копоти лицом. Лошадь шарахалась, дергала головой от звуков далеких разрывов, а когда свистнул кнут, понеслась как бешеная.

Улица убегает вниз, несутся в лицо лимонно-желтые заросли акаций, дико, невпопад, колотится сердце. Поворот, канонада копыт по брусчатке… Отсюда, с Красной горки, город как на ладони, высвеченный заходящим солнцем. Далеко – белой ниткой – бульвар Шарделя, укрытый редкой охрой платанов и тополей, опаловая гладь Артбухты, на которой застыли тяжелые громадины кораблей, издалека кажущиеся черными точками. Над горушкой Клеопатры, прямо над крышами военного госпиталя, пляшут прозрачные языки огня, черный дым ползет низко, стелется почти над водой, скрывая от глаз медленно переваливающуюся на мелкой волне шлюпку. Парус, вздернутый на мачте, предательски бел…

Дорога на Циммерманову слободку перекрыта, посреди улицы дымится свежая воронка, пыль оседает клубами, и в косых рыжих лучах солнца это кажется неправдоподобно красивым.

— Но, пошла!.. Мессир, пригнитесь!

Вывороченный с корнями каштан еще держится на краю ямы, но вот уже кренится, падает, раскатив по булыжнику желтые крупные «ежики». Пролетка проскакивает под рушащимися ветвями.

От взрывов дрожит и, кажется, проседает под ногами земля. Зарево встает над горизонтом – ровный оранжевый свет, в котором то и дело взрываются алые сполохи. Горят пакгаузы в Карантинной бухте. Склады горят тоже. Дрова и селитра. Мир похож на один огромный костер.

Приземистые двухэтажные домики этих улиц, были, казалось, припорошены пылью, хотя сюда-то, как раз, снаряды не долетали. Море здесь вдавалось в берег крутым изгибом, на западе вздымались меловые обрывы Маккензиевых гор, что делало обстрел с внешнего рейда практически невозможным. По обочинам улиц и между домами, во дворах, росли приземистые венетские сосны. На пушистой длинной иглице тоже будто лежал серый известковый налет. Ветер гнал вдоль тротуаров обрывки газет и прочий мусор, ерошил кусты акаций. Высохшие за долгое лето длинные стручки трещали, точно кастаньеты.

Моря за домами было не видать. Но разрывы канонады были слышны отчетливо, так, как если бы стреляли совсем рядом. Отблески далеких пожаров лежали на идущих низко предзакатных облаках.

Потом улица свернула, превращаясь в широкую обсаженную высохшими платанами аллею с двухэтажным особняком в конце. Дождевые потеки на облупленных стенах, выбитые стекла, пыль и ворох опавших листьев на щербатом крыльце. Хальк ни за что бы не поверил, что это – здание здешней школы, но болтающаяся на одном гвозде табличка над входом не оставляла простора для сомнений.

Впрочем, теперь в здании наспех развернули полевой госпиталь. Стараниями предусмотрительного Сташица, надо полагать.

В пустых гулких коридорах пахло карболкой и, опять-таки, пылью. Двери в классы были распахнуты настежь, вместо парт – ряды железных коек, и ни единого человека вокруг. Спроси кто сейчас, что он тут делает – Хальк едва ли нашелся бы с ответом. Тем не менее, он знал, что нужно ему именно сюда.

Безошибочным профессиональным чутьем угадав директорскую, он толкнул неплотно запертую дверь.

Просторный стол, застеленный, как скатертью, картой города, продавленное кресло, доверху набитая пепельница на придвинутой к нему табуретке. Шкаф со стеклянными дверцами, прислоненный к железному ящику сейфа карабин.

Хозяин кабинета стоял у окна, отвернувшись спиной, плыл в просвеченном закатным солнцем воздухе синий, знакомо пахнущий дым. От канонады мелко дребезжали в некрашенных рамах уцелевшие стекла.

— Я ждал вас двое суток, Александр Юрьевич, — дождавшись относительной тишины, сказал генерал Юмашев, не оборачиваясь.

На мгновение ему показалось, пол уплывает из-под ног.

— Какое сегодня число?

— Второе октября.

— Вы уверены?

— Милорд Ковальский, у вас неудачные шутки, — проговорил Юмашев обиженно и устало. – Сегодня второе октября, срок ультиматума истек в полдень, и еще почти шесть часов они ждали, что мы одумаемся. Потом… сами видите. Отвечать на обстрел с моря мы не можем… к тому же, никаких распоряжений из мэрии на этот счет мне не поступало. И теперь уже не поступит.

— Почему? Или Сташиц считает…

— Он уже ничего не считает, Александр Юрьевич. Милорд Сташиц погиб. Первым же залпом по ратуше…

За окном неумолимо синело, и сильней становился запах хвои, и почему-то казалось, что все происходящее – просто тяжелый болезненный бред.

— Где вы были все это время?

—А?.. – он будто очнулся. – Кирилл Антонович, здесь можно найти лодку?

[1] М.Булгаков.

Часть 4. Опоздавшие к свету. Глава 12

2 октября, 1894 год.

Генуэза.

Аккуратный трамвайчик полз по радужным рельсам: умытые стекла, медные обводы и лаковый блеск дерева. Поднимался в гору, старательно втаскивая на крутой горб улицы выкрашенные праздничным суриком вагончики. Звенел в синих, пахнущих бархатцами и палой листвой сумерках бронзовый колокольчик, длинная тень шпиля Морского собрания протянулась поперек безлюдной улицы. Залп был внезапен: как внезапно все противоречащее этой вечерней тишине. Треск разрывов, чадный дым, сполохи, огонь и тошнотный липкий ужас, равномерная канонада, которую после определенного момента перестаешь замечать - это потом. А тут тишина, наполненная мирным звяканьем, шорохом, перестуком колес по рельсам, вдруг вспарывается - и не слышно ничего. Ни звона бьющегося стекла, ни хруста дерева, ни криков. Глухота. Шум в ушах, как хлопанье сотен голубиных крыльев. Дробится небо. Крошево осколков каплями росы в волосах. Кровь на ладони. И в этой беззвучности мир расползается на клочки, скручивается рельс, опрокидываются вагончики и срезает картечью пыльную еще зеленую листву. А время в тебе точно остановлено, и это медленное безмолвное падение, толчок огня - и только потом, когда ты уже лежишь, вбившись в брусчатку, удивляясь, что не больно - тяжелое, надсадное, буханье карронад.

Сначала взрывы и огонь, разлет щепок и стекла — и только потом звук. И тряпичные куклы убитых людей.

Горячий толчок в спину и затылок, запах дыма, зазубренные ощепья трамвайных стенок... Старушка с палкой... ей не понадобится палка. «Мне отрезало голову трамваем на Патриарших...»[1]. Она подумала, что уже умерла, но по некоей странности еще видит все происходящее и слышит…

-- Госу-да-рыня...

Алиса трясла головой, и стеклянное крошево, как брызги, сыпалось из волос. Тролль разбил зеркало.

Феличе лежал, неловко привалясь к колесу, из правой ноги чуть выше колена сочилась кровь.

— Только г-глоток бензина... м-может спасти несчастного... кота...

Губы его шевелились, и Алиса слышала — только его, ничего больше. Она подползла к Феличе на коленях, чувствуя, как по ниточке расползаются на булыжнике дорогие шелковые чулки, и кровь сочится из царапин – прохладная, как вода… это просто разорвана на бедре юбка… она так и не успела переодеться, но это все равно, никто ничего не видит. Кроме пыли, грязи, крови...

