Геносказка (2. Яблоко для принцессы)

1

Слежка была организована ловко, этого Гензель не мог не признать.

Скорее всего, их незримо вели с того момента, как они вошли в город, от самых Русалочьих ворот. Гензель не сразу ощутил, что к привычному запаху Лаленбурга, запаху яблок, примешивается еще один — чужого внимания. И внимания, судя по всему, недоброго, пристального.

Мысль об уличных воришках Гензель отбросил сразу же. Одной его улыбки, полной акульих зубов, обычно хватало, чтобы отбить даже у самых дерзких желание интересоваться содержимым кошеля. Да и не станут обычные воры так себя утруждать — не их почерк.

Вели их аккуратно, умело, как опытный егерь ведет дичь, не показываясь на глаза, но не отрываясь от следа, выгадывая момент, когда можно будет настичь добычу и вскинуть ружье, чтоб выстрелить наверняка. Гензель не горел желанием служить для кого-то дичью, но и поделать ничего не мог. Оставалось лишь приглядываться к окружающему, делая вид, что беззаботно разглядывает рыночные ряды и прилавки.

Здесь было на что посмотреть. На дворе стояла поздняя осень, оттого прилавки Лаленбурга были завалены яблоками, великим множеством яблок. Красные, как артериальная кровь, зеленые, как весенний луг, желтые, точно начищенная золотая монета, или даже бесцветные — здесь можно было найти товар на любой вкус, из всех уголков королевства. Каждый год к середине осени Лаленбург превращался в одну огромную яблочную ярмарку, и товара зачастую было так много, что груды битых и гнилых яблок заполняли все городские канавы.

Иногда Гензелю казалось, что в этом городе не знают другой пищи, кроме яблок. Если ему не изменяла память, яблоко красовалось даже на гербе здешней королевской династии. Он любил яблоки, но уже через несколько минут дыхания воздухом, в котором яблочных испарений было ощутимо больше, чем любых других газов, ощутил легкое головокружение. После душистого степного воздуха, которым он дышал последние две недели, Лаленбург был серьезным вызовом его обонянию.

Впрочем, город хранил для гостей и иные ароматы. Чем дальше они с Гретель отходили от ворот, тем сильнее это ощущалось. Они миновали скотобойню (тяжелый запах застарелой крови), мастерские скорняков (едкий до тошноты аромат каких-то красителей) и углеводородную фабрику (оттуда отчего-то тянуло спиртом и чем-то кислым, как забродившее сусло). И сразу оказались в переплетении крошечных улочек и переулков Лаленбурга — настоящая паутина, сотканная гигантским пауком из осыпающихся блоков и позеленевших от времени бетонных плит.

Их по-прежнему вели, так же аккуратно и уверенно. Гензель даже не оглядывался, его чутье уже подняло свою заостренную акулью морду над поверхностью. Чутье говорило, что загонщики уже очень близко. Пользуясь несравненно лучшим знанием окрестностей, они постоянно находились рядом, но ни разу не показались на глаза. Хороший навык, прикинул Гензель. Выдающий крайне настойчивое желание встретиться. По его расчетам, встреча не должна была заставить себя ждать — через полста метров переулок, которым они шли, круто изгибался, а вокруг было множество подворотен самого заброшенного и зловещего вида. Если бы встречу планировал он сам, это место было бы со всех ракурсов идеальным для засады.

— Эй, сестрица! — окликнул он Гретель, шедшую на пару шагов впереди. Обычное дело — погруженная в собственные мысли, она не следила за скоростью шага, а шаг этот порой был не по-девичьи стремителен. — Постой-ка, не лети!

Она подняла на него свои прозрачные глаза:

— Что такое, братец?

— Похоже, кто-то жаждет с нами встретиться.

Кажется, это не произвело на нее никакого впечатления.

— Грабители? — только и спросила Гретель. Таким тоном, каким обычно осведомляются о том, не припустит ли к вечеру дождь.

— Едва ли, — он покачал головой. — Слишком ловки. Вспомни, пожалуйста, нет ли у нас в Лаленбурге знакомых, коим не терпится с тобой поговорить?

Гретель пожала плечами, которые казались худыми и острыми даже под грубым мужским дублетом. Едва ли кто-то, кроме стражников при воротах, вообще распознал в ней женщину. Грубые потрескавшиеся ботфорты выглядели ничуть не элегантно, зато служили зримым доказательством многих отсчитанных миль. Да и потертый берет, под которым скрывались коротко остриженные волосы белого, как тополиный пух, цвета, не был верхом изящества. Даже двигалась Гретель не по-женски целеустремленно, резко, совершенно не пытаясь придать своим движениям грациозность. За спиной у нее висела бесформенная походная сумка из потрепанного брезента. Словом, совсем не тот тип девушки, на который позарилась бы охочая до женского общества лаленбургская чернь.

— Мы давно не были здесь, братец, — сказала она.

— Четыре года. Кто-то мог соскучиться. Приличный срок, а?

— Смотря для чего.

— Или для кого. Возможно, с тобой не терпится встретиться кому-то из старых клиентов с хорошей памятью? У тебя ведь, помнится, было много контрактов здесь?

— Все мои контракты выполнены. Претензий не было.

— Это Лаленбург, сестрица, — вздохнул Гензель. — Здешние деловые обычаи вполне допускают претензии, высказанные остывающему трупу.

— Ты уверен, что это не грабители?

— Уверен. Слишком уж терпеливы и хитры. Грабители выбирают цель возле ворот, но идут за ней не слишком долго. Чтобы полоснуть бритвой по шее и вырвать котомку, не надо много времени. А эти… Они ждут, пока мы углубимся в переулки. Видно, хотят потолковать обстоятельно и долго, без лишних свидетелей. Один идет позади нас, шагах в двадцати. Еще двое поджидают впереди, вон в той подворотне. Думаю, они собираются выглянуть из норы, как только мы окажемся рядом. Нас отрежут с двух сторон.

Гретель не выглядела обеспокоенной. Насколько Гензель ее знал, она вообще никогда не выглядела всерьез обеспокоенной, сохраняя на бледном лице выражение предельной сосредоточенности, что граничило с отрешенностью. Такая уж она, сестрица Гретель.

— Нас хотят убить? — буднично спросила она.

Подумав, он покачал головой:

— Это можно было бы сделать еще раньше, за фабрикой. Выстрел в спину — и поминай как звали. Там было вполне подходящее место. Но я думаю, они хотят чего-то другого.

— Тогда давай встретимся с ними, братец, и узнаем, чего они хотят.

Ему это не понравилось. На взгляд Гензеля, пустынные переулки Лаленбурга были не лучшим местом для встреч. Слишком уж часто на его памяти подобные встречи заканчивались самым прискорбным для одной из сторон образом. Но спорить с Гретель он не стал. Лишь понадеялся на то, что ее безмятежность имеет под собой надежную почву. Более основательную, чем уверенность в силах старшего брата.

Рука, однако, рефлекторно проверила висящий за правым плечом мушкет. Короткий, трехствольный, с укороченным до предела прикладом, он отлично подходил для узких улочек, однако даже батарея тяжелых картечниц не поможет тому, кто теряет бдительность. Колесцовые замки он завел и смазал еще до входа в город и теперь лишь убедился в том, что они не дадут осечки. Порох на полках сухой, стволы надежно забиты пыжами из промасленной бумаги. В двух стволах пули, в одном — рубленая дробь. Хороший трактирщик всегда готовит блюда загодя — чтобы подошли аккурат к приходу гостей. А в том, что гости не заставят себя долго ждать, он уже не сомневался...

Они и в самом деле показались из подворотни, чутье не соврало. А негромкие отраженные стенами звуки шагов за спиной подсказывали, что их встреча спланирована наилучшим образом.

«Человечество Извечное и Всеблагое! Дай нам, твоим увечным потомкам, силы и смелости, да избавь от тяжести грехов наших и наших предков!» — краткую молитву Гензель вознес скорее по привычке, без должного почтения.

Как чувствовал, что не стоило возвращаться в Лаленбург, город тухлых яблок и генетической скверны!..

— Доброго дня, сударыня ведьма!

Сказано было без надлежащего уважения, скорее с насмешкой. От одного этого голоса Гензель ощутил, как дремлющий в его генетических цепочках хищник напрягся. Невидимые зубы едва заметно разомкнулись, обнажаясь в щербатой акульей усмешке. Такой голос не предвещал ничего доброго, ничего хорошего, ничего путного. Такой голос обещал неприятности. Может быть, больше неприятностей, чем он, Гензель, успеет отвести.

Эти двое были бы примечательной парой, но только не для Лаленбурга. Здесь можно было встретить и не такую компанию.

Первый был квартероном, это Гензель мгновенно определил по металлическому блеску браслета на руке. Цифру на браслете с такого расстояния не разобрать, но он готов был поставить половину своих зубов на то, что она не ниже двадцати. Как минимум двадцать процентов порченой крови, генетического сора. Слишком уж раздуто тело, слишком искажены человеческие пропорции.

«Да он похож на огородное пугало, — подумал Гензель, ощущая безмерную брезгливость. — Словно изнутри его набили сеном и тряпьем, да так, что едва не трескается…»

И в самом деле, кожа была растянута, а черты лица поплыли, словно их нарисовали краской на полотне, а само полотно потом натянули на излишне широкий холст. Здоровяк переминался с ноги на ногу и казался неуклюжим, но Гензель не собирался терять бдительности. В этом раздутом теле, судя по всему, скрывалась недюжинная сила, вон какие свисают бурдюки мышц… В блеклых и затертых, как старые пуговицы, глазах почти не угадывалось мысли, чувства, лишь концентрированная и едва сдерживаемая животная ярость. Не человек, а огромный ком плоти, причем плоти явственно агрессивной. Судя по тому, как подергивалось это чучело, как глухо ворчало, пачкая почти отсутствующий подбородок стекающей желтоватой слюной, оно не собиралось вступать в долгие и обременительные беседы.

Второй был мехосом. Это сперва удивило Гензеля — механические люди редко совались в квартеронские кварталы города. Слишком много тут грязи, угрожающей их смазанным сочленениям и фильтрам. Но этот, кажется, не боялся грязи. Он выглядел так, словно вообще ничего не боялся, и, надо сказать, имел для этого все основания.

Огромная, на голову выше Гензеля, металлическая туша, руки — стальные балки, торс — дредноут, укрытый броневыми пластинами, из-под которых свисают гроздья силовых кабелей, голова — литой бункер, разве что торчащих из глазниц орудийных стволов не хватает… Кое-где угадывались островки плоти, но ее было так мало, что она не составляла и процента от общей массы мехоса, лишь зоркий глаз мог заметить ее нездоровую желтизну в пробоинах корпуса.

Когда-то это существо было человеком, но было им так давно, что давно должно было забыть, что это такое. Что ж, подумалось Гензелю, некоторые выбирают и такой путь бегства от несовершенства плоти и генетических увечий. Замени свои мышцы гидравлическими поршнями, кожу броней, а внутренние органы грохочущими железяками, — но полностью от своей генетической сущности все равно не избавиться. Зато все в соответствии с церковными догматами, осуждающими любое вмешательство в генетический код.

Этот тип не был похож на монаха. И едва ли он оказался здесь, в глухой подворотне, по делам Церкви Человечества. По крайней мере, Гензель сомневался, что с подобными гидравлическими сухожилиями и лязгающими пальцами, способными раздавить в кулаке человеческую голову, удобно собирать милостыню или молиться за генетические грехи ныне живущих. Обладая подобным арсеналом, встроенным в тело, проще добывать хлеб насущный куда более простым и древним способом.

Глухая маска, когда-то бывшая человеческим лицом, не сохранила достаточно плоти, чтоб выражать эмоции, но в позе мехоса, в наклоне его головы, даже в равнодушном блеске тусклых объективов Гензелю почудилось сдерживаемое злорадство. И даже нечто сродни голоду, хотя едва ли этот гигант остался в состоянии употреблять обычную человеческую пищу.

Гретель не оскорбилась из-за «ведьмы». И испуганной не выглядела. На странную пару она смотрела совершенно равнодушно, как на самых обычных лаленбургских прохожих.

— И вы здравствуйте, судари, — сказала она спокойно, остановившись в трех-четырех шагах.

Гензель встал по левую сторону от нее. К мушкету он не прикасался, позволив тому висеть за плечом мертвым грузом, даже принял нарочито расслабленную позу. Не стоит заранее провоцировать того, кого собираешься в скором времени убить. А в том, что ему придется это сделать, он уже почти не сомневался. Слишком странная компания, слишком неподходящее место, слишком нехороший тон. Никто не ищет встречи с «сударыней ведьмой» в глухом месте, если не замышляет чего-то недоброго.

— Значит, узнали? — громыхнул мехос. Голос у него был не человеческим и не машинным, а чем-то средним — как будто кто-то наделил даром речи тяжелый металлургический станок. — Нам очень отрадно слышать это. Мы ведь имели счастье общаться с вами, сударыня ведьма. Пять лет назад, если память мне не изменяет.

— Четыре с половиной года, — кивнула Гретель, спокойно разглядывая собеседника. — Или немногим меньше.

— У вас, кажется, отличная память!

— Я всегда помню своих клиентов.

— Вот как… И что скажете про меня?

— Вы обратились ко мне за помощью. И вы ее получили. Контракт был выполнен. Насколько я понимаю, вы собираетесь выразить мне благодарность?

Мехос приблизился на шаг. Слишком резкое движение — брусчатка под его лапами прыснула в разные стороны мелкими каменными осколками.

— Благодарность? — проскрежетал он. Слова словно отделялись от глыбы грязного металла ржавым диском циркулярной пилы. — Пожалуй, можно сказать и так! Да, наверняка. Наша благодарность ждала несколько лет и уже немного залежалась! Мы уже думали, что вы никогда не вернетесь в Лаленбург. И тут, подумать только, такая счастливая новость! Не желаете ли потолковать с вашими благодарными клиентами?

Гензель почувствовал близкое присутствие третьего — того, что прежде таился за их спинами. Осторожно повернулся, чтобы рассмотреть нового противника, и скривился.

Мул. Конечно же. Вот отчего он так тихо крался, как не каждый человек сумеет. Генетическое отродье, чей фенотип обезображен более чем наполовину. Гензелю приходилось видеть самых разных мулов во всех частях света, включая и тех, чье родство с человеком было почти невозможно установить. Но ему пришлось признать, что этот мул был одним из самых отвратительных на его памяти.

Получеловек-полузверь, причудливое сочетание генетического мусора и порочных тканей. Нижнюю часть тела вполне можно было принять за человеческую, разве что ноги выгнуты в другую сторону и украшены толстыми когтями. А верхняя… Наверно, так могло бы выглядеть существо, которое сумасшедший бог сперва слепил в виде человека, а потом решил превратить во льва, но так и не закончил работы.

Разросшаяся бочкообразная грудная клетка поросла жестким черным и желтым волосом, а конечности можно было назвать и руками, и лапами — сразу и не определишь, кому они принадлежат. Судя по тем же когтям — все-таки зверю. Но ужаснее всего была голова. На плечах у мула торчала несимметричная глыба в обрамлении свалявшейся и висящей грязными клочьями гривы. Вытянутая пасть, полная крупных желтых зубов, а над ней — абсолютно человеческие глаза, полные сдерживаемой, но уже не вполне человеческой злости. Человек-лев. Еще один член здешнего цирка уродов. И, надо думать, еще один недовольный покупатель, имеющий претензии к «сударыне ведьме».

Гензель беззвучно вздохнул, стараясь держаться вполоборота к третьему члену шайки. Так всегда заканчивается, когда возвращаешься в город, где давно не был и чью пыль давно стряхнул с подошв. Всегда — если путешествуешь в компании с геноведьмой. Добрую память о себе может оставить портной или печник, но только не тот, кто манипулирует живой материей, искажая ее по своему разумению. Вслед ему всегда будут нестись проклятья и слезы. Даже если уговор был выполнен самым честным образом. Гензель вздохнул еще раз. Особенно если уговор был выполнен самым честным образом.

— Не в моих правилах возвращаться к старым контрактам, — Гретель с полнейшим равнодушием разглядывала мехоса, который, судя по всему, был главным у этой троицы и выражал от себя ее волю. — Но если у вас есть претензии к моей работе, вы всегда можете обратиться в магистрат. Я буду в городе еще несколько дней.

Похожий на набитое чучело здоровяк глухо заворчал, роняя на мостовую хлопья слюны. Он явно не отличался острым умом, но холодный голос геноведьмы одним своим звучанием скверно на него действовал. Такие обычно и нападают первыми. Гензель хладнокровно наметил здоровяка первой целью.

— Нет, сударыня ведьма, — проскрипел мехос с уже нескрываемым злорадством. — В магистрат нам не с руки обращаться. Пусть там благородные господа заседают, которые не брезгают ручкаться с геноведьмами. Да, пусть они там заседают! А мы, извольте видеть, презренные мулы, у нас другой разговор. Мы так соображаем: если кто-то пообещал, но не дал, а деньги себе зажилил, с этого кого-то полагается спрос. По нашим меркам так выходит, сударыня ведьма.

Кого-то другого подобное замечание, особенно из уст такой компании, могло бы заставить напрячься. Но Гретель и бровью не повела. На странную троицу она, как и прежде, поглядывала совершенно равнодушно, как на досадное, но не представляющее никакого интереса препятствие.

В ее глазах они и были препятствием, понял Гензель. Одним из многих, которые заставляют терять время и вносить коррективы в планы. Геноведьмы не любят излишне навязчивых препятствий. И те из них, которых нельзя преодолеть, они зачастую попросту устраняют — с тем же равнодушием, с которым смахивают мошку со стекла объектива. А еще геноведьмы не умеют приносить извинений и совершенно чужды дипломатии.

Гензель прочистил горло.

— Шли бы вы себе, господа мулы, — сказал он, глядя в мутные глаза мехоса. — Сударыня геноведьма проделала сегодня длинный путь и порядком устала. Не навлекайте себе на голову больше неприятностей, чем сможете унести.

Человек-лев за спиной расхохотался. Вышло удивительно по-человечески, учитывая его полную зубов пасть.

— А ты кто таков, бродячая падаль? Телохранитель? Компаньон? — проревел он.

— Родственник, — кратко ответил Гензель.

— К тебе мы претензий не имеем. Ты не геномаг. Можешь катиться отсюда!

Гензель усмехнулся. На некоторых его усмешка действовала надлежащим образом. Но некоторые — как эти трое — переступили черту. Такие не отступают. Даже увидев человека с полным ртом треугольных акульих зубов.

— Разве это зубы? — расхохотался человек-лев, вокруг пасти которого клочьями повисла пена. — Я могу показать настоящие зубы! Смотри! Эти зубы отгрызут тебе голову быстрее, чем ты моргнешь!..

— Не обломал бы ты их… — пробормотал Гензель, и покосился на Гретель: чего ждет?..

Гретель разглядывала странную компанию с прежним равнодушным видом. И Гензель чувствовал, как под взглядом ее прозрачных глаз все трое постепенно теряют уверенность. Они думали, что все будет проще. Проследить, окружить в подворотне, немного надавить — и вот уже «сударыня ведьма» рыдает и просит пощады. Если так, их ждало не самое приятное открытие.

Геноведьмы не испытывают страха. Как и жалости. И прочих человеческих чувств.

— Мой брат прав, у нас мало времени. Какие у вас претензии к моей работе?

— Вы не выполнили уговора! — рявкнул мехос так резко, что внутри него что-то задребезжало. Может, отошла какая-то деталь?.. — Вы не сделали того, за что мы заплатили вам!

— Я всегда выполняю уговор. Я даю людям то, чего они хотят. Если это не противоречит природе геномагии.

— Вы обманули нас! Вы думали, что уйдете от наказания, если сбежите из Лаленбурга? Не вышло! Мы ждали вас. Долго ждали. Вы сами пришли к своей плахе, сударыня ведьма!

— Я помню всех вас, — спокойно обронила Гретель. — У меня хорошая память. Конкретно вы хотели, помнится, настоящее сердце…

Мехос ударил себя в грудь. Будь она человеческой, ребра уже сломались бы, как рыбьи косточки. Но бронированная сталь легко выдержала удар. Такая, пожалуй, выдержит и попадание из мортиры…

— Да, дьявол вас раздери! Человеческое сердце! И я поклялся, что вырву из груди ваше — оно вполне мне подойдет!

— Вы слишком поздно обратились ко мне, — сказала Гретель, не выказывая ни сожаления, ни сочувствия. От ее безэмоционального голоса даже Гензель на какой-то миг ощутил себя неуютно. — Ваше тело страдает от излишней механизации, ваша система кровоснабжения редуцирована и почти уничтожена. Ни одно человеческое сердце не смогло бы функционировать, помести я его в вашу грудную клетку. Слишком много металла, слишком мало органики. Я дала вам кое-что другое.

— Вы дали мне чертов метроном! Он до сих пор отсчитывает удары в моей груди. Я слышу его стук! Но это не сердце. Не человеческое сердце! Я не могу чувствовать им, как чувствуют человеческим сердцем!

Другой человек на месте Гретель пожал бы плечами. Она не сделала и этого. За все время разговора она вообще не пошевелилась, не говоря уже о том, чтобы совершать какие-то жесты. С точки зрения геноведьмы, жесты — всего лишь бесцельный расход энергии. Пустая трата калорий.

— Больше я ничем не могу вам помочь, сударь лесоруб. Но мне показалось, что вы обратились ко мне не ради того, чтобы внутри вашего стального тела медленно некрозировал кусок бесполезной мышцы. Вы хотели вновь почувствовать себя человеком, ощутить давно забытый стук сердца. Я дала вам это.

Мехос зарычал, но Гретель уже повернулась к его соседу, раздувшемуся толстяку.

— И вас я помню. У вас была серьезно нарушена высшая нервная деятельность. Серьезная деградация головного мозга и низкий коэффициент умственного развития. Скорее всего, результат генетической болезни в вашем роду. Мне жаль, но геномагия была здесь бессильна. Нельзя научить думать то, что думать не способно. Даже за все деньги мира. Но я смогла помочь вам. Стабилизировать ситуацию.

— Вы вскрыли ему голову и засунули внутрь пучок иголок! — рыкнул мехос.

Толстяк быстро закивал, но, судя по его пустым глазам, он с трудом сознавал ход разговора. Присмотревшись, Гензель действительно заметил ровный розовый шов, разделяющий вдоль его покатый лоб — след давней трепанации.

— Не иголки. Стимуляторы нервных центров. Они гарантируют ему еще несколько лет почти полноценной нервной деятельности. Он не будет терять память, не превратится окончательно в овощ, останется способным ощущать хотя бы зачаточные эмоции. Если вы ожидали, что я дам ему новый мозг и он выйдет от меня мудрецом, то ваши ожидания были беспочвенными. Это не по силам даже геномагии.

На взгляд Гензеля, этот толстяк и так был овощем, чьего куцего сознания едва хватало для управления телом. Но в разговор он старался не вмешиваться. Это по части Гретель. Когда у нее закончатся слова, а у этих ребят — терпение, придет его черед выполнять свою часть работы.

— А я? — человек-лев хотел было протянуть лапищу, чтоб схватить Гретель на плечо, но наткнулся на ее взгляд и отчего-то не решился сделать последний шаг. — Помнишь, что ты обещала мне, ведьма?

— Смелость. Я обещала вам смелость, сударь.

— Да! И где она, моя смелость? Где она, я спрашиваю?

Гретель коротко усмехнулась. Гензель знал, что ее усмешка — не вполне то же самое, что усмешка обычного человека. Не обычное, принятое в разговоре среди людей, напряжение мимических лиц. От улыбки геноведьмы непроизвольно хочется осенить себя священным знаком Двойной Спирали. Особенно жутко эта усмешка выглядит в сочетании с пустыми глазами, которые, кажется, смотрят сквозь собеседника, и ничего не выражающим, сродни маске, лицом.

— Вы все не понимаете сути геномагии, — произнесла Гретель. — Оттого и просите того, что невозможно. Геномагия — способ воздействия на материю, но она не всесильна. Вы же ждете от нее чуда.

— Хватит болтать! Где моя смелость, ведьма?

— Смелость — не орган и не железа, которую можно пересадить. Я стимулировала ваши надпочечники для выработки большей дозы норадреналина, но дело не в нем. Едва ли вам нужна была смелость. Мне кажется, причина вашего беспокойства в другом. Вы слишком презираете физическое уродство своего тела, свои собственные генетические пороки. И смелость едва ли вам в этом поможет.

Человек-лев хлестнул себя хвостом по боку.

— Ты лжешь, ведьма! Ты украла наши деньги! Ты посмеялась над нами!

Он медленно надвигался на нее. По сравнению с хрупкой фигуркой Гретель этот мул казался огромным и несокрушимым. Одного удара его лапы должно было хватить, чтобы смять ее, раздавить, вбить в брусчатку. Но Гретель даже не попятилась. С прежним спокойствием стояла на месте, не делая и попытки отстраниться. Нечеловеческая выдержка. Выдержка настоящей ведьмы, подумалось Гензелю, человека, слишком глубоко погрузившегося в запретные тайны геномагии, чтобы интересоваться чем-то насущным и обыденным. Вроде сохранности своей головы.

Вот почему рядом с ней всегда должен находиться брат-защитник.

— Отойдите, — сказал он негромко, приподнимая мушкет. — Я, конечно, не геномаг, но кое-какие чудеса делать умею. Если вам не нравится то, что вы получили, я легко могу вышибить все, что вы получили, обратно. Только это будет немного больнее, чем при работе сударыни Гретель…

Какую-то секунду ему казалось, что это может сработать. Что эти трое, давно потерявшие человеческий облик, эти изуродованные дети грязного города вдруг одумаются. И отступятся. И что-то человеческое вдруг проклюнется сквозь их искаженную, полную генетической скверны оболочку. Но это длилось всего секунду.

— Взять ведьму! — проскрежетал мехос, расставляя огромные, гудящие гидравликой лапы. — Рви их!..

Им не было нужды распалять себя. Они уже были готовы, только ждали подходящего момента.

Гензелю приходилось слышать от бывалых воинов, что во время боя время растягивается, а каждая секунда превращается в минуту. Он сам ничего такого не испытывал. А то, что он испытывал, едва ли было кому-то знакомо.

Он просто ощутил, что хищник, плавающий в непроглядных черных глубинах его внутреннего моря, давно напрягшийся в ожидании добычи, поднялся к самой поверхности. Он чуял свежую кровь. Грязную, не вполне человеческую, но горячую и сытную. Этого было довольно.

Кровожадный хищник с гибким и сильным телом акулы. Хладнокровный и в то же время алчущий крови. Спокойный, как сама смерть. Гензель слишком долго сдерживал его. Пришло время дать ему свободу.

Человек-лев, стоявший за спиной Гензеля и Гретель, наверняка считал, что успеет первым. Что его лапа, вооруженная острейшими когтями, вскроет черепа наглецов, пока те таращатся на громыхающего мехоса. В конце концов, он тоже был хищником — опытным, бесшумным и очень ловким. Он знал: самая легкая добыча — та, что смотрит в другую сторону.

Возможно, он просто никогда не сталкивался с акулами. И не знал, что их холодные, как вечная ночь, и столь же равнодушные глаза могут смотреть в любую сторону.

Ствол мушкета крутанулся в руке Гензеля и вдруг уставился в живот мулу. На таком расстоянии не было нужды целиться, даже если стреляешь себе за спину. И Гензель не целился. Он знал, что попадет еще до того, как курок колесцового замка, звонко клацнув, сработал. Механизм не подвел. Негромкий хлопок сгорающего на полке пороха — и сразу же, мгновенно оглушающий грохот мушкета.

Живот человека-льва лопнул, как обивка старого дивана, только в глубине обнажились не ржавые пружины, а влажные комья внутренностей, часть из которых вперемешку с клочьями плоти и шерсти усеяла брусчатку. Возможно, среди них были и модифицированные надпочечники. Если так, человек-лев должен был окончательно утратить смелость. И он ее утратил.

Отшатнувшись к стене дома, мул взвыл, как-то фальшиво и удивительно тонко, и нелепым движением попытался прижать лапы к ране — словно затыкал дырявую трубу, из которой хлещет вода. Но воды уже было слишком много, и цвет у нее был грязно-алым, как дрянной яблочный сидр на здешнем рынке. Человек-лев завыл. Его огромные когти были созданы для того, чтобы впиваться в противника и разрывать его на части, но с удержанием собственных внутренностей справлялись куда хуже…

Гензель сразу же забыл про него, развернувшись к мехосу и его спутнику. У некоторых существ, наделенных в полной мере инстинктом самосохранения, зрелище умирающего товарища может вызвать потерю уверенности. Но эти двое лишь замешкались на пару секунд. Значит, не передумают.

Они бросились на него одновременно, в полном молчании.

Драка в подворотне не любит лишних звуков — угроз, проклятий, выкриков. Настоящие хищники могут скалиться и рычать, когда демонстрируют силу или вызывают противника на бой, но молчат, когда дело доходит до драки. И эти двое вовсе не были новичками, Гензель ощутил это сразу же.

Стальная туша мехоса казалась неуклюжей, лишь пока пребывала в неподвижности. В бою ее хорошо смазанные члены работали почти беззвучно, двигаясь с равномерной машинной грацией. Сошедший с ума многотонный станок летел на Гензеля, занося для удара сверкающую, как хирургический инструмент, руку. Любое существо, не успевшее убраться с ее дороги, превратилось бы в кровавую кашу на мостовой.

Главное было — отвлечь их внимание от Гретель. Кажется, ему вполне это удалось — едва прогремел выстрел, как оба противника забыли про беловолосую ведьму, решив в первую очередь уничтожить ее зубастого защитника. Естественный инстинкт. Его собственные акульи инстинкты диктовали ему совсем иное. Ничего удивительного. Если верить Гретель, инстинкты эти были сформированы в ту доисторическую эпоху, когда священный человеческий геном еще не появился на свет. Увернуться от удара просто лишь в том бою, в котором сам выступаешь зрителем. Хорошо поставленный и грамотный удар точен и быстр настолько, что избежать его дьявольски сложно. А удар мехоса был и поставленным, и грамотным. Стонущая от натуги гидравлика придала его огромным рукам силу, достаточную, чтобы проломить стену дома.

От первого Гензель увернулся лишь чудом, ощутив, как прогудел возле лица многокилограммовый стальной кулак размером с его собственную голову. На миг он ощутил запах смазки, но почти тотчас аромат разлитой по переулку крови затопил его без остатка, смывая все прочие запахи.

Запах крови. Вкус крови. Теплая красная жижа, растворенная вокруг…

Стремительный и грациозный танец хищного стремительного тела в сладком алом облаке.

Акула довольно осклабилась. Она понимала в этом толк. И любила, когда жертва беспомощно трепыхается, совершая множество напрасных движений. Иногда жертва сама не понимает, когда борьба превращается в агонию…

Второй удар прокатился бесконечно высоко над Гензелем. Третий ушел далеко вправо. Четвертый не достал до него полметра. Сочленения мехоса лязгали, когда он пытался двигаться быстрее Гензеля, лязг этот был грозным и яростным, как шум танковых гусениц, давящих бруствер траншеи. Но сам по себе этот лязг не был опасен. Гензель двигался быстро и стремительно, как двигается рожденный в воде хищник, беззвучно скользил, не позволяя себе ни секунды оставаться в одном положении.

Иногда акулы не сразу убивают свою добычу. Даже опьяненные кровью, они ценят азарт настоящей схватки…

Промахнувшись несколько раз, лишенный сердца мехос взревел и принялся колотить обеими руками сразу. Размеренные удары сменились настоящим градом. От стены отлетали куски камня, звенели каскады выбитого стекла, брусчатка волнами прыскала в стороны. Водопроводные трубы, которые задевал мехос, раскалывались подобно стеблям тростника. Ржавые оконные решетки превращались в искореженное переплетение прутьев. Не прошло и десяти секунд, как переулок уже выглядел так, словно его засыпала снарядами тяжелая осадная артиллерия.

Иногда трепыхающаяся жертва делает слишком много лишних движений.

Раздутый толстяк оказался не так уж и глуп, как сперва казался. По крайней мере, ему хватило ума обойти Гензеля сзади и попытаться сграбастать его своими огромными мясистыми руками. Даже в бою лицо его выглядело бессмысленным и пустым — не человек, а биологический механизм, подчиненный единственному приказу. Гензель позволил ему приблизиться — чем дальше от Гретель, тем лучше — и даже схватить себя за плечо.

Хватка была сильнейшей: точно капкан впился. Еще мгновенье — и пригвозженного к земле Гензеля настигнет стальной кулак его механического компаньона, расплескав по всему переулку содержимое черепа. Мехос уже занес свою руку-наковальню, готовый обрушить ее. В этот раз он уже не должен был промахнуться.

Расплывшееся чудовище, схватившее Гензеля, довольно заурчало, но насладиться успехом не успело: увидело перед лицом его улыбку, ощетинившуюся десятками акульих зубов.

Гензель извернулся и впился в сдавившую его плечо руку. В рот хлынуло горячее и сладкое, под зубами захрустели, лопаясь подобно старым трухлявым веткам, кости. Упоительное, неповторимое ощущение…

Мозг толстяка был действительно неразвит. Даже боли потребовалась секунда или две, чтобы отыскать верный путь к уцелевшим нервным центрам. Страшилище удивленно уставилось на обрубок своей руки, больше похожий на мясную кость, побывавшую в зубах у своры уличных псов. Осколки костей перемешались с разодранным мясом, на брусчатке стремительно расширялась темная лужа удивительно округлой формы. То, что когда-то было его кистью, шлепнулось беззвучно в пыль. Толстяк зачарованно уставился на руку, на миг показалось, что его пустое лицо озарится какой-то пробившейся на поверхность мыслью, что какой-то импульс, молнией резанувший мозг, сможет поколебать этот застоявшийся пруд. Но лицо расплывшегося мула практически не изменилось, лишь округлились в немом удивлении глаза. Должно быть, впервые в его жизни произошло что-то такое, чего он не понимал.

А спустя еще половину секунды его лицо действительно изменилось — когда кулак мехоса, разогнавшийся так, что вокруг него гудел воздух, разминувшись с Гензелем, врезался толстяку в голову.

Раздался громкий хруст, какой бывает, если наступить каблуком на подгнивший орех. И сходство не ограничивалось одним лишь звуком — голова толстяка лопнула, расколовшись на части, толстенные кости черепа разошлись, обнажив серую мякоть мозга, деформированные зубы неправильной формы и зазубренный остов позвоночника. Один глаз треснул в глазнице, мгновенно став черно-багровым, другой вовсе пропал.

Этот удар, размозживший голову толстяка, на месте уничтожил бы любое живое существо. Но силы генетической скверны, спрятанные в его изуродованном теле, были воистину всемогущи. Рваные лохмотья губ, свисавшие из изломанной челюсти, вдруг шевельнулись. Черно-багровый глаз затрепетал в глазнице. Мул издал нечленораздельный звук и зашатался, но не упал. Это было жуткое зрелище. Практически обезглавленный, он дергался, шатаясь из стороны в стороны, и тянул к своей расколотой голове руки — уцелевшую и культю, — словно пытаясь соединить обратно лопнувшие кости.

Невероятная живучесть за пределами человеческой природы. Далеко за ними.

Но Гензель на него уже не смотрел — толстяк вышел из боя и больше не представлял опасности. А значит, следовало сосредоточиться на последнем противнике.

Мехос исторг из своей стальной груди поток ругательств, слишком сумбурно и нечетко, чтобы Гензель смог их оценить. Гигант, желавший иметь человеческое сердце, на миг опешил, увидев, как его приятель бесцельно бредет по переулку, раскачиваясь как пьяный и пытаясь удержать на плечах расползающуюся бесформенную кучу, прежде бывшую головой. Там, где толстяк задевал еще державшиеся стены, на камне оставались алые, серые и багровые мазки, кое-где на водосточных трубах оставались висеть куски скальпа.

Будь мехос хладнокровнее, не задержись он с атакой, возможно, ему удалось бы прожить на несколько секунд дольше. Но, видимо, что бы ни говорила Гретель, под прочной броней осталось слишком много человеческого.

Воспользовавшись его замешательством, Гензель одним длинным и резким шагом оказался почти вплотную. Бронированные пластины бывшего лесоруба, издалека выглядевшие весьма пристойно, вблизи производили заметно худшее впечатление. Давно не полированные, местами покрытые рыжими пятнами ржавчины, они свидетельствовали о том, что хозяину давно не по карману было ухаживать за ними должным образом. Даже металл, который в сто раз прочнее человеческой плоти, требует ухода.

Кое-где на бронированном теле красовались металлические заплаты и следы ремонта, в других же местах сталь давно не знала пощады, там образовались трещины, зазоры и отверстия.

Даже в сверхпрочной шкуре можно найти уязвимое место.

Последний удар мехоса был неуклюж и почти не опасен. Гензель легко пропустил его над головой и, качнувшись, коротким движением вогнал мушкет в проржавевший бок гиганта. В снопе искр стволы погрузились во внутренности мехоса, точно пика, всаженная под ребра огромному быку. Наружу торчал лишь укороченный приклад.

Гензель одновременно спустил оба взведенных курка.

В последнюю секунду перед выстрелом Гензелю показалось, что за скрежетом, шипением и треском большого тела он слышит размеренные ритмичные удары под металлической обшивкой. Точно там и в самом деле работал крошечный метроном…

Громыхнуло так, точно в огромном жестяном тазу взорвалась пороховая граната. С крыш посыпалась крошка глиняной черепицы, зазвенели каскады стеклянных осколков, ссыпаясь из оконных проемов.

Торс стального гиганта дрогнул и навалился на стену, отчего та опасно затрещала. Из щелей, прорех и отверстий, медленно сплетаясь в смоляные косы, потянулись струйки дыма. Мехос выгнулся, заскрежетал, литая голова-шлем стала быстро подергиваться. Гензель на всякий случай проворно отскочил в сторону. Правы старые охотники, умирающая добыча — самая опасная.

Мехос и в самом деле занес огромную руку, которая теперь двигалась неуверенно, рывками. Но вместо того чтобы ударить Гензеля, он помедлил и с оглушающим звоном вдруг ударил себя в грудь-кирасу. Еще один удар. Еще. Дымящийся мехос ворочался, скрипел, дергал головой и раз за разом наносил себе сокрушительные удары. Точно пытался проделать отверстие в своем прочном панцире, чтоб выпустить наружу мучающую его боль. Из зарешеченного отверстия рта доносилось утробное хриплое подвывание вперемешку с шипением — ни дать ни взять кто-то медленно сгорал в раскаленном чреве медного быка…

Гензель наблюдал за ним, сжимая в опущенной руке разряженный мушкет.

Седьмой или восьмой удар оказался последним. Панцирь мехоса заскрежетал и развалился на две неровные части. Из проломов пыхнуло зловонным дымом, вонью горелой изоляции и паленого мяса. Затрещало пламя, кое-где оно прорывалось наружу деловито гудящими оранжевыми языками. Судя по всему, внутри мехоса бушевал пожар.

Когда броневые пластины разошлись, вниз стали хлестать потоки прозрачного, резко пахнущего физраствора пополам с кипящим маслом и быстро сворачивающейся кровью. Потом в быстро образовавшуюся лужу стали шлепаться и шипеть в ней объятые огнем детали и внутренности. Некоторые из них плавились, на глазах превращаясь в бесформенные комки пластика, другие еще долго полыхали, стреляя во все стороны искрами.

Гензель увидел, как глубоко внутри развороченного и чадящего корпуса ворочается что-то скользкое, состоящее из хрящей и влажно блестящих тканей, похожее на человеческий зародыш. Оно дергалось, как птенец, пытающийся выбраться из горящего гнезда. И у него в конце концов это получилось. Комок плоти шлепнулся в лужу из масла, физраствора и крови, полную оплавленных фрагментов, и беспомощно забился в ней, рядом со своей вскрытой неуязвимой оболочкой, привалившейся к зданию застывшей и уродливой статуей. Метроном больше не стучал.

Гензель повернулся к Гретель, и его горящие от пережитого напряжения мышцы вдруг безотчетно сжались для рывка. Гретель была не одна. К ней медленно полз получеловек-полулев с выпотрошенным животом.

Он хрипел, на зубах пузырилась багровая пена, а след, остающийся за ним на камне, казался пунктиром, нарисованным на карте самого ада. Сила ненависти победила и боль, и инстинкт самосохранения. Мул не отрывал по-животному горящего взгляда от Гретель, клыки его щелкали, когти скрежетали по брусчатке. Он не обращал внимания на расплетающиеся клубки собственных внутренностей, на скользкую от крови поверхность, на самого Гензеля, застывшего с разряженным мушкетом в руках. Он видел только Гретель и чувствовал лишь желание вонзить в нее зубы. Даже на пороге смерти это порождение генетических мутаций не собиралось сдаваться. Какой же силой должна обладать ненависть, чтобы суметь тащить вперед умирающее и непослушное тело?..

Гензель собирался подскочить к человеку-льву и раздробить ему затылок стволом мушкета, но Гретель вдруг встретила глазами его взгляд и едва заметно качнула головой. Очень трудно прочитать выражение глаз, прозрачных, как кристаллы хрусталя в горной реке. Иногда кажется, что это вовсе невозможно. Но Гензель вдруг увидел в этих глазах грусть. И остался без движения.

— Вот видите, сударь, сделка была честной, — сказала Гретель, обращаясь к хрипящему животному, тщетно щелкающему челюстями. — Пусть я и ведьма, но я честно выполнила уговор. Ваша кровь кипит от гормонов. Только вот ее остается все меньше и меньше, но это уже не моя вина.

Человек-лев скользнул по ней безумным взглядом. Он даже не попытался ответить. Непонятно было, слышал ли он вообще Гретель. Его огромное тело, поросшее шерстью, агонизировало, мышцы напрягались и опадали. Но он все-таки полз вперед. Умирающий, полный чистой, как слеза альва, ненавистью, он торопился свести счеты с той, кого считал своим врагом. Гензель вздохнул. Под ребра изнутри мягко толкнуло какое-то чувство, похожее на уважение. Даже хищники умеют уважать чужое упорство и бесстрашие.

Гретель убрала со лба несколько коротких белых прядей, как часто делала в минуты задумчивости. Таких минут в ее жизни было много, может, поэтому, как подшучивал Гензель, она нарочно не отпускала длинных волос — чтобы иметь возможность их теребить.

— Вы могли жить, сударь, но вы попросили у ведьмы то, что вас погубило. Кто же из нас виноват?

Она не очень долго ждала ответа. Человек-лев рявкнул и попытался схватить зубами ее ногу. Если бы ему это удалось, ступня Гретель мгновенно превратилась бы в кашу из раздробленных костей, не помог бы и толстый кожаный ботфорт. Но она проворно убрала ногу.

Многие люди считали Гретель отрешенной и слишком задумчивой. Живущей в ином, невидимом мире и слабо реагирующей на внешние раздражители. И многие потом об этом жалели.

— В этом все люди, — задумчиво сказала Гретель, и уже непонятно было, обращается она к хрипящему от ненависти человеку-льву, к Гензелю, к самой себе — или же вовсе ни к кому из перечисленных. — Они отчаянно требуют у ведьмы чуда, не желая слышать предупреждений и оговорок. Они упрямо хотят невозможного и уверены в том, что геномагия вправе им его дать. Увы, иногда они получают то, чего просят. И неминуемо уничтожают себя.

Человек-лев стал задыхаться. Легкие его клокотали, как кузнечные мехи, в которые попала влага, из пасти высунулся длинный алый язык, покрытый кровавой пеной. Но взгляд оставался прежним, черным от ненависти, жгучим, тяжелым. Существа с таким взглядом не отступаются. Наверно, Гретель тоже наконец это поняла.

— Не принимайте подарков от ведьмы, если не уверены, чего на самом деле желаете, — сказала она, запуская тонкую бледную руку за пояс короткого, по мужской моде, дублета. — И, может, тогда геномагия будет милостива к вам…

В руке ее появилась крохотная склянка, прозрачная и невесомая. Но Гензель все равно напрягся. Слишком уж часто он видел, как капля какого-то совсем безобидного на вид зелья творила с людьми и вещами страшные вещи, подчас не подчиняющиеся осознанию.

Но в этот раз ничего откровенно жуткого не произошло, когда Гретель щелчком открыла склянку — и опорожнила ее на умирающего мула. Небо над Лаленбургом осталось его прежнего цвета несвежей мертвой рыбины, гром не грянул, молнии не сверкнули. Но мул вдруг почти мгновенно затих, словно оглушенный тяжелой дубиной между глаз. Он еще пытался рычать, тщетно напрягал мускулы, ворочался, но тело его стало обмякать, набухшие мышечные волокна под шкурой разглаживались, конечности цепенели. Еще несколько секунд — и кипящие ненавистью глаза затуманились, потеряли блеск, стали большими черными жемчужинами, запотевшими от чьего-то дыхания.

— Не очень-то эффектно, сударыня ведьма, — заметил Гензель, подходя поближе, чтобы рассмотреть мертвую тушу получеловека-полузверя. Даже распластанная посреди мостовой, она все еще выглядела угрожающе. — Я думал, ты сделаешь что-то более жуткое. Например, превратишь его в лягушку.

Гретель не торопясь спрятала склянку.

— Сколько раз тебе повторять, братец, я не занимаюсь ярмарочными фокусами.

Гензель поморщился и несколько раз сплюнул на брусчатку, чтобы избавиться от неприятного привкуса чужой крови на губах. Кровь толстяка отдавала чем-то зловонным и приторным.

— Я помню одного наглого парня в Муспелльхейме, которого ты превратила в лилипута. Его еще сожрали чертовы гуси…

— То был другой случай, — спокойно ответила Гретель, поправляя берет. — Этот заслужил безболезненную смерть. Всего лишь нейропарализующий токсин. Мгновенный паралич нервной ткани.