— Что вы здесь делаете?!

— Не... кричите...

— Я не кричу.

Опять ударил залп, их осыпало стеклянное крошево. По наклоненной стенке трамвайчика застучала выбитая щебенка и железо. Феличе рывком втащил государыню за колесо.

Она освободилась от его руки, начала расстегивать кремовую блузку -- пять десятков пуговок. Пальцы не дрожали. Деловито оторвала рукав и стала перевязывать Феличе, руки работали сами (странно вот, пригодилась наука), а в пустую гудящую голову лезли мысли, как она выглядит со стороны, и про то, что до сих пор ощущает на себе прикосновения чужих рук… нет, не чужих, а впрочем, теперь-то какая разница. Он же бросил ее, исчез, не сказав ни слова. Поймал у ворот пролетку – и все, а ты крутись как знаешь в этом водовороте огня и металла. С ума они там посходили, что ли? Видимо, она произнесла последнюю фразу вслух.

— Сегодня второе, -- произнес Феличе. – Второе октября.

Алиса надела блузку и стала застегивать пуговку за пуговкой, медленно и методично. Голую руку холодил ветер. Подсознание сыграло дурную шутку, она думала, в запасе еще день. Начали ровно в шесть пополудни. А могли бы и в полдень, а это значит, что Даг, хоть и сомневался, а сдержал клятву. Черт возьми, ей нужно туда!

Направление стрельбы сместилась. Осколки перестали сыпаться, и Алиса разогнулась, посмотрела по сторонам. Немногочисленным раненым оказывали помощь; уцелевшие приходили в себя, распрямлялись, оглядывались, пытаясь найти себя в обезумевшем мире.

Алиса подала руку Феличе:

— Вы сможете идти?

Пыль, кирпичное крошево. Окрашенная закатным солнем пустота улиц. Как в страшном сне. «Внимание, граждане, эта сторона улицы особенно опасна при артобстреле»” Снилось это когда-то? Привиделось в пугающей сказке без начала и конца, заброшенной создателем и продолжающей жить по каким-то своим законам? Просто было?

Когда-то давно она описала этот город в одной из своих сказок. Теперь, по закону абсолютного текста, он просто исчезает с лица земли. Как карандашные строчки под школьным ластиком. Она виновата?

Феличе часто останавливался и вытирал пот со лба. Лицо разукрасили грязные потеки. Это не со мной, думала Алиса. Со мной ничего такого не может быть.

Потом какой-то кусок просто выкрошился из памяти. Как тот день, которого ей не хватило. Они лежали в пещерке на обрыве, внизу было море, сверху свешивались корни, отряхали песчаные комки.

— Я виноват, - сказал Феличе. – Я очень виноват перед тобой. Безмерно.

Государыне не было видно его лица в полутьме, а почему-то — очень надо было увидеть. И канонада.

— Молчи, пожалуйста, не спорь. Времени очень мало, я не успею…

Склон вздрагивал. Покачивался перед входом бурьян.

— Это я велел Айше стрелять тогда, на коронации. И в Эйле… и потом… он имеет полное право поступать так… даже смертники имеют право защищаться. А я… иначе не мог. Прости меня.

Смысл слов отлетал, как дым пожарищ. Мутилось в голове. Если я осознаю все то, что он мне сейчас сказал, я сойду с ума, поняла Алиса с ужасающей отчетливостью. Я не буду думать об этом сейчас, сказала она себе и улыбнулась, вспомнив, что это слова из запрещенной книжки. Как ни крути, а весь их мир вторичен, сложен, как витраж, из чужих слов, мыслей и чувств. А своего-то и нет ничего. Ну и плевать. Не буду думать об этом сейчас, подумаю лб этом завтра.

— Не говори. Береги силы. И... — она сунула ему в ладонь горячую рукоять “куин.”

— Только без глупостей.

— Что ты!

Ей показалось, он улыбается. И глаза или синие, или зеленые, но яркие.

Он еще говорил – много и сбивчиво, слова скользили, как соленая прибрежная галька… как песок меж пальцев… выкрашенные алым и черным дымы вставали у горизонта. Она не понимала. Как это – имеет право? Она может рассказать каждую минуту его жизни за последние сутки. Точно так же, как и своей. Она совершенно твердо знает, что за эти сутки Хальк не успел написать ни строчки… Но мир вывернут наизнанку, и черное стало белым. И, в конце концов, Феличе – Хранитель, кому и знать, как ни ему…

Но – как он мог?!!

— Государыня...

— Что?

— Можно, я тебя поцелую?

Горячая рука легла на затылок. Лихорадка, машинально отметила она.

Почему я ничего не чувствую? Сердце плывет и сбивается с ритма. Обманули, как дурочку, как наивную девчонку, заморочили, поманили призраком счастья… Зачем?

— Это не жалость, ясно? — Алиса неловко ткнулась щекою в колючий свитер Феличе:

— Да.

Эта покорность заставила ее выскочить из пещерки и заскользить по обрыву, забыв про боязнь высоты.

— Кирилл Антонович, здесь можно найти лодку?

— Лодку? Зачем вам лодка? Два слова – и забирайте под свое командование любую канонерку. Да хоть «Маргариту», вон у бона качается. Только зачем?..

— И по ней откроют огонь тотчас, как мы вывернем из Каламитской горловины. Воля ваша, генерал, но я еще поживу. Лодку найти помогите – и на том спасибо, дальше я уж сам.

Юмашев еще минуту смотрел на него, как на сумасшедшего. Потом неуверенная надежда проступила на его худом, покрытом многодневной щетиной лице.

— Очень хочется верить, Александр Юрьевич, что вы сами понимаете, что вы делаете. В противном случае я буду считать себя виновным и в вашей смерти тоже.

— Ну, уж нет, — Хальк улыбнулся. – Такого удовольствия я вам не доставлю.

— Фигу тебе, а не лодку, — сказал Антон Ковальджи — давешний знакомец Халька – и в подкрепление собственных слов скрутил и сунул под нос Ковальскому удивительно обидную дулю. – Знаем мы эти штучки. Начинить лодку порохом с селитрой, подогнать поближе к вражескому флоту – и подпалить. А ветра, между прочим, нету, штиль полный, между прочим. Стало быть, ветром ее не снесет, а отплыть так, чтоб взрывом не зацепило, ты не успеешь. Так что ненормального геройства нам не надо.

— Не надо, — согласился Хальк.

— Да?

— Да.

Антон состоял при штабе Юмашева инженер-майором, поскольку, как выяснилось, именно этому – артиллерии и прочей пиротехнике – всю свою прежнюю подпольно-военную карьеру и посвятил. За что, коненчно же, следовало сказать спасибо его создателю, но заморачиваться сейчас такими пустяками никто не собирался. И, понятное дело, в профессионально деформированные мозги мессира Ковальджи никак не могла прийти простая мысль о том, что лодки нужны людям не столько для того, чтобы взрывать чужие корабли, сколько для того, чтобы на них плавать.

Пришлось объяснять.

— И куда ты собрался плыть? – выслушав, деловито спросил Антон.

— Мне позарез нужно попасть на флагман Короны.

Ядовитая ухмылка враз сползла с Антонова лица.

— Пойду простыню в госпитале у медсестриц попрошу, — сказал он после недолгого молчания. – Иначе они нас точно расстреляют.

Тропинка вихляла по заросшему склону, змеилась по краю обрыва, почти невидимая в темноте, то и дело подсовывая под ноги – узловатые корни деревьев, мелкие острые камни, битое стекло. Саднили разбитые колени и ладони, – она не помнила, сколько раз упала,. Под ноги смотреть было бесполезно: полная мелких пакостей тьма, — и поэтому государыня смотрела на город, цветным покрывалом огней обнимающий черные бухты. Огни, рыжее, зеленое, алое кружево огней… яркие, похожие на волшебные тропические цветы языки пожаров… она никогда не думала, что горящий город – это так красиво.

По иронии судьбы, тропинка вывела на зады того самого здания «крысятника», из которого она ушла сегодня утром. Или позавчера? Куда, интересно, девалось время? В окнах было темно, и только в подвальчике, у самой земли, теплился выставленный на подоконник свечной огарок.

Государыня присела на корточки, заглядывая в отворенную форточку.

На придвинутом к стене кожаном диване, тесно сдвинув головы, будто заучившиесе гимназисты, сидели штатный цензор окружного централа мессир Легберт Фриз и походая на пьяную лису девица. Сходство довершала свисающая с плеча лисья же горжетка, совершенно не идущая к красно-белому с вышивкой и кружевами платью в народном стиле. Девица хихикала, то и дело прикладываясь к объемистой бутылке – судя по этикетке, коньячной. По той легкости, с которой удерживала бутылку изящная ручка, можно было предположить, что коньяка там осталось немного. Об этом же говорило и то, с какой настойчивостью девица пыталась обнять собеседника. На беднягу Фриза жалко было глядеть, так он краснел и пытался отодвинуться подальше. Но лежащая на коленях пухлая папка с разлохмаченными страницами мешала, а девица, между тем, продолжала гнусные посягательства.

Алиса несильно стукнула костяшками пальцев в стекло. Свечка мигнула. Легберт вскинул голову, поправляя на переносице очки.

— Кто здесь?

— Легберт, впустите меня!

Он отложил папку, отцепил от локтя коготки настырной барышни и подошел к окну. Привстал на цыпочки и прильнул к стеклу, прислоняя глаза ладонью, чтобы разглядеть хоть что-нибуь в темноте.

— Это вы?!. Что… вы ранены?! Карина!!

— О господи… — Алиса в замешательстве коснулась разбитого лба. Она и забыла, как выглядит. Удивительно, что Фриз ее вообще узнал.— Легберт, откройте мне дверь.

— Сейчас… Кариночка, вы меня подождите, я сейчас, быстро!..

Только обойдя здание и оказавшись перед крыльцом, Алиса поняла всю бессмысленность недавней сцены. Дверь в «крысятник» была сорвана с петель, на крыльце горой навалена сломанная мебель – в основном, почему-то, канцелярские столы; видимо, из них пытались устроить баррикаду. Кое-где в этих руинах тлели ленивые угли: полированое дерево горит плохо.

— Вот, давайте руку, я помогу вам… Там в коридорах такое творится… А что случилось?

— А вы сами не видите?

Он опять поправил очки. На носу осталась густая полоса сажи. Даже если небо упадет на землю, он осознает это лишь тогда, когда кто-нибудь ткнет в обломки пальцем, безо всякого раздражения отметила про себя Алиса. Бывают же такие счастливцы… Спрашивать его о том, что происходит в городе, бесполезно. Равно как и просить помощи. Бедный Феличе. Долго же ему придется ждать.

— У вас… кровь, — вдруг сказал Фриз. В голосе его был такой ужас, что Алисе и впрямь стало страшно. Она опять потрогала ссадину на лбу.

— Пустяки. Мне нужно в мэрию.

– Вот… и вот… Что с вами?!

— А это еще что за швабра?! Фриз, что это такое, я вас спрашиваю?!

Наверное, со стороны это выглядело очень глупо. И пошло. На захламленном крыльце, посреди разгромленного города стоят двое, и мужчина трогательно обнимает женщину за плечи, а другая женщина, уперев руки в крутые бока, будто рыночная торговка, орет на них, кривя раскрашенное дорогой косметикой лицо.

— Легберт, вы только не пугайтесь, это всего лишь обморок. Мне нужно сесть. И чашку кофе.

Идиотка, откуда взяться кофе в городе, где от кофеен и магазинов остались развалины и груды битого стекла?

— У меня только коньяк. И шоколадка. Карина, дайте бутылку.

— Еще чего! – сказала девица скандально.

Осторожно, как будто Алиса могла прямо в его руках рассыпаться в пыль,Легберт усадил государыню на крыльцо, в два шага поднялся по ступеням и без единого слова вынул из рук девицы коньячную бутылку, которую та, разумеется, принесла с собой.

«Только глоток керосина спасет несчастного кота»… Там, на бульваре, что-то такое говорил ей Феличе. Алиса отхлебнула порядочный глоток, пожала плечами в ответ на уничтожающий взгляд Карины. Взяла протянутый Фризом платок. Похоже, действительно кровь…

— Мессир Фриз, — сказала она отчетливо, видя, как пьяная ухмылка сползает с лица Карины. – Мне очень жаль, что я прерываю вашу вечеринку, но вам придется проводить меня в мэрию. А потом, если… в общем, вы с веслами управляться умеете?

— Нет.

— Тогда вам придется научиться.

Снизу монитор казался огромной железной скалой. Обросшей ракушками, водорослями, мягкие черные пряди которых колыхались в такой же черной воде, путаясь в отражениях далеких огней. Лодку покачивало на мелкой волне, и от этого тошнило и кружилась голова. Саднили стертые веслами ладони. Они ожидали, покуда спустят трап, вокруг стояла ватная тишина, не нарушаемая даже плеском воды, – так всегда бывает, когда в стрельбе вдруг возникает перерыв, — и в этой тишине было слышно, как наверху, на палубе, с негромким шипением вращаются орудийные башни, щелкают верньеры прицелов. Лучи прожекторов, будто крылья огромных бабочек, гладили небо, в дождевых струях вспыхивали радуги. Зрелище было феерическое.

Магистр Вторжений Метральезы Даглас Киселев тоже смотрел на город. Можно было только догадываться, о чем думает этот человек, но у генерала Юмашева, по-видимому, не было ни малейшего желания размышлять на эту тему.

— Вы пришли сообщить, что принимаете требования Короны? – спросил Киселев, не оборачиваясь. Разумеется, ему уже успели доложить… но едва ли сообщили все.

— Я пришел сказать вам, чтобы прекратили обстрел.

— На каких основаниях, милорд генерал?

— Государыня сейчас находится в Генуэзе, — сказал Хальк. — Этих оснований достаточно?

Все-таки Киселев повернулся. И Хальк остро пожалел о том, что вообще открыл рот. Нельзя так поступать с людьми. Особенно когда эти люди почитают тебя лучшим другом и вот уже несколько лет свято убеждены в твоей гибели.

— Ну конечно, — сказал магистр наконец и прикусил едва заметно подрагивающую губу. – Мать твою, как же я сразу-то не додумался. Такой концерт – и без твоего участия. Ну не бывает же! И где мне ее теперь искать?

— Понятия не имею, — честно сознался Ковальский. – Мы расстались – а это было аккурат в момент начала обстрела, — на Госпитальной. Кажется, дом шестой.

— Место жительства пресловутого Юлиуша Раецкого.

— Совершенно точно.

— П-понятно. Одного в толк взять не могу. Зачем вам артиллерия в ваших семейных разборках?