Гензель поморщился, как делал всегда, слыша непонятные и грозные слова из лексикона геномагов. Сам он на дух не выносил таких словечек, даже если их произносила сестра своим тонким голоском. Они всегда казались ему зловещими и какими-то пророческими. Как запах разложения, сопутствующий чумным покойникам.

— Мне плевать, от чего он дух отдал, хоть от простуды. Давай-ка, сестрица, побыстрее делать из этого местечка ноги. Насколько я помню, Лаленбург печально славится тремя вещами — самыми старыми шлюхами на всем континенте, самым гадостным вином и самой проворной городской стражей. И если с первыми двумя я познакомился в достаточной мере, от третьей предпочел бы уклониться…

Гретель фыркнула — как всегда, когда Гензель пытался продемонстрировать лоск высокой речи. Видимо, она находила его попытки говорить аристократическим языком по-детски наивными и неуклюжими. Что ж, каждый в своем праве… Не пытается же она заставить его полюбить гадостные словечки геномагов!..

— Пора уходить, — согласно кивнула Гретель. — Этот город не любит геноведьм.

— Кто бы мог подумать? Мы в городе неполный час, а тебя пытались убить уже трое. Знаешь, я бы хотел уточнить одну деталь… Насколько богатой у тебя была здесь практика четыре года назад, сестрица?

— Ты же знаешь, Гензель, я не обсуждаю своих контрактов.

— Да, даже с братом. Но это чисто деловой вопрос. Я хочу прикинуть — сколько еще человек попытается перерезать нам горло, прежде чем мы доберемся до постоялого двора. И в чем еще ты здесь упражнялась? Давала ли людям ядовитые зубы и крылья? Может, превращала людей в трехметровых ящеров? Наделяла убийственным взглядом?..

Гретель взглянула на него и вдруг улыбнулась. Ее бледное и худощавое лицо в сочетании с холодными и ясными глазами не сочеталось с улыбкой, как не может сочетаться лед с огнем, но когда она улыбалась, Гензель всегда хмыкал в ответ. Не мог удержаться.

— Эх, братец… От деда тебе достались акульи зубы. Я изучила твою генетическую карту вдоль и поперек, но так и не поняла, от кого из нашей родни ты получил язык попугая!

— Ехидна! — фыркнул Гензель и уже собирался было схватить Гретель за рукав, чтобы утянуть в первый же переулок, когда понял, что дело, в общем-то, пропащее.

Об этом ему сказала мостовая. Булыжники под ногами, собранные, обтесанные и выложенные кем-то десятки, а то и сотни лет назад, противнейшим образом завибрировали под пятками. Означать это могло лишь одно. По крайней мере, в Лаленбурге.

— Бежим! — крикнул он.

Гретель побежала за ним. В таких вопросах она целиком и полностью полагалась на его чутье. А чутье говорило ему, что на запах свежей крови иногда слетаются не только акулы, но и рыбки поменьше. Но тоже очень голодные и злые. Как их там называют?..

Камень вибрировал все сильнее. Гензель потянул было Гретель в переулок, но тотчас отскочил назад — по переулку к ним приближалась звенящая серая стена. Другой! И здесь тоже. Третий!..

Оттолкнувшись от стены, Гензель свернул за угол — и едва не врезался в глыбу серой стали. Глыба эта каким-то образом передвигалась и, не будь его рефлексы достаточно быстры, уже сломала бы ему полдюжины ребер. Глыба была человекоподобной формы, имела руки и ноги, а на груди — там, где у человека была бы грудь, — имела облупившееся изображение лаленбургского герба: изящно надкусанное яблоко и три скрещенные стрелы.

Глыб этих вокруг Гензеля и Гретель становилось все больше. Они выскакивали из переулков и замирали, звеня железом. Железо это было плохим, опасным — отточенные до желтизны короткие палаши, свернутые кнуты из шипастой проволоки, чеканы и булавы. Что ж, эти судари, похоже, знают, чем сподручнее всего орудовать в узких переулках… Гензель ощутил колючую, как крапива, досаду — не успел взвести курков, не насыпал пороху… Но разум, пробившийся сквозь дремлющее у поверхности чутье вечно голодной акулы, подсказал ему, что хвататься за мушкет в такой ситуации — последнее дело. Разорвут мгновенно, как свора натасканных охотничьих псов.

Стражники окружили их деловито и очень уверенно. Крепкие ребята. Кирасы не из легированной стали, но начищены и блестят на солнце. Руки не дрожат. На лицах, где те не прикрыты забралами, — спокойствие, холодное, как рукоять кинжала, выпавшего из руки мертвеца.

— Мушкет опустить, сударь. И лучше не рыпайтесь, не прыгайте. Дело тут государственное, как вы видите. Ваша работа?

Гензель на всякий случай оглянулся, хотя и так представлял, что увидит в подворотне.

К стене привалилась статуя стального рыцаря, лопнувшая в груди, искореженная, как будто по ней стреляли шрапнелью, мертвая. В луже перед ней барахтался, уже затихая, кровоточащий человеческий комок. Неподалеку от него все еще шатался почти обезглавленный толстяк, бессмысленно шевеля уцелевшей рукой, с его плеч на мостовую медленно сползали мозговые сгустки и бледные пластины лопнувшего черепа вперемежку с лоскутами кожи. У стены лежал человек-лев, вытянув лапы в той позе, в которой смерть милосердно стерла его сознание. Мертвый, но до сих пор угрожающий, свирепый даже в смерти.

Гензель мысленно поморщился. Милая, должно быть, картина. Были бы стражники не так выдержаны — уже разрядили бы в них с Гретель свои жуткие короткие тромблоны, начиненные наверняка рубленной картечью, одним из самых популярных блюд в Лаленбурге после яблок.

— Славная бойня, — пробормотал капитан стражи, хмурый мужчина с тяжелым давящим взглядом. Однако взгляд этот умел перемещаться со скоростью порхающего лезвия шпаги. Он скользнул по трупам, по Гензелю и Гретель, по браслетам на их руках. — Квартероны, значит? Рекомендую вам назваться и сообщить цель прибытия в славный город Лаленбург. Пока не вышло чего-нибудь дурного.

— Гензель. Квартерон. Сопровождаю сестру.

— Гретель. Квартерон. Геномастер. В Лаленбурге нахожусь по делам частной практики.

Гретель подала капитану свой патент, истертую бумагу со множеством поплывших от старости печатей. Ее капитан изучал долго, неспешно переводя взгляд со строки на строку.

— Геномагичка, значит, — сказал он, возвращая документ. — Ну понятно. Редкие гости пожаловали нынче. Значит, не успели прибыть, а уже королевских подданных калечите? Интересная же у вас частная практика… А теперь, судари квартероны, извольте следовать за мной. И ружьишко отдайте на всякий случай. Бежать не советую. Глупостей делать тоже не советую.

По едва заметному жесту капитана стражники выстроились вокруг Гензеля и Гретель. Чувствовалось, что этот маневр они выполняют не впервые и уже успели набраться должного опыта. Гензель, которого ловко и быстро обезоружили, кисло подумал о том, что делать глупости действительно расхотелось.

— Ну и куда теперь? — спросил он с нарочитым безразличием. — В каталажку?

В лаленбургской каталажке ему еще бывать не приходилось, но он сомневался в том, что здешние застенки сильно разнятся от прочих. Вонь пригоревшей каши на прогорклом жиру и человеческих испражнений, отчаянный смрад сотен немытых тел, клочья давно изгнившей скользкой соломы на каменном полу… Все каталажки мира похожи друг на друга, как клоны от одного генетического семени. От каталажки Лаленбурга Гензель чудес не ожидал.

— Нет, — буркнул капитан стражи, и губы его дрогнули, что могло обозначать улыбку. — В королевский дворец.

2

Гензель никогда прежде не был во дворцах. Сопровождая Гретель, ему приходилось посещать особняки аристократии и духовенства, были среди этих особняков и весьма претенциозные образцы архитектуры, но чтобы дворец…

Камень и металл — вот было первое впечатление от дворца. Очень много камня и металла. Огромные мраморные лестницы, бледные нездоровой чахоточной белизной, величественные арки, украшенные переливающимися золотыми лозами, которые никогда не дадут плодов, вытянувшиеся анфилады, альковы и целые галереи… Дворец был огромен, и у Гензеля спирало дух, когда он запрокидывал голову и видел его своды, парящие на невероятной высоте. А может, все дело было в здешнем воздухе. Какой-то особенный, должно быть, дворцовый воздух, вроде и не ароматизирован никакими искусственными ароматами, а дышится как-то необычно…

Их не сразу впустили во внутренние покои. Сперва пришлось пройти обыденную для посетителей дворца очистку — их тщательно вымыли в специальных кабинках струями воды, пара и ионизированного воздуха, а одежду пропустили через обеззараживающую машину, отчего та стала горячей и липкой. Разумная мера предосторожности. Учитывая, сколько дряни находится в лаленбургском воздухе и воде, не дело коронованным особам рисковать своим здоровьем.

Повсюду — на чеканных рамах огромных зеркал, на резных панелях, даже на медных дверных ручках — красовался герб правящей лаленбургской династии: надкусанное яблоко и три скрещенных стрелы. Лаленбургский герб всегда казался Гензелю неказистым и в некотором смысле недостаточно величественным, но здесь его продублированный тысячи раз облик отчего-то внушал должное уважение. Даже завораживал.

Хоть Гензель и отказывался признаваться себе в этом, атмосфера дворца подавляла его. Он чувствовал себя побирушкой, оказавшимся в богатом доме, неуклюжим, нелепым, оборванным и совершенно неуместным — как бородавка на носу епископа. Отчаянно хотелось вынырнуть обратно на улицу и набрать в легкие воздуха, полного зловонных миазмов, промышленной пыли, бактерий, но все-таки способного насыщать организм. Дворцовый воздух с каждым шагом казался ему все более густым, тягучим и приторным. Точно пьешь патоку вместо чистой воды.

Еще одной причиной для беспокойства была дворцовая стража, которой Гензеля и Гретель передал капитан сразу же по входе во внутренние покои. Новые конвоиры и в самом деле могли вызвать беспокойство одним лишь своим внешним видом. Они были детьми. Но такими детьми, один взгляд на которых заставлял сердце Гензеля нарушать привычный ритм.

У них были младенческие головы, розовощекие, со вздернутыми носами, ясными глазами и губами того невозможно-алого оттенка, которым окрашивают на картинах свежие лепестки лилии. Только венчали эти головы юных херувимов не детские тела, а нечто совсем иное. Могучие атлетические торсы были по-своему идеальны, под гладкой кожей переливались мощные мышцы, пропорционально сложенные и блестящие. Бархатные ливреи королевских лакеев почти не скрывали этого великолепия, напротив, подчеркивали.

Силачи с головами младенцев сопровождали Гензеля и Гретель почти в полном молчании, лишь изредка перебрасываясь отрывистыми птичьими трелями на своем языке. Несмотря на ясность детских глаз, они не выглядели существами, наделенными сознанием, скорее, бездушными биологическими особями, выполняющими сложную, но привычную программу. И Гензель не сомневался в том, что стоит им услышать сигнал тревоги, как «херувимы» превратятся в безрассудные карающие мечи. Слыша за спиной шаги этих биологических химер, Гензель ощутимо нервничал. То, что наверняка в глазах Гретель было генетическим чудом, сотворенным специалистом своего дела, ему казалось гротескным и жутковатым произведением безумного искусства.

Были во дворце и прочие обитатели, чей облик указывал на близкое знакомство с геномагией. Уборщики, бесшумно снующие в темных коридорах, были похожи на пауков — крошечные тела и тонкие длинные члены, находящиеся в постоянном движении. Пажи, жизнерадостно резвящиеся у фонтана, издали казались детьми, но лица у них были морщинистыми, оплывшими, и Гензель догадался, что это престарелые карлики, которых геномагия заставила до самой смерти оставаться в детском обличье. Повар, мелькнувший в боком проходе, казался огромной уродливой птицей — его огромный нос тянул голову вниз. С таким носом, пожалуй, непросто жить, зато можно улавливать тончайшие кухонные ароматы. Дворцовой вентиляцией занимались люди-змеи, чьи вытянутые тела со множеством крошечных отростков-щупалец временами можно было разглядеть за декоративными решетками.

Но больше всего поразили Гензеля придворные гетеры, которых они случайно обнаружили в одном из роскошно отделанных альковов. Сперва Гензель принял их за придворных дам, но даже без подсказки Гретель быстро понял разницу. Тела их были не просто стройны, они были гипертрофированы — словно их породила не природа, а мужская фантазия самого раскованного свойства. Огромные груди казались налившимися до предела ягодами, такими тугими, что могут лопнуть, если коснуться их пальцем. Талии были невозможно стройны, настолько, что каждую можно было обхватить ладонями. В таком объеме не могут умещаться человеческие органы, но девицы выглядели вполне живыми, даже жизнерадостными. Они хихикали, провожая Гензеля кокетливыми взглядами и прикрываясь веерами. Лица их тоже были прекрасны — огромные глаза, чувственные, тоже непомерно большие, губы, пышные прически. Кроме того, он готов был поклясться, что поры дворцовых красавиц вместо сернокислых соединений, калия и продуктов белкового обмена источают чистейшие благовонные масла.

Но Гензель ощутил под сердцем мимолетный холодок, едва представив себе свидание с такими красотками. Они тоже были лишь внутренней обстановкой дворца, искусственно порожденными генетическими куклами, в которых человеческого не больше, чем в гипертрофированных младенцах-херувимах.

— О Человечество… — вздохнул Гензель, надеясь, что их конвоиры не слишком разбирают обычную речь. — Этот дворец все больше напоминает мне какой-то генетический паноптикум. Даже на прошлой ярмарке я не видел такого сборища чудовищ!

— Аристократический шик, — невозмутимо отозвалась Гретель, на которую, кажется, не произвел особого впечатления ни королевский дворец, ни его причудливые обитатели. — Ничего удивительного. У тебя, как и у всякого квартерона, просто отсутствуют гены хорошего вкуса.

Гензель нахмурился. Иногда колкие замечания Гретель могли выглядеть удивительно по-человечески.

— Они… слишком извращены геномагией, — пробормотал он, машинально понижая голос, так чтобы не услышали вооруженные херувимы, молча шагающие за ними. — Мне казалось, человек, свободный от генетической порчи, не станет окружать себя подобными… существами.

— Почему?

И вновь бесхитростный вопрос геноведьмы выбил его из колеи. Гретель превосходно владела подобным умением — смущать самыми простыми вопросами.

— Он — человек, — даже произнося эту очевидную вещь, Гензель с опаской покосился на дворцовые своды. — Хранитель благословенного и неизменного человеческого генокода.

Может, прозвучало излишне благоговейно, но тут уж Гензель ничего не мог с собой поделать. При одной мысли о том, что он сейчас дышит тем же воздухом, что дышит его величество, по телу пробегала дрожь. Ну а то, что им придется увидеть его величество вживую, заставляло его спотыкаться, точно шел он не по толстым коврам, а по скрипучим ступеням ведущей на эшафот лестницы.

— Церковные догматы, — с безразличным лицом сказала Гретель. — Помнится, они утверждают, что все особы королевской крови чисты, как наши стародавние предки. Полностью идентичные человеческому образцу хромосомы. Ни единого искажения на протяжении многих веков. Ноль целых ноль десятых генетических дефектов. Священный сосуд человеческой сущности — кажется, так?..

Несмотря на отсутствие всякой интонации в ее словах, прозвучало это насмешливо. Как и многое из того, что произносила Гретель. Гензель был убежден, что это всего лишь иллюзия — Гретель была бесстрастна, как лабораторный прибор, и ее внешний вид являлся полным отображением внутреннего. И уж тем более она была практически незнакома с традициями человеческого юмора.

— Ты не веришь? — напряженно спросил Гензель, ощущая, как в груди от этого святотатства нарастает пульсирующий болезненный жар. — Сомневаешься в божественной человеческой природе его величества?

Возможно, подумалось ему, Гретель даже не поняла, что сказала. С геноведьмами такое часто случается. Человеческое общество для них — чужеродная среда, полнящаяся в высшей степени нелепыми, непонятными и примитивными существами. И геноведьмы редко тратят силы на то, чтобы научиться вести себя сообразно социальным правилам. Они попросту не видят в этом никакого смысла, как он сам не видел бы смысла в хаотичных движениях муравьев.

— Я привыкла доверять только тому, в чем можно убедиться. Один из основных принципов геномагии. И в случае с его величеством он явно не поможет. Генетические карты всех монархов засекречены, и доступ к ним имеют разве что придворные геномаги. А если я приближусь к венценосной особе с набором для взятия генетической пробы, меня ждет дыба, разве не так? Согласись, в такой ситуации не так-то просто сделать верное заключение о чистоте монаршей крови.

— Ты уже наговорила на дюжину костров, — сухо сказал Гензель, не глядя на нее. — Хватит.

Гретель улыбнулась. Ее улыбка показалась крохотной бледной бабочкой, невесомо порхающей в душной атмосфере дворца.

— А знаешь ли ты, братец, отчего самые шикарные картины помещаются в нарочито скромных рамах?..

— Нет. Но обязательно это выясню, как только заведу хотя бы одну. Ну или наконец обзаведусь стеной, на которую ее можно будет повесить.

— Контраст. Он рождает иллюзию преувеличения. Окружив себя уродами, куда проще выглядеть красавцем.

— Ты имеешь в виду…

— Это понятно даже ребенку. Куда проще выглядеть человеком, когда тебя окружают нечеловеческие существа.

Некоторое время они молчали. Вопрос, который шмелем вился на языке у Гензеля, был слишком опасен, чтоб задавать его вслух. Кто знает, вдруг лоснящиеся мышцами херувимы способны понимать человеческий язык?.. Несколько минут Гензель сдерживался, делая вид, что разглядывает дворцовые витражи, но в конце концов все же не выдержал.

— Ты ведь не веришь в божественную природу его величества, да?

Гретель задумчиво потеребила белую прядь. Знакомый жест. Один из немногих, которые она сохранила с детской поры и, может, из-за этого все еще выглядящий естественным.

— Из геноведьм никогда не получаются хорошие монахини, — задумчиво ответила она, помолчав какое-то время. — Я посвятила свою жизнь геномагии, а не слепому восхвалению человеческого генокода. Изучению закономерностей и правил, а не пению псалмов о грядущем очищении.

— Значит, не веришь? — требовательно спросил Гензель, не глядя на сестру.

— Я занимаюсь геномагией полтора десятка лет, братец. И за все это время не видела существа, которое могла бы назвать человеком в полном биологическом и генетическом аспекте этого слова. Так что же ты хочешь от меня услышать?

Гензель и сам не знал что.

— Но ведь чистый человеческий код существовал? Этого ты никак отрицать не можешь?

— Несомненно существовал, братец. Возможно, еще при жизни нашего прадеда.

— Но раз он существовал, и ты это признаешь, почему ты так скептически относишься к Церкви Человечества и венценосным особам? Почему не признаешь, что его могли сохранить до наших дней? Хранятся ведь изумруды в царских сокровищницах, так почему не мог сохраниться и тщательно сберегаемый генокод? А ведь его охраняют куда лучше, чем любые изумруды! Придворные специалисты составляют генетические карты на каждую особу королевского рода и тщательно следят, чтобы ни единая хромосома в ее наборе не оказалась бракованной. Как там это называется на твоем мерзком ведьмачьем языке?

Губы Гретель тронула едва заметная улыбка.

— Селекция, братец. Это называется селекцией. Не спорю, в ситуации, когда каждый из нас — своего рода склад генетической скверны и рассадник всевозможного вредоносного материала, — селекция могла бы спасти чистый человеческий генокод и сохранить его… на какое-то время. Но дело в том, что спасительный ход обернулся ловушкой.

Гензель насторожился.

— О чем это ты?

— На протяжении поколений особы королевской крови именно этим и занимались. Контролируемым спариванием с целью сберечь свой нетронутый генокод и передать его по наследству. Они поняли, что залог стабильного генофонда — образование потомства с себе подобными. Может, они были хорошими королями, но, к сожалению, весьма неважными генетиками. Это их и погубило. Это — и еще примитивная бесконтрольная селекция в замкнутой биологической группе. Законы геномагии нельзя обмануть, братец. А короли в этом отношении мало чем отличаются от породистых лошадей.

— Ты имеешь в виду…

— Инбридинг, — спокойно пояснила Гретель, без всякого выражения разглядывая украшенные самоцветами колонны. — Кровосмешение. В попытке соблюсти стопроцентную чистоту крови монархи стали жениться на носителях родственного и, значит, столь же чистого человеческого материала. Породив тем самым множество самых разных генетических дефектов в крови своих потомков. Иногда эти дефекты дремлют пару поколений, иногда обнаруживают себя сразу же, но факт остается в том, что королевская кровь давно отравлена. Кроме того, многим монархам свойственны человеческие слабости. Попытки улучшить свой организм с помощью геномагии, случайные генетические инфекции, дефектные генозелья, а то и яд...

Гензель с ужасом представил, что станется, если хотя бы пару слов из речи Гретель, высказанной равнодушным, как всегда, тоном, услышит священник. Тем более, говорят, во дворце их водится немало — ее величество, супруга ныне царствующего короля, известна как набожная прихожанка Церкви Человечества Всеблагого и Изначального. Тут, пожалуй, еще порадуешься, если дело ограничится одним лишь костром, без инструментов из арсенала братьев-монахов…

— Замолчи! — приказал он Гретель шепотом. — Ты не понимаешь, что говоришь!

Скупой жест Гретель был равнозначен пожатию плечами.

— Ты вправе верить во все, что пожелаешь, братец. Это я не могу позволить себе веру. Однако какое тебе дело до того, сколько процентов порченой крови в королевских жилах?

— Ты не понимаешь, сестрица.

— Возможно. — Кажется, это ничуть ее не печалило, по крайней мере, ни лицо, ни взгляд не переменились, оставшись отрешенными, не по-человечески спокойными, холодными.

— Дело не в том, грешен король или нет. А в том, что он, как ты и сказала, священный сосуд Человечества! Вместилище нашего драгоценного, неискаженного, неизувеченного генокода. А раз есть сосуд и его содержимое, как знать, вдруг в будущем нам удастся уронить эти семена на благословенную почву и получить плоды?..

— Заселить мир вновь семенами чистого Человечества?

— Да, — Гензелю даже на миг захотелось сжать ее холодную ладонь. — Начать все сначала. Стереть генетическое проклятье, которое сожрало наших предков и отравило нас самих. Начать с чистого листа! Неужели ты не понимаешь, какой это шанс? Пока на этом свете осталось хотя бы два образца неискаженного человеческого кода, у нас всех есть будущее! Человечество Изначальное и Всеблагое еще может вернуться! Может, не сейчас, может, через много веков, но может!..

— Ты слишком часто посещал проповеди, братец.

Гензелю с трудом удалось сохранить спокойствие. Кровь геноведьмы! Иногда ему казалось, что человеческого в Гретель — лишь внешняя оболочка. А все остальное давно перестало быть человеческим, переродилось под излучением геномагических чар, сделавшись бесконечно чужим и непонятным. Не человек, а загадочное хладнокровное существо, безразлично наблюдающее за копошением примитивных жизненных форм вокруг.

— Так, значит, все зря? — спросил он ее, нетерпеливо и зло, забыв про королевскую стражу за спиной, про генномодифицированных гетер, про дворец, даже про их величества. — Так выходит? Что, все тщетно?

— Мне нравится твой оптимизм, братец, — Гретель невозможно было смутить. — Но я ученый. Я работаю только с известными величинами. Наблюдаемыми, проще говоря. Всем остальным пусть занимаются церковники.

— И ты…

— Как ученый, я могу сказать, что невозможно восстановить здоровый генофонд популяции, сто процентов которой не годятся для продолжения рода. Генетическая скверна не только внутри нас. Она повсюду вокруг. Растения, животные, микроорганизмы, бактерии — все это давно утратило свою изначальную генетическую форму, претерпело сотни и тысячи генетических мутаций, бесконечно далеко ушло от своего прообраза. Во всем мире не осталось ничего изначального, чего-то, что не было бы искажено генетической порчей. Ни цветов, ни рыб, ни насекомых. По крайней мере, за все время мне не приходилось встречать ни единого образца. Глупо надеяться, что такой встретится среди людей. Я оцениваю вероятность с математической и логической точек зрения. Она нулевая. Извини, братец.

Он почувствовал, как на смену злости приходит глухая тоска. Зря он завел этот разговор. Что может смыслить в Человечестве геноведьма, существо, для которого человеческие клетки и хромосомы — всего лишь расходный материал?..

— Хватит, — сказал он сквозь зубы. — Не собираюсь спорить с тобой на эту тему.

— Как пожелаешь, братец.

Оставшуюся дорогу они молчали, и, по счастью, эта дорога не затянулась.

— Малый зал для аудиенций его величества Тревирануса Первого! — грянул откуда-то сбоку голос, которым, как показалось Гензелю, можно было сбить с копыт несущегося быка. Даже драгоценные витражи под потолком жалобно звякнули. — Его величество готов вас принять. Слушайте внимательно. Подходить к нему по одному, держась прямо. Целовать руку. Пятиться назад. Не стоять ближе пяти метров к трону — там есть отметка. Обращаться к нему только после того, как он сам заговорит. Не перечить. Не смотреть в глаза. Но и не смотреть в другую сторону. Только на носки туфель его величества. Говорить не громко и не тихо, но четко. Не переспрашивать. Если у вас есть просьба, не называйте ее, пока его величество сам не попросит. Не шевелиться во время разговора. Не зевать. Не улыбаться, если не улыбнется его величество. В стенах зала установлены автоматические термические ружья. Одно резкое движение — и от вас, мелкие квартероны, останется кучка зловонного пепла на полу!

Гензель поспешно сорвал с головы потертый шаперон и успел ткнуть локтем сестру, чтобы та сняла берет. Увы, геноведьмы так же плохо ориентируются в человеческих душах, как и в дворцовом протоколе.

Судя по всему, говоривший был личным церемониймейстером его величества, но выглядел так грозно, что мог сойти за фельдмаршала. Мундир был усыпан многогранными орденами, а выправка такая, что позавидовал бы манекен готового платья из витрины. На посетителей церемонемейстер смотрел с уместной в данном случае долей легкой брезгливости.

Литая дверь распахнулась без предупреждения и даже без скрипа — судя по всему, и здесь автоматика. Если этот зал для аудиенций здесь звался Малым, подумалось Гензелю, в Большом, пожалуй, можно выращивать пшеницу для такого города, как Лаленбург. Зал показался ему огромным. Впрочем, освоившись с освещением, он решил, что первое впечатление было преувеличено: слишком уж много тут было сверкающего стекла и металла. Впереди возвышался трон — массивное сооружение с роскошной золотой отделкой. Но трона, равно как и прочего убранства, Гензель отчетливо не рассмотрел.

Потому что увидел его величество Тревирануса Первого.

3

Собственное тело предало его. Омертвели, не в силах сделать выдох, легкие, обмерли мышцы, и даже сердце вдруг съежилось где-то в глубине тела, крошечное, как новорожденная опухоль. Гензель ничего не мог с собой поделать. Замер на пороге, не в силах сделать и шага, кровь прилила к лицу. Наверно, в этот миг он выглядел идиотом с пораженным генетической хворью мозгом. Гретель пришлось незаметно ткнуть его под ребра, чтобы тело обрело хоть какую-то чувствительность.

Сама она, кажется, особого волнения при виде царственной особы не испытывала и на его величество взирала с не большим интересом, чем на уличного торговца или садовника. Он вдруг с суеверным ужасом ощутил, что в этом нет ни малейшего притворства, ни малейшей неискренности. Она и в самом деле не видела существенной разницы между его величеством и любым другим организмом на свете. И уж подавно была лишена религиозного трепета.

Гензель заставил себя сделать три шага вперед. Это было пыткой, с которой его тело едва совладало. Он даже не мог поднять головы, глядя себе под ноги, но в то же время ощущая присутствие в зале чего-то столь чистого и мощного, что на всем теле вставали дыбом волосы. Как невидимое излучение огромного неэкранированного реактора.

Увидев расшитые носки королевских туфель, Гензель едва не лишился чувств в благоговейном экстазе.

Человек. Высшее существо, которому суждено править миром. Идеальное сочетание хромосом, не испорченных, подобно его собственным, поколениями генетических вырожденцев. Священный сосуд, полнящийся драгоценной влагой. Величайшая сила, перед лицом которой всякое существо должно онеметь в религиозном экстазе.

Несмотря на все гигиенические процедуры и омовения, Гензель ощутил себя невероятно грязным, настолько, что хотелось рухнуть на колени и приникнуть к полу. Он словно увидел себя со стороны — некрасивое лицо, щерящееся треугольными акульими зубами, потрепанная одежда, несуразные пропорции. Квартеронское отродье. Выродок. Набор бракованных генов. Оскорбление Человечества. Живое воплощение всего самого низменного и позорного.

— Подойдите, — негромко сказал король. — Только вы двое. Остальные пусть ждут снаружи.

На ватных подкашивающихся ногах Гензель добрел до основания трона. Протянутая ему рука была рукой взрослого мужчины, с морщинистой кожей и скромным золотым перстнем. Она источала едва ощущаемый аромат. Гензель поцеловал ее губами, которые вдруг стали непослушными и бесчувственными, как древесная кора. И сердце ухнуло куда-то в самый низ груди. Не лишиться бы чувств прямо в зале…

Но он выдержал. Отошел от трона, стараясь смотреть лишь на кончики королевских туфель, стоящих на нижней ступени трона. Поцелуй Гретель был на удивление долгим и почтительным. За то время, что ей потребовалось, чтобы поцеловать протянутую монаршую длань и вернуться на положенное место, Гензель успел немного прийти в себя. И даже украдкой взглянуть на его величество.

Король был… Наверно, даже будь Гензель придворным поэтом и работай всю жизнь без передышки, едва ли ему удалось бы найти подходящие слова для того, чтобы описать Тревирануса Первого.

Он был…

Идеален.

Гензель рассматривал короля украдкой, чувствуя, как душа преисполняется сладким, как вересковый мед, благоговением. Ему приходилось видеть вблизи и с почтительного расстояния много придворных. Седецимионов, щеголяющих одной шестнадцатой частью дефектной крови, вельможных тригинтадуонов с их одной тридцать второй частью, даже особ королевской крови, чей процент был и вовсе исчезающее мал. Все они, как правило, были хороши лицом, даже очень хороши. Совсем не похожи на серолицых, с неправильными и несимметричными чертами квартеронов или, упаси Человечество, мулов, которые зачастую и вовсе не имели человеческих лиц. Все они были обладателями упругой розовой кожи, мягких обводов и прекрасных волос.

Даже семидесятилетние старцы выглядели моложавыми и полными сил мужчинами, ну а женщины сохраняли свою удивительную красоту до глубокой старости. Гретель объясняла ему, что все это — следы пластической хирургии и целого букета генетически омолаживающих процедур, которые, латая стареющий фенотип, одновременно превращали генотип в кишащее всякой нечистью болото. То болото, из которого черпали генетический материал их потомки. Остающиеся до самой смерти прекрасными аристократы передавали своим отпрыскам генетические дефекты величайшей силы.

Нет ничего удивительного, что баронские, герцогские и графские жены регулярно рожали от своих чистокровных супругов отвратительных мулов, которые втайне сжигались в дворцовых крематориях или по-быстрому закапывались в безымянных могилах.

Бывали в таких делах и казусы. Гретель как-то раз рассказывала ему о каком-то короле из Пацифиды, который, отправляясь за океан в военный поход, оставил во дворце беременную супругу. К несчастью супруги, ее сестры считали себя мастерицами дворцовых интриг и воспользовались ситуацией. Королева разродилась плодом, это был удивительно здоровый и сильный мальчик практически без следов генетических мутаций. Нет сомнения, в его жилах текла чистая, почти не разбавленная королевская кровь. Но сестры королевы были начеку. Они перехватили гонца с важным донесением и заменили его своим собственным посланием «Королева ночью родила. Пол плода неясен — то ли мужчина, то ли женщина. Похож и на грызуна и на рептилию одновременно. Явный мул».

Убитый горем отец действовал так, как полагалось королю. Получив ответную депешу, верные слуги схватили ни в чем не повинную жену с крошечным сыном, запаяли их в контейнер для утилизации лабораторных отходов — и вышвырнули в океанские волны. Было у этой истории и продолжение, но уже смутное, обросшее слухами, как молодая раковая клетка обрастает кровеносными сосудами. Мол, принц с матерью умудрились выбраться из контейнера, разбившегося о дальний остров, остались живы и со временем вернулись по дворец, поквитавшись с подлыми интриганками. Так это или нет, Гензель не знал. Да не очень и стремился. К тому времени он уже составил об аристократии не самое лестное мнение.

Но король…

Его величество Тревиранус Первый был идеален. Лицо нельзя назвать прекрасным, оно было лицом рано постаревшего человека, но старость удивительным образом не стерла былой красоты, лишь сделала ее выдержанной, как хорошее вино. Нет, короля настоящим красавцем тоже не назовешь. Его лицо никогда бы не появилось на иконах в Церкви Человечества — у тамошних святых никогда не было темных, немного запавших глаз, припорошенных сединой волос и прыщей на шее. У короля Тревирануса Первого всего этого имелось в избытке. Но, как ни удивительно, эти мелкие детали совершенно не портили его благородного облика. Даже напротив. Он выглядел на удивление… Гензель даже растерялся, но быстро нашел нужное слово. Единственно-возможное слово. Его величество Тревиранус Первый выглядел человечным.

Настоящим. Естественным. Таким, каким и должен выглядеть истинный человек.

И еще — безмерно уставшим. На его лице пролегли глубокие морщины вроде тех, что Гензель помнил на лице у отца. Взгляд королевских глаз оказался тяжелым и внимательным, точно принадлежал не королевской особе, а старому бомбардиру, нащупывающему глазами цель. В этот раз цель была прямо перед ним, и ему не требовалось вводить поправку, высчитывая скорость ветра или упреждение. Гензель ощутил предательскую дрожь в коленях, когда Тревиранус Первый неспешно скользнул взглядом по его телу. По сравнению с ним даже взгляд пустых глаз Гретель не казался столь пугающим.

— Хватит поклонов, — немного раздраженно произнес король. — И, ради парика святого Менделя, прекратите с таким почтением пялиться на мои туфли. Если бы я хотел видеть в своем зале столь нелепо согнутые фигуры, я бы поручил придворным геномастерам создать что-то подобное!

Голос у него был мягким и звучным, но чуть-чуть надтреснутым, как металлический кубок с крохотным внутренним дефектом. Удивительно, но из-за этого он казался еще более звучным.

Гензель опешил, не зная, как себя вести и куда девать ноги в растоптанных сапогах. Как ему показалось, король наблюдал за смущением посетителей с определенным удовлетворением. Впрочем, все смущение, как обычно, пришлось на долю самого Гензеля. Гретель разглядывала его величество так запросто, словно он был обычным придворным, вздумавшим посидеть на золоченом стуле в отсутствие хозяина.

— Я немолод, — отрывисто произнес король. — А человеческое тело быстро стареет, особенно если не подпитывать его генетическими зельями. Я привык дорожить временем. Поэтому мы опустим весь этикет вплоть до титулов и представлений. Меня вы, смею думать, знаете. А я уже знаю вас. Гретель и Гензель. Странствующая геноведьма с помощником. Квартероны.

Последнее слово не прозвучало ругательством, как обычно в устах великородных особ.

— Все верно, — кивнула Гретель. — Прибыли в Лаленбург этим утром.

— Собираетесь переждать здесь зиму?

Геноведьма размышляла лишь несколько секунд. Хотя могла бы вообще не размышлять. Просто по своему обыкновению попыталась сымитировать обычную человеческую реакцию.

— Едва ли. Мои старые контракты уже выполнены. Решили погостить в Лаленбурге несколько дней, прежде чем двигаться дальше на юг.

Она не добавила «ваше величество», и Гензель мысленно застонал. Однако Тревиранус не разгневался. Не дернул за шелковый шнур, вызывая стражу, не стал стучать ногами в богато украшенных туфлях. Вместо этого он медленно кивнул.

— Понимаю. Спешите? Или вам не нравятся яблоки?

Гензель отчаянно пожелал, чтобы сестра солгала. Есть у людей такое полезное свойство — лгать при необходимости. Жаль, что геноведьмы в большинстве своем его лишены.

— Мы с братом были в соседнем королевстве, когда до нас донесся слух, что в Лаленбурге резко вырос спрос на геномагов. Четыре года назад он был куда меньше. Вот мы и решили…

— Проверить обстановку?

— Присмотреться, — Гретель спокойно выдержала взгляд старого короля. — Быть может, найти несколько необременительных контрактов. Когда количество геномагов по какой-то причине уменьшается, стоимость на их услуги, как правило, резко возрастает.

— Что ж, мудро. И вполне дальновидно. К тому же вы можете больше не искать подходящего контракта. Вы его уже нашли.

— С кем?

— Со мной, — спокойно сказал Тревиранус Первый, наблюдая за их реакцией. По части Гензеля его ожидания должны были быть вполне оправданы — тот и сам услышал непроизвольный щелчок собственных зубов. Что же до геноведьмы, его величество ожидало разочарование — Греттель осталась совершенно бесстрастной. В этот раз она даже не сочла необходимым изображать задумчивость, а ее прозрачные глаза оставались спокойными и безмятежными, как поверхность озера в безветренную погоду. Непроглядная поверхность озера, истинная глубина которого не была известна ни одному живому существу.

— Боюсь, не могу за него взяться, ваше величество.

Тронутая сединой королевская бровь поднялась самое больше на два миллиметра. Но даже этого хватило, чтоб Гензель вмерз в пол.

— Вот как? Полагаете, что королевское золото пахнет иначе, чем всякое другое? Как интересно. Прежде мне не приходилось встречать принципиальных геноведьм.

— Дело не в золоте.

— А в чем?

— Личные причины. — Гретель засунула ладони за широкий ремень — очередной вызов придворному протоколу, от которого строгого церемониймейстера, надо думать, на месте хватил бы удар. — Мы, геноведьмы, оставляем за собой право выбора заказчика. И отказывать без объяснения причины.

Король немного склонил голову. Так, словно тяжелая корона успела немилосердно натереть ему виски. От Гензеля, однако, не укрылась грозная, белого золота, искра, вспыхнувшая на миг в царственном взгляде.

— Значит, к королевскому золоту вы равнодушны. Что ж, у меня есть и другие средства оплаты. Как вы смотрите на… Скажем, на то, что я позволю вам собственными ногами покинуть мое королевство, вместо того чтобы кликнуть придворного палача и этим же вечером отправить вас на плаху?

Внешне Тревиранус почти не переменился, но Гензель ощутил изменение в излучении его эмоций. Это была часть акульего чутья, которая редко проявляла себя и голоса которой сам Гензель зачастую не понимал. Это было похоже на блеск стальной кольчуги под ветхим плащом. Сквозь морщины стареющего короля на мгновенье выглянул истинный Тревиранус Первый, король Лаленбурга, единственный его правитель и, возможно, единственный настоящий человек во всем королевстве.

— Мы не совершили ничего дурного, ваше величество. — торопливо сказал Гензель, чтобы Гретель не ляпнула очередную бестактность. — Если вы имеете в виду тех троих в подворотне…

Тревиранус смерил Гензеля взглядом, от которого его позвонки прикипели друг к другу, точно под воздействием дуговой сварки.

— Пара дрянных мулов и спятивший мехос. Явно не то, чем дорожит мое королевство.

— Тогда…

— Вашу сестру зовут Гретель. Ей двадцать два года, она уроженка Шлараффенланда и имеет одиннадцать процентов порченого генетического материала.

Должно быть, на лице Гензеля отобразилось изумление, потому что Тревиранус Первый не удержался от короткой усмешки, на миг сделавшей его лицо куда моложе и убравшей лишние морщины.

— Этот дворец буквально набит аппаратурой. Не успели вы войти, как ваши расшифрованные генокарты уже легли на мой стол. Кроме того, с давних пор у меня есть привычка собирать информацию о всех генетических кудесниках в этом королевстве. Простительная слабость для старика…

— Мы покинули Шлараффенланд не по своей воле, ваше величество.

Тревиранус поднял руку с широко расставленными пальцами, заставив Гензеля замолчать.

— Мне нет дела до Шлараффенланда, как и до его спятившей правительницы. Это исключительно ваше дело. А вот что имеет важность — так это процент порченой крови вашей сестры. Одиннадцать процентов! При этом она, кажется, занимается практикой как геномастер?..

— У нее есть соответствующий патент, выданный в Гунналанде. Он допускает к занятием генетическим ремеслом любому, у кого количество порченной крови составляет менее пятнадцати процентов, ваше величество.

— Разумеется. Только вот в Лаленбурге ей этот патент не поможет. Здесь к занятиям геномагией допускаются лишь те, в ком порчи не больше десяти процентов. Наши новые порядки, призванные оградить жителей королевства от генетической порчи. Это значит, что ваш гунналандский патент на территории Лаленбурга более недействителен. — король сделал паузу, которая показалась Гензелю удивительно затянувшейся и неуютной, — А следовательно, ваша сестра, сударь Гензель, является геноведьмой. Со всеми вытекающими последствиями.

Король замолчал. Продолжать не было нужды. Первой нарушила тишину Гретель.

— И давно в Лаленбурге действуют эти порядки? — спросила она, разглядывая носки своих ботфортов. Стертые, с разбитой подошвой и подвязанным каблуком, эти ботфорты ничем не напоминали изящных туфелек городских геноволшебниц. Они помнили многие мили пути, десятки перейденных вброд рек, грязь множества королевств и брусчатку неисчислимого количества городов. Едва ли обладание ими доставит радость лаленбургскому палачу, подумал Гензель, разве что если распустить на части и продавать как амулеты от сглаза…

— С сегодняшнего дня.

— Понимаю, ваше величество.

— Конечно, понимаете, — кивнул тот. — Еще бы не понимали. Как понимаете и то, что бежать вам не удастся. Ни из дворца, ни из королевства. Граница Лаленбурга на замке, и, даже вырасти вы себе крылья, вам не уйти от королевской плахи. Ну а палаческому топору и подавно безразлично, чью голову рубить — геноведьмы или самого последнего мула.

— И контракт, который вы предлагали…

Несколько секунд король разглядывал свою ладонь. Когда он вновь поднял взгляд, Гензель сглотнул — в этом взгляде уже не было прежней задумчивой рассеянности. Теперь он казался тяжелым, как золото королевского трона, и целеустремленным.

— Ваши головы, которые останутся на плечах, — часть платы за него. Быть может, эта плата выглядит не очень внушительно, но мне кажется, вы здравомыслящие люди и вполне оцените мою щедрость.

Гензель метнул яростный взгляд в сторону Гретель.

«Во имя Человечества, сестрица!.. — взмолился он мысленно. — Хотя бы сейчас рассуждай как человек!»

Но он зря беспокоился за сестру. Геноведьму можно обвинить в чем угодно, но только не в отсутствии здравомыслия.

— В таком случае я принимаю этот контракт, ваше величество, — произнесла Гретель твердо.

Тревиранус Первый удовлетворенно откинулся на своем троне. Судя по тому, как он при этом поморщился, золоченые выступы спинки, впивавшиеся ему в позвоночник, за много лет немало его утомили.

— Умная геноведьма, — пробормотал он. — Не самая умная из всех, что я повидал, но умнее многих. Раз контракт можно считать заключенным, полагаю, вы захотите узнать его условия?

— Нет нужды, ваше величество, — сухо сказала Гретель. — Они мне известны.

— Так вы знаете, зачем я вас нанял?

— Вы хотите, чтобы я нашла вашу дочь.

— А вы прозорливы. Ведьминское чутье?

— Всего лишь хорошая память. Когда мы были здесь четыре года назад, весь город был увешан объявлениями. Его величество Тревиранус Первый обещал щедрое вознаграждение всякому, кто отыщет след пропавшей принцессы Бланко.

— Бланко Комо-ля-Ньев, — напевно произнес король, и прозвучало это как название изысканнейшего вина. — Но она никогда не любила своего полного имени. Считала слишком длинным и напыщенным. Мы с супругой называли ее просто Бланко.

Теперь наконец и Гензель вспомнил.

И в самом деле были объявления, только за несколько лет, в течение которых судьба водила их вдалеке от Лаленбурга, это совершенно выветрилось из головы. Гензель напряг память, но ничего толкового из нее выудить не сумел, лишь смутные обрывки — «всем подданным короля» и «высочайше благоволит».

— Значит, ее все еще не нашли… — спокойно констатировала Гретель.

— Не нашли, сударыня ведьма. Хотя искали ее шесть лет, денно и нощно. Как только она пропала, я издал указ. Ее искали все. Королевская гвардия, лесники, горожане и стражники. Ремесленники и крестьяне. Священники и челядь. Долгих шесть лет… Сперва добровольцы приходили ко мне по сотне в день. Они были уверены, что легко нападут на след. И в самом деле — далеко ли может сбежать из дворца одиннадцатилетняя принцесса?

— Видимо, далеко.

Король поднялся с трона — тяжело, будто статуя, впервые за много лет оторвавшаяся от своего постамента, — и прошелся вдоль зала. Оказывается, он был не так уж и высок, почти вровень с Гензелем. Однако этого легко можно было не заметить благодаря его царственной осанке и особенной, исполненной благородства грации. Он двигался мягко, но в этой мягкости не было ничего такого, что позволяло бы заподозрить слабость. Напротив, это были мягкие движения взрослого льва, неторопливо обходящего свои владения.