В общем, это был вполне удобный и понятный повод дать Киселеву по физиономии и, таким образом, решить одним махом кучу проблем. Начиная от магистерской истерики и заканчивая так и не состоявшимися дружескими объятиями.

— Прикажите послать своих людей на берег, — осторожно вклинился Юмашев. – А заодно отдайте приказ о временном прекращении обстрела… скажем, до окончания переговоров, которые начнутся, едва отыщется государыня.

— А еще, Кирилл Антонович, распорядитесь, чтобы береговая охрана и городская полиция помогла людям магистра в их поисках, — сказал Хальк и повернулся к Дагу.

— Да, кстати, — сказал он. – Горячая вода и спирт у тебя найдутся? Ну и бинты, разумеется.

Она и не заметила, как пошел дождь. Отвесная, подсвеченная угасающими пожарами, исполосованная лучами прожекторов водяная стена встала над черным морем, будто отделяя его от города. Улицы превратились в бурные потоки, а лестницы – в водопады. Тащило водой по ступеням обломанные ветки, мусор, песок. Алиса едва не упала, и чуткий Фриз поддержал ее под локоть. Жалобно всхлипнув, сломался каблук. Государыня присела на парапет, расстегнула узкие измочаленные ремешки босоножек. Ногам стало холодно и свободно. Алиса подумала, что босиком будет трудно, она же не привыкла…

Удивительно, но обстрел с моря прекратился. Хотя в городе продолжали стрелять. Морская пехота, береговая охрана, полиция, ополченцы, патриотично настроенные идиоты… да мало ли у кого в руках могло оказаться оружие этой ночью. Черное пространство прибрежного парка и прилегающих улиц было похоже на сотканную из трассирующих нитей сеть.

Где-то там, в переплетениях этой сети, заблудились Феличе, Хальк и Юлиуш Раецкий. И ниточки от них тянутся к ней, и вот-вот будут оборваны случайной пулей. Она подумала, что бредит.

— Ну, и долго мы тут стоять будем? – с негодованием поинтересовалась мона Халка. Алиса и забыла, что цензорша увязалась за ними следом. – Нам куда, собственно, нужно? В мэрию?

Поудобнее закинув на плечо похожую на облезлую крысу мокрую горжетку, мона Халка поозиралась по сторонам, удовлетворенно кивнула, завидев вывеску ближайшего ресторана (в чудом уцелевшей стеклянной витрине горели газовые фонари, и табличка извещала, что есть свободные места, подумать только!) и направилась прямиком туда.

— Она сошла с ума, — сказала Алиса.

— О, нет, миледи! Она сделает все как надо… в отличие от меня.

— У нас нет времени ждать.

— Все равно так будет быстрее.

Он оказался прав. Мона Карина вернулась буквально через минуту. И сообщила, сворачивая золотую пробку с новой коньячной бутылки, что сейчас им подадут авто – за счет заведения, разумеется! – и они могут ехать хоть в мэрию, хоть к черту на рога. А с нее хватит. Она отправляется домой – спать!

Дальнейшее помнилось с трудом. Всплывал в памяти мокрый парк, розовые дорожки фонарей в дождевой пелене, смутно белеющие статуи…

Черная, быстро наполняющаяся водой воронка, поваленные деревья, скрип стекла и камня под колесами авто, шипящие под струями воды уголья… оцепление, офицер в синем мундире машет рукой, веля поворачивать прочь. Мэрия.

— На Шарделевскую пристань, — сказала Алиса.

Водитель без единого слова развернул машину.

— Вы поможете мне достать лодку?

Он обернулся, Алиса увидела изрытую оспинами щеку, прокуренные усы, удивленный блестящий глаз.

— Если вам утонуть охота…

— Тогда поедемте, — сказала Алиса жалобно.

[1] М.Булгаков.

Часть 4. Опоздавшие к свету. Глава 13

3 октября, 1894 год.

Генуэза.

Потом она никак не могла вспомнить, как оказалась в этой просторной, с высокими потолками комнате, но хорошо запомнила запах – натертого воском паркета, увядающих цветов и старой бумаги. Так пахнет в старых библиотеках… но книг тут не было, вдоль стен стояли канцелярские шкафы, и сквозь занавешенные желтыми шторками дверцы было видно, что на полках тесно уложены картонные папкис бумагами.

(На самом деле, Алису задержали на Шарделевской пристани. Кто-то из офицеров, стоявших там в оцеплении, ее узнал… а дальше все было банально и просто, и прочему-то оказалось, что единственное целое здание в этой части города – это окружной департамент печати и безопасности, разместившийся в закрытой за ненадобностью муниципальной библиотеке.)

Было очень тихо, и слышно, как в углу комнаты глухо отщелкивают время напольные часы. Тяжело ходил из стороны в сторону круглый бронзовыймаятник, карта Метральезы была выгравирована на нем… материки, точки городов, реки, как вздувшиеся вены. Такой мир не может быть всего лишь чьей-то выдумкой, подумала Алиса. А даже если и так – какая разница. Главное, что он живой, и все, кто внутри – живые тоже. И никому нельзя позволить, чтобы стало иначе.

Распахнулись за спиной высокие двери, где-то в путанице коридоров зажегся свет. Несколько человек, переговариваясь между собой, вошли в кабинет, расступились, выпуская вперед магистра Вторжений. Даг был бледен едва ли не до синевы, в парадном мундире с магистерской звездой и аксельбантами – и когда успел?.. стоящий рядом с ним Ковальский казался бедным родственником. Они были так похожи, что Алисе сделалось дурно.

— Государыня! Вы нашлись!.. – это кто-то из свиты.

Она досадливо взмахнула рукой.

— Милорд Киселев, — сказала в установившемся молчании. – Я буду вам крайне признательна, если вы арестуете этого человека. Сейчас.

У него сделалось изумленное лицо.

— Я не ошиблась, — сказала Алиса. – И… выйдите все.

Отвернувшись, она разглядывала свое отражение в стеклянной дверце шкафа. Всклокоченные волосы, разорванная в клочья блузка, если отойти подальше, станут видны босые ноги. Плевать. Шаги прозвучали за спиной, чужое дыхание коснулось затылка.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — сказала она резко, полагая, что догадывается, с кем говорит. – Я заранее знаю все, что ты мне скажешь. Только, знаешь ли, подло это… ведь ты же обещал!..

— Я сделал все в точности так, как вы приказали, миледи, — сказал из-за спины Киселев. В голосе были обида и недоумение. – И даже ваше последнее распоряжение…

— Уведите меня отсюда, Даг. Я… не могу больше.

Он без слов накинул ей на плечи непонятно откуда взявшуюся шинель. Жесткий воротник с колючими офицерскими нашивками уперся в щеку, от него пахло табаком и оружейной смазкой. Теперь все будет хорошо, подумала Алиса. От близких слез першило в горле и щипало глаза.

Дождь утихал. Еще брызгали на лицо мелкие, пахнущие сладко, как в начале лета, капли, глухо шумели над головой платаны. Небо за их кронами было мутным, подсвеченным заревом далеких пожаров.

В заднем дворике бывшей библиотеки было тесно: две невесть откуда взявшиеся в этом разгроме представительские «каталины» занимали все пространство, лоснились в свете фонаря над крыльцом их бока.

— Поезжайте, генерал, — сказала государыня Юмашеву. – Я буду ждать вас на флагмане поутру… с отчетом. Как глава военного округа, в условиях чрезвычайного положения… одним словом, вам предстоит подписать уйму разного рода бумаг. Тем паче, что больше-то все равно некому.

Едва ли он будет подписывать хоть что-нибудь, подумал Хальк, глядя, как генерал, ссутулив спину, садится в поданное к крыльцу авто. Да ему проще застрелиться… вот прямо сейчас, в обшитом лаковым деревом и кожей салоне, чем взять в руки перо. После всего, что эти люди сделали с его городом… Хлопнула дверца, побежали, распахивая ажурные створки ворот, ординарцы… переваливаясь на рытвинах мостовой, «каталина» с урчанием вывернула на площадь. В свете фар нарисовалась черная фигура на постаменте. Адмирал Шардель, склонив набок голову, смотрел на растерзанный город, небо было синим и глубоким в редких разрывах туч.

Взрыв был коротким и неожиданным. Сыпануло картечью осколков, взметнуло в обжигающем воздухе палую листву, повалились разорванные кружевные ошметки ворот. Алиса упала на крыльцо, — вернее, ее повалили, — она почувствовала, как легшая на затылок чужая рука вдавливает голову в мокрый гранит.

— Да-аг?! Что это?..

— Лежи. – Горячий шепот в ухо. — Просто лежи. Сейчас все… закончится.

Она вывернулась из-под руки, мотнула головой, стряхивая налипшие волосы. Хальк стоял над ней на коленях, укрывая шинелью, она видела его лицо близко – глаза в глаза. Это машина… неразорвавшийся снаряд… генерал… то, что он говорил, долетало обрывками. Она чувствовала, как у него дрожат руки, и это почему-то было самым важным. Потом набежала охрана, его оттащили.

— Государыня?

Даг подошел бесшумно, помог подняться. Он что-то говорил, и все вокруг тоже – она ничего не слышала, люди вокруг казались ненастоящими, они двигались, шевелили губами, как куклы… она ткнулась лицом Дагу в плечо, в колючее шитье аксельбантов, и только тогда поняла, что может заплакать.

Медикус, привезенный из города по приказу Дага, оказался детским врачом. Глупее могло бы получиться, только если бы они нашли, скажем, патологоанатома. Но судовой врач лежал в капитанской каюте с тяжелейшей контузией, выбирать было не из чего.

Хмурый перепуганный до смерти интеллигентный дядька походил вокруг усаженной в кресло государыни, пощупал пульс, шевеля бескровными трясущимися губами, посветил зеркальцем в глаза и невнятно пошептал на ухо, диагностировал сотрясение мозга в сочетании со множественными ушибами и ссадинами, кои ему, специалисту по детским болезням, лечить никак невместно, и отбыл на берег, оставив после себя в тесной каютке запах дорогого одеколона, карболки и тоски. Напоследок он, правда, слегка пришел в себя и прописал пациентке полный покой, питание и уход. Алиса хмыкнула. Покой…

Самым лучшим в этом состоянии было отоспаться. Или хлебнуть сладкого кофе, чтобы перестала кружиться голова. Еще мог помочь шоколад. Но из всех возможных средств доступен был только обжигающе крепкий и на редкость противный бренди. Этим самым бренди вернувшийся Даг обрабатывал Алисе ссадины, щедро поливая из бутылки марлевый тампон.

Они опять были на «ты», как тогда, до ее отъезда в Генуэзу, но сейчас ей совсем не хотелось думать о том, что этому причиной. Во рту все еще стоял кислый привкус пороховой гари, и ощущение того, что на затылке лежит чужая ладонь, никак не проходило.

— Тебе лучше вернуться в столицу, — Даг прижал тампон к длинной царапине на ее щеке, и Алиса остро пожалела, что не может показать ему язык. Все-таки больно чертовски.

— Еще чего!.. Как ты думаешь, если я уеду, здесь все успокоится само собой? Мэр убит, начальник военного округа тоже…

— Я останусь. И эскадра.

— И потом опять будут говорить, что я сама ничего не решаю. Что я кукла в чужих руках.

— Кто будет?

— Все, — сказала она и отвернулась.

Твердые холодные пальцы за подбородок развернули ее лицо к тусклому свету корабельного фонаря. Безжалостно припечатали тампоном ссадину на переносице. И в углу рта.

— Понятно.

— Ты говоришь сейчас, как Феличе. Кстати, его нашли?

— Нашли, — сказал Киселев. По его мнению, лучше было бы, если б наоборот, но… все случилось, как случилось. Он не знал, до сих пор не мог решить, следует ли рассказать Алисе обо всем, до чего он доискался в своих летних странствиях. Наверное, стоит, только где найти такие слова?

— Не переживай. – она слизнула протекшую к углу рта спиртовую струйку. Может, и в самом деле послушаться Дага? Напиться до потери сознания и уехать. – Я все знаю.

— Что именно? – поинтересовался он осторожно.

— Все. И про то, как он меня нашел, и про коронацию… и про все остальное.

— И… что?

— Наверное, Феличе прав во всех своих поступках. У него были причины так поступать. Это звучит чудовищно, я знаю, но ты выгляни наружу и посмотри на город. Думать, что все кончается Армагеддоном, могут только те... хм, писатели, которые «на ура» проскользнут крысятник. По причине своей несусветной бесталанности. На самом деле, Армагеддон – это всего лишь промежуточная стадия. И тот, кто это сотворил, за все ответит. До самого последнего слова. До запятой.

Алиса резко тряхнула головой и сморщилась.

— Но это потом. А пока к черту обиды и политику. Людям нужны еда, вода и тепло. Прежде всего. А потом пусть обвиняют нас во вмешательстве и что им там еще треснет в голову.

Интересно, подумал Даг, как это кошки умудряются упасть на лапы, даже слетев с низенькой табуретки? Вниз спиной. И не помнят, как приплясывали на этой самой табуретке, так, что искры сыпались с хвоста и усов. И это женщина, час назад умирающая от несчастной любви. Дагу стало обидно.

— В общем, так, — продолжила государыня, — я хочу знать, что происходит. Конкретно. На флоте, в городе, в береговом оцеплении. Без ваших этих смягчений. Еще. Мне нужно зеркало, горячая вода, пристойная одежда.

Даг хмуро кивнул.

— Дальше. Телеграфируй, список я сейчас продиктую. Эти люди должны быть в Генуэзе самое позднее завтра. Поездом, морем, Чаячьим Мостом – мне наплевать, это их дело. Но обязаны быть. А через полчаса я жду здесь адмиралов, командира морской пехоты, магистрат в полном составе… да, я знаю, что Сташиц убит… крысятник и этого... главу здешней церкви... предстоятеля, патриарха...

— Епископа Генуэзского, - подсказал Даг. — А если он откажется прийти?

— Препроводить. Со всей возможной учтивостью. На колени встань. Или я сама к нему пойду.

— Тебя распнут.

— Даг, ты же знаешь: куда проще убить символ, заочно. С живым человеком труднее.

— Ты хочешь мне это доказать?

Они оба прекрасно понимали, о чем, а вернее, о ком сейчас речь. И Даг в который раз проклял свою врожденную порядочность, мешавшую называть вещи своими именами. Из донесений, которые ему удалось собрать за те часы, что прошли с момента прекращения огня, он совершенно твердо знал: у Ковальского не было ни минуты, чтобы взяться за карандаш и бумагу. Как, впрочем, и у Алисы. Или она предпочитает этого не помнить?