— Ее искало все королевство. Шесть лет подряд. Тело ее так и не было найдено. Поток добровольцев быстро стал иссякать. Первые несколько лет я щедро давал им золото на поиски. От толп желающих не было отбоя. Каждый был уверен, что знает, где искать. Заброшенные деревни, болота, леса… Каждый получал от меня щедрый аванс. Это было опрометчиво с моей стороны. Казна стремительно пустела. Я стал платить серебром. От сотен добровольцев остались десятки, но и они возвращались с пустыми руками. Когда я перешел на медь, желающих оставалось совсем мало. Некоторых самых жадных пришлось повесить, как вы понимаете… С тех пор поиски принцессы перестали казаться хорошим способом заработать. «Пойди поищи принцессу», — так нынче говорит чернь в Лаленбурге, когда говорит о каком-нибудь бесполезном и бессмысленном занятии. Моя дочь так и не вернулась. Словно провалилась сквозь землю.

— И тогда вы обратились к геномастерам, — констатировала Гретель безо всякого выражения.

— Они называли себя по-разному. Геномастерами, генопрорицателями, генокудесниками и геноархимагами, — король вымученно улыбнулся. — Мне не было до этого дела. Я заключил бы договор даже с последним генофокусником, если бы он помог мне разыскать Бланко. Сколько этих проходимцев побывало в Лаленбурге за эти годы… Они исчертили весь дворец странными диаграммами, читали нараспев формулы аминокислот, даже пытались вызвать дух святого Бэтсона… Без малейшего результата, разумеется. А уж каково приходилось моей супруге!.. Впрочем, вы, наверно, не знаете. Моя супруга, королева Лит — человек веры, сударыня геноведьма, и истый прихожанин Церкви Человечества Извечного и Всеблагого. Она очень… серьезно относится к генетической линии наших предков и чтет святые писания. Иногда мне даже кажется, излишне серьезно… Для нее все эти геноритуалы были сущим святотатством. Но, можете представить, я настолько ослеп в своем горе, что продолжал привечать всех этих геношарлатанов до тех пор, пока в казне оставались хоть какие-то деньги. Но беды наши лишь множились.

Один из геномагов случайно устроил эпидемию генномодифицированного тифа, что стоило тысяч жизней моих подданных. Другой попытался выдать мне под видом принцессы какую-то крестьянку, которой искусными чарами придал сходство с моей дочерью. Третий под разными предлогами выманил у меня остатки былого состояния… В общем, мне пришлось вспомнить старые способы. Десяток геномагов сожгли на площади в назидание остальным. Но эта публика сделала неверные выводы. Вместо того чтобы удвоить усилия по поиску принцессы Бланко, они сбежали. Все до последнего. Сбежали из Лаленбурга. И с тех пор стараются здесь не показываться.

— Так вот почему у стражи есть приказ тащить всех геномагов в королевский дворец… — Гретель усмехнулась самым непочтительным и нетактичным образом. — Причем, насколько я понимаю, не делается исключений и для геноведьм.

«Прекрасный вывод, сестрица», — язвительно подумал Гензель, но рта открывать предусмотрительно не стал.

Король Тревиранус смерил Гретель своим тяжелым взглядом.

— Да. С тех пор я взял за обыкновение приглашать к себе всех заезжих геномастеров. И даже геноведьм. Я верю, что моя дочь все еще жива. Как верю и в то, что ее можно разыскать. Я люблю ее и боюсь умереть, так больше и не увидев ее лица. Считайте, что я предложил вам контракт, сударыня Гретель. Вам и вашему молчаливому брату.

«Обычно это ее считают молчуньей, — подумал Гензель хмуро. — Эх, как же сухо во рту…»

— Я была в Лаленбурге четыре года назад, — негромко произнесла Гретель, глядя в непонятном Гензелю направлении. — Как раз тогда, когда шумиха с поискам принцессы была в самом разгаре, а на каждом столбе висело по объявлению, обещавшему золотые горы нашедшему Бланко. Люди на них стали висеть гораздо позже… Я не взялась за эту работу в тот раз. Вы знаете, почему, ваше величество?

Король нахмурился. Как неприятно, оказывается, хмурятся короли. Мочевой пузырь сам собой съеживается.

— Сочли, что дело безнадежное?

— Именно так, ваше величество. Скорее всего, принцесса давно мертва.

— Почему вы так считаете?

Слова короля показались Гензелю звенящей полосой тяжелой стали. Должно быть, такими можно снести голову с плеч не хуже, чем палаческим мечом. По крайней мере, Гензель ощутил, как тело напрягается точно так же, как обычно напрягалось, отражая выпад клинка.

— Иммунитет, — спокойно сказал Гретель. Она никогда не считала нужным что-то пояснять. Объяснять людям суть геномагических терминов с ее точки зрения было не продуктивнее, чем откармливать свиней жемчугом.

— Что это значит?

— Иммунитет — способность организма самостоятельно отражать агрессию внешней среды, вырабатывая особые клетки, лимфоциты. У принцессы Бланко иммунитета нет. Всю свою жизнь она прожила во дворце, под опекой и охраной. Оказавшись за пределами городских стен, она не смогла бы выжить. Она — чужеродный организм в той среде, которую вы называете своим королевством. В очень агрессивной и жесткой среде. Такие, как она, не живут слишком долго. Думаю, она мертва. Просто тело разложилось или было съедено, или…

— Вы говорите про мою дочь!

Гневному возгласу короля витражи тронного зала отозвались жалобным звоном.

«Сейчас кликнет стражу, — понял Гензель с замирающим сердцем. — Проклятый Лаленбург. Проклятые яблоки. Проклятая геномагия…»

Но Тревиранус не стал звать стражу. Сделал еще несколько шагов, тяжело дыша, потом прикрыл глаза и сделал несколько размеренных глубоких вдохов. Было видно, что порыв королевской ярости, едва не испепеливший дерзких квартеронов, взят под контроль. Судя по всему, Тревиранус Первый наилучшим образом умел контролировать не только свое королевство, но и себя самого. Это вызывало уважение.

— Она — человек, — бесстрастно произнесла Гретель. — А люди — весьма хрупкие, примитивные и недолговечные существа. Я должна была сказать вам очевидное.

— Геноведьмы, — в этот раз взгляд короля был приправлен откровенным презрением. — Я знаю, что для вас люди — лишь сор, не стоящий внимания. Впрочем, еще я знаю, что вы не лжете. И все равно желаю заключить с вами контракт.

Интересно, рассеянно подумал Гензель, если бы Гретель на миг обрела возможность испытывать человеческие чувства, что сейчас отразилось бы на ее лице?.. Обреченность? Отчаянье? Обычный страх?.. За свое лицо он был спокоен — несомненно, оно выражало одну лишь бескрайнюю угрюмость.

Искать по всему королевству сбежавшую много лет назад принцессу?.. Едва ли возможен контракт хуже. Гензель еще помнил лихорадку четырехлетней давности. Десятки и сотни добровольных спасителей сложили головы, отправившись в безнадежные поиски.

Заблудились в дебрях и пещерах, разбились в горах, были сожраны чудовищами, перерезали друг другу глотки, спились или просто пропали без вести вслед за принцессой.

И никто из них не мог похвастать тем, что видел принцессу или хотя бы след ее туфельки. Следов не было. Как в сложных генетических реакциях отдельные клетки вдруг исчезают, поглощенные другими, так и некоторые принцессы обладают способностью пропадать бесследно.

Конечно же, королевская дочь мертва. Может, стала жертвой какой-нибудь злокозненной придворной интриги, а тело ее давно растворено в кислоте без остатка. Или покинула королевство с заезжим сердцеедом, каким-нибудь обнищавшим аристократом. Такое, говорят, не редкость при королевских дворах. А может, ее безымянные косточки тлеют в какой-нибудь общей могиле. Возможно, рядом с костями своих спасателей. И Гензелю не хотелось оказаться поблизости.

— Значит, наши жизни в обмен на жизнь принцессы Бланко? — сухо уточнила Гретель. Как автомат, бесстрастно измеряющий массу препаратов в двух противоположных чашах.

— Ваши жизни в обмен на Бланко. — эхом повторил Тревиранус, впечатав эти слова в золото подлокотника ударом кулака. — И я надеюсь, что не ошибся, когда посчитал вас достаточно умной геноведьмой, сударыня Гретель. Не думайте, что сможете обмануть меня: слишком многие до вас уже пытались это сделать. Вы сможете выскользнуть из дворца, но покинуть пределы королевства вам не удастся. Я давно уже принял соответствующие меры. Автоматические термические излучатели — слышали о таких? — превратят в золу всякого, кто попытается покинуть королевство без разрешения. А еще — конные разъезды, королевская гвардия, минные поля, генетические ищейки… Если потребуется, я подниму весь воздушный флот Лаленбурга, чтобы найти вас, можете не сомневаться.

Гензель не сомневался. Взгляд человека на золотом троне, быть может, одного из последних людей в мире, не давал возможности усомниться. Слишком уж многое было в этом взгляде. Куда больше, чем может разобрать самый внимательный прибор из арсенала геноведьмы.

— Не считайте меня тираном, судари, — тихо сказал Тревиранус Первый. — Я не тиран. Я — любящий отец, потерявший свое самое драгоценное сокровище. И вы даже не представляете, как мало расстояние от любви до жестокости…

— Мы понимаем, что вы чувствуете, ваше величество.

— Не можете понимать! — рубанул он по подлокотнику. — Вы не можете знать, что это значит. Точно у меня украли половинку сердца, вырезали кривым ножом из груди, и оставшаяся много лет кровоточит, и стонет, стонет… — король, машинально или нет, положил руку на золоченую рукоять меча, но сейчас этот жест не казался Гензелю угрожающим. Скорее, он отдавал отчаяньем. — Ничто в этой жизни не утешало меня так, как принцесса Бланко. Милый, чудный, добрый ребенок! Я не знал иных людей, столь же светлых и чистых. Она не заслуживает бродить до скончания дней в этом страшном и безумном мире. Я поклялся, что разыщу ее, чего бы это ни стоило. Мне пришлось расплатиться сперва золотом, потом своим здоровьем, но этого оказалось недостаточно. Видимо, теперь мне придется платить чужими жизнями… И, к сожалению, я готов и на эту цену. Простите меня. Если бы это помогло в поисках дочери, я рассек бы вену и отдал вам кровь из своего тела, самую чистую в мире кровь, но этим не помочь. Даже этим…

Король устало потер висок, точно у него болела голова. Идеальный человек на золотом троне, он больше не выглядел небожителем или священным сосудом. Он выглядел пожилым мужчиной, которого годы и несчастья согнули, как бури из года в год сгибают мощное, когда-то стремящееся прямо в небеса дерево.

Не просто государь. Не просто страдающий отец.

Настоящий, подлинный человек. В нем было нечто большее, чем драгоценная человеческая кровь. В нем был человеческий дух.

«Какая сила, — подумал Гензель потрясенно, стараясь не выдать охвативших его чувств. — Кажется, впервые в жизни я действительно вижу подлинного, настоящего до последней клеточки человека. Если так, это чудо. Самое настоящее чудо. Не такое прекрасное, в пастельных тонах, как на церковных иконах. Не такое сладкое, как причастие. Но именно в горечи оно проявляется и становится видимым…»

Гретель не выглядела растроганной. Она осталась собранной, спокойной, деловой и в то же время предельно расслабленной. Проще говоря, она выглядела такой же, как и всегда. Даже голос не потеплел ни на градус.

— Мы понимаем ваши чувства, ваше величество. И готовы взяться за поиск принцессы, имея наградой лишь свои жизни. Приступим сегодня же. Но прежде я хотела бы кое-что спросить.

Король медленно кивнул. Взгляд его не прояснился, остался тревожным и настороженным, но Гензелю показалось, что он немного смягчился.

— Ваше право, сударыня ведьма. Спрашивайте. Только ответами я и способен снабдить вас для поисков дочери.

— Во-первых, я хочу знать все, что удалось узнать всем вашим подданным за время поисков. Не может быть, чтобы никто из них не наткнулся на след принцессы.

— Следы были. Тысячи следов. Но ни один не оказался надежным. Мне говорили, что принцесса Бланко съедена мулами-людоедами в южных землях, что бежала в другое королевство, что сменила внешность… Мне пришлось выслушать множество слухов, да толку?

— Могу ли я предположить, что среди этих слухов были и такие, которые ваше величество по какой-то причине сочло наиболее заслуживающими его доверия?

Тяжелый королевский подбородок дрогнул. Совсем незаметно. Но для внимательно наблюдающего за ним Гензеля это крошечное движение было еще более явственным, чем дрожание подъемных ворот неприступной крепости.

— Все слухи были нелепы и смутны. Кто-то рассказывал, что принцесса попала в рабство к южному шейху, но сбежала и теперь предводительствует в далеких пустынях бандой из четырех десятков разбойников. Кто-то уверял меня в том, что Бланко по воле злой геноведьмы обернулась белоснежным лебедем. Всякое доводилось слышать… Чаще всего это были истории о похищениях. Они все сходились в том, что принцесса была похищена из своих покоев, но разнились по части того, кто это сделал. То горгульи, то кровожадные великаны, то мантикоры, то цверги…

Услышав последнее слово, Гретель отчего-то насторожилась.

— Цверги, ваше величество?

Первиранус Первый устало махнул рукой.

— Не знаю, как у вас в Шлараффенланде, а в Лаленбурге цвергами пугают детей. Подземные чудовища с когтями и…

— Я знаю, кто такие цверги, — жестко сказала Гретель, — Это плотоядные хищники. Но они не крадут людей.

— Полагаете, я, как отец, испытал облегчение, услышав, что принцесса Бланко попала в лапы генетических чудовищ? — горько усмехнулся король. — Весть об этом принес один из моих егерей. Отсутствовал несколько месяцев, а вернулся едва ползущим. Выглядел так, будто его рвали псы, живого места нет. Бормотал только «Она у цвергов! Проклятые цверги поймали принцессу Бланко!» Больше он не сказал ничего. Умер от истощения и великого множества рваных ран. Его история могла бы походить на правду, по крайней мере, покойный ничего не выиграл бы от этой лжи, как те, что твердили мне про великанов и горгулий. Но и верить в это… Цверги никогда никого не похищали. Разорвать на части — это им по плечу. А похищать, да еще и принцессу, из дворцовых покоев… Полная чушь. Тем более что в окрестностях Лаленбурга цвергов истребили еще много лет назад. Если они где и остались, то далеко в горах. На всякий случай я велел изловить несколько этих тварей, но, конечно, без толку: допрашивать цверга — все равно что допрашивать крысу. Они и говорить-то не умеют, эти твари…

Кажется, его ответ полностью удовлетворил Гретель.

— Хорошо, — сказала она. — И слабый след лучше всякого его отсутствия. И последний вопрос, ваше величество.

— Спрашивайте. Только, умоляю, быстрее. Я знаю, что это глупо, но когда речь идет о поисках принцессы, каждая упущенная секунда кажется мне стальной занозой, всаженной в затылок.

— Этот вопрос тоже не праздный, он имеет значение для поисков. Отчего могла сбежать принцесса?

Челюсть Тревирануса Первого напряглась. Нехорошо напряглась. На улице, уловив такое движение, Гензель начал бы незамедлительные приготовления к драке. Но здесь, наедине с живым человеком, он ощущал себя блохой, взирающей на гору.

— Бланко не сбегала! — тяжело выдохнул король, сцепив до скрежета пальцы. — Принцессу похитили!

— Мне приходилось слышать обе версии, — осторожно сказал Гензель, чтобы отвлечь гнев монарха от сестры. — На улицах судачат всякое…

Тревиранус одним своим взглядом едва не вогнал Гензеля по колено в мраморный пол.

— Улицы! — с презрением обронил он. — Улицы!.. Улицы наполнены чернью, а та рада нести всякий вздор, и чем нелепее, тем лучше! Уж они вдоволь пополоскали свои гнилые языки, когда пропала Бланко!.. Можете не сомневаться, на улицах вы услышите самые чудовищные слухи. По сравнению с которыми даже цверги-похитители покажутся вполне обыденным делом!

— Нам нужна информация, — своей сухостью голос Гретель мог погасить любой гнев. — И не суть, откуда она взята, из самого придирчивого анализа хромосом или из содержимого ночного горшка.

— Бланко похитили!

— Скорее всего, — согласилась геноведьма. — Но мне надо предусмотреть все варианты, прежде чем пускаться на поиски. Искать принцессу в таком большом королевстве как Лаленбург, не имея никаких подсказок, то же самое, что ловить клетку пинцетом без микроскопа.

Едва ли король оценил сравнение. Но, по крайней мере, разжались на подлокотниках трона пальцы.

— Что вы хотите знать? — устало спросил он.

— Что могло заставить ее сбежать?

— Не знаю. Не знаю. Тому не могло быть никаких причин. Я любил ее, принцесса ни в чем не знала нужды. Она одевалась в шелка и парчу, у нее были все развлечения, о которых только можно мечтать. Изысканная пища, личная конюшня, пажи…

— Я не это имела в виду, ваше величество. Возможно, ей что-то угрожало, или же она так считала?

— Исключено, — отрезал Тревиранус. — К ней были приставлены мои личные телохранители и гвардейцы. Ей нечего было беспокоиться о своей жизни. На нее никогда не устраивалось покушений или посягательств. Она была моим единственным ребенком, а это что-то значит даже у королей.

— Возможно, романтические отношения? — осторожно спросил Гензель и тут же пожалел, что не прикусил себе язык.

— Она была ребенком! — громыхнул Тревиранус. — Никаких романтических отношений у нее не было и быть не могло!

Кажется, пришла очередь Гретель спасать своего непутевого брата.

— Если не опасение за свою жизнь и не репродуктивная тяга… — пробормотала она. — У нее были враги при дворе? Недруги? Кто-то, кого она тяготилась или боялась?

Монарший взгляд, прежде попеременно испытывавший то Гретель, то ее брата, вдруг поплыл в сторону, стал бесцельно блуждать по тронному залу, как корабль, потерявший ориентиры в открытом море.

— Возможно… Возможно, моя супруга, но… Что за дурацкий вопрос!

Стряхнуть Гретель со следа было не проще, чем генетическую инфекцию, уловившую запах сложных аминокислот своей добычи.

— Королева Лит? — спросила жестко геноведьма.

Глаза Тревирануса Первого на миг потухли, сделавшись пустыми, как у мертвого мехоса из подворотни.

— Она не имеет никакого отношения к пропаже девочки.

— Но вы не случайно упомянули ее.

— Не случайно, — король качнул головой и вдруг грустно улыбнулся. Как-то беспомощно и совершенно по-человечески. — Что, на улицах об этом не рассказывают?.. Все равно. Ладно, чего теперь скрывать… У бедной Бланко действительно были не лучшие отношения с ее матерью. Точнее, с ее мачехой. Лит ей не родная мать, но об этом-то вы уж наверняка знаете. Я… я потерял свою первую супругу через год после рождения дочери. Какая-то редкая генетическая хворь, от которой не застрахованы и короли. Долгое время я вдовствовал, но королевству нужен не только король, но и королева. Как человеку нужны две руки или два глаза. В интересах короны я был вынужден жениться через несколько лет вновь.

— На королеве Лит.

— Тогда еще герцогине, — слабо кивнул Тревиранус. — Она была хороша, очень хороша. Моложе меня, но не по годам мудра и проницательна. Прекрасная женщина, лучшей партии я и желать не мог. Она полюбила Бланко как родную дочь, а мне стала надежной опорой на многие лета. Если бы я знал… Ох, если бы я знал, я бы выгнал всех монахов королевства взашей! Все уничтожила вера.

— Какая вера? — не понял Гензель.

— Вера в Человечество Извечное и Всеблагое, какая же еще!

— Вы… Вы упоминали, что королева-мачеха религиозна, но…

— Она не всегда такой была. С течением времени моя супруга становилась все более религиозной. Стала постоянной прихожанкой Церкви, читала священные книги о чистоте человеческого гена. Привечала монахов и церковнослужителей. В моем дворце их нынче бродит больше, чем блох по уличному коту… Скоро превратят весь мой дворец в пропахшую приторными маслами церковь… Я слишком поздно насторожился. Быть может, потому что виной всему был я сам.

— Ваше ве…

— Королевская кровь безгрешна, — Тревиранус искривил губы в неестественной улыбке. — Моя была чище воды в горном ручье. Кровь от крови Человечества. Ни единой примеси за все поколения. Впору разливать по бутылкам и продавать на рынке… Это все и сгубило. В наше время не так-то просто найти партнера для…

— Скрещивания, — сухо сказала Гретель.

— Да. Для продолжения династии. Я был последним неиспорченным на нашей чахлой лаленбургской ветви. Все прочие яблочки сгнили или покрылись плесенью. Мне не суждено было найти достойную партию, обладающую столь же чистым генокодом. Мать Бланко имела ничтожно малую примесь бракованной крови. В пределах нескольких хромосом.

— Значит, принцесса Бланко Комо-ля-Ньев…

«Принцесса унаследовала генетический порок!» — ужаснулся Гензель. Даже эту мысль он постарался сделать крохотной и незаметной, словно король мог почувствовать ее излучение и рассвирепеть от этого кощунства.

Король кивнул.

— Бланко не унаследовала моей генетической чистоты. Я бы любил ее, даже если бы она была квартероном вроде вас. Она моя дочь. Но Лит…

— Ее мачеха?

— Ее тоже нельзя было назвать совершенно чистой, но она была близка к тому. Ближе, чем моя первая супруга. И еще она боготворила меня. Смотрела таким взглядом, каким монахи смотрят на свои иконы. Неудивительно. В ее глазах я всегда был живым богом. Сосудом всего Человечества. Когда Бланко стала взрослеть, Лит, видимо, подкупила геномастеров и тайком сделала генокарту своей падчерицы.

На мгновенье Гензелю показалось, что глаза сестры перестали быть похожими на непроницаемую озерную гладь, и в их глубине что-то сверкнуло. Возможно, что-то похожее на насмешку. Оно пропало гораздо быстрее, чем он успел бы сообразить.

— Значит, королева узнала, что кровь династии непоправимо испорчена, а в жилах ее падчерицы течет то, что всегда будет нести следы вырождения?

— Едва ли вы поймете. Лит слишком религиозна. Для нее генетический дефект Бланко был настоящим оскорблением королевского рода. Она не могла и помыслить о том, что трон после меня будет наследовать кто-то, в чьих венах не течет стопроцентная человеческая кровь. Для нее сама мысль об этом была невыносима.

— Так вы думаете, что это она… — потрясенно пробормотал Гензель.

Король резко выпрямился на своем троне, его точно ужалило электрическим импульсом.

— Нет, фруктоземия вас подери! Ничего подобного я не думаю! Королева Лит никогда не причинила бы зла своей падчерице. Они не ладили, это верно, но я не допускаю и мысли, что действия королевы могли бы… то есть стали бы причиной… Нет!

Гензелю стало его жаль. Тревиранус пытался спрятать смущение и слабость за гневом. Удивительно, но даже эта слабость каким-то образом его возвышала. Гензель против воли вспомнил собственного отца. Тот никогда не выказывал своей слабости. Даже когда отвел детей в Железный лес на верную смерть. Желчный, почти всегда угрюмый, нескладный, ворчливый — про таких говорят «квартеронская косточка». Возможно, он просто не умел быть слабым. Где-то в поколениях отмерла, никем не замеченная, хромосома, которая отвечала за это умение…

— Королева Лит не имеет отношения к пропаже Бланко, — отчеканил Тревиранус, тяжело дыша. — И мне плевать на слухи. Возможно… Да, возможно, плохие отношения с мачехой заставили принцессу покинуть дворец. Я допускаю это. Бланко была мала, одиннадцать лет. Слишком мала, чтобы понять, отчего королева, заменившая ей мать, относится к ней с презрением. Это больно для ребенка. А я… Я слишком часто был занят. Старый осел. До последнего не замечал, что творится с дочерью. Пока не стало слишком поздно. Найдите ее! Найдите Бланко!

— Мы сделаем все, что в наших силах, — поспешил сказать Гензель, чтобы Гретель не вставила очередную бестактность. — Мы перероем все королевство, если потребуется. Если принцесса жива, мы приведем ее домой.

— Спасибо, сударь Гензель, — король невесело усмехнулся и в этот миг показался еще более уставшим. Если прежде в его облике угадывались царственные и благородные черты, теперь они казались отступившими в тень, смазанными. Как на картине придворного художника, мастерски написанной много лет назад, постепенно, под воздействием безжалостного времени, постепенно смазываются детали. — Ступайте. Впрочем… Стойте. Мне стоит кое-что вам передать.

Тревиранус Первый простер руку, вынуждая Гензеля поспешно шагнуть к трону и почтительно протянуть свою ладонью вверх.

— Возьмите. Если вы встретите принцессу Бланко, передайте это ей.

Гензель ожидал увидеть на своей ладони что угодно. Золотой медальон. Склянку с генозельем. Какую-то памятную безделушку с королевским вензелем. Но там лежал небольшой округлый предмет бледно-зеленого цвета. Совсем легкий и совсем непримечательный.

— Это… Это яблоко, ваше величество?

— Да. Вы знаете, отчего на нашем гербе изображено надкушенное яблоко?

Гензель наморщил лоб. Он слабо знал династическую историю Лаленбурга. Когда путешествуешь в обществе геноведьмы, на историю обращаешь внимание в последнюю очередь.

— Э-э-э… Лаленбург славится яблоками, — пробормотал он, не зная, что сделать с зеленым шаром на собственной ладони.

По меркам Лаленбурга яблоко было не очень-то привлекательным. Совсем небольшое, пожалуй, даже что мелкое, зеленое, какое-то потертое… Такие яблоки почти всегда оказываются ужасно кислыми, стоит лишь откусить. Даже просто глядя на него, Гензель ощущал, как во рту скапливается слюна. Совсем не похоже на яблоко королевского сорта. Скорее, на дрянное яблоко, завалявшееся у торговца в углу ящика.

— Символизм. Впрочем, едва ли вы, квартероны, понимаете его суть, — Тревиранус невесело усмехнулся, убрав с высокого лба седую прядь. — Когда-то один из первых людей, тех самых, что считаются святыми, откусил кусок от запретного плода с дерева знаний. Ему было запрещено это делать. Более того, он не мог не понимать, что это абсолютно безрассудно с точки зрения логики. Бесконечную мудрость нельзя усвоить, просто откусив кусок яблока. Более того, содеянное навсегда отвратило бы его от высшей милости. Понимал ли это человек? Конечно же понимал. Но все равно откусил яблоко. Почему?

— Не знаю, — признался Гензель, все еще держа зеленое яблоко на ладони. Сперва казавшееся невесомым, оно делалось все тяжелее с каждой секундой.

— Потому что он был человеком. А человек — это единственное существо на свете, которое способно вести себя нелогично. Не так, как подсказывает разум, а так, как ему заблагорассудилось. В этом и заключается свобода человеческой воли, которой ни один геномастер не нащупает в хромосомах. Возможность поступать вопреки логике. Бессмысленно. Наперекор всему. Вы даже не представляете, какой это великий и сложный дар.

Гензель бросил короткий взгляд на Гретель: «Молчи!» Гретель скривилась, но смолчала, и Гензель ей был за это благодарен. Если Гретель промолчит достаточно долго, возможно, у них и в самом деле есть шанс выйти живыми из королевского дворца.

— Мы должны передать яблоко принцессе? — уточнил Гензель. — Это особенный дар? Она поймет?..

— Принцесса Бланко терпеть не могла символизма, — улыбнулся Тревиранус. — Она готова была заснуть всякий раз, когда я пытался рассказать ей о сути нашего герба. Нет, дело в другом. Пусть она съест яблоко. Или хотя бы откусит от него кусок.

— Геномагия? — спросила Гретель требовательно.

Сделав короткий шаг, она взяла из рук Гензеля яблоко и внимательно его осмотрела. Хладнокровно и пристально, точно была большим анализирующим прибором, изучающим образец. Но Гензель был уверен, что ничего примечательного сестра в этом крошечном яблоке не найдет. Для некоторых вещей требуется нечто большее, чем зоркие глаза.

— Геномагия, — кивнул король. — Вы сможете сделать пробу?

— Только поверхностную. У меня с собой лишь полевой набор. Для полноценного разбора на хромосомы требуется лаборатория.

— Тогда вам придется поверить королю на слово, — улыбка Тревирануса была такой же кислой, как само яблоко. — Я не настолько сошел с ума от горя, чтобы пичкать свою единственную дочь неизвестными и потенциально-опасными генозельями. Но яблоко это и в самом деле особенное. Когда-то геномастера изготовили для меня несколько сотен таких. Магия, заключенная в нем, ориентирована на генетический материал принцессы Бланко. И как только она откусит хотя бы малейший кусочек…

— Лишится чувств? — предположила Гретель, пряча яблоко в перекинутую через плечо сумку. Не почтительнее, чем если бы это было обычным яблоком, купленным у Русалочьих ворот. — Что ж, так нам будет легче ее транспортировать.

Король покачал головой.

— Она ощутит ностальгию. Краткий минутный приступ ностальгии по прежним временам. Просто возбуждение определенных участков мозга, только и всего.

— Зачем это, ваше величество? — не понял Гензель.

Гретель, вероятно, поняла. По крайней мере, она промолчала.

— Я опасаюсь того, что бегство из дома и прожитые вдали от него годы могли ожесточить ее. Если она бежала от страха, этот страх может быть все еще властен над ней. Ей будет тяжело вернуться, если дом видится ей кошмаром из детства. Ностальгия — сладкий, но безвредный яд, судари. Попробовав яблоко, она вспомнит своего старика-отца и, быть может, осознает, что разбила ему сердце своим бегством. Я лишь хочу, чтобы она почувствовала и поняла.

— Мы найдем принцессу, — Гензель почтительно поклонился. — И передадим ей яблоко. Даю слово, ваше величество.

Тревиранус удовлетворенно кивнул. Выглядел он еще более усталым, чем в начале аудиенции. Сейчас он едва ли смог бы встать с трона без посторонней помощи.

— Надеюсь, так и будет. Ступайте. Переверните мое королевство вверх дном, но найдите принцессу. И верните домой. Все. Вы свободны, судари квартероны.

Король прикрыл глаза. Видимо, это было знаком конца аудиенции. Но все равно прошло несколько секунд, прежде чем Гензель решился сойти с места.

4

После атмосферы Малого зала для аудиенций даже душный и тяжелый воздух дворцовых покоев показался Гензелю сытным и сладким. Отряд херувимов, от невинных розовощеких лиц которых Гензеля передергивало, ждал их на прежнем месте, вероятно, чтобы конвоировать к выходу из дворца. Впрочем, сейчас их присутствие уже не заботило его так, как часом раньше.

Гретель молчала, глядя себе под ноги. Гензель не сомневался, что она будет молчать всю дорогу. Геноведьмы никогда не мучаются отсутствием общения и способны молчать бесконечно долго, находясь в своем внутреннем мире, который от присутствия человека отгорожен непроницаемыми стенами. В этом мире не было надоедливых людишек с их смешными и мелочными страстями, не было суеты и нелогичности. Именно поэтому Гретель проводила в этом мире большую часть своей жизни, выныривая лишь тогда, когда ей требовалось сообщить нечто по-настоящему важное. Иногда Гензелю казалось, что в какой-то момент Гретель просто забудет вынырнуть. Так и останется где-то там, в невидимом, пропитанном геномагией измерении, не имеющем связи с физическим миром. Как его собственная акула. Когда-нибудь она просто исчезнет. Останется лишь оболочка с широко открытыми прозрачными глазами, в которых не больше мысли, чем в чисто вымытых окнах пустого дома.

— Правильно говорят: если вздумал связываться с геноведьмой — выворачивай карманы, — вздохнул Гензель. — Я надеялся, нам удастся что-то заработать в Лаленбурге. А теперь выходит, что ничего, кроме трат, нас здесь не ждет.

— Траты? — эхом отозвалась Гретель. Судя по тому, что глаза у нее даже не моргнули, вопрос был не только риторическим, но и бессмысленным. Всего лишь имитация человеческого поведения. Мимикрия под живого человека.

— Нам придется сделать припасы. Возможно, купить коня. Это солидные траты.

— Конь?..

— Боюсь разочаровать тебя, сестрица, но цверги — дикие хищники, они не живут в городах. Более того, все их ближайшие логова разорены. Это значит, что нам придется отправиться весьма далеко. Причем накануне зимы, что особенно замечательно. Я-то думал, зиму мы проведем в тепле, под крышей, поедая моченые, сушеные и копченые яблоки… А придется тащиться туда, куда Человечество и носу не совало. Тританомалия по седьмой хромосоме! Тут уже не до денег. Вернуться бы из таких поисков живыми…

— Мы не станем возвращаться, — сказала Гретель. Это было так неожиданно, что Гензель сбился с шага. — И лошадь нам ни к чему. Прямо сейчас мы отправимся на юг, тем же путем, что пришли в город. И если повезет, через три дня уже будем за пределами королевства. И, полагаю, никогда сюда больше не вернемся. Если хочешь, купи себе яблоко на память. Или съешь то, что лежит в сумке.

Гензель уставился на нее, ничего не понимая.

— Но контракт! Ты же заключила контракт с его величеством!

— Минуту назад он был расторгнут.

— Что? Ты так просто можешь отказаться от договора? Просто нарушить слово? Чего тогда оно стоит, слово геноведьмы?

— Слово геноведьмы — всего лишь формулировка, братец. Само по себе оно не может ничего стоить. Я поступаю так, как считаю более рациональным и безопасным. В данном случае это значит как можно быстрее оказаться за пределами королевства.

— Логично, — пробормотал он с отвращением. — Его величество был прав. Все геноведьмы бездушны и холодны, как лед. Только логика, только рациональность. А как же святой дар Человечества — возможность поступать так, как кажется правильным, а не подчиняясь логике?

От взгляда Гретель он осекся — взгляд был насмешливым, впрочем, от этого не более теплым, чем обычно.

— Ты отстаиваешь свое право надкусывать любые встреченные плоды? Я его не оспариваю. Но хочу напомнить, что четырнадцать лет назад, когда пытался им воспользоваться, ты чуть не превратился в мертвого рогатого мула.

Гензель оскалился, обнажив полный рот зубов. Насмешки человека, который не имеет ни малейшего представления о чувстве юмора, почему-то всегда оказывались особенно ядовиты.

— Да к черту символизм и надкусанные яблоки! Не в них дело. Принцесса.

— Она мертва, — сказала Гретель, не останавливаясь.

— Мы этого не знаем!

— Мы это знаем с вероятностью в девяносто девять процентов. Логика неумолима, братец, она не делает исключений.

— Даже для геноведьм? — не удержавшись, съязвил он.

— Даже для них. Как и для одержимых гормонами и бессмысленными психологическими установками квартеронов.

И вновь ее шпага оказалась на миллиметр длиннее его собственной. Разила она, как и прежде, без промаха.

— Дело не в принцессе! — запротестовал Гензель, злясь на Гретель, а еще больше — на себя. — Я дал слово его величеству!

Наконец она остановилась. Резко, как кукла, у которой кончился заряд. Королевские херувимы, чудовищные силачи с лицами невинных детей, едва не врезались друг в друга.

— Твое слово ничего не значит, — проронила Гретель. — Более того, ты даже не понимаешь, что оно является для тебя источником опасности.

— Еще как понимаю! В том и смысл данного слова, Гретель! Выполнить его во что бы то ни стало, невзирая на опасности, которым себя подвергаешь.

— Бессмыслица. Подобную конструкцию могла породить только примитивная психика, руководствующаяся нелогичными и столь же примитивными принципами. Кроме того, братец, ты ведь солгал, когда сказал, что дело не в принцессе.

— Нет, — сказал он, тщетно пытаясь отвести от нее взгляд.

— Ты слишком любишь сказки, братец. Еще одно твое уязвимое место. Поиск принцессы представляется тебе чем-то увлекательным и романтичным. Настолько, что ты мгновенно забыл про бесперспективность и опасность подобных попыток. Не обижайся. Это характерно для человеческой психики вне зависимости от количества дефектного генокода. Игнорирование очевидных и логичных вещей в ущерб собственным умозаключениям, обычно весьма нелепым и субъективным. Вот и сейчас. Прекрасно понимая, что поиски принцессы опасны и, скорее всего, приведут к нашей смерти, ты все равно решил за них взяться. Это нелогично.

Спорить с Гретель было бесполезно. Всякий раз, когда он позволял себе ввязаться в спор с геноведьмой, кончалось все одинаково. Разгромом наголову. Невозможно спорить с геноведьмой, если ты всего лишь человек. Если каждая твоя клеточка, каждый твой помысел для нее — не сложнее, чем запчасти от разобранных часов.

— Логикой пользуются животные и машины, — парировал Гензель упрямо. — Король был прав, высший дар человека — в возможности от нее отказаться. Идти своим путем. Не всегда логичным, не всегда кажущимся здравым и разумным, но человеческим…

— Что ж, в таком случае ты живешь в мире победившего Человечества, — Гретель отбросила белые пряди со лба. — Того самого, которое, забыв про разум и логику, изувечило свой же генофонд, превратившись в злую пародию на самого себя.

Гензель чуть не прикусил язык. Все верно, сам виноват. Впрочем, он не собирался так быстро сдаваться. И уже хотел возразить, когда из очередной галереи наперерез их конвою внезапно выдвинулась приземистая плотная фигура. Сперва Гензелю показалось, что она облачена в балахон, но почти сразу же он убедился в том, что это монашеская ряса. Ветхая ткань совершенно не вязалась с роскошным убранством дворца, со всеми резными панелями и витражами, но ее обладатель держался так уверенно и спокойно, что совершенно не выглядел здесь чужеродным объектом. Гензель плохо разбирался в санах духовенства Церкви Всеблагого Человечества, но отчего-то был уверен, что перед ними не аколит и не чтец. Судя по всему, священник, не меньше.

Часть его греховной плоти была заменена на механические части и фрагменты. Челюсть была механизирована и лишь обтянута кожей, она мелко подрагивала на шарнирах, отчего казалось, что зубы священника периодически стучат. Один глаз был мутным и желтоватым, как старый, плохо сохранившийся жемчуг. В его глубине маленьким черным зрачком сидел объектив крохотной камеры. В остальном же священник сохранил немало человеческих черт. Правда, глухая ряса не оставляла возможности разглядеть его тело. Наверняка и оно было частично механизированным. По крайней мере, Гензелю казалось, что под рясой что-то едва заметно скрипит, точно там работают изношенные медные шестерни.

Херувимы замерли, встретив эту странную преграду, хотя каждый из них был куда больше и, без сомнения, куда сильнее. Священник обвел взглядом Гензеля и Гретель и сотворил пальцами двойную спираль, священный знак человеческой ДНК. Гензель ответил ему тем же, Гретель удостоила лишь безразличным взглядом. Но священник, кажется, всего этого попросту не заметил.

— Дальше я проведу их сам, — сказал он сухим и гулким голосом. — Ее величество королева желает пригласить этих сударей к себе на аудиенцию. Немедленно.

Гензель и Гретель переглянулись.

— Похоже, у стен тут и в самом деле есть уши, — пробормотал Гензель себе под нос. — Да только выходит, что уши эти — не короля, а королевы…

Гретель шикнула на него. Она была права: нечего язык распускать. Дело-то, похоже, закручивается. Как бы не закрутилось кольцами вокруг них, подобно удаву, и не раздавило…

Херувимы не спорили — видимо, стараниями королевы-мачехи, авторитет Церкви даже в королевском дворце был незыблем. Не удивительно, что монахи разгуливали здесь, как у себя в храме. Они коротко поклонились и отправились восвояси, видимо, сочтя свою миссию выполненной. Без их общества Гензель ощутил себя свободнее, хотя воздух во дворце все еще казался ему отчаянно спертым.

— Следуйте за мной, дети мои, — сказал священник суховато, но с достоинством. — Я отведу вас в покои королевы Лит.

В этот раз путь оказался недолог, и на протяжении него и Гензель, и Гретель хранили молчание. Молчал и священник, лишь под его рясой что-то едва слышно скрипело.

У покоев королевы церемониймейстера не оказалось, зато стояло еще двое монахов. Оба были механизированы — у одного тщательно отделанное латунное ухо и металлический штифт в шее, у другого вместо рта на лице помещалась сращенная с кожей решетка репродуктора. Монахи с готовностью распахнули двери, сами же остались охранять покои королевы. С ними остался и священник.

— Ступайте, — мягко сказал он им в спины. — Королева сама примет вас.

5

Приемный покой королевы настолько не походил на Малый зал для аудиенций, что Гензель едва не заподозрил их проводника в обмане.

Скорее, это походило на небольшую церковную келью, оборудованную в недрах дворца. Вместо трона в центре залы возвышался резной символ Церкви Человечества Вечного и Всеблагого — двойная спираль, отделанная бронзой и серебром. Несмотря на немалое изящество, чувствовалось, что здесь это не предмет роскоши — металл во многих местах посветлел от прикосновений человеческих рук.

Располагались здесь и иные предметы, которые Гензель обыкновенно видел лишь в Церкви. Вдоль стен висели портреты святых, отличного качества и регулярно подновляемые умелой кистью. Лики многих из них были Гензелю знакомы — святой Мендель, святой Морган, блаженный великомученик Бэтсон… Были и неизвестные. Судя по тому, что Гретель усмехнулась иконам, как добрым старым знакомым, случайных лиц среди них не было.

Здесь царил приятный полумрак, пахло благовониями, а воздух казался прохладным и мягким, как накинутый на плечи легкий шелковый платок. Ну точно как в церкви, разве что безлюдно и тихо. Неподалеку от священных знаков Гензель увидел пузатую раку из серебра и меди, изящную и скромную одновременно. Он прищурился, пытаясь разглядеть, что там написано, — и ахнул:

— Сестрица! Глянь только! Это же мощи святого Линнея! Видела ли ты такое? Его палец, коленная чашечка и…

— Тихо, Гензель, — сказала Гретель резко. Она казалась неестественно-напряженной. Возможно ли, что на геноведьм так действует церковная атмосфера и близость святых символов? В этом Гензель сомневался. Он хотел произнести что-то успокаивающее, но тут почувствовал то, что, несомненно, немногим раньше почувствовала Гретель. В комнате они были не одни.

— Веруете ли вы в Человечество Извечное и Всеблагое? — спросил их низкий женский голос.

— Веруем, — сказал за двоих Гензель. На этой территории он чувствовал себя свободнее сестры. — Воистину веруем.

— Веруете в генетическую линию человека разумного, что длится тысячелетиями, испокон веков, и будет длиться вечно, освещая путь заблудшим и отчаявшимся?

— Веруем.

— Признаете ли вы генетическую линию человечества венцом творения, неподвластным распаду, тлену и извращению?

— Признаем, — покорно ответил Гензель.

Он надеялся, что невидимая собеседница не станет задавать более сложные вопросы — например, про классический кариотип Человечества или распределение генов по хромосомам. Несмотря на то что в церкви ему приходилось бывать нередко, некоторые каверзные вопросы священников ставили его в тупик.

Но спрашивающая, очевидно, вовсе не ставила своей целью запутать их, вопросы были понятными, так что Гензель даже не колебался.

— Чтите вашу генетическую чистоту и отрицаете тлетворные генетические грехи?

— Чтим. Отрицаем.

— Не нарушаете ли святость своей ДНК генетическим грехом? Избегаете ли генетического вмешательства?

— Не нарушаем.

— Во имя Человечества Извечного и Всеблагого, — торжественно произнес голос. — Да пребудет на вас благословение истинного человека, да восстановится чистота ваших хромосом, да вернутся ваши потомки в лоно Человечества, да будут бесконечны дни его на земле. По слову человека разумного и по естеству его!

Фигура соткалась из полумрака, миг — и уже перестала быть его частью, точно кто-то выкроил ножницами силуэт из листа черной бумаги. Фигура эта была невысокой, но двигалась так величественно и степенно, что Гензеля едва вторично не разбил паралич. За один день увидеть двух членов королевской крови!..

Королева Лит оказалась не так стара, как ожидал Гензель, и не так измождена, как ее венценосный супруг. Лет около сорока, пожалуй, а если бы лицо не было столь бледным, а его черты — столь острыми, можно было бы дать и тридцать пять. В роскошных густых волосах, столь черных, что все еще оставались частью царящего тут полумрака, не было и намека на седину. Королева двигалась очень плавно и практически бесшумно. Облачена она была странно — в закрытое до самого горла шерстяное платье с длинными рукавами. Никаких украшений, никакой бижутерии, никакой косметики. Даже волосы были зачесаны без всякого изящества, на простой пробор. Скромность на грани аскезы, подумалось Гензелю. Тем удивительнее было то, что даже в подобном облачении, годящемся скорее церковному прелату, королева Лит выглядела исполненной достоинства и величественной.

Королева не по-монашески протянула руку для поцелуя, и Гензель поспешно встал на колено. Кожа на ладони королевы Лит оказалась очень тонкой и нежной, а сама рука — неожиданно твердой. Судя по тому, как королева взирала на своих гостей, уверенно держа голову и не отводя взгляда, не менее твердым был и ее характер.

— Добро пожаловать в Лаленбург, — произнесла Лит, пряча руку обратно в рукав платья. — Как странно. Когда-то я искренне надеялась, что все геноведьмы, годные лишь порочить священную генетическую линию, искажая ее суть, убрались из королевства, а теперь по собственной воле приглашаю одну из них.

Если она собиралась разозлить Гретель или вывести ее из себя, нечего было и пытаться.

— Все меняется, ваше величество, — загадочно ответила геноведьма. — Геномагия учит нас, что все в нашем мире пребывает в постоянном изменении, будь то отдельные клетки или состоящие из них организмы. Нет и не может существовать ничего вечного. Все мы меняемся, подчас этого не замечая.

В ответ на эту короткую тираду королева Лит наградила Гретель пристальным холодным взглядом.

— В этом отличие между нами, госпожа ведьма. Я верю в то, что Человечество всегда пребудет на этой грешной земле.