А еще он никак не мог понять, почему она вот так сразу, безоговорочно, разрешила себе поверить в то, что Ковальский – виновен. Даг не считал себя вправе влезать в чужие отношения, тем более, что уж эти-то отношения были более чем странны, — но понять все равно не мог.

Даже самым страшным преступникам дают возможность оправдать себя, защититься… а всякая нормальная женщина всегда до последнего будет стоять за того, кто ей дорог, пускай даже весь мир убежден, что он преступник…Интересно, Хальк понимает все это? Благодарение господу, если нет.

Ей так легче, что ли? Считать, что он виновен? Что нужно сделать, чтобы так оскорбить женщину?! Даг подумал, что не хотел бы оказаться на месте Халька, и желчно усмехнулся краем рта, поняв, что и сам давно уже, в сущности, угодил в ту же ловушку.

— Не-ет, — отвечая на его невысказанный вопрос, зло сказала государыня. - Так просто никогда не бывает.

Они встали сразу все — и военные, и штатские. Кроме девицы. Девица занимала центральное кресло — мягкое, с гобеленовой обивкой — закинув полную ногу за ногу и немного нервно подавшись вперед. Длинные рыжие волосы разбегались по плечам в загадочном беспорядке. Девица была бы хороша – если бы не помятое лицо и столь же помятое платье: красное, в народном стиле, с шитьем, рюшами и шнуровкой. Довершала туалет мокрая лисья горжетка. Алиса смотрела в стеклянные зеленые глаза на лисьей морде и тщетно пыталась вспомнить, где она видела и эту лису, и ее чертову хозяйку. Наверное, вспомнила бы, если б не гудящая голова.

— Здрасьте, — сказала девица развязно. – Это мы тебя ждали?

Никто не ответил. По рядам присутствующих пронесся страдальческий вздох. Господи, как же они меня боятся, подумала Алиса. Это было почти физически неприятно.

Она пробежала глазами по лицам, выделяя незнакомые. Двоих-троих она точно не знала. Многих помнила смутно. Все-таки провинция, даром что центр округа.

Дагов ординарец придвинул государыне кресло.

— Позвольте представить, — как на светском приеме, проговорил Даг. — Миледи Карина Халка, глава цензорского комитета окружногодепартамента печати и безопасности. Магистры образования и финансов милорды Алькен и Флопп. Мессир Шатье, секретарь Централа. Милорд адмирал Верлен, канцлер. Это все, кого удалось найти. Пока.

Вышеназванные мессиры учтиво склонили головы. Интересно, что затеял Даг? Алиса утомленно прикрыла глаза. В конце-концов, удобнее наблюдать из-под ресниц.

Даг отчего-то забыл представить ее. Или сделал это нарочно. Девица поедала государыню взглядом. Вероятно, будь вокруг одни мужчины, она бы чувствовала себя уверенней. Или Алиса приписывает моне Карине свои грехи? Или… они уже встречались?

— Прошу прощения, леди, лорды, господа, что я прервал ваш ночной отдых...

Лица присутствующих изображали такое искреннее внимание, что милордов хотелось прижать к груди, поочередно и вкупе, и облобызать, обливаясь слезами восхищения.

— Расстрелять, — сказала Алиса.

— А?.. — Даг прервался на полуслове и ошеломленно уставился на нее.

— Можно утопить, — государыня потрясла головой и потерла глаза, — только быстрее. Все спать хотят.

— Почему?! — вопросил адмирал Верлен, искренне принимая на веру ее слова.

— За измену Короне и... мне.

— Прав не имеете! — фальцетом выкрикнул Флопп. Определенно, нельзя брать на ответственную работу человека с такой фамилией. Или это имя?

— Имеет, — вздохнул Алькен, и Алиса наконец вспомнила его. Алькен приезжал в Эрлирангорд за жалованой грамотой. Вот тоже запомнил. А детям рассказал?

Она подергала сбившийся бинт на лбу. Вместо короны.

Мона Карина заозиралась на всех:

— Это что? Это шутка? Зачем вы ее сюда привели? Она кто?

Алькен прикоснулся к мягкому плечу:

— Не бойтесь. Полагаю, они сделают это с наибольшей гуманностью.

Девица застыла с открытым ртом. Алиса наконец вспомнила: там, в централе, вместе с Легбертом… они читали роман, склонясь головами над пухлой папкой с рукописью И потом эта Карина нашла для нее авто.

Даг быстро подошел к Алисе, заслоняя ее от остальных, наклонился:

— Что с тобой?

— Мне очень плохо, Даг. Делайте с ними, что считаете нужным. Просто они сбежали в самый трудный момент. Они сдали город, бросили людей... они нашли того, кто все сделает за них. Теперь все равно. Найдите человека, который сможет подписать все необходимые бумаги… вместо дожа. Протекторат и все такое… И можете их отпустить. Всех. Только спросите сначала, где они были, когда все началось. В особенности вон она. – Алиса кивнула на скорчившуюся в кресле цензоршу. На ее месте она подожгла бы архив централа в ту самую минуту, когда объявили о начале осады.

— Государыня! — произнес Алькен с болью. — Но все началось с тебя! Ты придумала право «вето» и «крысятник». И протекторат тоже предложила ты.

А вы выбрали себе дожа… подумала она устало.

— А еще спросите у них, милорд, кто выбирал уполномоченного для прямых переговоров.

— Может мне кто-нибудь сказать наконец, кто эта мымра?!!

Милорд Флопп наклонился к цензорше, зашептал в розовое ухо. Девица изменилась в лице. Прикусила губу, видимо, раздумывая, какую из вертящихся на языке гадостей озвучить первой. Если она скажет хоть слово, отчетливо поняла Алиса, я удавлю ее собственными руками.

Даг молчал и ни на кого не глядел.

Алиса резко встала, оттолкнувшись от подлокотников:

— Я могла бы признать себя виновной за все. Но я не хочу. Мне не подходит роль ни палача, ни жертвы.

— Серый ангел, — пробормотал Верлен.

Государыня пожала плечами:

— Пож-жалуйста. Знали бы вы все, как вы мне надоели.

И, повернувшись, вышла из каюты.

Часть 4. Опоздавшие к свету. Глава 14

3 октября, 1894 год.

Генуэза.

Юлиуш горбился над костяными фигурками на шахматной доске. Фигурки казались голубоватыми, как и белые клетки, и такой же оттенок несло лицо мальчишки в бледном сумеречном свете залитого дождем иллюминатора. Деревянная «Ванина» плясала на волнах, фигурки ерзали; капли то пригоршней швырялись в окно, то облизывали деревянные кормовые галереи. Немоглось. Время захлебнулось дождем, остановилось. Алиса сидела напротив Юлека в кресле, молчала. Прижимала ладонь к охватившей лоб повязке. Но глаза были пустые. Точнее, она смотрела сквозь пространство туда, где в размытом свете фонарей двигались сквозь Генуэзу синие фигурки морской пехоты, где по мокрой редеющей листве шарили прожектора и коротко вспыхивали ало-желтые выстрелы. Словно огромная, поставленная набок узловатая сеть влеклась от моря сквозь город, вычищая его, выбирая то, чему не стоило оставаться.

Можно было перейти на любой из мониторов или транспорты, там не так качало. Можно было...

Юлек с ногами скукожился в обитом ситчиком кресле, поболтал в стакане остывший чай. Подумал, что худенький, проскользнет в иллюминатор. И ну их!, доплывет, знает бухту с рождения. Плевать, что дом разбомбили, и мама… в конце-концов, он не маленький, проживет как-нибудь. Найдет работу. Сан Юрьич поможет. А если они с Лизой поладят и возьмут его к себе жить…

... Перебежками через мокрый парк, среди белеющих в сумерках мраморных статуй... выстрел, крошево в глаза. Запах мокрого сукна и крови тут же смывает дождем. Ноги скользят. Иногда это спасает от пуль. Когда все против всех, кто-то должен вмешаться.

Тяжело бухнуло у арсенала.

А бомбардировка давно закончилась. Перестала гулко и равномерно вздрагивать палуба, отчего гудело в контуженной голове.

Но Алиса же не здесь. Она там, где улица, убегая под гору, вниз, щетинится булыжником. Серое и розовое, скользко; фонари, туман. Щелканье затворов. Машет рукой офицер. Ветер дергает ошметок липовой коры, пуля зарылась в древесине. Еще одна щелкнула о слив. Упала к ногам, зашипела в луже горячая латунная гильза.

Крики заглушает грохот воды из водостоков. Ливень. Волосы липнут ко лбу, мешая смотреть.

— Государыня?

Она подняла голову, с трудом возвращаясь в явь из того кошмара, где только что была. Это Даг.

— Его привели, государыня.

На самом деле вот он, самый отчетливый из всех ее кошмаров. Они все даже не догадываются.

— Что-то еще, милорд Киселев? – спросила она, заметив в его руках лист бумаги. – Что это?

— Прошение об отставке.

— Чьей?

— Моей, — сказал он, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Даг, вы умом тронулись? Какая отставка… сейчас?

— Миледи, вот еще список погибших. Это предварительные данные, они неточны… почти полторы тысячи мирного населения… я не имею права более оставаться в должности.

— Даг, вы же обещали! – ей хотелось плакать от отчаянья. Мало всего прочего, так еще и это! — Вы не мне, вы ему обещали. Защищать меня, что бы ни случилось. Не спрашивайте, откуда я знаю. Просто знаю, и все.

— Государыня…

— Не говорите ничего. Проводите меня. И… спасибо вам. Вы единственный честный человек в этом вертепе.

В каюте было тесно от охраны, и — никого из военно-морских или армейских чинов. Только человек службы безопасности, молодой, среднего роста и с незапоминающимся лицом - этих, видно, кроят по одной мерке — что книжных, что реальных.

Государыня остановилась перед распахнутой дверью каюты, оглянулась на Дага.

— Если позволите, государыня, я не буду присутствовать.

— Не хотите быть свидетелем неправедного суда? – она улыбнулась, вымученно и зло. Потрогала ссадину на губе: больно.

— Не считаю возможным наблюдать семейную ссору.

— Вы все понимаете… неправильно. А впрочем, как хотите. Если вам нравится считать меня чудовищем…

Она отвернулась, увидела в стеклянной вставке дверей, как Даг пожимает плечами – растерянно и огорченно, — и шагнула через высокий комингс, едва не запнувшись.

О, как можно было бы написать эту сцену, будь у него такая возможность! Романтические барышни взрыдают. Слезы, сопли, буря эмоций, главный герой в наручниках… или наоборот, брутально до тошноты, в духе сыскных романов… Вот и способ проверить, сильно ли отличается реальность от плохого текста.

Приказом коменданта, в Кронштадтском равелине,

на четвертом бастионе, юго-запад,

за командование мною при интервенции Карелии

белым бронепоездом «Ревун»

в ночь на третье я был расстрелян

и похоронен во рву…[1]

Охрана была чуткая. И хорошо обученная. Разве что мысли не читала. Но стихов не одобряла. Невзирая на авторство. Один больно ткнул в спину то ли прикладом, то ли голой рукой — одинаково неприятно, — а другие, пребывающие в презрительном расслаблении, слегка сдвинулись: чтобы заслонить государыню, скорчившуюся в кресле. И из какой страшной сказки она их достала?: сухих, затянутых в черное, одинаковых, как деревянные фигурки-нэко болотного города Кумай. Такие, с болтающимися ручками на веревочках. Это и еще тысячи вещей промелькнули в сознании одновременно, почти не отложившись в памяти, потому что он смотрел на Алису – и не видел больше никого.

Есть вещи, рядом с которыми ничто больше не имеет значения. Ни одно слово не свято. Неужели она этого не понимает?

— Усадите его.

Охранники поняли буквально: один пододвинул стул, а двое других сильно надавили на плечи. Хальк не стал сопротивляться. Он даже испытал облегчение.

— Вы не успокоились, мессир Ковальский.

— Я не умер, мона да Шер.

Лицо особиста мазнула улыбка.

— Вы согласились, по просьбе властей Генуэзы, исполнять роль посредника в переговорном процессе.

— Я переоценил себя.

— Вас будут судить.

— Любовь моя, — Хальк улыбнулся широко и радостно, — у вас возникают по этому поводу какие-то сомнения?

Он смотрел на Алису. Она была одета по-мужски — как тогда, когда они шли в Эрлирангорд: узкие брюки, свитер под горло; успела умыться и выспаться, несмотря на сволочизм обстоятельств; от нее пахло дорогим мылом. Заставляла почувствовать себя нищим и уродом, стерва... Он поймал себя на том, что думает о ней почти с нежностью.

— Еще будут какие-либо претензии?

— Нет, Саша. Вы свое дело сделали, а я сделаю свое.

— Значит, расстреляют.

Хальком овладело какое-то шалое настроение, когда море по колено, а лужа, соответственно... не стоило писать последнюю сказку. Даже придумывать не стоило. Тем более, что никакая там она не сказка вовсе. «И когда кто-то начинает думать наконец, что имеет право присвоить себе обязанности Господа Нашего Сущего, приходит время Крысолова...». Он понял, что не слушает Алису.

— ...что за глупость! «Крысятник» не против талантов, он против их бездумности.

— По-моему, это вопрос исключительно совести и морали. В самом крайнем случае – Церкви, хотя вы и из этого института умудрились сделать пугало. — Мысль перескочила. Почему Алиса так прямо сидит? Неестественно. Неужели ранена?

— Ну да! Святой сыск и костры из книг под их создателями. Тебе это нравится?

— А чем ты... вы, — поправился он, — лучше? Тем, что позволяете создателям гореть самим по себе? Гуманисты, мать твою, — он нехорошо, грязно выругался, и тут же охранник так ткнул в спину, что Хальк ударился подбородком о свои колени. Неудобно вывернув голову, он вытер о плечо разбитые губы.

— Но гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил, чтоб не писал и чтобы меньше думал...

— А ваш протест, - Алиса медленно, осторожно встала, — чистота ваших рук — вот этот мертвый город? Пожар в Корпусе? Это именно то, что вы мне обещали там, в доме на улице Госпитальной, в пять часов пополудни второго октября? Я не ошиблась?

Хальк вставал, почти зеркально повторяя ее жесты.

— Т-ты-ы... лу-лучше мол-чи, — проговорил он, заикаясь.

— Ты, Саша, трус. — Хранитель, откуда это, ведь не его же!, дурацкое имя? — Ты никогда не захотел спросить: а как все было. Ты полагал, что один знаешь, как надо… а если что-то пошло не так… ну что ж, пусть это останется на чьей-то совести. Не на твоей. Как будто это так и должно быть – расплачиваться чужой кровью за случайные ошибки. И полагать, будто случившийся в юности роман все спишет. Все грехи, все просчеты… А это неправда.