— Исключено, — легко отозвалась Гретель, разглядывая высокородную собеседницу без всякого интереса. — Ни один геном не вечен. Даже если бы генетическую линию человечества не загубили бомбами, эпидемиями и мутациями, она рано или поздно выродилась бы сама. Что-то похожее, кажется, утверждал и святой Дарвин. Жаль, что Церковь в наши дни мало прислушивается к словам своих первосвященников… Королева подняла руку. Так резко, точно парировала короткой дагой чужой выпад. Гензелю даже померещился звон стали.

— Довольно. Я пригласила вас на аудиенцию, но это не значит, что вам позволительно извергать ересь в освященном месте. Геномагия — это дьявольское порождение, источник всех бедствий человечества и источник его гибели. Геномаги посеяли семя вырождения в нашем генофонде, и они же обрекли нас на вечные муки!

Гензель мысленно поморщился, надеясь, что лицо его продолжает выражать приличествующее ситуации выражение благоговейного почтения.

Вечные муки!.. Легко, должно быть, рассуждать о вечных муках и проклятом семени, когда в твоей собственной крови сотые проценты порченого генетического материала. Когда ты живешь в роскошном дворце, пусть и обставляя его подобно келье, а твои прихоти выполняет армия молчаливых монахов. Хорошо размышлять о гибели человечества, когда дышишь очищенным воздухом и пьешь воду с нормальным радиационным фоном. Поглядела бы она, как живут на улицах Лаленбурга бесправные мулы — изуродованные куски некогда человеческой плоти, считающие за счастье питаться объедками!..

— Прошу прощения за свою сестру, — почтительно, но твердо сказал Гензель. — Она геномастер и не имеет должного почтения к Человечеству. Однако она…

— Она — геноведьма, — отчеканила королева Лит, не считая необходимым даже глядеть на Гретель. — Это значит, ее покарает Человечество, лишив ее своего семени. Ее дети будут пресмыкаться на свалке, уродливые, как жабы!

Гензель возблагодарил судьбу и Человечество за железную выдержку Гретель. Будь геноведьма более человечной в своих чувствах — не исключено, что именно королева Лит сейчас превратилась бы в жабу. Сложно предсказать, что может сотворить разгневанная геноведьма. Впрочем, едва ли кто-то на свете мог похвастаться, что видел по-настоящему разгневанную геноведьму.

— Парадокс судьбы, — королева улыбнулась со сдержанным достоинством, позволяя заметить ее прекрасные зубы, белые, как фарфор. — Мой супруг — обладатель чистейшего генетического семени, один из немногих имеющий право звать себя человеком — далек от Церкви. Досадное обстоятельство. Однако у него есть достойная черта — он не любит попусту тратить время. В этом отношении мы схожи. Поэтому я перейду сразу к делу. Я знаю, зачем вас вызвал король.

По счастью, ответа королева не ждала. Если бы она спросила, о чем они говорили с королем, Гензеля ждали бы серьезные муки выбора. С одной стороны, король заключил с ними контракт, а условия контракта строго обязывают обе стороны хранить тайну. С другой, королева — не последнее лицо в городе, а местами, судя по тому, какие порядки она завела во дворце, может и потягаться с королем… Королева Лит избавила их от этого выбора.

— Это не тайна от меня. Вас наняли, чтобы найти Бланко. Нашу дорогую и любимую принцессу Бланко.

Когда королева говорила «дорогую и любимую», у Гензеля тревожно екнуло в печени. Не так говорят о человеке, по ком искренне скучают. Скорее, так произносят название опасной кислоты или формулу смертельного яда. Строгое и прекрасное лицо королевы Лит вдруг показалось Гензелю неестественно сухим, как лик на одной из висящих здесь икон.

— Я не делюсь деталями своих контрактов, — бесстрастно сказала Гретель.

Королева Лит досадливо махнула рукой. Все ее движения отличала причудливая грациозность, которая мгновенно бросалась в глаза. Грациозность эта была странного, едва ли не гипнотизирующего свойства. Если дамы высшего света считали образцом женственности движения мягкие и плавные, королева Лит двигалась не по-монаршески резко, а жесты обозначала короткими быстрыми движениями. А еще ее красота отчего-то не возбуждала. Даже глядя на стройную шею, не скрытую глухим воротником платья, Гензель не ощущал ничего похожего на влечение, и дело здесь было не в робости. Тем менее естественным казалось ее нарочито строгое облачение.

— Для этого мне не нужны шпионы. Знали бы, сколько подобных… специалистов нанял мой супруг за последние годы. Некоторые не вернулись, другие вернулись, но по частям или смертельно больными. Что ни говори, королевство велико и кишит опасностями. И пока еще никто не нашел нашей принцессы.

Королева-мачеха остановилась возле священной двойной спирали и возложила на нее руки. Действительно она собиралась прочитать молитву, или же это механический, отработанный за многие годы, жест?..

— Вполне вероятно, что принцесса Бланко давно мертва. Но вероятность этого всегда будет менее ста процентов, пока не найдено ее тело. Да, хоть я и озарена светом Человечества, но не гнушаюсь статистических подсчетов. А они говорят, что теоретически вы способны отыскать принцессу. Более того, ваши шансы, сударыня Гретель, я бы оценила выше, чем у предыдущих соискателей королевской милости. Вы удивлены? Напрасно. Я интересуюсь событиями в соседних королевствах, более того, не пропускаю мимо ушей и те, в которых фигурирует геномагия. Не приходилось ли вам бывать в прошлом году в Офире? Говорят, там до недавнего времени жила весьма могущественная геноведьма, имевшая обыкновение заточать в башню людей и подвергать их бесчеловечным генетическим опытам. Что ж, это в обычае вашего проклятого племени… Говорят также, последней ее жертвой была девушка, которая подверглась генетическим манипуляциям, из-за которых рост ее волосяного покрова оказался ускорен во много раз. Чудовищный эксперимент. Ведь подобный рост требует огромного количества кератинов, гораздо большего, чем может накопить человеческий организм. Я слышала, под конец она выглядела ужасно. Полная дистрофия мышц, отсутствующие ногти, дряблая, как у старухи, кожа… Едва ли двадцатиметровая коса служила ей достойным утешением. Впрочем, геноведьма так и не успела довести опыт до конца. Кто-то сломал ее охранные геночары, затем продырявил голову из мушкета и выкинул тело с крыши башни. Ужасная история. Сообщали, это дело рук неких Ханселя и Гротель, странствующих квартеронов.

— Очень опасно жить в высокой башне, — пожал плечами Гензель, зная, что Гретель не удостоит королеву ответом. — Сила тяжести не делает исключений даже для геноведьм.

— …Три года назад в Лемурии тоже был загадочный случай. Некий благородный господин по прозвищу Алая Борода вознамерился жениться. Говорят, в своем замке он держал лабораторию и практиковал геномагию. Не знаю, какими успехами он мог похвастаться на этой противной Человечеству почве, но в семейной жизни его ждало одно разочарование за другим. Семь раз он женился на весьма милых девушках, и шесть раз они девались неведомо куда. Ну а седьмую девушку обнаружили мертвой прямо в его замке. Застреленной. Ужасный был скандал… Слышала также, в тот же период у него гостили некто Ганзуль и Гратхель. Квартероны.

— Его проблемой была не геномагия, ваше величество, а человеческие алчность и любопытство. Каждый раз, связывая себя браком с очередной девушкой, он просил ее ни в коем случае не отпирать генетической лаборатории. Но ни одна его жена не оказалась достаточно благоразумной. Кто-то проникал в лабораторию, чтобы поживиться генозельем, не имея даже предположения об его эффекте. Кто-то думал наложить руку на его богатство… Седьмая жена этого благородного господина и вовсе желала лишить его жизни, после чего завладеть лабораторией. К счастью, она вовремя скончалась, — сказал Гензель, и добавил: — По неизвестным причинам. Что же до господина Алой Бороды, он, насколько я знаю, разочаровался в браке и предпочел остаться холостяком.

— Я способна сделать простейшие логические выводы. И сопоставить факты. Кажется, в сфере геномагии вы способны на настоящие чудеса, сударыня Гретель. Чудеса омерзительные Человечеству, порочные и грязные, но и весьма впечатляющие.

— Благодарю, — как ни в чем не бывало произнесла Гретель.

— Вот почему я считаю, что у вас есть шанс отыскать пропавшую принцессу. Это важно не только для короля. Это важно и для меня. Моя бедная девочка в этой жизни вытерпела много страданий. Настало время им закончиться.

— Мы найдем ее, клянусь бородой святого Менделя! — Гензель приложил ладонь к сердцу, надеясь, что его слова звучат достаточно искренне. — Где бы она ни находилась, если принцесса Бланко все еще жива, мы вернем ее вам.

Взгляд королевы Лит, брошенный на него из-под густых ресниц, оказался на удивление мягок, почти ласков.

— Спасибо, сударь квартерон. Я тоже очень надеюсь, что вы найдете ее. Потому что имею желание заключить с вашей сестрой еще один контракт.

— В этом нет нужды, ваше величество, — запротестовал Гензель. — Ваш супруг уже…

— У меня есть некоторые особенные пожелания. Когда вы найдете принцессу, вы убьете ее.

Тон ее не изменился, голос был по-прежнему мягким, мелодичным, спокойным. И еще она улыбалась. Гензелю показалось, что в желудке у него медленно растворяется порция плавиковой кислоты.

— П-простите… — произнесли губы Гензеля без малейшего его, Гензеля, участия.

— Вы убьете принцессу Бланко Комо-ля-Ньев, — медленно и терпеливо повторила королева. — Мою падчерицу.

Мысли Гензеля загудели, как пчелы в тесном улье.

— Но что, если она и так мертва? — выдавил он. — В конце концов, ее не видели шесть лет. А уж если она и в самом деле попала к цвергам…

— Мне мало простого «если», — сказала королева-мачеха. — Я хочу быть уверенной в этом на сто процентов. Полной гарантии. Понимаете?

— Я не уверен, что моя сестра сможет принять подобный контракт. Она геномастер. Возможно, вам нужны профессионалы или…

Гензелю привиделось страшное. Что королева щелкает пальцами — и в покои вваливаются молчаливые священники, под рясами которых что-то вечно жужжит и скрежещет. Священники хватают их с Гретель стальными руками, от прикосновения которых лопаются кости, и тащат — в темноту, в холод, в боль…

Но ничего этого не случилось.

Королева мягко повернулась в сторону Гретель. Как и прежние движения, это было практически бесшумным, нарушаемым лишь едва слышимым звяканьем — судя по всему, на шее королевы коснулись друг друга невидимые украшения.

— Мне не нужны профессиональные убийцы. Я не хочу, чтоб вы били принцессу в грудь кинжалом или вышибали ей мозги из мушкета. Все-таки она королевской крови, пусть эта кровь и оказалась разбавлена всякой дрянью… Вы просто передадите ей это.

Гензель был уверен, что руки королевы были пусты, когда она вошла. Он сам целовал ей ладонь. Но теперь она что-то держала в кулаке. Что-то достаточно большое, округлое, алое…

Когда она разжала пальцы, Гензель уже догадывался, что увидит на фоне безупречно-гладкой королевской кожи.

Яблоко. Крупное, спелое, из тех, что зовут наливными. Оно и казалось налитым солнечным светом, в нем смешался ярко-алый свет зарождающегося дня и насыщенной желтый теплого полудня. Гензель не прикоснулся к нему даже пальцем, но отчего-то сразу понял, что яблоко должно быть сладким, как мед.

Такое яблоко было редкостью даже для Лаленбурга. По крайней мере, ничего подобного ему прежде на прилавках замечать не приходилось. Оно выглядело произведением искусства, штучно созданным в лаборатории, а не плодом, рожденным в чреве грязной зараженной земли. Гензель даже не осмелился протянуть руку, чтоб взять яблоко. Это пришлось сделать Гретель.

— Отрава? — равнодушно спросила она, взвесив плод в руке.

Королева царственно склонила голову.

— Лучшая из возможных. Уникальный яд, не имеющий ни аналогов, ни противоядий. Он генетически ориентирован на принцессу Бланко, один лишь крохотный кусочек выжжет нейроны у нее в мозгу, превратив его в кашу…

Строгое и утонченное лицо королевы Лит исказилось от ненависти. Такой, которой Гензелю не приходилось видеть на человеческих лицах. Как отпечаток кислотного ожога. На миг эта ненависть сделала ее по-настоящему страшной. Гензель едва не отшатнулся.

— Это…

— Это обязательное условие, — процедила королева, внимательно глядя на Гензеля. — Принцесса должна умереть именно от этого яда. Ничему другому я не доверяю.

«Свинец уже вышел из моды? — хмуро подумал Гензель, не зная, что ответить. — Или ее величество, подобно супругу, видит в яблоке какой-то особенный символизм?.. Дьявол, мне этот символизм уже встал поперек горла…»

— Не желаете рисковать? — спросила Гретель.

Королева одарила ее ласковой улыбкой.

— Вот именно. В ней течет отравленная кровь. Это значит, что строение ее тела может отличаться от человеческого. Я слышала про мутантов с невероятной способностью к регенерации или с мозгом в животе. Сталь и порох не годятся. Только по-настоящему надежный яд. Кстати, это не последнее мое условие. Их два, но оба должны быть выполнены неукоснительно.

— Какое второе?

— Ее тело. После того как принцесса Бланко умрет, вы принесете мне ее мертвое тело. Или укажете место, где его оставили, чтоб мои слуги сделали это сами. Подчеркиваю, это обязательное условие.

— Я слышала, некоторые убийцы удовлетворяются головой или ушами…

— Все тело принцессы, — отчеканила королева Лит. — Без повреждений. Мертвое. Любое отступление от этого пункта влечет разрыв контракта. С самыми неприятными для вас последствиями.

— Для чего вам тело? — без всякого интереса спросила Гретель. Так, точно речь шла о генетическом зелье от бородавок.

— Едва ли это имеет значение для пары грязных квартеронов, вся задача которых — найти принцессу и передать ей яблоко. Впрочем… Учитывая деликатность контракта, будем считать, что вы временно — мои доверенные квартероны. Я собираюсь набить из принцессы Бланко чучело. Не смотрите на меня так, сударь Гензель, я не чудовище. Скажем так, принцесса дорога мне… как память. Я хочу видеть ее каждый день перед собой. Считайте это королевской слабостью.

— Сколько вы готовы заплатить за контракт? — спросила Гретель.

Гензель тщетно вглядывался в ее лицо, пытаясь увидеть на нем хотя бы тень человеческого чувства. Тщетно: оно выглядело не выразительнее, чем обычно. Отрешенное лицо геноведьмы, бледная маска, обрамленная белыми волосами. И глаза — непонятно куда смотрящие, неподвижные, мягко сияющие — то ли драгоценные камни с острыми, как у алмаза, гранями, то ли просто кусочки прозрачной слюды, вставленные в глазницы.

Сестрица…

Королева удовлетворенно кивнула.

— Я наслышана об алчности геноведьм. Королевская казна давно пуста, как черепная коробка анэнцефала. Но у меня есть собственные средства, в которых я не очень стеснена. Скажем… Двадцать тысяч дукатов?

Зубы Гензеля едва не лязгнули друг о друга.

Двадцать тысяч монет лаленбургской чеканки? Цифры в голове завертелись, наскакивая одна на другую и разлетаясь. Столько Гретель может заработать контрактами геномастера за десять лет. Десять лет упорного, тяжелого, а часто и смертельно-опасного труда. Десять лет путешествий из города в город, из королевства в королевство. Ночевки в трактирах, а то и придорожных канавах, несвежая дрянная еда, пронизывающий холод…

Да за двадцать тысяч лаленбургских дукатов они купят себе целое село вместе со всеми населяющими его жителями! И лабораторию для Гретель, настоящую, полную самого современного оборудования. И винный погреб, набитый драгоценными бутылками. Он, никогда не пивший вина, наконец узнает, что находят высокородные господа, когда хлещут это пойло… И еще фруктовый сад, полный прекрасных, не знающих генетической порчи плодов… Только, пожалуй, не яблок. Их и так в последнее время становится многовато вокруг.

Двадцать тысяч золотых — за одну принцессу. За маленькую услугу.

Просто надо дать принцессе не маленькое и зеленое яблоко, а большое и сочное. Не самое трудное дело.

— Все без обмана, — видимо, королева растолковала их молчание по-своему. — Вы получите все до последней монеты, когда назовете мне место, где лежит мертвая принцесса. Как вам такой контракт?

Гензелю вдруг невыносимо захотелось сплюнуть. Грязной квартеронской слюной на ухоженный и чистый пол импровизированной кельи, чей воздух пропитан ароматическими маслами и духом самого Человечества, Извечного и Всеблагого. Иконы, мощи, показное благочестие, скромность… Двадцать тысяч монет — за мертвую семнадцатилетнюю девчонку.

Здесь нет веры. Той веры, что ему знакома, веры в возрожденное Человечество. Ловушка. Обман. Ложь. Гензелю показалось, что вся королева пропитана смертоносным ядом, подобно отравленному яблоку. Не может быть, чтобы в обычном человеческом теле вмещалось столько яда. А ведь это не обычное тело, а королевских кровей, почти святое в своей генетической чистоте…

— Условия контракта мне подходят, — не колеблясь, произнесла Гретель. Яблока в ее руках уже не было, значит, успела спрятать. — Но у меня также есть два.

Королева взглянула на нее презрительно, как на муху, осмелившуюся сесть на тарелку из королевского сервиза.

— Геноведьма выдвигает условия королевской особе? Не забылись ли вы?

— Вы всегда можете заключить контракт с кем-нибудь другим.

Королева усмехнулась и провела тонкими пальцами сверху вниз по священной двойной спирали. Гензелю показалось, что он слышит глухой отзвук металла.

— Какие условия?

— Во-первых, безопасный проход из королевства, — спокойным, почти лишенным человеческих обертонов голосом объявила Гретель. — Ваш супруг пообещал нам сохранить жизни. Мы хотели бы оставить за собой эту награду даже в том случае, если нам придется сменить работодателя. Согласитесь, едва ли король будет удовлетворен, если узнает о смерти принцессы Бланко.

Королева нетерпеливо кивнула:

— Это я гарантирую. Королевская стража пристально следит за границей, но на караваны Церкви, двигающиеся под моей опекой, досмотр не распространяется. Вы покинете королевство в любом направлении, как только выполните свой контракт.

— Приемлимо. — легко согласилась Греттель. Неподвижная как статуя, за все время разговора она даже не сдвинулась с места. Только глаза ее причудливо мерцали в полумраке импровизированной кельи. — Тогда мое последнее условие, ваше величество.

— Вся во внимании.

— Мне хотелось бы знать, почему вы решили убить принцессу Бланко.

Королева Лит отняла руку от символа своей веры и стала молча разглядывать собственные пальцы. Пальцы были ухоженными, тонкими, выглядели даже хрупкими, но Гензелю вдруг показалось, что в них заключена чудовищная сила. Которая до поры не спешит себя обозначить, лишь забавляется с двумя не в меру наглыми квартеронами. Еще ему показалось, что если королеве вздумается сомкнуть хватку этих изящных тонких пальцев на его широкой жилистой шее, он не успеет даже пикнуть. Потому что его шейные позвонки окажутся раздавлены всмятку.

Королева молча сделала несколько легких шагов по зале, разглядывая лики святых. Святые молча наблюдали за ней из тесных рам. Лица у некоторых из них были одухотворенными, светлыми, изображенными талантливейшим художником. Если долго стоять рядом и всматриваться — кажется, что глаза святых распространяют вокруг себя свечение. Иконы, которые висят в церквях, отличались куда худшим качеством — их рисовали иконописцы, а не придворные художники. Святой Мендель на них часто выглядел капризным толстощеким коротышкой, а святого Гриффита Ливерпульского изображали опустившимся выпивающим докером. Здесь все было иначе. Чувствовалось, что иконы писались с душой…

— Не переоцениваете ли вы свою важность, сударыня геноведьма? Я слышала, что геноведьмы иной раз весьма непредсказуемы, а их условия по меньшей степени странны. Иногда им мало золота. Это что-то из ваших прихотей?

Гретель кивнула.

— Полагаю, можно сказать и так. Считайте это любопытством.

— Что ж, — королевские пальцы скользнули обратно в рукав платья, точно паук из белой стали спрятался в земляной норе. — Мне не столь важно, какие омерзительные мысли прячутся в голове у геноведьмы, и мне не суть важны мотивы. Если мой венценосный супруг узнает о нашем разговоре, мне уже не сносить головы. Мотивы едва ли важны. Поэтому я скажу вам. Вы хотите знать причину? Причина в генах. Причина всегда в генах.

— Это все из-за крови принцессы? — хрипло спросил Гензель. — Из-за того, что она оказалась недостойна своего отца, испортив династический генофонд?

Королева Лит уставилась на него с выражением искреннего королевского удивления, даже брови взлетели изогнутыми птичьими крыльями.

— Что? О, нет. Какая глупость. Проблема не в том, что кровь принцессы Бланко загрязнена. Проблема как раз в том, сударь квартерон, что она чересчур чиста!

— Простите, ваше величество…

— Эта дрянь, эта принцесса… — королева Лит стиснула зубы, на высоких точеных скулах крошечными острыми выступами набухли желваки. — Она далеко не чистокровка, конечно. Грехи ее мамаши всплыли в ее фенотипе. Но даже при этом ее кровь чище моей!

— Чище? — не понял Гензель. — Но разве…

— Всего на насколько десятых процента, но принцесса Бланко превосходит по чистоте мою собственную кровь, — с горечью произнесла королева. — Вы можете сказать, что это мелочь, пустяк. Но в делах короны нет пустяков. Эта змея, дитя проклятой покойницы и моего супруга, хоть на песчинку, но превосходит меня чистотой. Вы не представляете, как это уязвляет.

— Не могу сделать выводов, — произнесла Гретель, не тронутая проявлением монарших чувств. — Генокарты королевской династии засекречены, у меня нет к ним доступа.

— О, они засекречены отнюдь не случайно. Генетическая информация о королевской семье — государственная тайна. Попытка проникновения в которую карается смертной казнью, как издавна заведено в этом королевстве. Принято считать, что это королевская деликатность… — королева не скрывала сарказма. Внезапно она подмигнула Гензелю. — Но на самом деле вы просто не догадываетесь, сколько больших и маленьких тайн разной степени отвратительности спрятано в камерах дворца. Поэтому ключи от них никогда не доверяют посторонним. Но раз уж я заключила с вами контракт, придется приподнять покров тайны… Что ж, у меня есть много ключей. Можете взглянуть.

Королева приблизилась к одному из зеркал. Гензель и раньше заметил его — большое зеркало в дорогой, богато украшенной раме контрастировало с прочей обстановкой, больше соответствующей церковной келье, а не королевским покоям. И он почти не удивился, когда, отзываясь на прикосновение королевского пальца, зеркало засветилось приглушенным синеватым светом.

— Компьютерный терминал, — кратко пояснила королева, чертя пальцем по зеркальной поверхности сложные фигуры. — Содержит базу генетических образцов царствующей династии.

Повинуясь движениям ее изящного пальца, зеркало выдало на поверхность множество букашек-символов. Гензель даже не присматривался — знал, что не поймет. А вот Гретель следила за движениями королевы с несомненным интересом. Подобное оборудование ей, конечно, и не снилось. Что ж, некоторые рождаются королевами, а некоторые — геноведьмами…

Королева-мачеха уже закончила загадочные манипуляции с поверхностью зеркала и на шаг отступила от него.

— Зеркало! — сказала она звучно. — Контекстный поиск. Члены действующей королевской династии. Сортировка по генетической чистоте крови. Отображение всех субъектов, информация о смерти которых не подтверждена. Вывод на экран. Запуск.

На поверхности зеркала, как в заполненном кристально-чистой водой блюде, плавали крошечные изображения. Человеческие лица. Их было десятка два или три, все незнакомые. Наверняка королевские братья, племянники, бастарды, прочие родственники по крови… Все лица выстроились по порядку друг за другом, как пикинеры в шеренге.

Первого Гензель узнал сразу — это был сам король, Тревиранус Первый. Тут он выглядел не в пример более молодым и подтянутым. Лицо свежее и спокойное. Второй шла… Он присмотрелся. Девушка. Наверно, это и была принцесса Бланко. Тут ей было лет десять-одиннадцать, совсем еще девчонка. Впрочем, породистые аристократические черты явно просматриваются. Нос совершенно отцовский. А так… Пожалуй, ничего примечательного. Весьма простое лицо с тривиальными чертами, совершенно не похожими на королевские. Глаза с хитринкой, волосы странного оттенка, рыжеватые, но не назвать действительно рыжими, скорее напоминают легкую ржавчину.

Можно, наверно, назвать миловидной, но не красавицей. Ее мачеха несомненно эффектнее. С другой стороны, у принцессы было то, чего мачеха оказалась лишена, — свежая, как трава на весеннем лугу, молодость.

А еще принцесса Бланко Комо-ля-Ньев не выглядела ни измученной, ни напуганной. Она выглядела так, как и полагается выглядеть десятилетней принцессе, смешливой и готовой вот-вот ухмыльнуться, непоправимо испортив придворный портрет. Не слушая, что говорит королева Лит, Гензель зачем-то изучал детское лицо и с каждой секундой все меньше верил, что принцесса могла сбежать из дворца.

Дети с такими лицами не сбегают из отцовских дворцов. Они катаются по дворцовому саду на собственной игрушечной карете, запряженной карликовыми, подаренными геномастерами лошадками. Они вышивают на бархате золотой иголкой и едят на обед мясо никогда не существовавших на свете животных, выращенное специально для них в серебряной пробирке. Без сомнения, несмотря на разногласия с мачехой, принцесса Комо-ля-Ньев жила самой простой и обычной жизнью, если такой можно считать жизнь во дворце. Жила до тех пор, пока какое-то чудовище не ворвалось в ее жизнь, умыкнув из-под охраны бдительной стражи, и не утащило в неизвестном направлении.

— Насмешка судьбы, в нынешней династии я занимаю лишь третье место, — королева-мачеха красноречиво скривилась, разглядывая бесконечные вереницы породистых лиц. — И речь идет не о забеге скаковых лошадей, которые так любит мой супруг. Это отставание вечно и глубиной в пропасть. Проклятой девчонке досталось то, чего не купить ни за какие деньги, даже будучи королевой. Жалкие доли процента чистой крови. Ладно, довольно с вас.

Она щелкнула ногтем по поверхности зеркала, и то мгновенно потухло.

— Можете считать это женской завистью. Или ревностью. Признаться, мне все равно. Но принцесса Бланко должна умереть. Найдите ее. Отдайте яблоко. Принесите тело. После этого ваша судьба мне безразлична.

Несмотря на то что зеркало потухло, Гретель продолжала смотреть на его пустую поверхность. Ее собственные глаза были не сильно выразительнее.

— Мне кажется, есть и другая причина, — произнесла она негромко. — Мы, геноведьмы, плохо знаем человеческую душу и иногда с трудом в ней ориентируемся, но это определенно не зависть.

Королева Лит вздернула голову. Осанка у нее была действительно королевской, такой не даст ни одно генетическое изменение.

— Что вы имеете в виду, сударыня ведьма?

— Кровь, — рассеянно отозвалась Гретель. — Вы правы. Дело всегда в крови. Если принцесса Бланко каким-то образом найдется и вернется домой, может сложиться не самая удачная ситуация. Будучи отданной замуж за какую-нибудь особу с чистой, неразбавленной кровью, она принесет ребенка, почти не отличающегося по степени генетической скверны от его величества Тревирануса Первого. Ваш же с ним ребенок неизбежно окажется запятнан куда больше из-за вашей собственной мутации. Насколько я помню, в Лаленбурге, как и во многих королевствах, касательно наследования престола действует право крови. Корону наследует тот, кто ближе к чистой генетической линии. То есть это будут дети Бланко, а не ваши собственные. Падчерица обошла вас, а ее дети обойдут ваших на пути к трону. Насколько я понимаю человеческую природу, это может казаться вам крайне… неприятным.

Королева задумчиво сняла пальцем несколько крохотных пылинок с рамы какого-то святого. Несколько секунд она разглядывала эти пылинки, точно удивительные микроорганизмы в окуляр микроскопа.

— Умная ведьма, — сказала она то ли насмешливо, то ли одобрительно. — Глупые ведьмы, как правило, живут недолго. Да, я забочусь о будущем своего ребенка. Если у нас с Тревиранусом появится наследник, я не хочу, чтобы его лишило шансов на трон отродье Бланко, от кого бы она ни понесла. Ну, давайте же. Скажите, до чего это омерзительно и страшно.

— Напротив. Это совершено естественно с точки зрения геномагии, — безучастно ответила Гретель. — Забота о потомстве — один из самых древних и распространенных инстинктов живых существ, включая и человека. Инстинкты — истинное генетическое проклятье человечества, о будущем которого вы так печетесь. Именно они устремляют ваши силы не в том направлении, которое объективно более выгодно, а в том, которое отвечает вашим собственным представлениям, слепым и искаженным. Это глупо и нелогично. Но это не страшно и не омерзительно.

— Вы умная геноведьма, — усмехнулась королева. — Как знать, может, очень скоро вы станете еще и богатой геноведьмой. Контракт заключен.

— Мы с братом покинем город живыми, если откажемся от него?

Королева-мачеха улыбнулась. Она не выглядела угрожающе. Просто хрупкая, хоть и властная женщина аристократической красоты. Что-то она напоминала Гензелю. Скорее всего, цветок. Один из цветков Железного леса, обманчивого, коварного и, безусловно, смертоносного. Все, что выросло под его болезненной тенью, несло на себе отпечаток вырождения и обмана. Все, чему Железный лес дал жизнь, не выглядело тем, чем являлось на самом деле. Безобидный цветок мог таить в своем соке опаснейшие токсины, а в лепестках — бритвенно-острые зубы. Такой была и королева Лит. Внешне изящная и прекрасная, она скрывала в себе что-то, с чем Гензелю очень не хотелось сталкиваться. Что-то опасное, как яд королевской кобры.

— После всего, что вы услышали? Не разочаровывайте меня. Если вы откажетесь, через час слуги выловят ваши тела из замкового рва. Так что вы скажете? Контракт заключен?

— Да, ваше величество. Контракт заключен.

— Тогда желаю вам удачного пути. И жду с добрыми новостями.

Когда они, поклонившись, отошли, королевские пальцы, словно в насмешку, сплелись в символ ДНК и осенили их:

— Да пребудет с вами Человечество, Извечное и Всеблагое. Да будет сохранена ваша генетическая чистота, и да избегнете вы соблазнов плоти на вашем пути.

6

— Что ж, по крайней мере, у нас всегда есть выход.

— Какой выход, братец?

— Сменить профессию! — зло бросил Гензель, теребя хлебную корку. — Стать торговцами яблоками. Две штуки у нас уже есть, наберем еще немного, откроем свою лавочку… «Лучшие яблоки от Гензеля и Гретель, первосортная генетическая отрава! Откуси и проверь, насколько тебе сегодня везет!»

Гретель устало взглянула на него, оторвав взгляд от почти нетронутой тарелки. Ее содержимое было похоже на сам Лаленбург с высоты птичьего полета — руины из соевых кубиков, чахлая зелень сельдерея и, конечно, нарезанные яблоки. Кажется, в этом городе нигде нельзя укрыться от яблок, даже в снятой на ночь комнате постоялого двора.

Свой ужин Гретель ковыряла уже добрый час, но еда больше перемещалась по тарелке, складываясь в причудливые схемы, чем исчезала с нее. Возможно, причиной тому был сам Гензель. Но тут он ничего не мог с собой поделать.

— Или вот… Можно выжать яблочный сок сразу из двух яблок! Находим принцессу… Ну, это, предположим, ерунда. Ее всего лишь похитили неизвестные шесть лет назад и сделали с ней неизвестно что. Находим и предлагаем ей соку. Принцесса выпивает, испытывает сладкую ностальгию и мгновенно умирает. Оба условия выполнены. Принцесса и найдена, и мертва одновременно. Король с королевой встречают нас во дворце цветами!

— Братец… — устало сказала Гретель, чье лицо выглядело особенно бледным в чахлом свете плошки, наполненной дрянным трескучим жиром. — Перестань, пожалуйста. Меньше всего мне сейчас хочется думать про яблоки.

— Ну, может, все не так уж и плохо, а? В конце концов, их величества могли заключить геночары в брюкву. Представляешь, как тяжело было бы принцессе жрать сырую брюкву? С ее-то нежными королевскими зубами?..

— Гензель!

Гензель вздохнул. Думать ей не хочется… Сама втравила их в эту паскуднейшую историю. Пусть не по собственной воле, но что это меняет? Поиск пропавшей принцессы — само по себе дело безнадежное, муторное. Наверняка принцессы давно уже нет на свете. А тут еще эти яблоки…

Гензель помимо воли взглянул на яблоки, что лежали на столе. Они были неподвижны, но ему казалось, что яблоки, улучив момент, когда он отворачивается, тихонько перебираются с места на место.

Одно было мелким, зеленым, совсем неаппетитным, кислым на вид. Другое, крупное и тяжелое, манило взгляд багряными боками. Жизнь и смерть, заключенные в два небольших сосуда. Такая невзрачная упаковка — и столь разные последствия.

Может, геномагия и величайшая наука, известная человеку, но Гензелю она всегда казалась зловещей, пугающей. Может, именно из-за свойственной ей иллюзорности. Все, чего касаются геночары, не такое, каким кажется. Человеческая плоть способна хранить в себе тысячи тайн и загадок. Под превосходной кожей могут скрываться видоизмененные органы и видоизмененные самым причудливым образом цепочки ДНК. Вот и с яблоками та же история, нельзя доверять тому, что видишь. Сладкое яблоко может нести мучительную смерть, а кислое — жизнь.

После ужина, который и ужином-то не назвать, Гретель занялась своим привычным занятием. Открыла полевой набор и принялась колдовать над ним. Он весь вмещался в небольшой металлический чемоданчик и весил на удивление мало для такой могущественной штуки. Могущество это, излучаемое неказистым контейнером, Гензель ощущал кожей, но в чем именно оно заключалось, сказать было невозможно. Внутри не было ничего такого, что могло бы вызвать уважение или страх, — никаких жертвенных ножей, игл, склянок с кровью, выпотрошенных младенцев или зловонных эликсиров. Просто несколько неприглядных приборов, тихонько гудящих и подслеповато моргающих россыпями глаз-диодов. Стеклянные колбы, генетический анализатор, датчики…

Гензель рассеянно наблюдал за тем, как на его глазах творится геномагия. Пугающая, непонятная, сложная и зачастую кажущаяся бессмысленной. Но он знал, какие силы стоят за ней, и оттого никогда не мешал Гретель, когда та принималась за ворожбу.

Впрочем, даже вздумай он помешать, возможно, Гретель этого вовсе и не заметила бы. И так отстраненная, молчаливая, она делалась полностью отрешенной от мира, как только бралась за инструменты. Ее маленькие пальцы бесшумно перемещались от одного прибора к другому, возносили в воздух крохотные склянки и запаянные пузырьки, писали какие-то витиеватые каракули на бумажном листе. Наблюдать за работающей геноведьмой — не самое интересное развлечение, но Гензель всегда наблюдал.

Все не то, чем кажется, особенно когда речь идет о геномагии. Возможно, эти скупые движения, звон пробирок и ровное гудение аппаратуры отдавались оглушительным грохотом в измерениях, не ощущаемых человеком. Где-то распадались монументальные спирали ДНК, дрожали устои мира и происходили вещи удивительные и невозможные. Гензель этого не знал. Поэтому он просто наблюдал за тем, как Гретель работает.

А она между тем делала странные вещи. Взяла несколько маленьких ватных комочков, по очереди коснулась ими собственных губ, точно поцеловала, — и запечатала в какие-то склянки. Потом в склянках оказался прозрачный раствор, а сами склянки заняли места в гнездах миниатюрной центрифуги, похожей на крошечную ярмарочную карусель. Центрифуга деловито жужжала, склянки мелькали размытыми пятнами, Гретель на что-то хмурилась…

Как она была сейчас похожа на ту бледнокожую, как снег, девчонку, что вечерами пряталась за толстую книгу, даже название которой было непонятно Гензелю, и беззвучно шевелила губами, не обращая внимания на весь окружающий мир. Пусть даже мир этот состоял из их крохотного домика в Шлараффенланде…

«Давно уже не девочка, — подумал Гензель, не отрывая взгляда от загадочных манипуляций. — И давно уже не та маленькая Гретель, которая по-детски радовалась крохотным, созданным ею комочкам протоплазмы. Теперь это могущественная геноведьма, пределы сил которой неизвестны даже мне».

От нечего делать он принялся разглядывать обстановку комнаты, но и здесь не обнаружил ничего достойного внимания. Комната была такой, какими обыкновенно бывают все верхние комнаты постоялых дворов: грязная, тесная, обшитая потемневшим от времени деревом, с грубо сколоченной мебелью. Как и во всех верхних комнатах постоялых дворов, здесь пахло подгоревшим жиром, дымом, каким-то жженым тряпьем — удивительно одинаковый для трактиров всего света запах! — и прочей дрянью. Вдобавок ко всему время шло к полуночи, и постоялый двор жил своей обыденной жизнью. Грохотала внизу посуда, кричали пьяные мастеровые с расположенной неподалеку полимерной фабрики, визгливо ссорились служанки, скрипела мебель…

Гензель терпеть не мог комнат на постоялых дворах. Но так уж сложилось, что если служишь подмастерьем и телохранителем странствующей геноведьмы, то грязные облезшие потолки этих комнат будешь видеть чаще, чем небо над головой…

Наконец Гретель закончила работу и тщательно упаковала обратно в контейнер все свои инструменты. Вслух она ничего не сказала, стала задумчиво водить ногтем по столешнице. Ничего и не скажет, это Гензель знал наверняка. А если начнешь задавать вопросы, лишь нахмурится.

— Слушай… — произнес он нерешительно. — Тебе не кажется, что пора бы нам что-то придумать?

— Что? — машинально спросила она. Наверняка даже не поняв смысла вопроса. Безотчетная рефлекторная реакция организма.

— У нас на руках два яблока и одна пропавшая принцесса. Уравнение вроде бы нехитрое, но заковыристое. Например, нам надо решить, какое из яблок мы ей дадим.

— Какое из яблок?..

— Да, Гретель. Одно из них убьет ее, другое — вернет в отчий дом, к любящему отцу. И все зависит от того, какое из яблочек мы выберем. У нас на руках два контракта, которые противоречат друг другу. Выполнить их оба мы не можем. Значит, надо делать выбор. Жизнь или смерть. Все просто. Два варианта.

— Да, — ответила она, явно его не слыша. — Два.

— Если подумать, есть и третий. Мы можем рассказать все королю-отцу. Только этот вариант отчего-то кажется мне еще хуже первых двух. Во-первых, он может попросту нам не поверить и приказать снять с нас шкуру — просто для защиты репутации своей любимой супруги. Я слышал, у королей это дело обычное. Ну а если и поверит… Кажется, у нее немало сторонников при дворе, да и позиции в королевстве сильны. Под носом у короля она умудряется делать что заблагорассудится. Что, если это выльется из дворцовой интриги в настоящую войну? Мне не улыбается оказаться посреди гражданской войны, сестрица.

— Геномагия — тоже война, — рассеянно ответила она, едва ли уловив смысл сказанного. — Война хромосом. Каждая хромосома — это солдат в невидимой войне, которая ежесекундно бушует в каждом из нас. Некоторые хромосомы могут выжить и передать информацию, другие пропадают без следа, как тела павших на поле боя…

Но сейчас у Гензеля не было настроения выслушивать подобные пассажи. Неподходящие для философствования обстоятельства.

— Ну а третий вариант можно назвать дважды плохим, — сказал он. — Король с королевой выясняют свои отношения за закрытыми дворцовыми дверьми и сохраняют мир. Ну а потом королева посылает за нами наемных убийц — за раскрытие ее маленькой тайны. Одним словом, во дворце нам ждать нечего.

— На всякий случай я проведу анализ каждого из яблок.

— Вздумала резать их?

Гретель досадливо дернула головой. Непонятливость старшего брата иногда явственно раздражала ее.

— Не резать. Мне хватит и микроскопической крошки от каждого из них. Хочу посмотреть, чего насовали в них королевские геноинженеры.

— Не доверяешь словам их величеств?

— Хочу убедиться своими глазами. Мой полевой набор не может провести детального анализа, к сожалению. Я смогу лишь немного копнуть, сделать самые простейшие проверки. Как знать, вдруг удастся узнать что-то интересное?

— Удастся или нет, а нам надо сделать выбор. Если завтра на рассвете мы не приступим к поискам принцессы…

— Ты хочешь сделать выбор уже сейчас?

Яблоки лежали на прежнем месте, никуда не делись. Гензель взглянул на них с отвращением. Два подарка для принцессы…

— Нам надо решить, — твердо сказал он. — Это тяжело, но нам придется это сделать. Выбрать сторону. Выбрать яблоко, которое мы ей отдадим.

— А что ты сам думаешь, братец?

Ну вот, он хотел заставить Гретель дать ответ, а теперь самому придется выкарабкиваться. Сделать выбор.

«Иногда мы делаем выбор мгновенно, — подумал он, глядя на проклятые плоды, спокойно расположившиеся друг рядом с другом. — То есть нам кажется, что мгновенно. На самом деле это происходит не сразу. Выбор долго растет в нас, как яблочко на ветке. Созревает, наливается убеждением, покрывается листиками внутреннего обоснования…»

— Жизнь, — сказал он убежденно. — Дадим ей яблоко отца. Пусть девчонка вернется домой.

— Ты жалеешь ее, хоть никогда и не видел?

Гензель вспомнил крохотное личико девчонки в королевском зеркале. Смешливое, хоть и не блещущее красотой лицо. Внимательные серые глаза. Симпатичная, в общем, девчушка. Не унаследовала родительских достоинств, но что-то в ней явно было. Может, обычная детская естественность?.. На том изображении принцесса Бланко была юна, одиннадцати лет. Что в таком возрасте знают про геномагию? Про королевские интриги и престолонаследование? Про глупые человеческие инстинкты, которые вечно ведут его к пропасти?.. Ничего, надо думать, не знают. Вот оттого-то глаза у той Бланко были такими смешливыми и ясными, не таящими затаенного беспокойства, как глаза большей части взрослых. Она еще многого не знала. Если она еще жива — если! — эти глаза, должно быть, взирают на мир с совсем иным выражением…

Но Гретель определенно ждала от него более осмысленного объяснения.

— Она не виновата, — через силу сказал он, понимая, как жалко и неубедительно это звучит. Особенно когда на тебя прозрачными глазами бесстрастно взирает геноведьма, воплощение ледяной объективности, почти потерявшее человеческую форму. — Не вина Бланко, что ее кровь оказалась на сотую долю чище, чем у ее мачехи.

— Вина — исключительно субъективное понятие, — мгновенно отреагировала Гретель. — Не имеющее смысла в отрыве от умозрительных социальных конструкций. Хромосомы, которые пропадают, не в силах передать заключенную в них информацию, тоже ни в чем не виноваты — они такими были созданы. Отмирающие клетки никому не причиняли зла. И бессмысленно искать виновных среди ретровирусов и бактерий. Мы должны сделать объективный выбор, братец. Тот, который наилучшим образом скажется на нашем с тобой будущем. Так давай будем учитывать лишь необходимые для этого факторы.

Гензель ощутил, как что-то нехорошее закопошилось в животе. Как червячок в яблоке, беспокойный и скользкий.

— Даже если мы ее найдем… Я не смогу дать ребенку яд, сестрица.

— Она давно не ребенок. Ей семнадцать. Мы с тобой были куда моложе, когда оказались в Железном лесу. И когда убили геноведьму, собиравшуюся нас сожрать.

— Не суть важно. Нельзя отравить доверившегося тебе человека!

— Почему? — спросила Гретель. В ее голосе Гензелю послышалось вполне искреннее любопытство. От которого копошение в его собственном животе сделалось еще более неприятным.

— Я не смогу этого сделать, — произнес он тихо, разглядывая грязный, заляпанный соусом стол. — Не смогу дать ей отравленное яблоко. Можешь сказать, что это слабость моей человеческой природы. Слепота моих инстинктов. Плевать.

— Тебе не обязательно давать ей яблоко, — так же тихо сказала Гретель. — Я могу сделать это сама. Не все ли равно кто?

Он взглянул на нее так, точно впервые увидел.

Бесстрастное изваяние, замершее за приборами. Равнодушный взгляд мерцающих глаз. Сложные, непонятные, даже жуткие глаза. Они притягивают взгляд своим загадочным мерцанием, отсутствием цвета, но как только присмотришься, инстинктивно хочется отвернуться. Потому что в этих глазах — пустота. Вечно спокойная, вечно чего-то ждущая пустота. А всякому человеку свойственно бояться истинной пустоты.

— Значит, ты…

Гретель легко коснулась бледным пальцем румяного яблока.

— Яд.

— Почему?

— Мой выбор легко объясним. Он объективен, логичен и при этом базируется на наших истинных биологических потребностях, а не фантазиях, психических комплексах и допущениях. Если мы сохраним принцессе жизнь, нас уничтожат слуги мачехи. Ты прекрасно об этом знаешь. В ее руках куда больше власти, чем в старых руках Тревирануса. И она ею воспользуется, если мы обманем ее ожидания.

— Король тоже не поскупится на чаевые палачу.

— С поддержкой королевы Лит мы без труда покинем королевство. И больше никогда сюда не вернемся. И не забывай про деньги.

— Золото? — спросил он, стараясь вложить в это единственное слово всю скопившуюся презрительность, едкую, как пчелиный яд. — Ты, великая геноведьма, кичащаяся своей несхожестью с примитивным человеческим родом, позволила купить себя за золото?

Разумеется, она не смутилась. Она забыла эту способность, отбросила, как отбросила в свое время множество других, бесполезных, нелепых, жалких, безосновательных и нелогичных. Проблема была в том, что все они когда-то составляли единое целое живое существо. То, что возникло на его месте, носило имя Гретель, но было совсем другим. Отрешенным, холодным и равнодушным. Иногда — загадочным. И еще реже, как в такой момент, пугающим.

— Золото — металл, — отозвалась Гретель, аккуратно собирая свою аппаратуру и бережно пряча в контейнер, — Ничем не лучше иных элементов. Я вижу не только его химические свойства, но и те возможности, которые он может нам дать. Это объективные обстоятельства, братец. Возможность жить, не перебиваясь случайными контрактами. Возможность есть нормальную пищу. Дышать полноценным воздухом. Это возможности, которое дает золото. И я была бы неадекватной, если бы их не ценила…

— Ты не всегда была такой, — медленно сказал Гензель, глядя на нее с ужасом и удивлением. — Я же помню. Ты была человеком. А кем ты стала?..

В глазах Гретель что-то переменилось. Точно в этих прозрачных сферах, взирающих на человечество с равнодушием холодных газовых гигантов, на миг зажегся огонек. Но что это был за огонек? Сочувствие? Досада? Растерянность?

Иногда Гензелю казалось, что он совершенно не знает своей сестры.

— Я стала ученым, — тихо, но уверенно сказала Гретель. — А ты никогда не поймешь, братец, что это значит.

— Это значит — убивать без эмоций?

— Нет! — она чуть рукой по столу не хлопнула — знать, проснулось и в ней что-то человеческое. Но все-таки не хлопнула. — Это значит — делать взвешенный вывод. Быть трезвым и объективным наблюдателем. Если я, препарируя хромосомы, начну думать, что они чувствуют при этом и какая хромосома достойна жить, на выходе у меня получится генетический кошмар. Который убьет того человека, которому я пыталась помочь. Мы не вправе делать выбор, руководствуясь лишь примитивным сочувствием. Мне жаль эту девушку, хоть я никогда ее не знала. Мне не хочется лишать ее жизни. Но я знаю, что ее смерть принесет нам пользу. Это — данность. Я всего лишь делаю обоснованный вывод.

— Как беспристрастный ученый, — с горечью сказал Гензель. — Как геномастер.

— Да, братец. Как геноведьма.

Хотелось что-то сказать, но слов не нашлось. Закончились. Гензель покосился на ждущие своего часа яблоки, которые вдруг показались ему снаряженными и готовыми ко взрыву гранатами.

— Ладно, — он стиснул зубы. — Так мы ни до чего не договоримся, а время между тем идет. С утра надо приступать к поискам. Шансы и так призрачны, а если мы станем тянуть… Я предлагаю тебе уговор, сестрица.

В этот раз удивление в ее глазах было самым настоящим.

— Уговор?..

— Помнишь, в детстве мы иной раз заключали уговоры? Священный и нерушимый пакт между братом и сестрой.

— Когда-то мы заключили уговор, что будем держаться друг друга, когда отец отведет нас в лес.

— Да. Это был хороший уговор. Теперь мы заключим еще один.

— В чем его суть?

— Нас двое. И тут два яблока. Каждый из нас может взять то, что его устраивает, и дать принцессе. Но мы не станем так делать. Ни один из нас не предложит ей яблока, пока мы сообща не решим, что именно ей давать. Ни один из нас не решит за обоих. Если мы дадим ей яблоко, это будет нашим взаимным решением.

Он говорил медленно и отчетливо, загибая пальцы. Точно объяснял младшей сестре правила непривычной игры. Возможно, так оно отчасти и было. Возможно, многое из того, что прежде казалось Гретель естественным и очевидным, теперь в ее глазах выглядело путаными правилами какой-то игры. Одной из тех загадочных и бессмысленных игр, в которые с такой охотой играют люди.

И Гензель мысленно вздохнул с облегчением, когда Гретель протянула ему узкую бледную ладонь.

— Уговор, братец. Если она получит яблоко, то только от нас обоих.

— Идет. А теперь давай отправляться ко сну. С самого утра приступим к делу.

— Ты знаешь, с чего начинать?

— Есть одна мысль. Не уверен, что мне она нравится, но это единственное, что приходит в голову. Но такие вещи лучше обсуждать на свежую голову.

— Верно, — согласилась Гретель, укладываясь, не снимая верхней одежды, в скрипучую койку. — Завтра и начнем.

«Действительно, — подумал Гензель и стал расстилать на своей кровати ветхие несвежие простыни, от которых разило карболкой. — Только мы с тобой, сестрица, кажется, начали еще много лет назад…»

7

Пробуждение было странным.

Гензель открыл глаза. Легко — как будто и не спал вовсе. Он не мог понять, отчего проснулся, внутренний хронометр подсказывал ему, что на дворе стоит глубокая ночь. Скрипит внизу угомонившийся наконец постоялый двор, ворчат уставшими псами в своих комнатушках постояльцы, шипит остывающий камин…

Спал он обычно крепко, просыпаться среди ночи было не в его привычке. Клопы, что ли, заели? Но нет, тело вроде бы не жалуется.

Комнатушка была залита светом, неярким, немного мерцающим, как отблеск пылающего факела на полированной латунной пластине. Гензель удивленно заморгал, пытаясь сообразить, что происходит. Ночь-то безлунная, это он точно помнил. И плошку с жиром он перед сном погасил. Так откуда же свет?..

А потом от неожиданности едва не слетел с жесткой кровати. В комнате они с Гретель были не одни.

На единственном грубо сколоченном стуле посреди комнаты сидел человек.

Человек?

Гензель захотел сглотнуть ставшую вдруг очень густой слюну, но только бессильно задергался кадык.

Это не мог быть человек. Должно быть, это была статуя, но такая, каких Гензелю видеть никогда не доводилось. Она, кажется, была отлита из чистого звездного света, из небесного золота. Но не из того холодного блестящего металла, из которого чеканят монеты, а из какого-то совершенно особенного живого золота, чей свет мягко переливался, образуя на поверхности плывущие узоры невероятных контуров.

А еще статуя была совершенной. Гензелю приходилось видеть старинные гравюры и искусные картины, на которых было изображено человеческое тело таким, каким оно было до эпохи генетических потрясений, с почти идеальными пропорциями и чертами. По сравнению с таинственной статуей те изображения показались бы мазней ребенка, ничего не понимающего в прекрасном.

Идеальное сложение, такое, которого не добиться ни лучшему на свете скульптору, ни самому могущественному геномагу. Тело было обнажено, оттого можно было рассмотреть каждую складку на нем, каждую мельчайшую деталь, и рассеянное свечение, исходящее от статуи, позволяло сделать это даже в темноте. Ни единого грамма жировой ткани. Мощные мышцы, однако идеально гармонирующие друг с другом, мышцы не атлета, но молодого божества. Идеальным было и лицо. Раз взглянув на него, Гензель почувствовал, что не может оторвать взгляда — примагнитило. Не бывает столь прекрасных лиц. Не существует. Если бы Гензелю пришлось его описывать, он не смог бы отыскать ни единого слова — слова здесь были бессильны.

А потом статуя шевельнулась. И вдруг оказалось, что это не статуя, а обнаженный человек сидит на стуле в их комнате. И кожа у него не золотая, а самая обычная, человеческая, хоть и излучает слабое свечение. Но даже в таком облике человек оставался идеален.

Все, что только существует в человеке, в этом теле было доведено до своей наивысшей точки, до предела, до невозможности. Произведение искусства, которому кто-то из прихоти придал человекообразную форму. А еще ему показалось, что даже воздух вокруг фигуры тихонько гудит, как под напряжением.

Морок. Сон.

Гензель машинально приложил руку ко лбу, тот был мокрым от пота. И пот этот стал ледяным, когда пришелец взглянул на него. Глаза были мерцающими, лучистыми, немного насмешливыми.

— Пожалуйста, примите извинения за поздний визит. Насколько я помню, у вас считается неприличным навещать кого-то после заката. К сожалению, иной возможности у меня не было. Днем здесь толпится удивительно много людей…

Выдавить из легких хотя бы слово оказалось так же трудно, как из пустого меха воду. Гензель что-то нечленораздельно пробормотал. Возле кровати стоял мушкет. Возможно, ему удастся протянуть руку — и всадить в это наваждение все три пули… Но эту идею он отбросил, даже толком ее не рассмотрев. Несмотря на то что обнаженный незнакомец восседал на стуле неподвижно и даже как будто весьма расслабленно, Гензель отчего-то понял, что двигается тот со скоростью, с которой неспособны соревноваться человеческие рефлексы и мышечные волокна. Скорее ему удалось бы всадить пулю в короткую летнюю молнию.

— Не надо, братец.

— Что?

Гретель уже сидела в своей постели. Сна ни в одном глазу, такое ощущение, будто и не ложилась спать. Она всегда просыпалась мгновенно, точно ее разум просто включался нажатием кнопки, а не искал пути к телу из мира сновидений.

— Тебе не нужен мушкет, братец.

— Это…

— Все в порядке. Он не причинит вреда.

Ну конечно же — ведьма. В то время как он кровать чуть не обмочил…

Только тогда Гензель вдруг ощутил, что опасности в воздухе нет и им ничто не угрожает, он позволил себе расслабиться, забыть про оружие. И теперь ощутил, как было напряжено его тело: сухожилия аж звенели от натуги.

— Мне пришлось выбрать не самый обычный способ для нанесения визита, — голос у гостя был тягучим, низким, удивительно приятного тембра. — Надеюсь, не испугал вас.

Только тут до Гензеля дошло взглянуть на дверь. Ну конечно, заперта изнутри на засов. Он сам же вечером и запирал. Окон в комнате не было — откуда им взяться на захудалом постоялом дворе? И все же человек сидел посреди комнаты, улыбаясь им обоим удивительно мягкой, хоть и печальной, улыбкой. Одна лишь эта улыбка рождала в груди Гензеля столько чувств, будто там располагалась целая арфа со множеством струн, и все они вдруг начали едва заметно вибрировать. Это было противоестественно. Это было странно. Это было пугающе. И ему пришлось смириться с тем, что все это происходит на самом деле.

— Вы не напугали нас, — сказала Гретель спокойно.

Сняв на ночь лишь дублет, ко сну она отправилась прямо в рубахе и не боялась предстать перед ночным гостем нагишом. Лишь затянула шнуровку на груди — дань не приличиям, а лишь царящей в каморке ночной прохладе.

— Это хорошо. Многие, увидев меня, впадают в ужас. Или лишаются чувств.

— Многие?..

Золотой человек одобрительно кивнул ей.

— Считайте, что поймали меня на слове, Гретель. На самом деле очень немногие видели меня. Я здесь нечастый гость. Вы ведь уже догадались, кто я, не правда ли?

— Вы — альв, — сказала Гретель как нечто само собой разумеющееся.

— Альвов не существует, — выдавил из себя Гензель. — Это доказано. Альвы — выдумка.

Золотой человек развел руками. Грация движений гипнотизировала, завораживала. Молекулы его тела словно плыли в воздухе по невидимым силовым лучам.

— Неужели? А кем доказано?

— Ц-церковью…

— Ах, Церковью… Тогда, конечно, я выдумка, — легко согласился незнакомец. — Возможно, я иллюзия или галлюцинация. Не хотите ли попробовать скрутить пальцами фигуру спирали и именем Человечества, Извечного и Всеблагого, приказать мне убираться обратно в ад?..

Захотелось отвесить самому себе оплеуху, чтобы проснуться. Но это выглядело бы глупо. Гензель ограничился тем, что натянул на ноги снятые перед сном шоссы. И мир вдруг как-то сразу стал более привычным. По крайней мере, пропало желание воспринимать все происходящее, как чудной и дикий сон.

Все это было жутким, невозможным, необъяснимым, но, увы, совершенно реальным.

— Церковь никогда нас не жаловала, — заметил несуществующий альв, непринужденно забрасывая ногу на ногу. — А ведь мы могли стать ее архангелами и святыми. Вы, наверно, сможете оценить парадокс.

Гретель отчего-то негромко фыркнула. Видимо, смогла. Гензелю же оставалось лишь глупо пялиться на незваного гостя, по-хозяйски усевшегося посреди комнаты.

— Святость человеческого генокода, подумать только, — альв покачал златокудрой головой. — В сущности, что это, если не нитка, натянутая посреди бездонной пропасти? Достаточно сделать полшага по любую ее сторону — и готово: священники проклинают тебя с амвона, а при встрече норовят осенить знамением Двойной Спирали. А ведь, если разобраться, я куда ближе к тому, что они считают идеалом, чем они сами. Разве не вселенская ирония?

Альв разглагольствовал с самым непринужденным видом, так, словно сидел в трактире с кружкой мутного гидропонного пива в руке. Он выглядел обаятельным и добродушным, и сам воздух вокруг него, казалось, теплел, вбирая излучение золоченого тела.

— Парадокс красавицы и чудовища, — произнесла Гретель, украдкой зевая. — Есть предел, за которым красота начинает казаться неестественной и, в конце концов, пугающей.

— Верно, — легко согласился альв. — Вот почему в ваших историях так часто встречаются красавица и чудовище как извечные антитезы и лирические персонажи. Ах, классическая диалектика, сейчас про нее забывают даже отцы Церкви!.. А ведь это, если разобраться, всего лишь две стороны одной монеты. Любое чудовище может быть красавицей, как верно и обратное — нет такой красавицы, которая бы не была отчасти и чудовищем.

«Он умен, — подумал Гензель, отчаянно пытаясь оторвать взгляд от золоченой фигуры. — И определенно опасен. Но Гретель, похоже, совершенно не переживает. Надеюсь, у нее есть на то основания…»

Копошилась на дне сознания еще одна неприятная мысль — окажись сейчас в комнатушке его величество Тревиранус Первый, король Лаленбурга, на фоне распространяющего живое сияние гостя он выглядел бы уродливым стариком.

Альв не был человеком, он был чем-то совершенно противоположным человеку, но в знакомой оболочке. Словно кто-то взял сверхновую, сжал ее и вылил в человекоподобную форму. И в этой форме, подумалось Гензелю, тот выглядел воплощенной иронией над самим Человечеством.

— Я не сильна в церковной риторике, — заметила Гретель. — Мой брат более сведущ в этой части.

Альв добродушно рассмеялся.

— Однажды, когда меня увидел архиепископ Вальтербургский, его разбил инсульт. Кажется, мозг оставался единственной его органической частью, которую он не успел заменить. С тех пор я стараюсь не вести бесед на столь серьезные темы. И явился я сюда не за этим.

Альв еще улыбался, но Гензель вдруг ощутил, что настроение гостя переменилось. Стало серьезнее. Это отозвалось во всем, что его окружало. Будто изменилось напряжение тока, пронизывающего воздух в комнате.

— А для чего вы явились? — спросил он через силу.

— Думаю, вы уже все поняли. Квартероны всегда сообразительны и практичны, вот за что я люблю гибридные виды. Это мне в вас всегда нравится. Скажем так, я присутствую здесь как частное лицо. И желаю заключить с вами контракт. Вас ведь это не смущает?

— Нет, — сказала Гретель спокойно, точно каждый день заключала контракты с существами из жидкого золота. — В чем его суть?

— Мне кажется, вы и так знаете.

— Принцесса, — тихо сказала Гретель.

— Принцесса, — согласился альв.

Гензель почувствовал неприятное головокружение, как если бы постоялый двор обернулся кораблем, переваливающимся меж огромных волн.

— Мы временно прекратили работу в Лаленбурге! — твердо сказал он, хоть твердость эта под взглядом альва норовила сделаться жидкой и стечь, как расплавленная медь. — Ведь правда, сестрица?

Гретель промолчала, словно и не услышала вопроса.

— Думаю, вы заинтересованы в моем контракте, — улыбка альва осветила даже самые темные закутки комнаты. — Тем более что вы, так или иначе, уже отчасти с ним связаны. Скажем так, он касается одной уже известной вам особы.

— Принцесса Бланко, — утвердительно произнес Гензель. Сам не заметил, как эти слова сорвались с его губ. Должно быть, какое-то воздействие излучения альва…

— Вы совершенно правы, сударь квартерон. Приятно говорить с тем, кто понимает тебя с полуслова.

— Почему мы? — требовательно спросила Гретель.

— Какая разница? — легкомысленно отозвался альв.

— Почему сейчас?

— А почему бы и нет?

— Откуда вы узнали про то, что нас наняли?

— Не все ли равно?

Он точно подыгрывал ей на золотой скрипке, одновременно насмехаясь и ободряя. Наверно, требуется иметь вольфрамовые нервы, чтобы вести беседу с подобным существом. Поэтому Гензель даже не стал пытаться влезть в их разговор. Только зачарованно слушал.

— Чего вы хотите от нас?

— Наконец вы нашли верный вопрос, Гретель, — от улыбки альва могла выгореть сетчатка в глазах. — Мне не требуется ничего… особенного. Найдите принцессу.

— Она жива?

— Какая разница?

— Где она?

— Где-то. Или нигде.

— Вы можете ее найти?

— Иногда я даже сам не знаю, что могу.

— Зачем вам принцесса?

— Второй верный вопрос, — альв удовлетворенно кивнул, перестав откровенно забавляться. — Скажем так, я хочу, чтобы вы ей кое-что передали. От меня. Своего рода гостинец. Подарок.

Гензель прищурился, стараясь отсечь ресницами хотя бы часть спектра этого проклятого золотого излучения. Во всех историях, что ему приходилось слышать, подарок альва никогда не был просто подарком. И тем, кто опрометчиво его принимал, зачастую приходилось сыграть в кости с судьбой. Иногда подарок оборачивался смертоносным проклятьем, иногда — благословенным даром. Или же представлял собой какую-нибудь шутку, смысл которой не всегда был понятен человеку. Если верить историям, альвы были теми еще шутниками. Только с чувством юмора, отличным от человеческого на многие десятки хромосом…

— Что это за подарок? — спросила Гретель.

В ее голосе не было настороженности, лишь обычная отстраненность. Но Гензель знал, что вопрос не был праздным. В подобных делах геноведьма никогда не отличалась легкомыслием. Напротив, Гензель был уверен, что мысль о подарке альва заставила сестру внутренне напрячься еще сильнее, чем его самого.

— О, ничего особенного, — альв помахал рукой перед лицом. Удивительно, у него, как и у людей, было по пять пальцев. — Просто… один препарат. Необходимо, чтобы принцесса Бланко приняла его. Ввела в организм, как принято у вас выражаться. По доброй воле или нет, мне безразлично — этот момент не имеет значения для нашего контракта.

Эти слова — «нашего контракта» — резанули Гензеля как горгульи когти. Альв говорил так, будто контракт этот и в самом деле был уже заключен. Возможно, так оно и было. Возможно, контракт был заключен еще до того, как Гензель понял, что происходит. Трудно это понять, когда имеешь дело с альвом.

— Какое действие у этого… препарата? — напрямую спросила Гретель. — Что произойдет с принцессой после того, как она его введет?

Альв грациозно развел руками.

— Все, что угодно.

— Мы должны выполнять контракт, не зная даже его условий?

— Это основное условие контракта — не знать условий. Контракт, условия которого известны, скучен, как единожды прочитанная книга. Так гораздо интереснее, разве не так?

Гензель пожалел, что не дотянулся до мушкета, когда была возможность. Ему казалось, что альв насмехается над ними. Да так оно, в сущности, и было. Нарочно явился из своего небесного царства, чтоб всласть поиздеваться над парочкой квартеронов, упиваясь собственным превосходством.

— Вам нужно, чтоб мы с Гензелем нашли принцессу и ввели ей неизвестное вещество?

— Да, — легко согласился альв. — В этом и заключается контракт. Все остальные подробности не представляют интереса.

— Мне надо знать хотя бы что-то, чтобы взяться за контракт, — твердо сказала Гретель. — Работая вслепую, многого не добиться.

— Именно вслепую работать интереснее всего, — легкомысленно заметил альв, откровенно ухмыляясь. — Не так отвлекают источники света.

— Ответьте хотя бы на один вопрос. Иначе я не приму контракта. Это мое право.

Альв задумался. Потер пальцем идеально очерченный подбородок. Не было никакой возможности понять, о чем он думает и какие чувства испытывает. Все человеческое, что осталось в нем, роднило его с Гензелем и Гретель не больше, чем пыль на подошвах. Он давно уже не был человеком, хотя старательно копировал человеческие жесты, мимику и интонации. Это существо было чем-то большим, чем человек. Чем-то совершенно иным. И столь же далеким, как звезды в ночном небе далеки от поверхности земли, хоть их свет и падает на нее.

— Ну что ж, — наконец сказал альв, — пусть будет один вопрос. Думаю, это вполне справедливое требование.

У Гензеля вопросов было множество. Почему альв явился именно к ним? Жива ли принцесса, а если да, то где находится? Ее похитили или она сбежала сама? Что за препарат надо ей ввести? Что случится после того, как они это сделают? Какое отношение к этому имеют альвы? Что случится, если они с Гретель не смогут выполнить контракта?

Но он предусмотрительно промолчал. Подобный разговор лучше доверить Гретель. Ее трезвый мозг найдет нужный вопрос.

— Отчего именно принцесса Бланко?

Гензель чуть не застонал. Почему из всех возможных вопросов Гретель выбрала наименее полезный?..

Но альв удовлетворенно кивнул геноведьме, как бы одобряя молчаливо ее выбор.

— Принцесса Бланко представляет для нас своеобразный интерес.

— Вас — альвов?

— Нас — альвов, — вибрирующим эхом отозвался собеседник, — Она особенная.

— Чего в ней особенного?

— Извините, Гретель, но ваш пытливый ум порождает слишком много вопросов.

— Больше, чем у вас есть ответов?

— Нет, — альв мгновенно стал серьезным — Больше, чем вам необходимо знать.

— Дело ведь в ее генетическом материале? Чем он ценен?

Альв вздохнул.

— Слишком много вопросов. Это не по условиям контракта.

— Хорошо, — плечи Гретель опустились на полдюйма. Кажется, она наконец смирилась с тем, что альва ей не переиграть. Не на его поле. — Где этот препарат, который надо ввести принцессе?

— Здесь, — альв протянул ей пустую, издающую завораживающее свечение ладонь.

— В какой он форме?

— В любой, которая вас удовлетворит. Что вы предпочитаете? Жидкость? Газ? Может, мазь?

Гретель задумалась. И, увидев на ее лице скользнувшую лунным призраком улыбку, Гензель в миг сообразил, что ответит геноведьма. И успел об этом пожалеть.

— Яблоко, — сказала Гретель. — Вы можете сделать его в форме яблока?

— Конечно, — легко сказал альв. — Это совершенный пустяк.

Его ладонь, обращенная к геноведьме, оставалась пуста. Идеальные пальцы, каких не бывает у человека, все ровные, крепкие, по-мужски изящные. И Гензель ничуть не удивился, когда над этой ладонью в воздухе вдруг возникло слабое свечение.

Оно делалось все более концентрированным и ярким. Короткая вспышка — Гензель автоматически прикрыл глаза, — и оно растаяло. На ладони альва осталось лежать яблоко.

Необычное яблоко. Оно было равномерно-золотистым, но от этого отчего-то не выглядело менее съедобным. Словно кто-то окунул самое обычное яблоко в раствор из расплавленных звезд. Таких яблок не было в Лаленбурге, и, если на то пошло, вообще нигде не было. Такое яблоко не могло вызреть на обычном дереве, разве что в безмолвной космической ночи.

Яблоко легко упало в ладонь Гретель.

— Вы не спросили про цену, — усмехнулся альв, поднимаясь со стула. — Но это как раз самый простой вопрос.

— Какова цена?

— Цена соответствует контракту. — В этот раз даже Гензель не смог понять, чего в улыбке альва было больше — насмешки или сочувствия. — Вы останетесь довольны.

— И все же я привыкла работать с известными величинами.

— Очень по-человечески. Что ж, вы вправе знать, что получаете. Цена этого контракта — ваше желание, Гретель. Любое ваше желание.

Гензелю вдруг показалось, что в комнате удивительно душно, точно отсутствие окон сказалось только сейчас. Прозрачные глаза Гретель висели в полумраке двумя сферами, горящими жидким неярким огнем. Они даже не моргнули.

— Любое мое желание? — переспросила она ровным голосом.

Альв кивнул с серьезным видом.

— Ограничения есть, но они весьма несущественны. Ну как? Я же говорил, что мое предложение покажется вам интересным.

Гретель молча перекатывала золотое яблоко из одной руки в другую. Как будто оно было раскалено и жгло кожу.

— Наверно, это самый необычный контракт за всю мою практику, — произнесла она. — И, откровенно говоря, я не понимаю его смысла. Вы легко нашли нас с братом. Вы знаете о всех наших прочих контрактах. Вы многое знаете о самой принцессе Бланко. То, как вы управляетесь с пространством и материей, говорит о том, что вы сами могли бы куда быстрее найти пропавшую девушку, где бы она ни скрывалась. Так зачем вам нужна геноведьма?

Альв молча разглядывал Гретель, и в этот раз его лицо было пусто — всякое подобие выражения ушло с него, даже насмешливость.

— В мире должна оставаться загадка, — сказал он. — Разве не так? Вы ищете разгадки геномагии, задавая вопросы, которые нам, альвам, кажутся смехотворными и детскими. А если вопрос зададим мы, вы, скорее всего, его даже не поймете. Некоторые вопросы существуют не для того, чтобы получать на них ответы. Они просто есть. Этот вопрос пусть лучше останется с вами. Прощайте.

Гензель думал, что альв просто исчезнет, как это бывает в сказках. Раз — и нету. Но тот стал медленно таять, словно растворяясь в воздухе. Свечение, которое окутывало его прежде, стало размытым, потеряло форму, начало тускнеть. Альв как будто превратился в облако медленно оседающей золотистой пыльцы. Гензель на всякий случай поморгал, но заработал лишь резь под веками. Альва больше не было в комнате.

Гретель задумчиво разглядывала золотое яблоко, которое осталось после исчезновения таинственного гостя, более того, выглядело совершенно вещественным.

— Превосходный день, — констатировал Гензель, чувствуя себя безмерно уставшим, выпотрошенным и обессилевшим. — А теперь я все-таки попытаюсь уснуть. Сестрица, если этой ночью у нас будут еще гости, будь добра, попроси их складывать яблоки сразу в котомку…

8

Город они покинули лишь к полудню следующего дня.

Гензель предпочел бы выйти с рассветом, но он понимал, что путь их, скорее всего, ждет неблизкий, а значит, надо своевременно подготовиться ко всем возможным неприятностям. Людей, покидающих город накануне зимы, несомненно ждет в пути множество неприятностей. Но хотя бы некоторые из них можно предусмотреть.

Первым делом он купил лошадь.

В этом году цены на лошадей в Лаленбурге значительно упали, так что это приобретение не так сильно ударило по кошелю, как он опасался. Лошадь была старой видавшей виды клячей, но достаточно бодрой, хоть и подволакивающей ногу. Гензель, не располагая богатой фантазией по части лошадиных кличек, нарек ее Хромой. Впрочем, Гретель почти сразу же окрестила ее Хромонемой, что, на взгляд Гензеля, было безвкусно и отдавало чем-то геномагическим. Впрочем, спорить он не стал — слишком мало оставалось времени.

Гензель весьма посредственно разбирался в лошадях, но перед покупкой сделал все то, что обыкновенно делают торгующие лошадьми рыночные барышники, — осмотрел все пять пар ног (хромой оказалась только одна), придирчиво заглянул в пасть и даже ощупал лошадиные рога. Не скакун из королевских конюшен, конечно, но хватит, чтобы тащить припасы, а большего и не требуется.

Припасов оказалось с избытком. Сушеное и вяленое мясо, запаянные контейнеры с белковыми смесями и микроэлементами, даже старые армейские консервы. Помимо того, пришлось запасти обеззараживающие таблетки для воды, сухое горючее, несколько ампул с эфедрином и кофеином, лекарства…

Траты оказались весомыми. Гензель рассчитывал, что в Лаленбурге они сумеют за зиму подправить свое финансовое положение, но вместо этого вышло наоборот — его кошель пустел с пугающей скоростью. Под конец там осталось несколько жалобно звякающих медяков.

Были и другие заботы. Старый походный шатер пришлось подклеить и местами заштопать, обувь — подбить новыми гвоздями, а порох хорошенько высушить. Зато совесть чиста, и можно не волноваться из-за мелочей. Все эти заботы Гензель взял на себя — Гретель в подобных вещах ничего не понимала, да и куда ей…

— Яблоки, — сердито бормотал он, увязывая все припасы в тюки и водружая их на узкую костистую спину Хромонемы. — Куда ни плюнь, кругом яблоки… Еще немного, и я их возненавижу.

Гретель рассеянно наблюдала за сборами. Свой контейнер с инструментами она упаковала первым делом. Вот для того геноведьмам и нужны старшие братья, подумал Гензель, затягивая на лошади старую потрепанную сбрую. Если бы Гретель потребовалось пуститься в долгий путь, она бы и не подумала озаботиться всем необходимым. Одеждой, провиантом и всем прочим, без чего дальний переход — самоубийство. Так бы и пошла вперед, прихватив лишь контейнер со своими образцами. У всех геноведьм — ветер в голове. Совершенно не приспособлены к обычным жизненным трудностям. И скорее всего, даже не подозревают об их наличии.

— Ты взял много всего, братец, — кажется, Гретель все-таки соизволила заглянуть в реальный мир, и обнаруженное там весьма ее удивило. — Нас ожидает долгий путь?

— Как знать… — хмыкнул он, не прекращая погрузки. — Не исключено, что до зимы не вернемся. А зима в здешних краях — не самая приятная штука. Особенно в горах.

— В горах? — не поняла Гретель.

— Да. По правде сказать, я бы предпочел дождаться весны, но едва ли у нас в запасе есть столько времени. Кроме того, я вздохну свободно, когда мы наконец окажемся за городскими стенами. Ей-богу, от этого вездесущего запаха яблок у меня болит голова.

— Почему мы идем в горы?

— А отчего бы и нет? — не без злорадства ответил Гензель. — Сестрица, у нас с тобой наберется столько вопросов, что получи мы за каждый из них по медяку — уже могли бы обзавестись собственным королевством. Кто был тот тип, что вломился в нашу комнату ночью? В чем его интерес? Откуда он вообще узнал про принцессу? Какие у него планы на нее? Что случится, если Бланко отведает третье яблоко? Кто похитил ее из дворца? Но тебя почему-то интересует самый никчемный из них — почему горы?..

— Перестань, — сказала она, хмуря гладкий, не знающий морщин лоб. — Не искушай меня превратить своего брата в лягушку.

— Валяй, — хмыкнул Гензель. — Я слышал, зачарованных лягушек очень любят молодые девицы. Так и норовят поцеловать, чтобы снять проклятье.

— Как и прежде, ты слишком доверчив к старым сказкам. Единственный заколдованный геночарами принц, которого я знала, награждал поцеловавших его лишь кишечными болезнями. Что, впрочем, не уменьшало количества желающих…

— У меня тоже накопилось много вопросов, сестрица. Только ты не спешишь дать на них ответ.

— Про альвов?

— Про альвов, — Гензель взгромоздил очередной походный тюк на круп беспокойно перебирающей ногами лошади и принялся затягивать ремни. — А еще про принцессу, про цвергов, про короля… Но в первую очередь про альвов.

— Я отвечу на любые твои вопросы, — серьезно сказала она. — Но только когда мы окажемся за стенами города, идет?

— Боишься посторонних ушей? — не без иронии поинтересовался он.

Но Гретель осталась серьезной.

— Ты даже не представляешь, братец, в каких только местах не растут в наше время уши… Так отчего горы?

Гензель закончил с ремнями и принялся умело упаковывать мушкет. Хороший хозяин никогда не позволит мушкету болтаться на плече промозглой осенью. Гензель заботливо спрятал его в чехол, стянул завязки, еще раз убедился, что пороховница надежно защищена от влаги и набита битком, а мешочек с пулями имеет должный вес. К сожалению, сейчас этот вес успокаивал его меньше, чем обычно.

— Цверги водятся в горах, — скупо ответил он. — Поэтому мы идем в горы.

Его ответ не удовлетворил Гретель. Упаковывая мушкет, он даже спиной чувствовал ее взгляд, устремленный в точку между его лопатками. Внимательный, спокойный, не выражающий никакого интереса, взгляд геноведьмы.

— Цверги? Ты собираешься охотиться на цвергов, братец?

— Я бы начал охотиться на горгулий, но, к сожалению, чертовски не люблю высоты, — буркнул он. — Должно быть, тоже акулье наследство…

Но сбить с толку геноведьму не так-то просто.

— Почему цверги?

— Потому что это единственная ниточка, которая ведет к принцессе.

— А как насчет кровожадных великанов?

— Ты слишком много времени проводишь с людьми, — проворчал Гензель, затягивая подпругу на Хроме. — Мне даже показалось, что я слышу сарказм.

— Цверги не могли похитить принцессу из ее покоев, — ровным тоном произнесла Гретель. — Цверги — примитивные плотоядные хищники, действующие сообразно своим собственным, и весьма условным, инстинктам. Доведись им встретить где-нибудь принцессу, они просто разорвали бы ее на части и утащили в свои норы. Проникнуть во дворец и похитить принцессу… Извини, братец, нет. Это им не по силам.

— Я слышал истории о весьма сообразительных цвергах, — не сдавался Гензель.

— А я слышала историю про излучающую термическое излучение птицу, которая воровала у короля золотые яблоки, — с явственной насмешкой сказала Гретель. — Причем, если мне не изменяет память, именно от тебя.

И здесь яблоки… Гензель подавил желание сплюнуть на грязную лаленбургскую мостовую. Он раньше и не замечал, как часто яблоки фигурируют в сказочных историях.

— Они могли быть неголодны, — неуверенно предположил он. — К примеру, принцесса прогуливалась по саду, нюхала цветы, а они подобрались к дворцу, перескочили через ограду и…

— Похитили ее? Едва ли, братец. Цверги — простейшие биологические механизмы. Крайне простые, но, к сожалению, совершенно неконтролируемые. Они не умеют планировать действий, не умеют продумывать наперед, не умеют сознавать причинно-следственную связь. Единственное, что они умеют, — это убивать и пожирать свою добычу.

— Я слышал, особо они жалуют человечину, — криво усмехнулся Гензель. — Или врут?

Иметь дело с цвергами ему еще не приходилось. Те не особо жаловали оживленные тракты и окрестности больших городов. Беспощадно изничтожаемые егерями и охотниками, остатки их поголовья с годами все дальше уходили в глушь, находя пристанище в безлюдных горах. Когда-то Гензель даже полагал, что цвергов вовсе не существует, а рассказы об их нашествиях — не более чем выдумки строгих родителей, рассказываемые исключительно с целью напугать непослушных детей. До тех пор, пока они с Гретель несколько лет назад собственными глазами не увидели стоящую на отшибе хижину в деревне, где перед тем похозяйничали цверги. С тех пор он настораживался всякий раз, когда слышал это слово.

— Не врут, братец, — неохотно сказала Гретель, помогая ему навьючить на хромоногую лошадь еще один тюк. — Цверги при возможности охотно закусывают человечьим мясом. Более того, по какой-то причине мы оказались на привилегированном положении в их пищевой цепочке. Человечину они предпочитают всякому другому мясу.

— Вероятно, в наших телах есть какие-то элементы, которые им жизненно необходимы? — предположил Гензель, мрачнея еще больше.

Геноведьма покачала головой.

— Нет. Их ненависть к человеку имеет под собой нечто более серьезное, чем обыкновенный голод. Зачастую они нападают даже тогда, когда сыты. Природа этой ненависти по-настоящему не изучена даже геномагами.

— Обычная месть, — Гензель осклабился. — Ничто не кажется слуге таким сладким, как кровь бывшего хозяина.

Я слышал, когда-то они были нашими слугами.

— По крайней мере, здесь твои сказки не лгут… Да, есть подтверждения тому, что цверги много веков назад были созданы людьми. Геномастерами прошлых поколений. Еще тех времен, когда человечество не знало генетического вырождения и вовсю экспериментировало с геномагией, пытаясь создать расу покорных и выносливых слуг.

— Не очень-то хорошие получились слуги, — Гензель не удержался от усмешки.

— С точки зрения геномагии результат был вполне удовлетворителен. Цверги стали прекрасными исполнителями для тяжелых работ. Они не отличались высоким интеллектом, но при этом обладали выдающимися физическими показателями. Сила, выносливость, метаболизм, реакция… А еще — прекрасное зрение, слух, обоняние… Благодаря своим огромным лапам они прокапывали миллионы километров тоннелей под землей, дробили камень, выполняли роли носильщиков, охранников, сторожевых псов и ищеек. Они успешно служили человечеству сотни лет.

— Опасно выводить слугу, который, будучи не в духе, может оторвать тебе голову…

— Геномаги прошлого это понимали. В цвергов была заложена защита. Неуничтожимая и более надежная, чем любая микросхема и любой поводок. Защита, вшитая непосредственно в их генокод. Они на генетическом уровне не могли проявить агрессии к человеку. Так уж были устроены.

— И ты еще спрашиваешь, отчего я не доверяю геномагии!

Лицо Гретель потемнело.

— Защита оказалась недостаточно надежной. Может, череда неконтролируемых мутаций воздействовала на цвергов, нарушив изначально заданную последовательность хромосом и порвав невидимую цепь. А может, это с нами самими что-то произошло… Как бы то ни было, около двухсот лет назад контроль над цвергами оказался утрачен. Они бежали из городов и с тех пор исполнились к человеку самой искренней злобы.

— Если верить тому, что я слышал, что не просто злоба, это нечто большее, — Гензель принялся навьючивать на Хромонему фляги с водой. — Они до сих пор нападают на окраинные поселения, где мало людей и нет вооруженной стражи. Врываются в деревни и села, крушат заборы, вламываются в дома и пожирают всех, кого встретят. Тех, кого не могут сожрать, рвут, как лоскутное одеяло, и разбрасывают кругом. Это не животная ненависть, сестрица. Были бы они животными — боялись бы и сунуться к человеческому жилью. Они же… Мне кажется, это что-то вроде ненависти рабов к бывшему господину. Освободившись из-под человеческого ярма, они считают нас своими злейшими врагами.

— Цверги слишком глупы для этого. Они не умеют рассуждать. Это всего лишь сбой старой генетической программы. И именно поэтому они не могли оставить принцессу Бланко в живых, как ты сам не смог бы отказаться от дыхания. Это их естество.

— Значит, в королевстве объявился новый биологический вид мутировавших цвергов, — Гензель с деланно-безразличным видом пожал плечами. — В любом случае это наша единственная ниточка, сестрица.

Он шагнул было к фыркающей лошади, чтобы еще подтянуть ремни, но вдруг наткнулся прямо на взгляд Гретель. Устремленный в упор, этот взгляд умел вышибать дыхание из груди и мысли из головы. Взгляд геноведьмы. Даже Гензель, испытывавший его воздействие на себе в течение многих лет, так и не смог полностью к нему привыкнуть. Тело само напрягалось, как от слабого удара электротоком. Должно быть, что-то биологическое, что не вытравить из него никакими зельями…

— Мы ведь не поэтому отправляемся за цвергами, братец? Не потому что ты действительно веришь в то, будто они похитили принцессу?

Гензель вздохнул.

— Возможно. Цверги ничуть не хуже, чем горгульи или кровожадные великаны. Однако у них есть немаловажное преимущество.

Пришел черед Гретель нахмуриться.

— Какое же?

— Их днем с огнем не найдешь под Лаленбургом. Да, я навел некоторые справки. Лет семьдесят назад они обитали в окрестностях города. Старые каменоломни, шахты, подземные коммуникации… Но еще при отце нынешнего Тревирануса Первого за цвергов серьезно взялись. Выжигали огнеметами их логова, травили, загоняли псами… Настолько успешно, что поголовье удалось сократить едва ли не под ноль. Те, что уцелели, предпочли не связываться с людьми и убрались подальше от Лаленбурга. Может, человечье мясо для них и сладко, да только жизнь дороже, а какие-то инстинкты самосохранения в них все же уцелели… Теперь если где-то в королевстве и можно найти цверга, то это в горах.

— Цверги любят горы, — подтвердила Гретель. — Они прирожденные землекопы.

— Значит, там мы их и найдем, — Гензель отступил на шаг от навьюченной лошади и с удовлетворением оглядел результат своих трудов. — В трехстах милях отсюда на север как раз есть подходящие горы. Совершенно не обжиты и не разработаны, ни единого человеческого жилья на многие лиги вокруг... Говорят, во время последней войны там обосновались мятежные бароны, но едва ли мы найдем какие-то следы их существования — их смешали с камнем еще много лет назад. Прекрасное место для поисков принцессы.

— Дело не в цвергах, — констатировала Гретель, не сводя с него пристального взгляда. — Ты просто хочешь убраться подальше от Лаленбурга.

Гензель щелкнул пальцами.

— Верно, сестрица. Подальше от их величеств, их контрактов и их милостей. Всю зиму мы переждем в горах, разыскивая цвергов. И будем надеяться, что за это время в королевстве что-то переменится. А пока чем больше лиг будет отделять нас от дворца, тем лучше…

Гретель недоверчиво тряхнула короткостриженой головой:

— Это и есть твой план, братец? Сбежать зимой в горы и искать там цвергов?

Гензель обнажил в ухмылке полный набор своих акульих зубов.

— Именно так. Но если у тебя есть другой, я с удовольствием его выслушаю.

Гретель промолчала. Ее задумчивый взгляд был устремлен куда-то мимо брата, но на что именно она смотрела, Гензель сказать не мог. Взгляд геноведьмы — странная штука. Никогда не понять, куда он устремлен.

Гензель не стал и пытаться. В последний раз проверил тюки и, шлепнув лошадь по тощему боку, взял в руки узду.

— Ну, пошла, Хромонема, пошла, зараза безногая!..

9

Шлось поначалу необычайно легко. Как только они покинули шумный и пропахший гнилыми яблоками Лаленбург, воздух враз сделался чище и слаще, а утоптанная земля тракта не утомляла так немилосердно ног, как грубая брусчатка каменных мостовых. Осенний ветер был прохладен, но еще не успел наполниться ноябрьской яростью, трепал путников за одежду, но милостиво, больше заигрывая, чем пробуя на зуб.

Гензель разглядывал небо, похожее на густую мясную похлебку, в которой плывут пятна жира. Гретель молча шла вслед за Хромонемой, глядя исключительно под ноги.

— Кто такие альвы?

— Что? — полупрозрачные глаза озадаченно моргнули. Верный признак того, что их обладательница вернулась в реальный мир — из того, в котором блуждал ее рассудок большую часть времени.

— Ты обещала, что расскажешь мне, когда мы выйдем из города. Башни Лаленбурга уже едва видны на горизонте. А идти нам еще долго. Вот я и подумал, что пришло время…

На самом деле избыток времени никогда не был для Гретель чем-то неприятным. Кажется, даже его течение она ощущала как-то по-иному, не так, как обычные люди. Гретель способна была целыми днями молчать, занимаясь созерцанием своих собственных мыслей, и тогда Гензель чувствовал себе в одиночестве, даже если достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться сестры. Она просто уносилась куда-то, точно девчонка, чей домик был подхвачен могучим ураганом. И тогда Гензелю оставалось лишь гадать — где она сейчас? О чем думает?..

По счастью, сейчас она оказалась рядом.

— Ты ведь и без меня знаешь, кто такие альвы. В сказках, что ты любишь, они встречаются не реже, чем геноведьмы и заколдованные принцессы.

— Я всегда считал, что это выдумка.

— Я и сама так думала до вчерашнего вечера, — Гретель пнула лежащий посреди дороги камешек и некоторое время наблюдала за тем, как он прыгает по ухабам. — Считала слухи об альвах мальчишечьими рассказами и небылицами. Кто не любит приврать, когда речь заходит о геномагии…

— Мне приходилось слышать самые разные сказки, — задумчиво заметил Гензель, поправляя дорожную сумку. — И альвы в каждой из них не похожи на прочих. Где-то они сродни добрым волшебникам, приходят на помощь брошенным в беде, исполняют желания и творят геночудеса. Где-то, напротив, насмешливые проказники, норовящие сотворить какую-нибудь пакость и обмануть доверчивого человека. Единственное, что сходится, — это то, что они необычайно могущественны. Мы для них сродни муравьям. Живут, говорят, в своем особом царстве альвов, что над облаками. А на землю без особой нужды стараются не наведываться. Ну а ты что знаешь?

— Это существа, — бесцветным голосом произнесла Гретель, — неизвестного генезиса. Неизвестных свойств. Несомненно, у них есть общие черты с человеком, как несомненно и то, что они давно стали отдельным биологическим видом. А может, изначально и были им…

Гензель скривился. Не обязательно быть геноведьмой, чтобы изрекать такие банальности. Старухи с рынка и то могут рассказать про солнцеликих альвов не меньше, а то еще и с цветистыми подробностями.

Хромонема насмешливо зевнула во всю свою лошадиную пасть — ее не интересовали альвы. Ее интересовала сухая трава под ногами. Она предчувствовала скорую зиму и долгий тяжелый путь. И сейчас Гензель мог ей лишь посочувствовать.

— Выходит, что геномагия про альвов ничего не знает?

Гретель вскинула голову. Гляди-ка, и геноведьму можно лишить душевного равновесия, если бить по больному…

— Братец, я могу зачитать тебе несколько научных трудов известных геномагов, и каждый из них смотрит на альвов и их царство по-своему, но надо ли тебе это? Одни считают, что альвы — это величайшие геноспециалисты прошлого, которые экспериментировали над своим геномом и дошли до того, что обрели над ним полную и безоговорочную власть. Это было в те века, когда человеческий генофонд еще не был смертельно ранен эпидемиями, биологическим оружием, вредоносными модификациями и дурной наследственностью…

— Похоже на выигрыш в лотерею, — прикинул Гензель.

— Скорее, на побег из горящей лаборатории.