Его держали за плечи. Думали — вот сейчас — может броситься. Наплевав на все. Идиоты. Они даже представить себе не могут, насколько ему не интересно то, что она говорит. Он только не мог понять, с какой стати она вдруг решила, что именно он причиной всему? Ну ладно, всех загадок не перерешать, на наш век еще хватит.

Он закрыл глаза, и почти сразу под веками привычно развернулись заполненные косыми летящими строчками страницы, и ничего нельзя было прочесть на них, как будто он ослеп, но прочное знание пришло вслед за этим и заполнило собой все. Это было – как смотреть на неоткрытую книгу и знать каждую букву в ней, каждую запятую, и совсем как тогда, при первой встрече с Юмашевым, ледяной, как озноб, ужас затопил душу, и в эту самую минуту он вдруг понял: все, что совершается сейчас, совершается как должно. Иной исход невозможен. А если так, какой смысл спорить?

Алиса отвернулась к иллюминатору. Там, за серой пеленой туч, за раскачивающимся пьяным морем был густой бесконечный дым над... городом, если это еще позволительно так назвать.

Даг был прав. Она не должна была так поступать. Ей вообще не следовало с ним разговаривать – по крайней мере, публично.

… какой смысл спорить. Но мы же – не буквы, намертво вбитые в бумагу! Предопределенности не бывает, как не бывает двоих, назначенных друг другу судьбой… абсолютный текст заставил Дага думать так, провожая в Генуэзу его жену… к черту!

— Алиса.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — сказала она, не поворачивая головы. – Хватит. Хватит с меня и подвигов, и сказок о великой любви. Довольно. Мы не против создателей. И ты будешь работать в гетто. Учить милых талантливых детей, как писать добрые сказки. А если что-то сделаешь не так — ведь ты сам бессмертен. Поэтому мы расстреляем твою жену.

Хальк посмотрел на государыню, как на сумасшедшую, не понимая, кого именно она имеет в виду. Не себя же, в самом деле…

— По-моему, у меня уже нет жены.

— А об этом я позабочусь.

— Лиза, Лиза! — Хальк гладил милое, грязное, усталое до бесконечности лицо. — Что они с вами сделали? Они вас били?

— Нет! Посмели бы!... — она гордо вскинула голову, и тут же, всхлипывая, уткнулась в его плечо: — Они, сказали, что сделают меня вашей женой.

[1] И.Сельвинский

Эпилог

Влажный рассвет тебя разбудит.

Портье ключами щелкнет,

А дальше – как придется.

Жизнь одна, другой не будет,

Но пока валторна смолкнет,

Колокольчик распоется...

М.Щербаков

Ноябрь, 1894 год.

Эйле.

«... дома на этой улице стояли одноэтажные, приземистые, заваленные снегом, тесно прижимались друг к другу, ежились от ночного мороза, сковавшего город, превратившего в лед истоптанный снег широкой улицы, перемешанный с мочой, помоями и конскими яблоками. Наледь блестела под светом из низких окон, сливами почти касающихся земли. И небо было серо-багровое, низкое, мутное, как с похмелья.

Этот мужчина появился ниоткуда и теперь стоял, откинув голову с буйной черной гривой, у заледенелого сажального камня, раздумывая, стоит ли присесть; волосы и глаза его казались невероятно, отчаянно яркими — глаза были действительно зелеными, как море или молодые листья, и станом мужчина был гибок, как ветка, хотя высок и широкоплеч. Для этой улицы, ночи, погоды яростно неуместен.

Пока он раздумывал, лед дороги взломал, разметал осколками грохот копыт, всадники налетели, оглушили топотом, запахом конского пота и промозглого железа; топкой вонью, плевками настырных факелов, мутное пламя которых трепал поднятый ветер.

— Слово и дело государыни!! Кто ты?

Мужчина посмотрел зеленющими своими очами, даже не пытаясь отстраниться от факела, сунутого прямо в лицо:

— Крысолов».

Неожиданно пошел снег. Он налипал на крыши станционных построек, вагоны, деревья; подымающийся пар всплывал радужными пузырями, а в свете фонарей кружились тени-хлопья, белели на фоне низких облаков. Снег, снег, снег. Медленный танец наступающей зимы.

Курьерский «Тонкстадт – Миссала», стоянка двадцать минут. Заснеженные платформы, фонари, снег. Хальк спрыгнул в его мягкое вкрадчивое кружение, хлопья влажно и нежно прикасались к лицу, сединой ложились в волосы и эполетами - на плечи. Хальк подставил снегу пустые ладони. Они сразу сделались мокрыми, тонкие струйки потекли под обшлага. По полупустому перрону, горбясь, двигались заснеженные носильщики, отворачивали лица от ветра. Сиял рождественской елкой вокзал. И от желтых огней его бежали две непохожие женщины, чтобы заключить Халька в объятия. Одна, низенькая и полная, грызла губы, а вторая, худенькая, суетливая, варежкой пробовала отереть очки, хотя виноват был не столько снег, сколько застилающие глаза слезы.

Хальк по очереди бережно обнял обеих, отстранил, заглядывая в бесконечно дорогие лица.

— Белла, Асенька, откуда вы?

— Телеграмма! -- кричала пухленькая, словно боясь — не расслышит. – «Курьерский, 26-го, 17.31. Встречайте. Хальк». Молния. Я думала, шутка. Злая. — Она вцепилась в отвороты его пальто. — Это правда ты?

— Правда я, — и повернувшись к ее спутнице, более молодой: — Ася, Асенька, вы совсем замерзли.

Ася Сваровская сунула очки в кармашек и судорожно всхлипнула.

— Пойдемте, — заговорила Белла. — Там нас машина ждет. И шампанское.

— В Университет?

— Зачем? — она тряхнула коротко стриженными волосами. — А, вы не знаете. В Корпус.

Хальк резко остановился, а она не поняла еще и продолжала тащить его. Ася тронула ее за рукав.

— Он работает, я там ректором, его восстановили, — и голос Беллы гас, словно свеча на ветру.

— Можно ко мне, — Ася смущенно ткнулась в воротник шубки. Хальк встряхнулся. Ей же не лучше, чем ему. Сюрприз. Корпус.

— Бедные мои. В Корпус, так в Корпус. Поехали!

— Ты надолго? — спрашивала Белла по дороге к машине.

— Надолго, — отозвался Хальк бесшабашно. — Навсегда.

Он хорошо разглядел, как мужчина, оторвавшись от елки, пошел им вслед. Да он и не особо скрывался.

— Под гласный надзор полиции. И отмечаться каждую неделю.

Спутницы ахнули. Белла на правах старого друга легонько шлепнула Халька по затылку:

— Ну, и что ты натворил в этот раз?

— Долго рассказывать. Лучше почитай газеты.

У длинного, древнего «далая» топтался, месил ботинками свежий снег и подпрыгивал Юрась.

— Дядь Саша! — заорал издали он. — А я говорил! А они меня не взяли!

Хрупкая Ася принялась запихивать его в тепло. Юрась упирался и хихикал.

— Полезай, — приказал Хальк, — сказку расскажу.

— Страшную?

— Других не знаем.

И уже в машине, откинувшись на податливое сиденье с бокалом «Джеммы» и глядя, как окна залепляет снег, слушая уютное мурлыканье мотора, он смотрел, как медленно пробегают под веками слова, складываясь в предложения и абзацы, нанизываясь канителью щипучего холода, звуча, — и знал, что где-то — пока неизвестно где, — все происходит наяву.