Cравнения Гретель иногда выглядели странными. По крайней мере, Гензель редко понимал их без разъяснений.

— Какая лаборатория? Почему побег?..

— Всего лишь метафора. Представь себе пожар в большой лаборатории, со множеством реактивов и сотнями ученых. Как только раздается сигнал тревоги, все ученые делятся на две группы — тех, кто соображает быстро, и тех, кто соображает медленнее. Те, кто соображает быстро, хватают самые ценные реактивы и выскакивают из лаборатории. Их менее удачливые коллеги пытаются тушить пожар, но слишком поздно. В итоге они, обгоревшие и изуродованные, сидят на выжженных руинах.

— Быстро соображающие — это альвы, так?

Гретель тряхнула головой, что могло обозначать утвердительный кивок. Или попытку избавиться от севшей на лицо мухи.

— Да. Они успели отсоединиться от человечества до того, как оно прошло точку невозврата, запустив череду генетических катастроф. Предпочли быть отдельным биологическим видом, а не жить среди продуктов перерождения. Их трудно за это винить. Впрочем, есть и другие теории. Например, и такие, которые винят самих альвов в случившемся. Мол, это из-за их бесконечной жажды манипулирования с материей геночары вырвались из-под контроля. Мне сложно судить. Истинно лишь то, что альвы — очень своеобразные существа. Доподлинно о них известны только две вещи. Их могущество не имеет себе равных. Впрочем, об этом ты и сам должен был догадаться. На наше счастье, они не считают нужным его использовать, и даже на глаза людям попадаются так редко, что почти повсеместно считаются сказочными существами.

— А вторая вещь? — спросил Гензель, хоть и сам уже догадывался.

— В силу биологической и культурной разницы люди и альвы едва ли смогут хорошо понимать друг друга. Между нами пропасть, которую даже непонятно в каких величинах измерять.

— Они — ожившие боги, а мы — насекомые у них под ногами. — Гензель сплюнул на обочину. — Да, в таких условиях непросто строить диалог.

— Боги или нет, но их желания нам не так-то просто понять. Мы попросту не знаем, что их интересует.

— Принцессы, — убежденно сказал Гензель. — Определенно, их интересуют человеческие принцессы. Мы-то это точно знаем.

— Мы знаем только то, что сказал нам альв. А он, если ты заметил, был очень аккуратен в своих формулировках. Мы понятия не имеем, зачем ему — или им — нужна принцесса Бланко.

— Съесть, — подумав, сказал Гензель. — Всем известно, что мясо принцесс — очень нежное и вкусное. Об этом осведомлены все сказочные драконы…

— В том-то и дело, что альвы пришли к нам не из сказки! — оборвала его Гретель. — И они, насколько я знаю их сущность, не балуются глупыми желаниями. Если бы они хотели есть мясо принцесс, они бы синтезировали его тоннами. Это в их власти.

— Пожалуй, — согласился Гензель. — Тем более что мясо нашей принцессы после шести лет бродяжничества и лишений едва ли осталось так же нежно.

— Альвы собираются ввести ей неизвестное вещество. Возможно, это эксперимент какого-то рода. Но в таком случае я понимаю еще меньше. Серьезный эксперимент не терпит своевольства, плавающих параметров и допущений. Он проводится под строгим контролем, с фанатичным учетом даже малейших мелочей. Вручить двум квартеронам испытываемое вещество и отправить их в неизвестном направлении, на свой страх и риск искать целевой организм, чтобы его ввести, — это не то, что я привыкла называть экспериментом. Это… бессмыслица.

— Между нами пропасть, — напомнил Гензель. — То, что тебе кажется бессмыслицей, для них может иметь вполне практическое значение, разве не так? Просто ты не способна его осознать. По сравнению с альвами даже самая мудрая геноведьма кажется не умнее, чем свинопас, который пытается состязаться с ученым.

Он почти сразу пожалел о сказанном. Возможно, все это время ему подсознательно хотелось ее уколоть. По-детски отомстить за ее извечную насмешливость и снисходительность. Как будто геноведьмы умеют быть иными. За то, что втравила их обоих в эту безумную авантюру, не имеющую никаких шансов на успех.

Если так, это был лучший момент для укола. Невидимая броня Гретель была уязвима как никогда.

Но Гретель вдруг улыбнулась ему — обезоруживающе, по-детски. И Гензель ощутил, что злиться уже глупо и бессмысленно. Не было в ее взгляде никакой насмешливости и никакой снисходительности. Просто взгляд у нее был… Каким-то очень усталым и задумчивым. Не таким, какой бывает у младших сестер, ждущих от тебя опоры и защиты. Пожалуй, в нем было что-то от взгляда самого альва. Что? Отсвет знания, которым никогда и ни с кем не сможешь поделиться просто потому, что его никто не поймет?..

— Я не понимаю, — призналась она. — Не понимаю, зачем им гены принцессы Бланко. Они совершенно ничем не примечательны с научной точки зрения. С тем же успехом они могли бы вколоть свой экспериментальный препарат любой пастушке или горничной. Никакой разницы.

— Бланко Комо-ля-Ньев — особа королевских кровей! — возмутился Гензель, едва не оступившись. — Вторая по чистоте в правящей королевской династии!

— Ее кровь не так уж и чиста.

— Сотые доли процента брака. Конечно, бедняжка не может претендовать на истинную генетическую линию, как ее отец, но все-таки, согласись…

— Не сотые доли, — неожиданно произнесла Гретель, меланхолично изучая степь. — Вовсе не сотые доли, братец.

Он насторожился. Что-то в ее тоне ему не понравилось. По существу, он ничем не отличался от обычного ее тона, но Гензелю померещилось в нем что-то зловещее. Точно мелькнула в безоблачном небе крохотная серая тучка, тянущая за собой грозу…

— Постой-ка… Знаком мне этот голос, сестрица. Что-то ты недоговариваешь, ведь так?

Гретель пожала плечами. Лгать она не умела, поэтому никогда не лгала. К чему ложь, если достаточно просто не открывать правды?

— Ты переоцениваешь чистоту ее крови, — со вздохом сказала Гретель. — Как и многие королевские подданные. Иногда мне кажется, братец, что ни в одной науке нет столько иллюзорного и несоответствующего внешнему виду, сколько в геномагии. Здесь форма никогда не соответствует содержимому. За золотой шкурой почти всегда скрывается гниль, а самые румяные яблоки чаще всего ужасно кислы на вкус…

Гензель выразительно поморщился:

— Хочешь заговорить мне зубы? Нет уж. Наслушался. Ты не отвертишься от ответа, сестрица. Почему это принцесса недостаточно чиста для альвов, скажи на милость? Ты ведь не можешь знать ее генома!

— Нет, — Гретель отвернулась в сторону, разглядывая серые метелочки пшеницы на поле. — Но я знаю геном ее отца. Этого достаточно.

Пожалуй, если бы с неба спустилась дюжина альвов в сияющей золотой колеснице, запряженной единорогами, это и то не произвело бы большего впечатления. Гензель остановился — нога отказалась делать следующий шаг. Вслед за ним остановилась и безразличная к их разговору Хромонема.

— Ты сделала генетический анализ короля?!

— Да, — сказала она спокойно, таким тоном, каким обыкновенно говорят о вещах заурядных и ничуть не интересных. — Еще вчера, если хочешь знать.

Гензель только хватал ртом воздух, потрясенный.

Здравствуй, дорогой братец Гензель. Я сегодня вылечила двух человек от генетических пороков. А еще купила пирог с почками и новую расческу. Ах, да, еще я сделала генетический анализ короля. Да, из-за него мы с тобой могли отправиться на виселицу, но так уж вышло.

Гензель поперхнулся, пытаясь сделать вдох. В этот раз это была не злость, это было потрясение.

— Глупая девчонка! — воскликнул он, хватаясь за голову, Хромонема удивленно скосила на него влажный грустный глаз. — Ты что?! Кого?.. Короля?! Геноведьма! Хворостина по тебе плачет!

— Не кричи, пожалуйста, — попросила Гретель, все еще разглядывающая поле с безучастным видом. — Знаешь, даже у пшеницы бывают уши. В прошлом году, когда мы были в Офире, я видела целое поле пшеницы с генетическим браком. На каждом колоске выросло по маленькому человеческому уху…

Сами собой клацнули акльи зубы — звук, от которого человек непривычный испугался бы до колик:

— Да к черту твои уши! Ты понимаешь, что натворила?! Да ты нас обоих под петлю подвела!

— Всего лишь сбор информации. Наука не может работать вслепую.

— А без головы наука работать может?! Стоит только кому-то заподозрить простолюдина в попытке взять генетическую пробу у его величества — не успеешь сказать «гемохроматоз», как очутишься на плахе! Никому не позволено лезть в королевский генокод!

Эта тирада не произвела на Гретель ровно никакого впечатления.

— Доступ к информации запрещают лишь в одном случае, братец. Когда эта информация может кому-то навредить. Тому, кто ею пользуется, или тому, кого она непосредственно касается. Ты ведь догадываешься, отчего во всех существующих королевствах под страхом смерти запрещено анализировать ДНК царствующей династии?

Гензель запнулся — как лошадь, наступившая в кротовью нору. Вопрос был нелепым, но, как и все вопросы Гретель, должен был заключать в себе какой-то подвох. Иначе не бывало.

— Это святотатство, — твердо сказал он. — Преступление против Человечества. Королевская кровь чиста, и лезть в нее грязными руками не нам, квартеронам!..

— Если бы королевская кровь была столь чиста, как об этом говорит Церковь, отчего бы королям бояться генетического анализа? Напротив, он был бы наилучшим доказательством этой самой гипотетической чистоты. Разве не так?

Отвечать на этот каверзный вопрос не хотелось. Вместо этого Гензель спросил сам:

— Тогда в чем смысл запрета, а, всемудрая геноведьма?

— Защитный механизм. Все монархи отчего-то боятся анализа своего генетического материала. И знаешь, отчего? Оттого что слухи о его недостаточной чистоте очень часто… не слухи. Принцесса Бланко тому пример.

Гензелю захотелось зарычать, как раненому человеку-льву из Лаленбурга.

— Как? Как ты получила его генетический материал? Когда?

— Не кипятись, братец. Я сделала это в твоем присутствии.

Гретель усмехнулась и вдруг коснулась кончиком бледного мизинца своих губ. Случайный жест?.. У геноведьм не бывает ничего случайного. И тут Гензель все вспомнил. И неожиданно чувственный верноподданический поцелуй, который она запечатлела на монаршей длани… И ватные шарики, с которыми она возилась тем же вечером на постоялом дворе…

— Губы! — воскликнул он, забыв про пшеницу с ушами. — Ты сделала это своими собственными губами! Ведьма! Воистину ведьма!

Еще одна улыбка, смазанная и непонятная, как скрытое в густом тумане солнце.

— Разумеется. Немного органического клея на губах. Генетический материал можно получить из эпителия кожи, который легко отшелушивается. Так что за один день я раздобыла геноматериал и короля, и королевы-мачехи.

— Но почему не сказала мне? Ага, понимаю. Опять уши?

— Они самые. В городе их особенно много. Кроме того, не хотела тебя расстраивать.

— Это чем ты могла меня расстроить? — насторожился он.

Она взглянула на Гензеля так, что тот почувствовал себя младшим братом. От которого старшая сестра изо всех сил скрывает правду о том, что подарок в его чулок положил праздничной ночью вовсе не святой Корренс…

— Твоя глупая вера в Человечество… — призналась наконец Гретель. — Чистая кровь, великие короли, надежда на возрождение… Ученому сложно находить с верой общий язык — они не могут сойтись даже насчет того, где верх, а где низ. К тому же вера зачастую и глуха, и слепа. Ты так верил, что Тревиранус Первый — святой, живое воплощение Человечества на свете…

— А он…

Гретель смахнула со лба бьющуюся на ветру прядь волос.

— Нет, — сказала она ровно и безжалостно. — Пятнадцать процентов бракованного генокода. Твой настоящий человек, надежда на возрождение Человечества, мало чем отличается от тебя самого, братец. Если быть точным, всего на несколько процентов.

Некоторое время Гензель молчал, слушая ветер, гудящий в пшенице.

Несколько процентов — вот пропасть между властителем королевства и бредущим в поле бедным квартероном. Впрочем, не эта мысль была причиной охватившей его душевной боли. Другая, прятавшаяся в тени. Король — не человек. Всего лишь изувеченное подобие истинного человека, как и они все. Осмыслить это было трудно, принять — и вовсе невозможно, и мысль, не принятая разумом, брыкалась, как выкинутая на берег рыбешка. Она была холодной и скользкой, точно ее и в самом деле покрывала отвратительная рыбья чешуя.

Если на троне восседает не непорочный символ Человечества — что же тогда творится на свете? А что, если и другие короли — такие же? Если все это обман, тщательно наведенная иллюзия? Выходит, что… Что и нет никакого Человечества, даже следов его? Даже символов? Тогда что толку молиться? Если на всем свете не уцелело чистого человеческого генетического материала, значит, Человечество закончилось и больше не возродится. Даже ему, профану в геномагии, это было очевидно.

Однажды запятнанное уже никогда не станет чистым. То, чего коснулась генетическая порча, обречено лишь на медленное вымирание, причудливую, во много поколений, мутацию, которая с каждой своей итерацией безжалостно уводит от человека истинного и изначального, подмешивая в генокод все больше и больше дряни. Чистое, совмещенное с грязным, — станет грязным. Грязное, совмещенное с грязным, — станет еще грязнее. Простые генетические принципы. Но неужели такое может быть, чтобы во всем мире не осталось чистой человеческой культуры?..

Гензелю захотелось зажмуриться. Показалось на миг, что весь мир — это огромный ведьминский котел с копошащимися в нем микроорганизмами. Самыми причудливыми, странными и жуткими организмами, какие только может сотворить воображение. Если в этом котле когда-то и была чистая культура, ее давно уже разорвали щупальца, клешни и жгуты… Осталась только пожирающая сама себя биомасса, бессильная выплеснуться через край, бесконечно жадная, видоизменяющаяся, слепая…

Гретель вдруг положила руку ему на плечо. Рука была невесомой, он бы, наверно, и не заметил ее, если бы не взглянул.

— Я же говорила тебе… — сказала Гретель мягко. — Сотни раз говорила.

Это было правдой. Она говорила.

— Я всего лишь тупой квартерон. Куда мне понять геноведьму…

— Ты — упрямый осел, — она потрепала его за ухо, как коня, но жест этот почему-то не был обидным. — Это свойственно человеку — верить. Даже когда все вокруг говорит о том, что для веры нет оснований. Нормальная человеческая реакция. Нелогичная, бессмысленная и глупая, как и все прочие. Полегчало?

Он мотнул головой.

— Стало быть, мы все больны? Все без исключения? Все люди, сколько их ни живет на свете? Раз уж даже на троне — квартероны…

— Я не знаю, братец. Не так уж много я видела королей и не так уж часто брала у них генетическую пробу.

— А сама ты как считаешь? — настойчиво спросил он. — Есть ли еще настоящие люди? Сохранен ли хоть где-то чистый генокод?

В этот раз ей не удалось смолчать, уйдя от ответа. Обычный прием не сработал.

— Возможно, — коротко сказала Гретель. — Но скорее всего, нет. Генетический дефект, вероятнее всего, имеют все на планете. Кто-то больше, кто-то меньше. Где-то он зашкаливает, а где-то так мал, что почти невидим. Но поражены все.

— Но ведь это ужасно, сестрица! Это означает, что человечество, каким бы оно ни было, обречено! Порча рождает порчу, не ты ли мне это без конца повторяла?

— Должно быть, я.

— Вот отчего ты презираешь церковь! — бросил Гензель со злостью. — Ты с самого начала понимала, что человечество обречено, верно? Что человечество — это набор раковых клеток, которые бьются друг с другом за последние кусочки плоти на костях! И с каждым поколением раковых клеток становится все больше, а плоти — все меньше… И раз нет чистой культуры, исходного человеческого генома, нет и выхода. Вопрос лишь в том, сколько это продлится. Сколько потребуется раковым клеткам, чтобы поглотить все без остатка и превратиться в нечто такое, что не похоже даже на страшную пародию на человека?!

Гретель молчала так долго, что Гензель решил, что не дождется ответа. Однако ответ все-таки последовал.

— Я не верю в Человечество, — сказала Гретель тихо. — Но я верю в жизнь. Жизнь — это варево, которое постоянно бурлит. Оно может быть разного химического состава и разной температуры, о свойствах этого варева можно только догадываться. Но пока оно бурлит, пока в его недрах идут процессы, еще не все потеряно. Жизнь будет сама пытаться найти выход. Только ни один геномаг не сможет угадать, какой.

— Скрещивание генетически-дефектных организмов приводит к дальнейшему вырождению вида, — не отставал от нее Гензель. — Грязное, соединенное с грязным, породит еще большую грязь. Это же ваша генетическая аксиома? Тогда где выход? К какому выходу нас может тащить жизнь, сама безнадежно больная и неизлечимо пораженная?

— Мне это неизвестно. Жизнь нельзя предсказать. Возможно, наши пра-пра-правнуки каким-то образом стабилизируют генофонд. Он будет уже не человеческим, но он даст шанс следующим поколениям.

— И это будет раса разумных скорпионов? — скривился он. — Или что-то еще похуже?

— Отстань со своими вопросами, братец, — устало попросила Гретель.

Гензелю уже и самому стало тошно. Он махнул рукой.

— Забыли. Напомни, что там у нас выходит с принцессой? Раз у ее отца целых пятнадцать процентов бракованного фенотипа, а родная мать ее изначально не претендовала на полную чистоту, чем же они наградили свою дочь?

— Это мне неизвестно — генетического материала принцессы Бланко нигде не раздобыть, как ты понимаешь. У нас нет даже ее ногтя. Одно могу сказать точно: она совершенно явно не претендует на надежду Человечества. С такими родителями процент ее бракованной крови может составлять практически любое число. Предположим, от семи до семидесяти.

— Ну, семидесяти-то у нее не было, — пробормотал Гензель. — При семидесяти мало кто похож на человека. А она при дворе жила, ее люди видели…

— Не семьдесят, — легко согласилась Гретель. — Как повезет. Генетическая преемственность — очень сложная и интересная отрасль геномагии. По большому счету, ни один геномаг не может внятно объяснить, по какому принципу и как происходит передача материала хромосомного набора. Предсказания в этой области и вовсе невозможны. На основании данных ее родителей нельзя заочно установить, что она унаследовала от них. Но она совершенно точно не чиста. Не чище меня или тебя. А скорее всего, учитывая родительский генофонд, так и погрязнее… Так что едва ли альвы заинтересовались Бланко из-за ее генетической чистоты. С тем же успехом им подошла бы любая девица из Лаленбурга.

Ганзель некоторое время молчал, поправляя шаперон.

— Может, какое-то причудливое сочетание генов? — наконец спросил он. — Ты же сама говорила, что сочетание различных мутаций может давать иногда самые непредсказуемые последствия.

— Возможно. Когда речь идет об альвах, ни в чем нельзя быть уверенным. Быть может, какая-то рядовая мелочь для нас кажется альвам чем-то необычным и интригующим. Например, у ее величества на ногах вместо ступней — поросячьи копытца...

— Фу, сестрица!

— …Или под влиянием окситоцина, который формируется ото лжи, у нее разрастается хрящевая ткань носа?.. Я читала описание такого случая. Нас это не интересует. Мы можем сделать тысячи предположений и быть от истины еще дальше, чем Лаленбург — от царства альвов. Нет смысла терять время. У принцессы есть что-то, что нужно альвам, вот и все, что нам известно.

— Но мы не знаем, что с ней случится, если она отведает золотое яблоко.

— Не знаем. Детали эксперимента альвов нам неизвестны. Может, упадет замертво, как того и хотела мачеха. Может, станет прекрасной, как в сказке. Может, у нее вырастут ложноножки и дополнительные глаза…

— Проще говоря, в этом яблоке — неизвестность.

— Пожалуй.

— Хорошие же подарки мы ей несем, — пробормотал Гензель. — Жизнь, смерть и неизвестность.

Гретель печально усмехнулась:

— Да, слишком много гостинцев за один раз.

— Но ты все еще считаешь, что она заслуживает смерти? Или предложение альвов нравится тебе больше?

Втайне он подозревал последнее. Он слишком хорошо помнил слова золотого альва. И понимал, какая бездна кроется за ними. Бездна познаний и возможностей, за которую любая геноведьма продаст душу. Если, конечно, у геноведьм есть что-то, что можно назвать душой…

«Она может пожелать стать человеком, — подумал Гензель с беспокойством. — А вдруг альвы и на это способны? Вычистят ее одиннадцать процентов порченой крови — и готово. Вдруг им это не сложнее, чем мне — кружку пива выпить? Геноведьма Гретель — новое воплощение Человечества!..»

Гретель долго молчала. Наверняка опять выпала из скучной реальности, унеслась разумом к таинственным и загадочным генетическим чудесам. Однако, взглянув на нее, Гензель удивился. Гретель все еще была тут, ее взгляд не был пуст. Скорее, он выражал напряженную работу мысли. Пути которой были Гензелю ведомы не больше, чем внутренние чертоги альвийских дворцов.

— Не знаю, — наконец сказала она. Эти слова дались ей тяжело. Нечасто бывает такое, чтобы геноведьма чего-то не знала. — Дар альвов может быть опаснее чумы или драгоценнее алмаза. Каким он станет для нас? И сможем ли мы им воспользоваться? Это все слишком сложно, братец.

Гензель украдкой вздохнул от облегчения.

— Значит, уговор?..

Она улыбнулась ему — почти так же, как улыбалась маленькая девочка Гретель много лет назад.

— Уговор в силе, братец. Ни один из нас. Пока сообща не решим.

Молча кивнув, Гензель сорвал пшеничный колосок и стал ковыряться им в зубах. Колосок был чахлым, серым, колючим, но без ушей.

10

К горам они вышли гораздо раньше, чем ожидал Гензель, — уже на четвертый день.

Едва лишь увидев издалека их силуэт, похожий на ощетинившуюся шипами крепостную стену, Гензель понял, отчего королевские охотники не стали здесь задерживаться. Пожалуй, это были самые неприятные горы из всех, виденных им когда-либо.

Тропинок было мало, а те, что были, — то петляли, как сумасшедшие, то пропадали вовсе. Подъемы оказались тяжелыми и изматывающими, а спуски норовили сломать ноги или вывести к отвесным обрывам. Были здесь и осыпи, превращавшие каждый шаг в мучение, и скользкие лишайники, подкарауливающие невнимательного путника.

Не лучше обстояло и с погодой. Поздняя осень здесь, в горах, ощущалась куда иначе, чем на равнине. Любого гостя она принимала враждебно, в штыки. Холодный ветер поднимался уже с рассветом — и бушевал в горах весь день напролет, стегая их ледяными кнутами с такой силой, что казалось странным, как еще плоть держится на костях. Чувствуя здесь полную власть над всем окружающим, ветер ревел разъяренным хищником, бушевал, клокотал, шипел и скрежетал. От его постоянных порывов глаза слезились так, точно под веки сыпанули мелких стеклянных осколков, а кожа лица обветрилась настолько, что стала не чувствительнее дубовой коры.

Ни один человек не стал бы жить в этих негостеприимных краях. Не удивительно, что они не нашли даже следов человеческого пребывания. Здесь не возводили городов, не возделывали полей, не строили фабрик и лабораторий. Здесь был край камня, который по своей природе суть противоположность человека. Королевство неорганики, навсегда ставшее неподвижным, холодным и мертвым.

В походном шатре было холодно и неуютно, а горы норовили упереть в его пол десятки своих острых гранитных когтей. Обувь приходилось латать едва ли не ежедневно, камень не знал к ней жалости. Дрова для костра встречались в столь незначительных количествах, что Гензелю и Гретель зачастую приходилось есть свои порции без огня. Холодное мясо трещало на зубах так, будто пытаешься перемолоть челюстями каменный булыжник. Вода во флягах за ночь превращалась в лед. От постоянной ходьбы ноги быстро разбухли и немилосердно кровоточили.

Это были обычные подарки гор людям, сунувшимся без приглашения в чужое королевство. Встречались среди них и такие, что легко могли бы стоить и жизни, будь Гензель менее внимателен и осмотрителен.

Несколько раз они чуть не переломали ноги об острые валуны. Два или три раза едва не сорвались с обрыва. Не сумей Гензель вовремя среагировать — лежать бы им окровавленными тряпицами где-то в самом, самом низу, куда и альву не спуститься. Один раз их едва не застиг обвал — повезло, что почувствовали пугающую вибрацию обычно мертвого камня и успели укрыться.

На пятый день после того, как они дошли до предгорий, Гензель поймал себя на мысли о том, что с тоской вспоминает вонючие улочки Лаленбурга. На двенадцатый день он проклял всех принцесс, которые только живут на свете, и пожелал каждой все возможные генетические кары, сколько их существует. На семнадцатый образ королевского палача уже не вызывал у него былой неприязни, а пожалуй, даже казался приятным. На двадцать второй день он уже ничего не вспоминал и не желал. Он хотел только, чтобы можно было так свернуться, дабы хоть крупица тепла осталась в разбитом теле. И чтобы ветер утих хоть на минуту, перестал рвать беззащитное тело.

За все время они не встретили ни единого следа цвергов. Даже эти кровожадные карлики не были достаточно безумны, чтоб жить здесь, между холодным камнем и ревущим ветром. Без сомнения, цверги нашли способ зарыться вниз. Они любят земную твердь, любят быть окруженными твердыми породами, любят узкие земляные ходы и вечную ночь. Должно быть, что-то из древних инстинктов. Но вот приглашать людей в свои подземные чертоги они отчего-то не решились.

Гензель часами осматривал горные ущелья, пытаясь определить, нет ли здесь тайных ходов. Ощупывал острые, как зубы дракона, камни, тщась найти тот, что открывает ход в подземелье. Даже исходил вброд десятки горных рек, от ледяной воды которой ноги мучительно трещали и ныли. Тщетно. Никаких следов жилья цвергов.

Гретель помогала ему, как могла, но и ее усилия пока не принесли никаких плодов. Она собирала в горах образцы мха, воды и лишайников, надеясь обнаружить в них остаточные следы генетического материала цвергов. Все это походило на попытку вычерпать наперстком океан, чтоб найти упавшую в него жемчужинку. Только в их случае океан был еще более холодным и опасным, а жемчужинка — крошечной, как песчинка.

«Может, их и нет здесь вовсе? — спрашивал сам у себя Гензель в редкие минуты затишья, когда мысли осмеливались вернуться в голову. — Может, цверги просто ушли с гор? Да если бы у них в голове было хотя бы по крошечной извилине, они бы убрались отсюда еще давным-давно!..»

Но он знал, что цверги не ушли. Им было некуда уходить. На равнинах, испещренных человеческими поселениями, их ждали лишь ружья охотников или сомнительная альтернатива в виде городской плахи. Цвергов безжалостно уничтожали везде, где их встречали, может, оттого с годами эти встречи стали происходить все реже и реже. При всем своем уродстве они все-таки не были лишены животного инстинкта самосохранения, а тот гнал их все дальше и дальше от людей.

Комфортнее всего цвергам было под землей. Там, никем не видимые, они сооружали целые системы подземных лабиринтов, соединенные сотнями ходов и хитрых лазов. Под землю предпочитали не соваться ни шумные крестьяне, ни злые солдаты, ни королевские ловчие. А еще подземелья благоволили существам с сильным развитым телом и острыми когтями. Неудивительно, что цвергов так манила перспектива жить там, где никогда не видно солнца…

Горы для них — идеальный выбор. Сюда никогда не вторгнется бур землекопа, не просверлят скважину для химических отходов. Недостатки климата цверги попросту не замечали, обладая от природы нечувствительной и плотной шкурой. Даже почти полное отсутствие здесь пищи не было критическим — они могли обходиться лишайниками и насекомыми.

В свободные минуты Гретель рассказывала ему о цвергах — об устройстве их тела, о привычках и генетических предрасположенностях. Гензель внимательно слушал, против воли проникаясь к подземным уродцам некоторым уважением. Он привык полагать их существами весьма примитивно устроенными, бездумными плотоядными машинами, но выходило, что все не так просто. Тот, кто их создавал, хорошо понимал свое ремесло.

Цверги нуждались в питательных веществах, как и любые живые существа. Но их метаболизм, созданный, несомненно, гением, умел обходиться самым минимумом полезных соединений, необычайно экономно расходуя ресурсы. Мышцы у цвергов были тонкими, но при этом невероятно прочными, точно стальные канаты, — это позволяло экономить кислород и калории. Температура тела была ниже человеческой в два раза. Обильный меховой покров позволял не испарять лишней жидкости, а особые железы печени синтезировали коллаген, что позволяло цвергам не испытывать нужды в витамине С и в то же время не болеть цингой. Они были способны всю жизнь питаться насекомыми, земляными червями, грызунами и даже плесенью.

В своем роде цверги были идеальным творением. Не столь красивым, как человек, не столь умным, не столь разносторонним, но все же — идеальным. Это было гениальное в своей лаконичности подобие человека, выполненное человеческими же руками. Цверги не отличались большим умом, их нервной системы хватало лишь на распознавание нескольких десятков слов и выполнение нехитрых операций, требующих больше силы и сноровки, чем высокого интеллекта. Не способны они были и к языку, между собой общаясь на примитивном ухающем наречии, в котором смысл определялся не словами, а интонациями. Однако из цвергов получались отличные слуги, нетребовательные и неприхотливые. Работая в качестве грузчиков, землекопов, посыльных и каменщиков, цверги оказались необычайно полезны. Впрочем, этих времен Гензель не помнил, как не помнил, наверно, и его прадед.

Если моряки правы и с тонущего корабля первыми бегут крысы, то человечеству, судя по всему, осталось недолго, прежде чем оно погрузится в пучину генетического водоворота, из которого уже не всплывет. Потому что цверги стали бежать. Они бежали из городов, из шахт, из тюрем и канализаций. Отовсюду, где прежде приносили пользу человеку. Они бежали по одному и целыми сотнями. Под покровом ночи и ярким днем. Поговаривали, у них вскрылся генетический дефект, который заставлял их бежать от цивилизации. Что-то вроде вируса бешенства, который делает заболевшее существо отчужденным и ищущим уединения. И еще — смертельно опасным.

Парой лет раньше, когда они с Гретель путешествовали по Сильдавии, Гензелю приходилось видеть, к чему обыкновенно приводят встречи цверга и человека. В тамошних краях цвергов еще оставалось довольно много. Днем укрываясь в катакомбах и подземных убежищах, ночью они выбирались на поверхность. Караулили дороги, врывались в дома на отшибе, ждали одиноких путников.

Единственное, что оставалось от человека после нападения цвергов, — несколько окровавленных лохмотьев одежды. Иногда — брошенные в спешке фаланги пальцев, откушенные с такой легкостью, точно их отмахнули тяжелым мясницким ножом. Или обрывок уха, застрявший меж половиц. Иногда цверги проявляли несвойственный им юмор, что доказывало их отдаленное родство с человеком. Однажды они растерзали скорняка с подмастерьем, которые спешили к городу на повозке, запряженной двойкой лошадей, но не поспели до темноты. Сильдавийских стражников трудно было удивить подобным, но в тот раз они не скрывали озадаченности.

Лошади были бесхитростно убиты на месте — перерезаны шеи, животы вспороты, — а вот люди, чьи тела обнаружились неподалеку, оказались обезглавлены, причем голов поблизости не обнаружилось. Это было странно. Обычно цверги не брезговали человеческими останками. Загадка разъяснилась несколькими часами позже, когда поодаль кто-то из стражников обнаружил целую груду лошадиной требухи. Только тогда догадались хорошенько рассмотреть мертвых лошадей и в их освежеванных тушах обнаружили пропавшие человеческие головы. Это никак не обосновывалось инстинктами цвергов, не было это и ритуалом — жители подземелий не знали религии. Оставалось предположить, что это было проявлением рудиментарного чувства юмора.

Люди брали свое, когда удавалось изловить живого цверга, обычно раненого или отбившегося от своей стаи. Тогда в городе начиналось оживление сродни тому, что случалось в дни церковных праздников или ярмарочных представлений. В городах победнее ограничивались старой плахой, которую палач, тужась, выкатывал из чулана и водружал на рыночной площади. В городах побогаче иногда сколачивали целый помост, украшенный всем богатством, что можно было найти в местной каталажке: жаровнями, тисками, медными чанами с кипящим маслом, дыбами…

Живучесть цвергов позволяла продлить представление на несколько часов, а в иных случаях и дней. Они умирали медленно, неохотно, заложенная в их генетическую суть жажда жизни заставляла подземных уродцев до последнего переносить мучения, даже тогда, когда от тела мало что оставалось.

Гензель предполагал, что встреча со стаей цвергов не станет для них с Гретель приятным сюрпризом. Поэтому он ни на миг не терял бдительности. Заряженный мушкет со взведенными курками постоянно был перекинут через плечо. Откуда бы ни выскочил цверг, он получит залп картечи в грудь еще прежде, чем успеет открыть пасть. Конечно, цверги превосходно умели маскироваться, но и Гензель не считал себя новичком в этой науке. На узких горных тропах он укладывал хитроумные метки, которые постоянно проверял. Но за все время ни одна нога не сдвинула их. Целыми оставались и тончайшие нити, которые он завязывал между валунами.

Каждую ночь в течение нескольких часов Гензель незаметно обходил разбитый походный шатер, в котором спала Гретель, но ни разу ему не пришлось взять мушкет в руки. Если в этих горах и водились цверги, они не спешили обратить свое внимание на двух странных путников.

Охота на призраков — вот что это было. И с каждым последующим днем Гензелю все больше казалось, что они с Гретель сами становятся призраками. Сил у обоих делалось все меньше, движения становились медленными и экономными, глаза запали. Ни дать ни взять — сущие призраки.

— Может, они давно убрались отсюда! — с раздражением пробормотал он на двадцать шестой день поисков, пробираясь в походный шатер и срывая с себя прохудившиеся ботинки. В палатке царил постоянный холод — уголь они с Гретель экономили как могли, — но разбитые и ноющие ступни причиняли еще больше мучений. За неполный месяц, в течение которого он бродил по горам, даже его крепкие ноги начали постепенно сдавать. Слишком большие нагрузки. Слишком большие затраты калорий. Слишком неопределенная цель.

— Надо продолжать, — без всяких эмоций сказала Гретель, поднимая лицо от реагентов.

Даже в крошечном шатре она нашла угол, где можно было установить свою крохотную лабораторию. Гензель поначалу жаловался — от всех этих склянок и горелок разило отнюдь не нектаром, а вентиляция в шатре почти отсутствовала. Но со временем смирился. У них были заботы посильнее неприятных запахов. В шатер он, как правило, забирался уже глубокой ночью и спал без задних ног.

— Они могли покинуть горы, — произнесла Гретель. Ее голос, обычно и так тихий, к исходу первого месяца поисков сделался едва слышен. — Охота на них длилась несколько лет. Возможно, если в этих горах и было их логово, цверги ощутили опасность и поспешили сменить его.

— И увели принцессу.

Гензель по привычке говорил так, словно принцесса Бланко еще жива, — это была их маленькая с Гретель игра, которую они все тянули и тянули, не решаясь оборвать. Разумеется, никто и никуда принцессу не уводил. В этих горах она не смогла бы пережить и одной зимы, не говоря уже о шести годах. Не те условия для юных принцесс.

Гензель тоже не сомневался, что принцесса давно мертва. В лучшем случае они найдут под снегом горсть изъеденных и хрупких девичьих костей — все, что оставила миру ее высочество принцесса Бланко Комо-ля-Ньев, несчастное дитя своих высокородных родителей.

— Цверги редко уходят далеко от насиженных мест, — пробормотала Гретель. — Предпочитают обитать в привычном ареале.

— Беда только в том, что для этого ареала не предназначена моя собственная задница, — пожаловался Гензель. — Она постепенно превращается в ледяную глыбу. К тому же запасов провианта хватит не больше чем на две недели.

Гретель промолчала. Она не получила никакой новой информации и, вероятно, сделала вывод, что глупо тратить драгоценное тепло на ответ. Ей было вполне уютно в тишине, нарушаемой лишь хрипящим снаружи ветром. Но Гензель успел соскучиться по человеческой речи.

— Ты сделала анализ яблок?

— Что?..

— Яблоки, — терпеливо повторил он. — Помнишь, ты собиралась посмотреть, что у них в середке? Вышло разобрать их на геновинтики?..

— Да, яблоки… Я закончила еще неделю назад. Извини, забыла сказать. Все равно ничего интересного.

— Но что-то нашла?

Гретель сделала неопределенный жест, предельно короткий и скупой.

— Что-то.

О Человечество! Проще разговорить снежный ком, чем эту девчонку!..

— Яблоки, Гретель. Что ты нашла в них?

— Ничего примечательного, — вяло ответила она, — Именно то, чего и ожидала. В яблоке короля есть следы слабого наркотического вещества. Судя по всем признакам, не опасно. Выводится из тела за несколько часов. Стимулирует отдельные железы, производит некоторые виды глюкокортикоидов.

— Ностальгия и тоска по дому?

— Не могу детально проверить без лабораторного оборудования. Но похоже на то.

— А что с яблоком мачехи?

— С ним сложнее. Многосоставное композитное вещество.

— Яд?

— Без сомнения. Угнетает центры дыхания, парализует легкие и убивает, причем делает это всего за несколько секунд. Очень профессиональная работа.

— Ну а яблоко альвов?

Гретель устало помассировала глаза.

— Ноль.

— Это что значит?

— То, что я не могу даже понять его структуру. Вещество, находящееся в нем, настолько сложно, что я чувствую себя девочкой с игрушечной лопаткой, которая пытается прокопать тоннель в гранитной глыбе. Я подвергла его всем мыслимым анализам, но ничего не могу сказать о том, что это такое. Работа альвов.

Ого. Если уж Гретель расписывается в собственном бессилии, орешек и в самом деле не каждому по зубам.

— То есть в этом золотом яблочке может быть спрятана любая гадость?

— Да. Любая. От яда до благословения.

Опять помолчали.

— Удобный выход для нас, а? — пробормотал Гензель. — Яблочко с тайной внутри. Можно дать его принцессе и потом не тревожить собственную совесть. Мол, провидение само выбрало… Такой вариант мог бы устроить нас обоих, а?

Гретель взглянула на яблоки. Они лежали в углу, ничуть не переменившиеся за последнее время. Эти плоды не гнили и не портились. Они были предназначены одному-единственному человеку. И ждали своего часа, как взведенные бомбы.

— Ищешь компромисс между совестью и выгодой?

Гензель вздрогнул от этого вопроса. Как хлыстом по спине перетянули. Между лопатками словно бы даже осталась липкая и саднящая полоса.

— Я… Что ты несешь такое, сестрица? Я же говорил не всерьез.

Тонкая улыбка скользнула по лицу Гретель, как облако по бледной луне.

— Еще недавно ты хотел подарить ей жизнь.

— И сейчас хочу, — твердо сказал он. — Это мой выбор. Нет, я не хочу давать ей золотое яблоко.

Кажется, Гретель удивилась.

— Ты ведь сам сказал, что оно могло бы стать удобным выходом. Для нас обоих и для принцессы. Раз мы не можем решить, что ей подарить, жизнь или смерть, мы можем оставить это дело случайности. Тому, что геномагия называет неконтролируемым случайным фактором. Как ты его называешь? Провидение? Чудо?

— Я не настолько доверяю чудесам, чтобы позволять им делать за себя выбор.

— Странно, — сказала Гретель тусклым голосом. — Я думала, тебе понравится этот вариант. Геномагия терпеть не может неконтролируемых случайностей, они лишают эксперимент стабильности, логической подосновы. Но тебе, верному слуге Человечества, этот метод подошел бы. Отличный способ заглушить ноющую совесть. Переложить груз вины на чудо. Разве не так?

В другое время Гензель разозлился бы. Но сейчас он слишком устал. После очередного дня бесплодных поисков, долгого и выматывающего, глаза закрывались сами собой, а тело захватывала противная мелкая дрожь. Тело требовало отдыха, хотя бы самую малость. Чтобы аккумулировать хоть немного сил за ночь и с рассветом отправиться на поиски.

Гензель устало улыбнулся Гретель, чувствуя обжигающую боль в потрескавшихся от холода губах.

— Иногда мне кажется, что ты притворяешься, сестрица. Что о человеческой душе тебе известно куда больше, чем ты считаешь нужным показать. Если мы найдем принцессу… Нет, я не дам ей яблока альвов. Ни за что не дам.

— Почему?

— Не хочу отдавать ее в их золотые лапы. Слишком хорошо помню, как смотрел на нас тогда этот тип.

— Как?

— Он смотрел на нас как на умных мышей, которых кто-то обучил паре затейливых трюков. Жонглировать горошинами, например. С таким, знаешь, снисходительным интересом. Но мышей гладят по спинке только тогда, когда они послушны и выполняют то, чего от них добиваются. Это специальные, дрессированные мыши. Если же мыши начинают точить мебель и таскать продукты, с ними никто не церемонится. Ставят мышеловку, которая ломает им позвоночники, или опрыскивают ядом, за которым следует мучительная смерть. Если бы это было необходимо, тот альв уничтожил бы нас, даже не переменившись в лице. Стер в порошок одним незаметным движением пальца. И даже ничего не ощутил бы. Не переменился бы в лице. Они вправду другие, сестрица. Давно уже не люди и, верно, даже не помнят, каково это — быть людьми. Между нами не просто пропасть. Бездонный разлом. Которого не преодолеть ни с их стороны, ни с нашей.

— Хорошо, что у тебя остались силы философствовать.

— Для альвов мы даже не слуги! И не ученики! Подопытные мыши! — рявкнул Гензель. И откуда только взялись силы в едва живом теле… — Они сидят на своем золотом облаке, чистые, благоухающие и приветливые. Наблюдают, как мы ползаем в грязи, и посмеиваются над примитивным биологическим видом. А когда находят интересный образец, подкидывают ему таблетку или…

— Яблоко.

— …Или яблоко. Чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Ты думаешь, им есть какое-то дело до принцессы? До нас с тобой? До королей или мулов? Я не хочу стать той иглой, сестрица, через которую принцессе введут какую-то экспериментальную дрянь. Не хочу давать ей золотое яблоко. Была бы моя воля — вышел бы да закинул его в самую глубокую пропасть…

Гретель подняла палец:

— Уговор.

Гензель мгновенно обмяк в своем углу, точно все кости из тела выдернули.

— Да. Уговор. Я помню. Сперва мы найдем принцессу. А там… там решим.

— Но как?

Гензель что-то неразборчиво проворчал и полез в свой спальный мешок.

11

На тридцать девятый день в горы пришла зима. Она и до этого таилась где-то поблизости, окрашивая горизонт свинцовыми потеками, звеня по ночам морозом, но в этот раз она пришла уверенно и решительно, точно вернулась домой. И сразу заявила, что останется здесь надолго.

Три дня не переставал идти снег. Сперва это выглядело красиво — тысячи тысяч бледных мотыльков сыпались с неба, словно они летели к солнцу до тех пор, пока не коснулись его, и теперь их невесомые мертвые тельца, медленно кружась, падали вниз.

Идти стало еще тяжелее. Снег, укрывший горы, скрыл редкие тропинки, замаскировал осыпи и булыжники под ногами. Они целыми днями брели по белому месиву, едва вытаскивая из него ноги, и беспомощно щурились, пытаясь разглядеть хоть что-то в окружающем их снежном водовороте. Теперь не разглядеть было даже ориентиров, и Гензель постоянно ощущал досаду, грызущую его изнутри, как голодная мышь точит корку окаменевшего сыра — ему постоянно казалось, что они двигаются по кругу.

Он оставлял метки из тяжелых камней, сложенных пирамидой, но снег за несколько часов превращал все его сооружения в неразличимые белесые глыбы, которыми скалы были покрыты во множестве. Бедная Хромонема, кося на жестокого хозяина грустным лошадиным глазом, брела, пошатываясь, и то и дело спотыкалась — теперь она не могла найти даже скудной травы.

Со снегом пришел и холод. Настоящий, горный, не чета тому робкому морозцу, что облизывал шершавым языком их щеки и пальцы. Этот взялся всерьез. Каждый раз, выбираясь из шатра, Гензель ощущал себя отлитым из олова игрушечным солдатиком. Холод наваливался мгновенно, находя самые крошечные щели и пробираясь к теплому телу. От его прикосновения члены теряли чувствительность и становились металлическими, тяжелыми, грузными. Кости смерзались в кучу, внутренности превращались в ком мороженого мяса. Кожа на руках трескалась, не помогали даже толстые кожаные перчатки, купленные им в Лаленбурге, подошвы ботинок вмерзали прямо в ступни. Борода на щеках превращалась в острую ледяную корку, а глаза, казалось, замерзали в глазницах настолько, что начинали скрипеть.

Гензель и Гретель брели вперед, сквозь снег, глядя лишь себе под ноги и стараясь идти след в след. Ни о каких поисках уже не могло быть и речи — они могли бы пройти в двух шагах от тролля и не заметить его. Куда уж искать в снежном киселе цвергов и их потайные лазы…

Их запасы таяли с каждым днем, но заплечные мешки все равно были тяжелы так, что от их веса ломило спину. Сложнее всего было нести маленький узелок, в котором перекатывались три округлых предмета. Яблоки. Их проклятый груз. Гензеля давно подминало швырнуть их на подходящий валун и раздавить подошвой. Чтобы в кашу. В мелкие кусочки.

Чертова принцесса, чертовы альвы, чертовы короли и их самовольные принцессы…

Но он вновь и вновь прятал узелок с яблоками, проклиная их, так, словно они были его персональными веригами, прикованными к его телу на вечные времена.

— Нам надо вернуться, — пробормотал он, когда они с Гретель в очередной раз спрятались за каменной тушей валуна, прижавшись друг к другу и пряча лицо от ледяных лезвий ветра, свистящих вокруг. — Нет здесь принцессы. Мы ошиблись.

— Больше негде, — упрямо сказала Гретель. Ей приходилось не слаще, чем ему, а скорее, несравнимо хуже. От постоянного холода ее лицо побелело настолько, что даже снег на его фоне отдавал желтизной.

Воздух замерзал прямо в легких, стоило сделать неглубокий вдох — и в груди, кажется, уже хрустела наледь, покрывшая изнутри тонкие сосуды… Оттого говорить приходилось мало, короткими, ломаными фразами.

— Мы умрем здесь, сестрица. Нам бы обратную дорогу найти. Не глупи. Нет тут ничего. Идем обратно.

Гретель мотнула головой. Жест вышел слабым, как у умирающей птички. Но решительности в ней хватило бы и на стаю волков. Такие не останавливаются на полпути. Не сдаются.

«Ты же ученый! — чуть не взмолился Гензель. — Ты же всегда призывала меня действовать логично и рационально. Так чего же рационального в том, что мы насмерть замерзнем в этих проклятых горах? Чего логичного будет в наших промороженных до стеклянного состояния трупах, навеки замерших здесь, в снежном аду?..»

Возможно, Гретель просто не в силах повернуть обратно. Она почувствовала загадку, «Парадокс пропавшей принцессы», и теперь рвется вперед, невзирая ни на что. Тут есть от чего сойти с ума, раз уж даже альвы изволили снизойти с небес. Есть от чего потерять голову. Гретель загипнотизирована этой тайной и никогда от нее не откажется. Будет идти, пока молча не рухнет лицом в снег. Но он, Гензель, уже не сможет поднять ее, потому что сам в этот момент будет мучительно превращаться в ледяную глыбу…

Надо заканчивать эту безумную авантюру, которая с самого начала не имела шансов на успех. Пусть уж потрудится королевский палач. Пусть. Но не здесь, не так…

— Все, — сказал он жестко и остановился, заставив остановиться Гретель. — Хватит с нас принцесс. Идем домой.

— Я должна… — он не расслышал продолжения, ветер захлестнул Гретель и распотрошил ее слова, как большой свирепый зверь — овцу. — Нам надо…

— Нет. Больше ни шагу. Хватит.

— Яблоко…

— Никаких больше яблок, — злость захрустела на зубах, как осколки льда. — Сейчас я покажу тебе яблоки…

Окаменевшие от холода пальцы с трудом справились с завязками сумки. Но справились. Суставы трещали, кожа не чувствовала прикосновения. Гензелю удалось выкатить на немеющую ладонь три круглых шара. Бледно-зеленый, маленький. Большой, сочно-красный. Средний, золотой, идеально круглый.

— Нет, Гензель! — крикнула Гретель.

Глупо пытаться помешать сильному квартерону, особенно если ты — девушка, вдвое его легче. Но Гретель попыталась. Схватила его за руку. Он стряхнул ее, легко, как дерево стряхивает старую листву.

Хватит. Он не позволит Гретель обменять свою жизнь на какую-то загадку о потерянной принцессе. Глупые сказки. Сопливый романтизм. Он сделает все сам. Выбор-то не так и сложен…

— Больше никакого выбора! — крикнул он яростно прямо в оскаленную пасть неба над головой. Забирайте ваши чертовы подарки, вы все! Ну! Приятного аппетита!

Маленькое бледно-зеленое яблоко вылетело из его руки и юркнуло в снег. Мышцы сковал холод, оттого пролетело оно не очень далеко. Но Гензель все равно почувствовал необычайное облегчение — словно скинул с шеи чугунный шар, который таскал на себе последний месяц. Один из трех чугунных шаров.

— Больше никакой геномагии!

Второе яблоко, большое, ярко-красное, мелькнуло, как выпущенный из пушки снаряд.

О Человечество, если бы он раньше знал, до чего приятно метать яблоки, — он занимался бы этим целыми днями!..

— Больше никаких загадок!

Золотое яблоко последним прыгнуло в снег. Оно было таким полированным и блестящим, что Гензель продолжал его видеть даже сквозь белесую пелену. Крохотная золотистая искорка, застывшая в сугробе. Еще десять минут — и она погаснет, укрытая снегом. Пусть лежит здесь, скверный подарок неведомых существ, лежит и ждет своего часа. Или своей принцессы. Кто-то да найдет…

— Гензель!

— Это все, сестрица, — сказал он, положив дрожащую руку ей на плечо. — Мы возвращаемся. Так говорит старший брат.

Гретель была не из тех, кто станет просить или умолять. Но он ожидал, что геноведьма хоть как-то проявит чувства. Но ничего подобного она делать не стала. Просто стояла и молча глядела в снег.

— Гензель…

Что еще за хитрость? Какая-то геномагическая уловка? Неужели она думает…

— Посмотри туда.

Он не выдержал, посмотрел, куда она указывает. И разглядел все ту же золотистую искру в снегу. Чего же в ней странного?.. Еще минута, и последнее яблоко занесет снегом, да так, что никто не найдет его вовек, хоть вся королевская армия будет возиться с лопатами…

Искра шевелилась. Гензелю захотелось протереть для верности глаза, но он знал, что ороговевший от мороза палец скорее поцарапает их, чем вернет ясность зрению. Искра в снегу шевелилась. Она медленно двигалась, отдаляясь от него — будто катилась по невидимому желобу. Только катилась она вверх.

Тут уже Гензель не выдержал, одним прыжком оказался возле нее, даже за рукоять кинжала машинально схватился, едва не зашипев от боли: рука норовила примерзнуть к стали даже сквозь рукавицу. Но про это он мгновенно забыл.

Яблоко двигалось. Золоченый подарок альвов перекатывался с одного бока на другой, уверенно куда-то двигаясь. Его подгонял не ветер, в этом Гензель готов был поклясться. Какая-то сила тащила яблоко сквозь метель. Целеустремленно, с постоянным ускорением. Яблоко взобралось на заснеженный валун, оставляя за собой четко различимый след, поколебалось несколько секунд, и продолжило свой странный маршрут. И движения его были не случайны.

Гензель и Гретель переглянулись.

— Что это? — выдавил Гензель, прогоняя желание схватиться за мушкет и выстрелить зарядом дроби, заставив яблоко лопнуть, раскинув сочные внутренности по снегу.

Гретель улыбалась. Кажется, впервые за последний месяц. Улыбка ее была усталой, но торжествующей.

— Ты еще не понял, братец? Это наша путеводная нить. Она указывает нам путь. Нам надо идти вслед за яблоком.

— К-куда?

— Не знаю. Это яблоко альвов. Оно может привести нас куда угодно.

— К смерти? — предположил он. — Или к принцессе?

— Не знаю. Но если у тебя нет других предположений, я бы предложила следовать за ним. И еще, будь добр, собери яблоки. Они нам пригодятся.

12

Это был сорок третий или сорок четвертый день пути. И это было безумие. Безумие, растянутое на сорок три или сорок четыре равных части.

Они шли за яблоком. Золотая сфера беззаботно катилась, оставляя в снегу ровную, как от плуга, борозду. Она двигалась с постоянной скоростью, лишь немного замедляясь на подъемах, ловко лавировала между камнями и вела себя так, словно превосходно разбиралась в окрестностях. Ни разу не сбилась с пути, не сделала лишнего поворота, не угодила в пропасть. Ни дать ни взять выдрессированная ищейка из королевской охотничьей своры.

Яблоку не требовался отдых, оно было готово катиться вперед сутками напролет. Но обмороженным человеческим ногам, готовым развалиться на части, отдых был необходим. В такие моменты Гензель подхватывал золотое яблоко и бросал его обратно в мешок. Оно мгновенно переставало двигаться, даже не трепыхалось. Удивительно сообразительные яблоки у этих альвов…

— Жаль, мы попросили именно яблоко, — пробормотал как-то раз Гензель, пытаясь перетереть зубами кусок твердого, как дерево, сушеного мяса. — Надо было просить у них тыкву. Большую такую тыкву. Влезли бы внутрь и катились бы, как в карете…

Гретель приходилось хуже. Ее слабые человеческие зубы едва справлялись со сложной задачей. Да и выглядела она хуже, с каждым днем все больше напоминая тающую сосульку под стрехой крыши. Если бы не проклятое яблоко, Гензель давно уже закинул сестру себе на плечо и двинулся бы обратно в Лаленбург. Но теперь, когда яблоко недвусмысленно указывало путь, Гретель устремилась вперед с новыми силами. И Гензель смирился с тем, что удержать ее не получится.

Хромонему пришлось бросить — старая лошадь настолько ослабла, что уже не способна была двигаться, лишь мелко дрожала, приникнув к камню и глядя вперед ослепшими побелевшими глазами. Она уже была мертва, только тело ее, упрямое тело млекопитающего, отказывалось признавать себя мертвым, бессмысленно качало кровь и напрягало мышцы.

Гензель не хотел бросать ее на растерзание свирепому морозу и колючей, как наждачный диск, метели. Позволив Гретель уйти подальше, он наклонился к бедному животному, достал кинжал и аккуратно чиркнул по жилистой шее. Кровь на морозе делалась густой и почти черной, лилась неохотно. Но даже небольшой раны хватает для того, чтоб любое существо с горячей кровью и жилах, погрузилось в тяжелый бесконечный сон. Гензель потрепал Хромонему по рогам, закинул мешок за спину и стал нагонять Гретель. К животному он успел привязаться, но его потеря не стала критической — припасов к тому моменту оставалось так мало, что они легко вмещались в один заплечный мешок. Наверно, они слепо тащились бы вперед до тех пор, пока мешок не опустел.

Но на сорок третий или сорок четвертый день пути яблоко внезапно остановилось.

Оно не подало никакого сигнала, не предупредило об окончании пути, словом, не сделало ничего такого — просто замерло, как механизм, у которого сел заряд в батарее. Это было неожиданно. Тем более что вокруг не было видно ничего похожего на цель их путешествия. Ни башни, в каких имеют обыкновение прятать принцесс злые великаны, ни иного человеческого жилья. Здесь не было вообще ничего.

Они стояли посреди огромного заснеженного плато, чье однообразие нарушалось лишь несколькими покрытыми ледяной коркой валунами. Гудящая от холода пустота. Яблоко бесстрастно лежало на снегу, блестя позолотой. Гензелю хотелось рассмеяться, но смех наверняка получился бы хриплым и лающим.

Что это? Шутка альвов? Они намеренно заманили доверчивых людишек туда, откуда им уже точно никогда не выбраться?

Несколько минут Гензель с Гретель молча разглядывали белую пустыню с каменными шипами. Они устали настолько, что не было сил выразить разочарование и злость.

— Как думаешь… — наконец смог разомкнуть губы Гензель. — Гарантийный срок у него еще не вышел?.. Нам дадут еще одно такое же, если мы вернем альвам это?

Гретель взглянула на него так, что губы мгновенно прихватило ледяной корочкой, — взгляд смертельно уставшего человека, способного двигаться лишь благодаря остаточному напряжению во внутренних аккумуляторах. Теперь, когда яблоко остановилось, напряжение это стало таять на глазах.

Гретель зашаталась, словно смертельная усталость только сейчас сдавила ее своими когтями. Сколько шагов она еще сможет сделать?.. И сколько шансов у них вернуться к человеческому жилью?

Они так долго плутали по незнакомым горам в метели, что Гензель давно сбился с пути. Здесь не было ни ориентиров, ни направлений. Даже его верное акулье чутье здесь было бесполезно. Окруженные сотнями расселин, кряжей, пропастей, крутых утесов и осыпей, они будут кружить между ними до тех пор, пока в изнеможении не упадут на снег. И рядом с ними не будет милосердного человека с ножом, готового пустить кровь…

Гензель попытался улыбнуться, чтобы ободрить Гретель, но обмороженная кожа лица давно не подчинялась мимическим мышцам. Улыбка вышла оскалом ледяного демона.

— А теперь ты согласна идти обратно, сестрица?

— Пар.

— Что?

— Пар.

Она протянула дрожащую руку, указывая на что-то. На один из больших обледеневших валунов. Сперва Гензель решил, что холод и стресс повредили ее чувства восприятия. Говорят, замерзая, человек до самого конца видит галлюцинации, согревающие его…

— Все в порядке, Гретель, ты…

Она оттолкнула его — и откуда только силы взялись — и упрямо зашагала к валуну, с трудом вытягивая из снега ноги. Гензелю оставалось только следовать за ней. Почти догнав ее, Гензель вдруг замер, выкатив глаза: над валуном и в самом деле поднималась тонкая струйка белесого пара. Захотелось отвесить самому себе оплеуху. Только промерзшая голова от нее наверняка разобьется на куски…

Это и в самом деле был пар. Гензель обошел валун кругом и обнаружил то, чего никак не могло здесь быть, — несколько широких горизонтальных щелей в его боковой поверхности. Из этих щелей и струился пар. Теплый, влажный… Гензель достал кинжал и осторожно постучал по поверхности. Ответом ему был металлический звон. Не камень. Лучше.

Сталь.

— Это похоже на вентиляционный отвод, — сказал он Гретель, смахивая со щелей снежную крупу. — Специальная шахта, чтоб выводить тепло на поверхность.

— Выводить откуда?

— Разве я знаю?.. Там внизу что-то есть. Прямо в скале. И судя по всему, не маленькое. Дай-ка я попробую…

Он просунул лезвие кинжала в щель и осторожно — сталь на морозе становится хрупкой как стекло — потянул. С первого раза не получилось, но он ощутил небольшую податливость стальной решетки, которой был забран теплоотвод. Если осторожно потянуть, расшатывая …

Решетка вывалилась с треском сломанных креплений. Кто бы ни ставил ее, он не рассчитывал на силовое вторжение. И был по-своему прав. Если бы не яблоко, Гензель не обнаружил этого тайника, даже если бы провел на этом плато всю жизнь. Из темноты провала дохнуло приятным запахом горячего металла, ржавчины и талого снега. Что бы там ни скрывалось, оно вырабатывало тепло. Все остальное его сейчас не интересовало.

— Спущусь вниз, — решил Гензель. — На ремне. Если крикну — спускайся следом.

— Не опасно ли это, братец?

Он лишь хмыкнул.

— Опасно, конечно. Почем нам знать, кто и зачем соорудил эту штуку в скале? Но если останемся снаружи, точно долго не протянем. Пусть опасно, зато тепло… А там уже будем думать, куда попали.

Гензель скользнул в узкий лаз, успев порадоваться тому, что скудное питание помогло ему не отрастить объемного живота. Промороженный ремень опасно скрипел, выдерживая его вес, пока Гензель шарил в темноте ногами, пытаясь нащупать выступ для опоры. Но чем ниже он спускался, тем теплее становилось, и тело сладко замирало, сбрасывая с себя ледяное оцепенение, властвовавшее над ним в течение последних недель.

Он спустился метра на полтора, прежде чем почувствовал под подошвами пустоту. Дальше надо было прыгать. В темноту. В неизвестность. В тепло. Да и был ли выбор? Не сидеть же здесь до скончания веков!.. Гензель задержал на всякий случай дыхание — и выпустил ремень.

Мгновение падения, скрип обдираемой с металла ржавчины, пол упруго бьет по ногам — и он уже внизу.

Здесь было не так темно, как он ожидал. И не так тесно.

Он стоял в длинном коридоре, обшитом металлическими панелями и достаточно широком, чтобы по нему могла проехать графская карета. За панелями виднелось оборудование, работающее почти бесшумно, если не считать легкого электрического треска. Какие-то датчики, тумблеры, шкалы, катушки медного провода… Темнота, пусть и не полностью, отступала благодаря лампам, чей свет, размытый, неприятного для глаза фиолетового оттенка, падал на пол и стены.

Технологический тоннель, вот что это такое. Построенный, несомненно, человеком. Грубые лапы цвергов не способны на такую работу, да и не сообразить их полуживотным мозгам ничего подобного. Альвы? Ну, те едва ли стали бы закапываться в землю и жить среди стали и ржавчины — на облаках оно, наверное, комфортнее. Значит, людское. И до сих пор работающее. Подземный завод? Убежище? Станция наблюдения?

Гензель негромко свистнул.

— Спускайся, сестрица!

Гретель едва не свалилась ему на голову — повезло, что успел подхватить. Окоченевшая, конечно, бледная, как сама смерть, но живая.

— Что это, Гензель?

— Трактир, — буркнул он, поглаживая зачем-то плотные резиновые жилы силовых кабелей на стене. — Только посетителей давно здесь не видели… Тс-с-с.

Гретель нахмурилась, но прикусила язык. Когда впереди неизвестность и опасность — первым идет братец Гензель, так было заведено давно. А опасность он здесь нутром акульим чуял. В воздухе не ощущалось свежей крови, но предполагалось что-то другое, тоже тревожное и одновременно манящее.

— Автоматика, — сказала Гретель отчетливо. — Какой-то подземный автоматический комплекс. Может, часть заброшенного завода…

— Что может производить завод, спрятанный так далеко в горах? Да и слишком тихо здесь для завода. Ни тебе шума, ни лязга… На заводах всегда что-то грохочет. А тут — сонное царство…

— Возможно, все ушли отсюда много лет назад.

— Не ушли, сестрица.

— Отчего ты так думаешь?

— Смотри на изоляцию проводов. Очень мало пыли для заброшенного много лет тоннеля. Лампы до сих пор не перегорели. Нет, мы здесь не одни. У этого места есть хозяева. И только Человечество знает, что они испытают, увидев нас.

— Хозяева не всегда рады незваным гостям.

— Помнишь маленькую девочку из сказки? — усмехнулся Гензель, вытаскивая мушкет, заботливо обмотанный мешковиной и перевязанный сыромятными ремешками. — Она заблудилась в лесу и наткнулась на дом трех страшных мулов, огромных и косматых. Но хозяев не было дома, и она вошла. На столе стояла еда, и она похлебала из мисок. Потом от скуки покачалась на стульях. И, утомившись, легла в одну из кроватей спать. Она не знала, что хозяева домика, огромные мулы, скоро вернутся. Один мул взялся за ужин, и вдруг закричал: «Кто ел из моей миски и почти все съел?!» Другой сел на стул и воскликнул: «А кто сидел на моем стуле и поломал его?!» А третий с размаху упал в кровать и завопил…

— «…Кто спал в моей кровати и вымазал ее красной кашей?» — пробормотала Гретель. — С детства не могу терпеть этой сказки. Ты специально рассказывал ее, чтобы меня напугать.

— Пугать младших сестер — древняя законная обязанность всех братьев, — отозвался Гензель, взводя курки по одному. — Но с тобой это не работало. Своими генофокусами ты сама пугала брата до потери пульса…

Порох не отсырел, недаром Гензель столько времени заботился об оружии, предохраняя его от влаги и снега, смазывая топленым салом и чистя от ржавчины. Не термическая винтовка королевских гвардейцев, конечно, но для узких тоннелей и стесненных объемов — как раз впору.

Идти по просторному коридору с плотным полимерным покрытием было не в пример проще, чем тащиться по снежной равнине, пытаясь сохранять дотлевающие крохи тепла. Но Гензель все равно не спешил. Почему яблоко альвов привело их сюда? Какое отношение этот подземный комплекс имеет к похищенной принцессе? И к цвергам, раз уж на то пошло?

Один коридор перетекал в другой, потом раздваивался, обращался целой галереей или утыкался в тупик — все здесь было запутано, словно тропинки в сумрачном лесу. Вокруг была аппаратура, назначения которой Гензель не знал. Приборные щитки, рокочущие шестереночные передачи, гудящие кабели и сложные пульты с великим множеством кнопок — всего этого здесь было с избытком. Были здесь запечатанные отсеки и многотонные двери с цифровыми замками, капсулы лифтов и забранные в стеклянные коробочки тревожные кнопки цвета артериальной крови. Такого не бывает на заводах и фабриках. Больше всего это напоминало…

— Убежище, — тихо сказала Гретель, предусмотрительно держащаяся позади него. — Вот на что это похоже. На какое-то большое подземное убежище. Довоенное.

Об истории королевства Тревирануса Первого Гензель имел самое смутное представление.

— А когда здесь была последняя война?

— Лет сто пятьдесят назад. Бароны состязались между собой в чистоте крови и количестве ракет в арсенале. Победил дед нынешнего Тревирануса Первого.

— Насколько я теперь понимаю, конкурентов он взял не чистотой крови…

Гретель хмыкнула.

— Быстро учишься, братец. Он засыпал конкурентов на престол ракетами и бомбами. Не гнушаясь и генооружием, к слову. Еще сто лет после войны по селам и городам рассказывали про людей с песьими головами и птиц — с женскими…

Акула в душе Гензеля вдруг насторожилась. Она повела тупой мордой, ощущая сквозь толщу воды какое-то подозрительное колебание… Так бывает, когда акула чует жертву, чьи суетливые движения беспокоят ткань моря. Только сейчас это не было похоже на жертву — слишком осторожная, слишком спокойная… Жертвы ведут себя иначе.

— Кажется, хозяева уже знают, что мы здесь, — прошептал Гензель, делая вид, что увлеченно изучает стрекочущие приборные панели.

— Конечно, знают. В месте, подобном этому, не может не быть системы внутренней безопасности. Я думаю, они знают о нас с тех пор, как мы вошли. Сколько их?

Гензель задумался. Акулье чутье говорило ему многое, но универсальным сканером оно не являлось.

— Не знаю. Много. Пять, может, больше. Ведут нас, но подбираются все ближе и ближе. Как тогда, в Лаленбурге. Только здешние ребята более ловкие. И более опасные, пожалуй.

Они шли по широкому техническому коридору, похожему на церковный неф, только роль колонн здесь выполняли огромные вертикальные трубы, тянущиеся, кажется, от самого ядра планеты. Труб этих было много, они обступали идущего со всех сторон, оттого Гензель ощущал себя словно в лесу. Только в этом лесу деревья были из металла, окрашены в грозную бело-алую полоску и имели странные надписи «Контроль давления», «Дренаж 200» или «Гидролиния». В таком лесу ничего не стоит подобраться почти вплотную к беспечной жертве.

— Надо поговорить с ними, — сказала Гретель, придержав Гензеля за рукав. — В конце концов, мы без предупреждения нанесли им визит. А они могут быть не самыми радушными хозяевами.

— Лучше бы им проявить гостеприимство, — пробормотал Гензель.

— Они могут принять нас за врагов. Но мы не враги. Нам нужно лишь узнать, не видели ли в окрестностях принцессу. Или стаю цвергов.

Идея была неважной, но Гензель, скрипнув зубами, решил принять ее в качестве основной. Иногда не лишне размять в драке кулаки, но если имеешь дело с незнакомцами, а за спиной — беззащитная сестра… Может, действительно лучше сперва поговорить. В конце концов, разговор его ни к чему не обязывает. Любая беседа становится только интереснее, когда вытаскиваешь мушкет и засовываешь его ствол собеседнику в рот.

— Эй, вы! — крикнул он, убрав мушкет под мышку и приложив ладони ко рту. Трубы вокруг него неприятно и низко зазвенели, точно треснувшие бокалы. — Встречайте гостей! Мы пришли с миром. Я и… моя сестра. Мы не хотим вам вреда. Мы ищем принцессу Бланко Комо-ля-Ньев, может, вы знаете такую?

«Ага, как же, знают, — подумал он, демонстративно прижимая мушкет локтем к боку. — Небось, они уже шесть лет носят обувь из ее кожи. А мы тут цвергов каких-то ищем…»

— Мы не причиним проблем! — крикнула Гретель тонко. — Напротив, мы можем вам помочь. Помощь за помощь!

Гензель ощущал движение. Он чувствовал затухающие вибрации вокруг себя, и чутье хладнокровного хищника, для которого любой след в окружающем море был следом или жертвы, или опасности, подсказал ему, что любезные хозяева подобрались еще ближе. Хозяева редко так делают, когда собираются пожать гостю руку и предложить ему обогреться с дороги. И уж конечно хозяева редко рассредотачиваются таким образом, чтобы держать гостя отрезанным со всех сторон. Возможно, в горах другие представления о гостеприимстве?..

Кожа между лопатками зудела от сдерживаемого напряжения. Гензель ощущал верткие язычки опасности, прикасающиеся к нему и мгновенно втягивающиеся. Он чуял разлитую в воздухе злость, особенное чувство, от которого хмелеешь мгновенно, как от бутылки молодого вина. Злости было много, настолько, что она обжигала похлеще мороза. От нее даже воздух казался густым и наэлектризованным. И эта злость скопилась здесь не случайно. Она была обращена против них. Она кружила вокруг, словно притянутая их собственным излучением.

— Сейчас бросятся, — спокойно сказал он Гретель. — Держись от меня подальше, а лучше вообще спрячься.

— Я геноведьма, — сказала она с неуместным достоинством.

Она не чувствовала опасности. У нее был дар к геномагии, но инстинкта хищника не было. А у Гензеля не было времени спорить. Он легко оттолкнул Гретель к стене, туда, где она не станет мешаться под ногами.

И почти тотчас ощутил: пора.

13

Он успел встать поудобнее, равномерно распределив массу тела. Мушкет сжат в обеих руках, но опущен вниз, создавая впечатление, что он не готов к бою, а расслабленно изучает пол. Очень обманчивое впечатление.

«Готова?» — спросил он акулу, затаившуюся у самой поверхности. Та ничего не ответила. Лишь блеснули ртутью ледяные, не умеющие выражать чувств глаза. Глупый вопрос. Она-то всегда готова…

Существо возникло перед ним внезапно, так быстро, словно не выскочило из-за трубы, а было вклеено невидимым монтажером в кинопленку. Вот перед Гензелем никого нет, и вот уже стоит оно — сутулое, обросшее грязно-серой шерстью, со свисающими до пола руками, увенчанными когтями, тяжелыми и кривыми, как лезвия плуга. Лицо — странная пародия на человеческое, с искаженными и пугающими чертами. Челюсть необычно широка и тяжела, а нос, напротив, вдавлен в лицо, почти плоский. Больше сходства с обезьяной, чем с человеком. И сходству этому не мешает даже нелепая, почти человеческая борода, торчащая пучком жесткого серого волоса.

Цверг. Вечно голодная тварь.

Кровожадный подземный карлик.

Он бросился на Гензеля молча, без рыка и возгласа. Десятилетия охоты в подземельях, где эхо может превратить в громкий отзвук даже шелест песка под ногами, научили его убивать тихо. От Гензеля его отделяло лишь три или четыре шага. И цверг не намеревался терять времени.

Он метнулся вперед — одним мягким движением, по-крысиному, и тоже совершенно беззвучно, растекся по воздуху серой молнией. Это у него тоже вышло очень ловко. Никаких высоких прыжков, никаких лишних движений. Мгновенно, пока противник не успел отреагировать, ударить всем весом его в живот, перевернуть и немедля полоснуть когтями по незащищенной плоти, вскрывая ее крест-накрест, выпуская наружу сладкий и горячий человеческий сок…

Гензель увидел глаза цверга и на краткий миг, измерить который не способен даже самый точный королевский хронометр, вгляделся в них. Глаза были золотистыми, почти огненными, и в них не было ничего человеческого. Животная ярость, упоение боем и предвкушение крови. Это существо желало разорвать Гензеля на дюжину кусков, чтобы потом, урча от наслаждения, пожирать их, перемалывая кости огромными желтоватыми зубами. Не человек — лишь жалкая, уродливая и голодная его копия.

Мозг цверга, неразвитый и слишком просто устроенный, не был способен на долговременное тактическое планирование. Но у него было то, что отличает всякого хищника: интуитивное и безошибочное чутье зверя. Он ожидал, что Гензель в попытке уклониться отступит в сторону или попятится. Он был готов к этому. Ни одному человеку не уклониться от когтей цверга, когда тот совершил свой бросок. Цверг знал, что последует за этим. Хруст слабых человечьих костей, затухающий вскрик и…

Гензель не стал отступать в сторону. Ухмыльнувшись в искаженное от адреналинового опьянения лицо цверга, он неожиданно сделал шаг вперед, прямо навстречу ему.

Кто-нибудь когда-нибудь видел убегающую от боя акулу?..

Стволы мушкета вскинулись вверх, резко, как сработавшая ловушка. И встретили цверга точно на середине его прыжка, оборвав так и не дошедшую до конца траекторию. Тяжелая сталь ударила его прямо в лицо, разрывая кожу, выбивая зубы и ломая прочные кости. Удар получился хорошим, четким и лаконичным. И очень мощным. Цверг серым комом свалился на пол, по-звериному взвыв. Морда его, когда-то имевшая отдаленное сходство с человеческим лицом, теперь утратила всякое с ним подобие — залитое кровью крошево с неровными провалами глаз. Нижняя челюсть оказалась переломанной пополам и повисла, подобно сломанному пролету моста, обнажив обломки зубов и вяло ворочающийся в пасти язык.

Цверг был ошарашен. Даже не болью, его нервная система не считала боль чем-то шокирующим или страшным. Он был потрясен неожиданностью. В отлаженном за много лет ритуале охоты что-то произошло не так. Случилось то, чего не могло случиться, что-то невозможное и оттого пугающее.

Цверг был силен. Даже после такого сокрушающего удара его тело было готово к бою. Оно зашевелилось, загребая несуразно большими когтистыми лапами, пытаясь подняться. Несомненно, человеку просто повезло. Он просто чуть более ловкий, чем его слабые сородичи, полные сладкого человеческого сока. Это не поможет ему.

Цверг заворчал, пытаясь оторвать от пола залитую кровью голову, но не успел. Потому что сверху на загривок вдруг обрушился тугой ком плотной боли, и во всем теле вдруг захрустело, да так оглушительно, что все звуки в мире вдруг сами собой погасли, да и сам мир, мгновенно набравшись багровых оттенков, стал, подрагивая, отползать куда-то в сторону…

Гензель поднял мушкет, прикладом которого размозжил цвергу основание черепа, и удовлетворенно кивнул сам себе. Опасность, жгучим электрическим полем окружившая их с Гретель, не пропала. Напротив, теперь он еще сильнее ощущал чужую ненависть. Как заведено у цвергов, первым часто нападает самый молодой в стае. Еще одна неказистая хитрость, выработанная их куцым разумом. Первый нападающий рискует сильнее прочих. Опытные самцы могут позволить себе бить добычу наверняка, пользуясь тем, что она отвлечена или изранена.

— Следующий, — коротко выдохнул Гензель, крутя в руках мушкет, подобно церемониймейстерскому жезлу. — Ну, хозяева! Невежливо заставлять гостей ждать!

Опасность отозвалась мгновенно, точно этого и ждала. Ужалила сразу несколькими языками, с разных сторон. Одного цверга Гензель заметил сразу — он выскочил по правую руку, прижавшийся к полу, с оскаленными зубами. Этот действовал хитрее и осторожнее. Видно, видел смерть своего собрата и не торопился бросаться на опасную сопротивляющуюся добычу. Значит, компаньоны где-то рядом.

Второй подкрадывался сзади, все время оставаясь за трубами, Гензель слышал шорох, с которым жесткая шерсть цверга касалась окислившегося старого железа. Третий… Инстинкт впрыснул в кровь дозу обжигающего адреналинового яда — третий был сверху!

Он держался под потолком, впившись сильными руками в плети свисающих силовых кабелей, и ждал удобного момента. Не успел голос Гензеля затихнуть, отраженный металлическим эхом искусственной пещеры, как цверг сорвался со своего места и устремился вниз. Пусть ростом он был ниже человека, массы его тела должно было хватить, чтоб смять любое существо, превратить его в кучу мяса со сломанными, торчащими наружу костями. Проверенный прием, уже не раз помогавший цвергу первым добираться до добычи.

Ему не хватило полсекунды.

Хрупкий человек был уже совсем близко, настолько, что цверг чувствовал запах чужого пота и грязи. Один рассчитанный удар — и человек с треском сломается, подобно молодому дереву, на которое уронили многотонный валун. Но той полсекунды, которой не хватило цвергу, хватило человеку, чтобы вскинуть вверх свою нелепую металлическую палку. Это ничем не могло ему помочь, даже держи он в руках острое копье, и цверг сгруппировался перед падением, чтобы наверняка закончить бой одним ударом.

А потом все огни ада с раскалывающим голову грохотом вдруг прыснули ему в лицо — словно кто-то изо всех сил дунул в полный шипящего угля камин.

Цверг завизжал от боли — ее вдруг оказалось так много, что даже его неразвитая нервная система испытала подобие короткого замыкания, поймав одновременно сотни пульсирующих сигналов. Сигналы были от тела, которое сообщало о множественных ранах. Вырванные куски мяса, пылающие ожоги, вывороченные и расколотые кости, лопнувшие внутренние органы.

В этом предупреждающем сигнале, озарившем последние секунды жизни цверга, не было необходимости. Он был уже мертв, но тело еще не успело понять этого, вшитые в геном инстинкты тщились заставить его дышать и жить. Будь инстинкты на уровне человеческих — они безропотно позволили бы куску выпотрошенного мяса, бывшему когда-то цвергом, испустить дух. Но цверг пытался жить еще несколько секунд — все то время, которое потребовалось его телу, чтобы перекатиться набок и замереть. В двух шагах от человека с дымящейся железной палкой.

На мертвого цверга Гензель взглянул лишь краем глаза. Двойной выстрел картечью на близкой дистанции был страшен. Подхватив цверга в воздухе, пороховой выдох мушкета почти разорвал его на части, усеяв клочьями внутренностей и бледно-серыми лохмотьями кожи металлические трубы, стены и пол. В воздухе отвратительно пахло горелой шерстью, ее тлеющие ворсинки кружились вокруг подобно снежинкам в метель. Цверга едва не разорвало надвое — сдвоенный сноп картечи прошел сквозь серое жилистое тело без всяких затруднений. Покрытое дымящимися дырами, оно шлепнулось на пол безвольной медузой и откатилось в сторону.

Сильнейший удар в бок заставил Гензеля потерять равновесие и отскочить в сторону. Повезло. Третий цверг, разъяренный гибелью своих собратьев, не догадался использовать когти, способные вспороть человека от промежности до горла одним коротким взмахом. Но его кулаки своей тяжестью могли бы посоперничать с молотом кузнеца. И кулаки эти мелькали перед лицом Гензеля со впечатляющей скоростью. Несколько раз цверг задевал его, но удары выходили смазанными, не способными выбить сознание или обрушить на пол.

— Гензель!

Гретель не требовалось сообщать ему детали. Напряженное чутье Гензеля ощущало пространство вокруг себя как водную поверхность, в которой ежесекундно перемещалось множество тел. Некоторые тела были большими и холодными, их вибрацию он игнорировал, фиксируя лишь местоположение в пространстве. Другие были теплыми и резко движущимися. За ними Гензель следил, за всеми одновременно. Их было полдесятка, не меньше. И сейчас сразу два решили подобраться к нему сзади, пока он пятился от ударов их сородича.

Не глядя, он вслепую рубанул за спину мушкетом, точно стальной тростью. Приглушенный хруст кости подсказал ему, что удар достиг цели, а рев боли, последовавший мгновением позже, — что цверг оказался в достаточной мере впечатлен. Противник с переломанной лапой, безвольно повисшей вдоль тела, шарахнулся в сторону, но его приятели не собирались отказываться от подставившей спину добычи.

Гензель услышал треск ткани и с опозданием, лишь отскочив в сторону и выхватив из ножен кинжал, почувствовал жжение в правом боку. Не удержался, скосил глаза. Полушубок разорван, дублет на боку змеился рваным разрезом, из которого сочилась карминовая капель. Боли не было — акульи инстинкты отсекли ее, выдавив за грань восприятия. Не до нее.

Цверг мгновенно полоснул еще раз. Его кривые зазубренные когти, похожие на пролежавшие много лет в земле гвозди, зашипели по меху полушубка, вырывая из него клочья и вспарывая по шву. Очень быстро. Очень ловко. Не блокируй Гензель удара ложем мушкета — сейчас его рука уже валялась бы отдельно от тела, радуя наседающих со всех сторон карликов багровыми фонтанами крови.

Движения Гензеля не были ни грациозны, ни изящны. Он двигался экономно, в резком прерывистом темпе, в котором не было ничего от плавной завораживающей красоты признанных фехтовальщиков и завзятых бретеров. Попытайся кто-то в таком же стиле изобразить поединок на сцене театра его величества — такого наглеца, без сомнения, освистали бы. Но такова уж природа боя, что красота ее — особого свойства. Неопытный глаз бессилен ее разглядеть.

Бой — не танец, не балетное искусство, не цирковое выступление элегантных гимнастов. Бой — это хрип воздуха в легких, скрежет стали по кости, звенящие выпады и острый запах пота. Бой — это резкие движения, в которых нет ни капли грации или изящества. Бой — это звон натянутых до предела сухожилий, горячий пар свежей крови, выпущенной на свободу, и хруст стиснутых до крошева зубов.

Цверг, полоснувший его по боку, обрадовался успеху и сунулся слишком близко. Животный инстинкт говорил ему, что добыча, которой пустили кровь, уже почти мертва. Чужая кровь — это слабость. Кровь — предвестник чужой смерти. Глашатай скорой победы. У цверга не осталось времени, чтобы понять собственную ошибку. Кинжал Гензеля, прячущийся в тени предплечья, как гадюка под древесной корягой, шипящей молнией прыгнул вперед и рассек живот цверга наискосок снизу вверх. Серый мех на глазах стал набухать багровой жижей, потемнел. Следующим ударом Гензель вогнал длинное узкое лезвие цвергу под подбородок, прямо сквозь его нелепую бороду. Ничуть не изящный удар. Хрустнуло, голова цверга дернулась вверх-вниз — и тело мгновенно обмякло.

Удары сыпались со всех сторон. Обезумев от запаха свежей крови, цверги лезли на него всей стаей, от резкой вони их выделений сжимался желудок. В какую сторону ни глянь — везде ощерившиеся пасти и полные животной ярости глаза. Сколько их здесь?.. Полдесятка?.. И сколько он сможет продержаться в этом водовороте когтей и зубов?..

Об этом Гензель не думал. Он вообще ни о чем не думал, позволив телу подчинить себе разум без остатка. Акула ловко и хладнокровно убивает не потому, что долго это планирует или рассуждает. А просто потому что она такой создана.

Кто-то из цвергов попытался ухватить его за плечо. Гензель рефлекторно клацнул зубами, ощутив во рту тошнотворно-солоноватую чужую плоть и клочки шерсти. Пальцы цверга посыпались на металлический пол. А секундой позже на полу оказался и их неудачливый хозяин вперемешку с собственными внутренностями — кинжал Гензеля перечеркнул его брюхо жирной алой чертой.

Это было жуткое и кровавое акулье пиршество. Холодная ярость схватки опьяняла, но Гензель не ощущал кипящего адреналинового притока. Он действовал с леденящим спокойствием, пугающей нечеловеческой целеустремленностью. Словно и не сражался, а просто методично выполнял свою биологическую задачу. Ощутив это, даже цверги утратили напор. Казавшаяся слабой добыча обернулась стальным капканом с чудовищными, не уступающими их собственным, зубами.

Да и осталось их куда меньше. Из всей стаи уцелело трое, как механически отметил Гензель, и эти трое уже не выглядели уверенными в своих силах. У одного сломана рука, у другого дырка от кинжала в боку, третий явственно хромает. Но это уже не имело значения. Гензель знал, что уйдет отсюда только тогда, когда закончит дело и все цверги превратятся в остывающие на полу туши. Никто в здравом уме не станет оставлять за спиной цвергов. Он уже приподнял мушкет, собираясь разнести голову одного из уцелевших карликов оставшейся в стволе пулей, но тут случилось то, чего обычно не случается в бою.

— Стойте! Немедленно стойте!

Голос был женским, взволнованным, тонким, совсем не похожим на спокойный и рассудительный голос Гретель. Потому что это кричала не Гретель. Гензель уставился на худую фигурку, замершую в дверном проеме. Эта заминка могла бы стать причиной его мгновенной смерти, если бы цверги ею воспользовались. Но они, точно домашние псы, услышавшие голос хозяина, тоже остановились, взволнованно приподняв свои страшные бородатые морды, перепачканные липкой слюной.

— Что же вы наделали! О… Хватит!

Девчонка. Бледная, почти как Гретель, но, может, так лишь кажется в электрическом свете подземелья... Совсем молодая — лет пятнадцати, не больше того. Фигурка угловатая, как у подростка, не успевшая налиться мягкой женственностью, но стройная. Лицо показалось смутно знакомым. Вроде бы черты непримечательные, заострившиеся, но что-то знакомое было в этих серых глазах…

Гензель вдруг вспомнил эти глаза. Он видел их в зеркале королевы-мачехи, только там они были смешливыми, ребячьими, а сейчас горели совершенно взрослой ненавистью.

— П-принцесса Бланко… — выдавил он, забыв про боль и забыв, что все еще целится из мушкета в голову цверга. Да и тот замер уродливой серой статуей.

— Ее королевское высочество принцесса Бланко Комо-ля-Ньев! — отчеканила девушка с неожиданной решительностью, в глазах сверкнули колючие черные молнии.

Одета она была не по-королевски. Пожалуй, даже скромное шерстяное платье королевы-мачехи, напоминающее монашескую рясу, смотрелось по сравнению с нарядом принцессы Бланко бальным облачением. На ней был помятый и выцветший комбинезон, из тех что носят обыкновенно техники и инженеры, перетянутый в талии грубым ремнем, вдобавок потрепанный и явно великоватый по размеру. Судя по пятнам масла и потертостям, комбинезон этот использовался регулярно и часто — и явно не для прогулок по саду. Впрочем, какой уж под землей сад…

Принцесса Бланко быстро побежала к ним, не обращая внимания на лужи крови и распростертые тела. На ее лице застыла боль — та искренняя юношеская боль, которую невозможно смягчить никакими мимическими мышцами или сгладить макияжем. Она смотрела на распластанных мертвых цвергов с таким выражением, словно они были ее любимыми домашними питомцами, а то и членами семьи.

Возле одного из тел она присела, приложив ладонь к покрытой грубой серой шерстью шее. И отняла ее, не обнаружив следа сердцебиения. Она даже не думала о том, как бы не испачкаться в крови. Когда принцесса Бланко поднялась, лицо ее было серым от ненависти, как обожженная сталь, а предплечья — багряными от крови.

— Прочь! — крикнул Гензель, обнаружив, что она перекрывает ему прицел. Три уцелевших цверга, обмершие было от ее крика, зашевелили носами, их ужасные когти пришли в движение, будто перебирая струны. — В сторону, талассемия вас раздери!..

Не успеть, он понял это сразу. В стволе последний заряд. Хватит на одного цверга, если удачно угодить. Но двух других не остановить, слишком уж они близко к принцессе. Мгновение — и щуплая фигурка в перемазанном комбинезоне превратится в окровавленную ветошь, разбросанную по полу.

Цверги шагнули ей навстречу. Значит, осталась половина мгновения…

Но половина мгновения закончилась, а принцесса все еще была жива и невредима. Трое цвергов, глухо ворча, прижались своими страшными телами к ее ногам, мгновенно сделавшись кроткими и тихими, как щенки. Они даже не пытались ее поцарапать, когти, которыми можно было разорвать человеческое тело вдоль, тихо скрежетали об пол. Принцесса, всхлипывая, гладила их по жутким мордам, по ушам, по шеям.

— Ох, Человечество! — выдохнул потрясенный Гензель, чувствуя себя оглушенным, сбитым с толку, растерянным. — Я думал, они растерзают вас в клочья!

Она подняла на него глаза. И Гензель вдруг ощутил желание попятиться. Которого не испытывал, даже когда его со всех сторон осаждали разъяренные цверги.

— Стреляйте, — принцесса поднялась на ноги, вперив в Гензеля белый от ненависти взгляд. — Вот я, перед вами. Стреляйте! Вы же за мной явились? Давайте! Застрелите меня, как этих несчастных!..

Принцесса шагнула к Гензелю, прямо на ствол мушкета. Бесстрашно, точно оружие в его руках было не опаснее прогулочной трости. Лицо затвердело, в глазах пылает холодный огонь ярости и презрения, по-подростковому небольшая грудь выпячена — ни дать ни взять и впрямь ожидает выстрела.

Гензель попятился от нее и опустил мушкет.

Безумная принцесса. Ручные цверги. Ради Человечества, что здесь происходит?..

— Позвольте… Ваше… кхм… Высо…

Момент составить о себе благоприятное впечатление был упущен. Витиеватые фразы дворцового этикета путались на языке, к тому же Гензель еще не вполне представлял, что должен ими выразить. Раскаяние — за то, что убил нескольких кровожадных чудовищ? Радость от встречи с представителем королевского рода? Может, надо каким-то образом засвидетельствовать почтение?..

— Стреляйте! Ну! — крикнула она зло и звонко. — Вы же за этим пришли? Поздравляю вас! Вы оказались лучше всех отцовских охотников! Нашли! Наверно, вы профессионал, верно? Чертов проклятый профессионал, так?

«Сумасшедшая девчонка! — подумал Гензель, не зная, куда деть оружие и пытаясь озлобиться в ответ. Окровавленный кинжал словно нарочно отказывался лезть в ножны. — Наверно, одиночество, страх и голод лишили ее разума…»

Однако разум в глазах принцессы Бланко присутствовал, и Гензель явственно видел это. Впрочем, презрение и злость были не менее явственны. Он ощутил себя так, словно это он находится на прицеле мушкета. Цверги, переминаясь с лапы на лапу, молча стояли за спиной ее высочества — ну точно придворная свита.

Кажется, пора было внести хоть толику ясности в эту безумную картину.

— Стойте! — сказал Гензель решительно, даже мушкет выставил прикладом вперед, в жесте нарочитой покорности. — Слышите, вы? Никого я не собираюсь убивать. Я имею в виду, если никто не покусится на мою шею…

— Да? — презрение окатило его — будто в лицо плеснули грязной воды из ведра, в котором служанка с постоялого двора мыла тряпки. — Вы хотите сказать, что не собираетесь меня убить?

— Вы раскусили меня, — буркнул Гензель, не зная, как на все это реагировать. — Сейчас как раз охочусь на юных девиц. Очень ходовой товар в Лаленбурге. Особенно ценятся светленькие. А вашу косу я собираюсь прибить к лучшему щиту для охотничьих трофеев. Буду хвастаться перед друзьями, какой редкостный экземпляр мне попался в горах… Вы не обидитесь, если я скажу им, что вы были двух метров ростом, а когти у вас как у вулвера?

Косы у принцессы Бланко не было — густые волосы цвета легкой ржавчины она стригла коротко, по-мужски, явно не глядя в зеркало.

Но эффект от слов Гензеля все же был налицо — принцесса в некотором недоумении остановилась. Замешательство, овладевшее ею, притушило ненависть. Может, лишь на миг, но и это показалось Гензелю добрым знаком.

— Кто вы? — вдруг требовательно спросила принцесса. — Ваше лицо мне незнакомо. Королевский егерь? Вольный охотник? Или просто наемный убийца?

— Меня зовут Гензель. А вот это — моя сестра Гретель. И клянусь сорока шестью хромосомами, ваше высочество, никаких планов касательно вашего убийства я не строил. Я не убийца.

— Не убийца?.. — она взглянула на неподвижные тела цвергов, и голос ее вновь наполнился ледяным презрением. — Вы только что хладнокровно и безжалостно убили четырех моих друзей. Это ли не признак убийцы?

— Ваши друзья — кровожадные цверги, которые собирались разорвать меня на части. Верите или нет, но это была самооборона. Мне лишь посчастливилось быть немного быстрее.

— Они никогда не обидят человека!

Гензель молча показал прореху на дублете. Кровь уже запеклась на ребрах, а вот боль пришла только сейчас.

— Это же цверги, а не домашние питомцы, — пояснил он, морщась. — Если они видят человека, то не раздумывают. А мы с сестрой, судя по всему, вторглись в то место, которое они считают своим логовом. Стая не рассуждает. Это биологические автоматы, чудовища, генетически выведенные убийцы…

Он едва не прикусил язык, когда она, протянув руку, легко похлопала одного из цвергов по голове. Гензель готов был поклясться, что в этот момент цверг ухмыльнулся.

— Биологические автоматы? — насмешливо и зло спросила принцесса. — Вы уверены в этом?..

— Я мало в чем уверен с тех пор, как оказался в Лаленбурге, — пробормотал Гензель, чувствуя себя ужасно глупо и неуютно. — Я даже не уверен в том, что знаю, где нахожусь.

— Явились, чтобы меня убить, и даже не удосужились провести разведку?

Гензель медленно вздохнул, пытаясь найти правильный ответ. Это оказалось непросто.

— Он не убийца, — молчавшая до этого момента Гретель остановилась возле него. — Если бы он по какой-то причине хотел убить вас, он сделал бы это прямо сейчас.

Логика геноведьмы, кажется, произвела некоторое впечатление на принцессу. По крайней мере, неприкрытая враждебность в ее взгляде немного смягчилась. Не пропала, но сделалась не столь острой.

— Кто вы?

— Гретель. Геноведьма.

От Гензеля не укрылось то, как вздрогнула принцесса при этом слове. Люди нередко вздрагивали, стоило Гретель взглянуть им в глаза. Иные, не таясь, даже осеняли себя знамением священной двойной спирали и шептали молитву от сглаза. Но реакция Бланко показалась ему другой. Это был испуг какого-то иного рода. Так пугается не взрослая девушка, так пугается ребенок, вдруг увидевший под кроватью горящие глаза того, кто долго мерещился ему в ночных кошмарах.

— Все в порядке. Мы не причиним вам зла, ваше высочество. Мы с братом оказались здесь случайно и не по своей воле. Искали укрытие от холода. И мы приносим свои извинения. За вторжение и за… то, что произошло. И мы действительно не знаем, где находимся.

Удивительно, но голос Гретель произвел на принцессу благоприятное впечатление. Может, как раз потому что звучал монотонно и безжизненно. Это успокаивало.

— Это крепость, — неуверенно сказала принцесса. На пришельцев она все еще глядела настороженно, точно и сама была много лет прятавшимся в укромном месте диким зверьком, ослепленным внезапным светом. — Подземный защитный комплекс. Названия у него нет, а номер едва ли вам что-то скажет.

Гензель присвистнул.

— Не самое подходящее место для крепости. Крепости строят в городах, а не в безжизненных скалах. От кого здесь обороняться, от снега?..

Принцесса недовольно дернула плечом. Жест не девушки, но подростка, которого заставляют говорить на неинтересную ему тему. По всей видимости, в этой крепости не имеется штатного церемониймейстера, который привил бы ее величеству необходимые манеры.

— Этой крепости много лет, а построили ее еще до войны. Только потом забросили. А я нашла.

«Превосходное место для особы королевского рода, — язвительно подумал Гензель. — Но чего-то ему все-таки недостает для лоска. Быть может, бархатных портьер и золоченых колонн?..»

— Чему вы улыбаетесь? — подозрительно спросила Бланко.

— Извините, ваше высочество, больше не буду. Моя улыбка скверно действует на девушек. И на любую живность, у которой есть глаза.

— У вас ужасные зубы.

— А у вас ужасное воспитание, — парировал он. — Я думал, особы королевской крови куда вежливее встречают гостей.

— Я… Я не видела людей много лет. Иногда мне кажется, что целую вечность.

— С вашего исчезновения прошло шесть лет, — осторожно сказал он. — Весьма большой срок. Немудрено позабыть об обычаях гостеприимства.

Принцесса Бланко нахмурилась. Чертами лица она не походила ни на отца, ни на мать — катастрофически не хватает породистости, царственности. Ни дать ни взять обычная городская девчонка — из тех, что служат с малых лет на фабриках, смазывая агрегаты и копаясь в механических потрохах огромных машин. Перепуганная, разозленная, смущенная и колеблющаяся одновременно. Как и любая девчонка на ее месте и в ее обстоятельствах.

Она была зла — и Гензель вполне понимал ее чувства. А еще она была испугана этим внезапным вторжением и кровопролитием, которое за ним последовало. А еще она испытывала любопытство — в конце концов, Гензель с Гретель были первыми людьми, которых она увидела за шесть лет. Почти треть своей недолгой жизни.

Шесть лет в подземной норе в обществе стаи цвергов? Удивительно, как она вообще сохранила рассудок!

Гензель совершенно не разбирался в геномагии, как и во многих других вещах. Но в женщинах он уже немного разбирался. И давно подозревал, что перед любопытством бессильна любая представительница слабого пола, вне зависимости от того, один процент в ее геноме порченой крови или сорок, во дворце она живет или в лачуге. Просто есть вещи, изменить которые бессильна сама природа.

— Ладно, — милостиво кивнула принцесса Бланко, неумело пытаясь сохранить на лице выражение царственной надменности. — Наверно, я позволю вам провести здесь какое-то время.

Гензель с трудом удержался от ухмылки.

— Спасибо, ваше высочество, — искренне сказал он. — Мы с сестрой очень вам признательны. И если вы не против, для начала мы бы хотели отдохнуть. Нет ли здесь комнат с кроватями?..

14

— …Она и в самом деле очень велика. Мне не хватило шести лет, чтобы побывать во всех ее уголках. Строили в старые времена, при моем прадеде, наверно, тогда любили… массивную архитектуру. Даже если это автоматизированное убежище, оснащенное целой кучей оружия. Наверно, здесь может укрыться несколько тысяч человек.

— Значит, от тесноты вы не страдали?

— Нас было восемь, — принцесса беспомощно улыбнулась. — Я и семь цвергов. Не самая большая компания.

— Эта крепость… — Гензель в задумчивости поскреб ногтем обод опустошенной консервной банки. — Откуда она взялась? Кто-то же ее построил?

— Скорее всего, кто-то из мятежных баронов. Тех, что воевали против моего прадеда, Карстена Четвертого.

— Но крепость не пригодилась.

— Выходит, что так. Война отгремела, мятежные бароны пали, а крепость осталась никому не нужна. Поэтому ее попросту законсервировали и бросили. На мою удачу. Ешьте смелее, сударь Гензель, не бойтесь за мои запасы. Я же говорю, крепость была снабжена всем необходимым для поддержания огромного гарнизона. У меня в подвалах сотни тонн припасов. Преимущественно, конечно, солдатские рационы. Уж извините, что не могу вас угостить фаршированной куропаткой или зайцем в вине…. Постепенно я и сама привыкла к этому рациону. Все сбалансировано, сытно и вкусно. А от изысков дворцовых поваров меня частенько мучила изжога…

Гензель с готовностью распечатал очередной рацион. Еда была выше всяких похвал.

Запечатанные армейские галеты, произведенные еще до того, как прадед Гензеля и Гретель встретился со своей будущей женой, тубы с энергетическими напитками, мясные консервы, даже овощи и фрукты. Это тебе не сушеное мясо, окаменевшее от мороза… Еды здесь было вдосталь, хватит на двадцать лет осады.

— Значит, кто-то планировал отсидеться под землей, переждав каскады фугасных и генетических бомб? — уточнил Гензель, разрывая ячменную лепешку, такую мягкую, будто только часом раньше ее вынули из печи.

— Не отсидеться, — возразила принцесса, наблюдая за тем, как гости жадно поглощают еду, и бездумно кроша галету в собственную тарелку. — Это не старый подвал, в котором можно переждать бомбардировку. Это самая настоящая крепость. Чего-чего, а оружия здесь хватает. Оно, правда, спящее, но… Наверняка его можно пробудить. У меня не было необходимости проверять.

Старательно пережевывая сочный консервированный эскалоп, Гензель подумал о том, что все это оружейное старье, набитое в крепость, против королевской армии с ее термическими орудиями и бронированным мехосами выдержит не больше получаса.

И о том, что крепость, в сущности, не более чем огромный анахронизм, реликт, продукт иной эпохи, когда люди уповали на толстые стены и крепостные рвы. Но вслух говорить ничего этого не стал. Отчасти из-за того, что не хотел нарушать иллюзии юной принцессы о надежности ее убежища. Отчасти — из-за того, что у него был занят рот.

Гретель ела медленно, крошечными порциями, словно и не она голодала в горах днем раньше. Она предпочитала слушать, тем более что принцесса, отошедшая от первоначального испуга, уже не замыкалась в себе после каждого вопроса. Напротив, она явно оттаяла и теперь, восседая с ними за одним столом, определенно ощущала себя куда менее скованно. Все-таки правду говорят, ничто так не сближает людей, как совместная трапеза…

— Здесь есть не только оружие. Еще склады, фабрики, аппаратура связи… Ах, да, вы, сударыня, геноведьма, верно? Думаю, вам понравится здешняя лаборатория. Она не очень велика и, наверно, уже прилично устарела, но может вам пригодиться. Кстати, там даже есть функционирующий гроб. Представляете себе?

Гензель аккуратно поднял со стола пальцем крошку от лепешки, механически закинул в рот и лишь затем спохватился:

— Что есть? Гроб?..

— Ну да. Признаться, однажды я чуть было им не воспользовалась. Знаете… — принцесса вдруг смутилась, отвела взгляд. — Когда начинаешь думать о том, что всю жизнь придется провести под землей, в обществе семи цвергов, а тебе нет и двенадцати, о том, что больше никогда не увидеть солнца… Ох, извините. Когда-то давно, еще во дворце я читала сказку про одну принцессу, которая заснула мертвым сном и спала много веков, до тех пор пока прекрасный принц не пробудил ее поцелуем. Вот я и подумала…

— Это было в Офире, — перебила обычно молчаливая Гретель, разглядывающая хлебную корку с таким видом, точно это был таинственный препарат, еще не прошедший лабораторных испытаний и не заслуживший доверия. — Была и принцесса, и принц. Но поцелуя не было. В эту историю слухами было привнесено много искажений. Но я могу рассказать ее — в таком виде, в каком она заслуживает доверия.

— Гретель! — Гензель искренне надеялся, что его щеки не изменят предательски цвета. — Как ты можешь рассказывать это ее высочеству?

— А что? — с искренним удивлением спросила Гретель. — Ее высочество — взрослая половозрелая женщина, пора ей знать, из какого материала сооружают часто детские сказки… Вы не против?

— Я?.. Нет-нет, конечно нет. Рассказывайте, прошу вас.

— Так вот, спящая принцесса и верно была. Старое проклятье одной злобной геноколдуньи, которую мы с Гензелем… Впрочем, это лишнее. Он сам расскажет, если пожелает. Колдунья наслала на принцессу генетическую болезнь, которая погружает мозг в сон и со временем убивает его. Полное разложение нервной ткани, но со стороны человек кажется спящим. Овощ на троне. Однако же принцессе повезло. Ее собственные генетические дефекты — к слову, весьма причудливые и множественные — выработали своего рода противоядие. Она действительно спала, и мозг ее остался цел, однако никакое средство не могло пробудить ее. Полная потеря моторики, ощущений, реакций на раздражители. Опечаленные король с королевой возвели для нее в глухом лесу персональную опочивальню, где она и спала десятки лет…

Принцесса внимательно слушала. Впрочем, когда слушала, она ничуть не походила на ее высочество, а выглядела так, как и полагается выглядеть всякой юной девушке, когда она слышит что-то интересное и романтическое. Даже глаза загорелись. Только теперь это был отнюдь не гнев.

— Но принц пришел? — жадно спросила она.

— Пришел, — кивнула Гретель, равнодушно катая по тарелке кусок сублимированного мяса. — Но целовать никого не стал. Он сразу скинул панталоны и…

— Ох! — принцесса широко распахнула глаза. — Вы имеете в виду, он…

— Ну да. Думаете, случайно принцы окрестных королевств передавали друг другу координаты этой сокрытой в глухом лесу опочивальни?.. И время от времени по очереди наведывались к ней?

Принцесса Бланко прижала руку ко рту. Будь она одета в кружева, шелка и бархат, жест мог бы выглядеть даже царственным. Но промасленный комбинезон основательно портил впечатление.

— Сорок семь хромосом! — воскликнула она, окончательно разрушая образ. Подобные выражения едва ли были знакомы ей от королевских учителей, чаще их употребляют в трактирах и постоялых дворах. — Какие мерзавцы!

— Мерзавцы или нет, а один из них действительно ее спас. Пусть и сам того не ожидал. Дело в том, что он был болен одним редким ретровирусом… — Гензель выразительно закашлялся, и Гретель поправилась: — В общем, одной болезнью.

— Угу, — пробормотала принцесса, насупившись. — Знаем мы такие болезни… В порту особенно часто ими болеют, знать, споры переносятся исключительно морским воздухом…

Гензель сделал вид, что изучает этикетку мясных консервов. А Гретель вдруг совершенно явственно улыбнулась.

— То-то и оно, ваше высочество. Только случился интересный генетический казус. Болезнь, которой болел наведавшийся к принцессе принц, случайно стала тем ключиком, который отпер ее парализованное тело.

Принцесса вскинула красивую, изящно очерченную бровь, став на какой-то миг похожей на отца:

— Разве так бывает? Одна болезнь победила другую?

— Нейтрализовала, — уклончиво ответила Гретель. Превратив в крошки одну галету, она машинально принялась за следующую, По сути, она оказалась симметричным ударом по организму принцессы. И именно этот удар ее спас. Болезни истребили друг друга.

— Но… это же чудо!

Принцесса определенно обрадовалась этому обстоятельству. Пусть сказка оказалась не так хороша, как ей казалось, пусть на позолоте обнаружились пятна… Самое главное в сказке — волшебство. Чудо. Свершение невозможного. В чем бы оно ни заключалось.

Но Гретель покачала головой:

— Мир геномагии сложен, ужасающе сложен. Даже мы, геномастера, хоть и славимся тем, что путешествуем в этом мире, легким мановением пальца меняя ткани и материи, на самом деле мы — одинокие путники, топчущие крошечные тропинки в огромном темном лесу… Геномагия — мир науки, но иногда в нем происходят и необъяснимые наукой вещи. Впрочем, что такое чудо, если не торжество науки над слепыми наблюдателями?..

Однако сбить с толку принцессу оказалось не так-то и просто.

— Но объяснений у вас нет. Значит, все-таки чудо? — настойчиво спросила она.

В этот миг она чем-то напомнила Гензелю его самого. Это детское и отчаянное желание непременно найти чудо — не разделял ли его он сам?.. Когда растешь с сестрой, для которой весь мир — предсказуемый цикл упорядоченных реакций, в котором нет и не может быть ничего такого, что невозможно описать формулой, тоже пытаешься найти чудо в любом проявлении окружающей жизни.

Чудо — это неучтенная переменная, делающая бессмысленным строгое и веками незыблемое уравнение. То, что не должно произойти, но что происходит и самим этим фактом обрушивает тоскливую, рассчитанную до сотого знака после запятой данность. И чем печальнее данность вокруг, чем очевиднее цифры, говорящие о ней, тем больше хочется чуда. Какого-нибудь. Пусть даже мелочного, пустякового чуда. Не обязательно в деталях его рассматривать, да настоящее чудо никогда и не позволит себя рассмотреть и обмерить, пусть только мелькнет, мазнув по сетчатке глаза, его призрачный хвост…

Но геноведьмы не верят в чудеса.

— Это не чудо, — пояснила Гретель терпеливо, как ребенку. — Это событие, вероятность которого исчезающее мала. Разные понятия.

— Ключик подошел к замку, к которому не мог подойти, — настаивала принцесса. — Разве не так?

— Любая болезнь — это сложнейший механизм. Это не ключик, а скорее миллион ключиков, увязанных друг с другом неразрушимой цепочкой. И так случилось, что миллион ключиков встретился с миллионом замочков. И каждый из них подошел друг другу. Вероятность этого определяется сорока нулями после запятой. Но это случилось, и я сама была тому свидетелем.

— Свидетелем чуда, — вставил Гензель поспешно. Не так уж часто удавалось заставить младшую сестру признать очевидное. — Свидетелем того, что Человечество — вещь высшая и непостижимая, а геномагия — лишь тщетные попытки людей разобраться в его устройстве.

— Мой брат — религиозный фанатик, не обращайте внимания, — вздохнула Гретель. — Помешан на Человечестве. Он видит чудо там, где я — лишь невыявленную закономерность. Но сейчас не время спорить об этом. Просто случилось то, чего никто не ожидал и чего, как считается, не могло случиться. Не успел принц… закончить свои юношеские развлечения, как спящая мертвым сном принцесса, которая спала еще на памяти его бабки, вдруг закашлялась и открыла глаза.

— Сказка не так и плоха, — подумав, сказала принцесса Бланко. — Не так важно, что некоторые ее детали скрыты или непонятны, важно то, чем все закончилось. А раз они жили долго и счастливо, не вижу…

— Не жили, — сказала Гретель, не замечая вновь закашлявшегося Гензеля. — У принца оказалось слабое сердце. Скончался на месте от инфаркта миокарда. Вот вам обоим и мораль. То, что вам кажется чудом, сказкой, для другого может оказаться самым настоящим кошмаром…

— А гроб? — резко спросил Гензель, чтобы прервать сестру. — При чем здесь гроб, ваше высочество?

— Простите?

— Вы сказали, что в крепости есть «функционирующий гроб».

— Ах, гроб… — принцесса смущенно улыбнулась, и выглядело это достаточно мило. — Да, есть один. Это стазис-камера. При дворе моего отца их называли «хрустальными гробами» — очень похожи, если вдуматься… Прозрачный саркофаг размером со шкаф — согласитесь, есть сходство.

— Дорогой аппарат, — заметила Гретель, окончательно теряя интерес к еде. — И сложный. В генерируемом поле прекращает всякую клеточную активность, причем на всех уровнях. Любой организм, помещенный в нее, мертвый или живой, будет в течение неисчислимого времени находиться в своем первозданном состоянии. Капсула вечности.

— Но я им не воспользовалась, — сказала принцесса. — Сперва был соблазн… Но я ему не поддалась. Решила, что жизнь, даже такая, в обществе цвергов, все равно интереснее бесконечного сна без сновидений. К тому же меня могли ведь и вовсе никогда не найти! А крепость через несколько тысяч лет просто разрушилась бы от естественных причин, похоронив меня прямо в гробу под своими обломками. Нет уж, лучше жить с цвергами…

Гензель с удовольствием отметил, что принцесса принимает все более живое участие в беседе, «размораживается». Шесть лет без человеческого общества — серьезное испытание для подростковой психики, особенно в подобном месте. Поначалу принцесса смотрела на них так же, как сам Гензель смотрел на цвергов. Она видела не людей, а вторгшихся в ее дом чудовищ под человеческой личиной. А уж кровавый спектакль, развернувшийся на ее глазах, и подавно перепугал до полусмерти.

Однако первая же совместная трапеза многое переменила.

Принцесса Бланко отвела их в столовую крепости, удручающе-пустое помещение, полное металлической мебели, пыли и обрывков упаковки. Пожалуй, здесь могли бы одновременно есть две сотни человек. Гензель и Гретель ели и рассказывали. Правда, в обоих случаях основную роль играл сам Гензель, но и присутствие молчаливой Гретель благотворно действовало на принцессу. Спустя некоторое время та перестала вздрагивать, стоило кому-то из них резко пошевелиться, да и настороженности в глазах стало поменьше.

«Она как маленький затравленный зверек, — с грустью подумал Гензель, ковыряясь в консервной банке и украдкой поглядывая на принцессу. — Она нашла способ побороть свой страх, и ей кажется, что все закончено, весь мир позабыл про нее. Она не знает про три проклятых яблока, про три наших дьявольских контракта. И про наш с Гретель уговор. Мир не забыл про нее. Миру все еще нужна эта малышка, а вот зачем…»

— Так, значит, вы и в самом деле попали сюда случайно? — воспользовавшись установившимся молчанием, принцесса со сноровкой опытного фехтовальщика перехватила инициативу. — Просто забрели в крепость?

Гензель понадеялся, что хруст мяса на зубах позволит лжи пролиться более непринужденно, замаскировав фальшивые интонации. Услышь принцесса правду — пожалуй, призовет своих ручных чудовищ… Может, рассказать ей треть правды? Трети правды вполне может хватить одной маленькой и одинокой принцессе. Главное, сокрыть от нее другие две трети. Но Гензель понимал, что и это не в его силах.

Уговор. Он продолжал действовать. И хотя они с Гретель за все время, что провели в крепости, не перебросились о нем и словом, проклятый уговор все еще висел над ними, отравляя вкус пищи.

Судилище — вот что это такое. А они с Гретель — два судьи, готовых вершить суд над девчонкой. Даже не подозревающей, кого пустила в свое убежище.

— Да, ваше высочество, — пробормотал Гензель, испытывая к самому себе презрение. — Мы с сестрой шли через горы, направляясь в Лаленбург, но нас застигла метель. Сбились с пути, неделю плутали, чудом остались живы. Если бы не счастливое стечение обстоятельств…

По счастью, принцесса в детстве, должно быть, не уделяла должного внимания не только символизму, но и урокам географии. Иначе наверняка бы поинтересовалась, какими ветрами их занесло в горы, что стоят далеко на северо-востоке от Лаленбурга, вдалеке от всех мыслимых трактов и путей.

— Я оказалась здесь так же, — кивнула она. — Брела через горы, наугад, не зная направления. Ужасно замерзла. Честно говоря, не думала, что выживу. В какой-то момент попросту упала в снег… Истощение, должно быть. А очнулась оттого, что меня кто-то тащит вперед. Сперва я решила, что это человек, но потом…

Гензель замер, не донеся куска до открытого рта. «Брела через горы?..» Не очень-то похоже на историю принцессы, которую похитили прямо из покоев кровожадные цверги. Видимо, у него был достаточно глупый вид, потому что принцесса Бланко, прервав рассказ, уставилась на него:

— С вами все в порядке, сударь Гензель?

— Это все его акульи гены, — рядом мягко сверкнули глаза сестры. — Акулам после обеда полезно вздремнуть с открытой пастью: мелкие рыбы вычищают мусор у них из зубов. Так это был цверг?

— Да. Он отнес меня внутрь. Он и другие. Сперва я, конечно, ужасно испугалась. Я ведь слышала о цвергах. От отца, охотников… Думала, сейчас они меня сожрут. Но они оказались не такими. Они согрели меня своими телами, потом принесли мне еды, дотащили до крепости. Они ужасно умные, просто не совсем похожи на людей. И добрые.

«Добрые, — Гензель вспомнил человеческие головы в выпотрошенных лошадиных животах. — Необычайно добрые. Но, видимо, только по отношению к маленьким принцессам…»

— Это нелогично, — своим обычным бесстрастным голосом произнесла Гретель. — Я знаю, как устроены цверги. Человеческий ребенок для них — не больше чем кусок теплого мяса. Они бы никогда не приняли его в свою стаю.

— Они при мне уже много лет. Оберегают меня и заботятся, — принцесса Бланко беззаботно пожала плечами. — И я никогда особенно не задумывалась, отчего.

«Потому что ты особенная, — подумал Гензель, сгребая в тарелку объедки и пустую упаковку. — И даже не представляешь, насколько. И лучше бы тебе не представлять».

— Благодарю за еду, ваше высочество, — вежливо сказал он. — Вы и в самом деле спасли нас с сестрой.

— Будем считать, что оказали друг другу взаимную услугу, — Бланко тряхнула головой. — Я спасла вас от холода и голода, а вы меня — от одиночества. Честно говоря, оно порядком меня утомило. Иногда мне кажется, что от одиночества человек со временем начинает коченеть, как от самого страшного мороза, а потом закрывает глаза и навеки засыпает… К слову, о сне… Кажется, у вас уже слипаются глаза? Простите, очень невежливо с моей стороны было мучить вас долгим разговором — после всего того, что вам довелось пережить!

Гензель хотел было возразить, но обнаружил, что принцесса оказалась совершенно права. От обильной и сытной еды его стало клонить в сон, веки словно смазали густым и сладким медом. Да и Гретель уже заметно клевала носом.

— Я покажу вам свободные отсеки, — с готовностью сказала принцесса, поднимаясь из-за стола. — Можете располагаться там без всякого смущения. У нас еще будет время поговорить. Все равно вы едва ли покинете крепость, пока не сойдут морозы.

«Это к лучшему, — подумал Гензель. — Будет возможность подумать. А подумать нам придется хорошенько…»

Но этим днем думать он уже не мог. Едва дотащился до своего отсека и, коснувшись щекой приятной прохлады дезинфицированной простыни, мгновенно уснул.

15

Принцесса обнаружилась там, где, по мнению Гензеля, никак невозможно было бы найти настоящую принцессу: в реакторном зале одного из нижних уровней. Сняв одну из технических панелей, она почти наполовину погрузилась в ее механическое чрево и теперь, опутанная десятками кабелей, казалась жертвой целого клубка хищных змей. Но судя по тому, как уверенно она копалась во внутренностях панели, принцесса знала, что делала.

Некоторое время Гензель молча наблюдал за этой картиной. Редко увидишь, как особа королевской крови в грязном комбинезоне выполняет работу техника, увлеченно ругаясь себе под нос и время от времени раздраженно шипя. Ничего удивительного в этой картине не было. Чем еще заниматься шесть лет, будучи отрезанной от всего мира и запертой в стальной подземной громаде? Учиться танцевать кадриль? Совершенствоваться в застольном этикете? Вышивать бисером?..

Покой принцессы Бланко молчаливыми стражами охраняли три цверга. Они замерли на равном удалении от нее — этакие грязные всклокоченные горгульи на церковной крыше. Но Гензель не сомневался в том, что к своим обязанностям цверги относятся со всей серьезностью. Они почуяли чужое присутствие, стоило ему только войти в реакторный зал. Почуяли — и обнажили зубы, грозно заворчав. Так рычат большие и свирепые волкодавы, когда хотят показать незваному гостю, что ему здесь не рады. Наверняка, вздумай он сделать резкое движение, цверги бросились бы на него все сразу. И, конечно, растерзали бы. С мрачным удовлетворением Гензель увидел, что один из цвергов волочит по полу перебитую лапу — след их недавнего знакомства.

Дрессированные цверги или нет, а рука рефлекторно схватилась за ложе мушкета. Или за то место в пустоте, где располагалось бы ложе мушкета, если бы он не оставил оружие в спальном отсеке. Хотел продемонстрировать миролюбие и воспитанность? Ну вот и демонстрируй, дурак, глядя на три пары звериной злобой светящихся глаз…

— Ваше высочество!.. — нерешительно позвал он.

— Это вы, Гензель? Не бойтесь! — крикнула принцесса, все еще полускрытая проводами, оттого немного приглушенно. — Они не станут на вас нападать!

— Можете их успокоить, я тоже, — буркнул Гензель. — Однако они как-то нехорошо глядят на меня, ваше высочество.

— Боитесь стать их завтраком?

— Меня не раз пытались съесть самые разные существа, но я, как видите, здесь. Мне просто не нравится, как они на меня глядят.

— Как?

— Точно размышляют, с каким вином лучше всего меня подать.

— Они немного подозрительны по своей натуре. Видимо, их смущает ваш… ваши… ваши зубы, — Гензелю отчего-то показалось, что принцесса покраснела. Но утверждать этого наверняка он не мог — вся ее кожа была покрыта ровным слоем пыли.

— Еще раз приношу извинения за то, что по незнанию вступил с ними в драку. Без сомнения, мне стоило быть более осторожным, прежде чем лезть в подземную крепость без приглашения.

При упоминании о драке принцесса прикусила губу. Ничего удивительного — девичья память бережно хранит воспоминания, даже самые страшные, а с той поры не прошло и двух дней. Но злости в ее взгляде не было, и это порадовало Гензеля.

— Все мы совершаем ошибки, — сказала принцесса после долгой паузы, в течение которой ее руки машинально продолжали возиться с проводами. — Никому не дано прожить жизнь без ошибок, в наших силах лишь научиться их признавать… Я благодарна вам, сударь. И простите мне мои обвинения, они были поспешны и излишне горячи. Прожив в одиночестве столько лет в огромном механическом орехе, напичканном оружием, немудрено стать истинным параноиком. Особенно учитывая, как я здесь оказалась…

Об этом Гензель хотел спросить в первую очередь, но сдержал вертящийся на языке вопрос. Не стоит будить ее подозрительность подобным интересом. Достаточно того, что она терпит их в своих новых королевских владениях.

Вместо этого он спросил:

— Значит, цвергов осталось всего трое?

— К несчастью. Перед вами — Бидл, Снедл и старый Ниренберг.

— Ого! — удивился Гензель, — У них есть имена?

— Ну конечно же. Я сама их придумала. Во дворце мне приходилось придумывать имена только фарфоровым куклам… Вчера погибли Неи, Левонтин, Херши и бедняжка Смитис.

Гензель подумал о том, что, окажись он немногим медленнее или решительнее, «бедняжка Смитис» сейчас наверняка обгладывал бы его берцовую кость…

— Вы и верно близки.

— Я прожила с ними целую жизнь, сударь! — воскликнула принцесса. — Я знала все их слабости и причуды. Левонтин, например, был ужасным ворчуном. Возраст, должно быть… Постоянно был не в духе, как старый капризный дедушка. А Херши, напротив, был сущий весельчак, все норовил играть, как маленький щенок. Ну и потеха была!.. Смитис вечно чихал — кажется, у него была аллергия на весь окружающий мир. А Неи мог спать целыми днями напролет… Видели бы вы, как они всей стаей уходили на охоту, чтоб принести мне потом растерзанную мышь!

Принцесса оживленно болтала, вспоминая какие-то милые детали, но Гензель почти ее не слушал.

«Удивительно, — думал он, разглядывая мелькающие королевские руки. — Для нее эти уродливые цверги все стали близкими знакомыми, каждый — со своей уникальностью. А для меня они были лишь кусками злого мяса, которому не терпелось до меня добраться. Два человека — и два совершенно разных видения мира. Права Гретель, этот мир полон самых причудливых иллюзий…»

Точно прочитав его мысли, принцесса неожиданно спросила:

— Где ваша сестра?

Гензель неопределенно махнул рукой.

— Гретель?.. Судя по всему, отправилась в исследовательскую экспедицию по крепости. Когда я проснулся, в ее отсеке было уже пусто.

— Вы не боитесь оставлять ее одну?

— О, это вполне безопасно. Достаточно разбросать по округе побольше еды, чтобы она не умерла от голода. Некоторые геноведьмы совершенно забывают о простых человеческих потребностях, когда находят что-то интересное.

Принцесса рассмеялась.

— Ох! Тогда ей наверняка очень повезло с вами, сударь.

— Я — ее нянька, — проворчал Гензель, понимая, что смех этот ничуть не обидный. Пожалуй, даже приятный — как мягкая кисточка цирюльника, освеженная розовой водой, которая смахивает с твоего лица пыль и приятно щекочется. Может, стоит консервировать смех принцессы про запас — и выпускать немного, когда на душе делается муторно и пусто?.. — Если бы не я, Гретель утонула бы под первым же дождем, забыв про то, что надо закрыть рот.

— Она немного чудная, да?

Гензель неопределенно пожал плечами:

— Как и все геноведьмы. Не то чтобы я со многими был знаком… Честно говоря, первая геноведьма, встреченная мною в жизни, пыталась меня сожрать.

— Ох! — отозвалась принцесса. — Судя по всему, это было глупой затеей!

— Я даже остался в выигрыше. От ведьминских генозелий я прилично поправился. Вымахал, как теленок. В моем родном городе на скудном протеиновом пайке столько мышечных волокон не нарастить…

— Я заметила, что вы весьма крупны для квартерона. И… ловки.

Показалось ему, или глаза принцессы действительно в краткий промежуток времени скользнули по нему сверху донизу, пытливо изучив?.. Показалось, без сомнения — вон как Бланко напряженно глядит на свои провода…

— Заслуга ведьмы. Ну и богатого опыта, пожалуй. Вы даже не представляете, ваше высочество, во сколько неприятностей можно влипнуть при нашей-то профессии.

— И источник большей части из них, небось, ваша сестра? — лукаво усмехнулась принцесса.

— Она — источник их всех. Геноведьмы обладают редким даром создавать неприятности из воздуха. И Гретель многим даст фору.

— У нее необычные глаза.

— Она альбинос. Мы, квартероны, вместилище всяких генетических пороков и порчи. Кстати, ей ничего не стоит выправить свой фенотип. Я имею в виду, вернуть себе обычные глаза и волосы. Для нее подобные манипуляции — детская забава. Изменить устройство собственного тела ей не сложнее, чем вам — заменить предохранитель. Но она не захотела. Странно, да?

— Возможно, она ценит чистоту собственного генокода? — предположила принцесса, щелкая каким-то переключателем. Аппаратура отозвалась приглушенным гудением. — Знаете ведь, как это обычно бывает. Ты меняешь свой фенотип, например, удаляешь ненужные кости или выращиваешь недостающую почку, не подозревая, какие роковые изменения произошли в генотипе. И живешь счастливым до старости… А твои потомки из-за этого хвастаются четырьмя ногами или фасеточными глазами…

— Нет, дело не в этом. Просто ей все равно, как она выглядит.

— Извините, что позабыла надеть свою горностаевую мантию для парадных приемов, — хихикнула Бланко.

— Это другое. Ей действительно безразличен внешний облик. Она видит то, что недоступно нам. А видеть то, что видим мы, несовершенные и примитивные организмы, ей неинтересно.

Принцесса наконец выбралась из панели. Как и всякий человек, проведший несколько часов среди кабелей и пыльного хлама, она была растрепана, грязна и местами оцарапана. Невозможно было поверить в то, что эта худая девчонка в комбинезоне — ее высочество. Лицо и в самом деле ничуть не породистое, нет в нем благородных черт Тревирануса Первого или его покойной жены. Обычное лицо. Такое лицо может быть у девчонки-соседки, но никак не у принцессы. Должно быть, дело тут было не только в чертах. Ладно бы просто черты… На этом перпачканном пылью лице совершенно невозможно было представить полное достоинства королевское выражение. Не прилипало оно к нему, как прилипали клочья паутины.

Принцесса нахмурилась. Гензель сделал вид, что с интересом изучает старые потрескавшиеся разъемы. Нечего пялиться попусту на особу королевской крови. В этот миг он даже позавидовал глазам сестры. Как и глаза всякого ученого, они умели смотреть в суть, бесстрастно, как объективы микроскопа. Во имя Человечества, сейчас ему как никогда нужна холодная взвешенная беспристрастность.

Плоть глупа, ее ничего не стоит обмануть. Сейчас, глядя на эту принцессу в комбинезоне, он видит наивную, усталую и одинокую девушку. Так говорит его плоть, которая руководствуется разлитыми в воздухе феромонами и безотчетными сигналами, — это нормально для всякого мужчины, будь он и квартерон. Но он не имеет права делать выбор на основании того, что думает плоть.

— Я имела в виду не сами глаза, — пояснила принцесса, отряхиваясь, — в воздухе повисли облака серой пыли. — А то, как она смотрит. Честно говоря, поначалу это меня даже напугало.

— Больше, чем мои зубы?

— Ох! И вовсе ваши зубы не так ужасны. Но ее взгляд… Поначалу мне было очень неуютно, признаться.

«И мне тоже, — мысленно сказал Гензель. — К этому взгляду я не могу привыкнуть уже лет десять, хотя давно пора бы. Под этим взглядом я тоже ощущаю себя бессловесным препаратом. Комплексом биологических признаков…»

— Она бесстрастна, как и всякий ученый, ваше высочество. Но уверяю вас, в глубине души она — такой же живой человек, как и мы. Просто она…

— Немного выше прочих, да? — принцесса с натугой захлопнула крышку панели, но помощи Гензеля не попросила. — Вот это меня всегда и пугало в придворных геномагах. Они вроде бы и люди, но иной раз взглянешь, и такое чувство, что люди они только снаружи. Что это какая-то ужасная и сложнейшая мутация, из-за которой все человеческое внутри отмирает, перерождается во что-то новое… Ох, извините меня, пожалуйста. Я ничуть не хотела обидеть вашу сестру!

— Пустое, — махнул рукой Гензель. — К тому же обидеть ее не проще, чем смутить неприличной историей тяжелый осадный танк…

— Это к лучшему, — улыбнулась принцесса. — Спасибо, что развлекли меня разговором, сударь Гензель. А теперь, если вы не против, мы отправимся дальше. Третий контур реактора сегодня что-то капризничает, нам с ребятами надо осмотреть еще несколько терминалов… Обычная королевская рутина. Снедл! Бидл! Ниренберг! За мной, ребятки!

Цверги встряхнулись и послушно пошли вслед за принцессой. Ни дать ни взять процессия королевских пажей. Гензель разглядывал их до тех пор, пока вся свита не углубилась в один из технических тоннелей.

С ума сойти можно с этим зверьем! Отчего оно вдруг так возлюбило девчонку? Это не в натуре цвергов. Цверги не делают различий между королями и мулами, для них все люди на одно лицо. Они не испытывают ни признательности, ни симпатии, один лишь извечный голод. Так отчего же цверги позволили помыкать собой девчонке, вторгнувшейся в их логово? Интересная загадка. Пожалуй, лучше приберечь ее для геноведьмы.

16

Но геноведьма не была расположена к разгадыванию загадок.

Она лежала на постели, не посчитав нужным снять ни дублет, ни ботфорты, и молча ела из консервной банки стандартный армейский рацион. Еще две или три банки валялись на полу отсека — иногда задумавшиеся геноведьмы начисто забывают о существовании мусорников. Особенно если торчат двое суток безвылазно в лаборатории. Под глазами у Гретель свежей синевой налились круги — верное свидетельство того, что сном она себя в последнее время не утруждала. В общем, все как обычно.

— Цверги?.. — пробормотала она с полным ртом. У Гензеля было такое ощущение, что его выслушали одним ухом. Сейчас он не был братом, всего лишь назойливым внешним раздражителем, который чего-то требует. И если он будет достаточно назойлив, чтоб причинить серьезное беспокойство, разум Гретель вынырнет из того мира, в котором проводит большую часть времени, и уделит ему полминуты.

— Они ходят за ней, как дрессированные пудели. Честное слово! Никогда бы не подумал, что эти чертовы зверюги способны проявлять такую нежность. Что думаешь?

В ответ он получил пожатие плечами, такое же равнодушное, как и взгляд.

— Никто не знает, о чем думают цверги. Те, кто их вывел, давно мертвы.

— Вопрос — отчего они так благосклонно относятся к пришлой девчонке? — нетерпеливо спросил Гензель. — Они же искусственно выведенные генетические аппараты, верно? Может, своего рода материнский инстинкт?

— У цвергов нет материнского инстинкта, — неразборчиво пробормотала Гретель, равномерно жуя. — У них не бывает потомства, ведь цверги стерильны. У них почти нет инстинктов. Зачаточные, примитивные… Инстинкт самосохранения, например. Но не материнства.

Кажется, она собиралась заснуть, даже не снимая обуви. Гензель мысленно вздохнул. Стаскивать со спящей Гретель тяжелые ботфорты было чертовски неудобно, но иногда ему приходилось этим заниматься. Однако сейчас ему нужна была бодрствующая геноведьма, а не сладко сопящая.

— Погоди, не засыпай. Мне надо еще две минуты твоего времени. Последние дни ты или спишь, или пропадаешь в лаборатории.

— Здесь хорошая лаборатория, — Гретель уронила пустую консервную банку на пол и удовлетворенно растянулась на кровати. — Немного устаревшая, но…

— Ты помнишь, почему мы здесь?

Гретель сыто икнула. Гензелю подумалось, что сейчас ей, наверно, как никогда трудно стыковаться с реальным миром. Она нашла то, что для любой геноведьмы представляет несоизмеримо большую важность, чем пища, вода или даже воздух. Она нашла знания. Несомненно, старая крепость хранила в себе несметное количество данных, относящихся к старым эпохам. И Гретель не успокоится, пока не выметет их все подчистую.

— Яблоки. Помнишь? И уговор.

— Кажется, ты проводишь с ней больше времени.

— Ну и что? — вскинулся Гензель. — Сделать выбор нам придется вместе. Я не стану решать один.

— Я и не настаиваю. Но, может, за это время ты узнал что-то, что станет обоснованием нашего выбора?

— Нет, — Гензель поднял консервную банку и отправил в мусорник. — Я не узнал ровным счетом ничего. В уравнении под названием «Бланко», как и прежде, больше пробелов, чем цифр. Мы не знаем содержания ее генокарты. Мы не знаем, отчего она бежала из дворца. Мы не знаем…

— Бежала? — Гретель с ловкостью прирожденной геноведьмы выхватила единственное важное слово из его сумбурной тирады, Значит, все-таки…

Гензель вздохнул. Эту тему он собирался оставить на потом, для более удачного случая.

— Помнишь, что она сама рассказывала? Цвергов она встретила лишь в горах. Они не похищали ее из дворца. И никто, по всей видимости, не похищал.

— Значит, сбежала сама?

— Еще один пробел в этой странной истории. Отчего обычно сбегают из дворцов одиннадцатилетние принцессы?

— Не знаю, — сонно пробормотала Гретель. — Никогда не была одиннадцатилетней принцессой. Почему бы тебе самому не спросить ее? Кажется, вы в последнее время много времени проводите вместе?..

Гензель принял бы это за намек, если бы ему доподлинно не было известно, что геноведьмы не понимают сути намеков.

— Не хочу спугнуть ее, — неохотно сказал он, теребя подбородок. — Не самый простой, знаешь ли, вопрос. Пока мы для нее всего лишь заблудившиеся путники. Случайные собеседники, подкинутые судьбой. Если она узнает, что в ее истории мы принимаем самое деятельное участие, да еще и в интересах трех посторонних нанимателей…

— Боишься лишиться расположения принцессы, братец?

— Предпочитаю отложить эту тему для благоприятной обстановки. Тем более что сейчас он уже не имеет принципиальной важности. Принцесса сбежала по своей воле — это данность. Но все остальное… Сплошные белые пятна.

— Из нас двоих именно у тебя есть возможность все это выяснить, братец.

— В первую очередь нам надо выяснить то, что в принцессе Бланко нашли цверги и альвы. Два совершенно разных биологических вида, сходных в одном: ни те, ни другие не испытывают симпатии к человеческому роду… или его потомкам. А тут вдруг такое внимание по отношению к девчонке!

— Представь себя исследователем, побудь в моей шкуре. Изучай ее, узнавай новое. Исследуй, как неизвестный препарат. Главное, не особо пристально. Есть препараты, которые… — Гретель как-то странно хмыкнула. — Вызывают привыкание.

— Я и исследую, — буркнул Гензель. — Каждый день узнаю про нее что-то новое.

— Но только не то, что может нам пригодится для выполнения контракта. Бланко юна, но на удивление здраво мыслит. Она превосходно разбирается в начинке крепости. Вчера она показывала мне главную операционную комнату, откуда управляются все системы, включая оружейные, — на редкость интересное устройство… Она мила, хоть иногда немного язвительна, уравновешена, терпелива… А еще… Иногда мне кажется, что она чем-то напугана. Как в тот день, когда впервые увидела меня с мушкетом в руках. Только она боится не меня. Чего-то другого, чего я не вижу или не понимаю. Это… непросто объяснить. В одну секунду она — смешливая и открытая девушка, а в следующую вдруг похожа на обмершего от страха ребенка.

— Ребенка?

— Так мне показалось. Говорю же, сложно объяснить…

— Ее юность прошла в заброшенном убежище, в обществе цвергов. Нет ничего удивительного в том, что это сказалось на ее эмоциональном и психическом развитии.

— Нет, тут что-то другое. Но я пока не понял, что. Мне приходится действовать очень осторожно. И, похоже, она уже отчасти доверяет мне. Я думаю, мы узнаем ее секрет. Может, не очень скоро, но узнаем.

— Гензель.

— Что?

— Ты ведь проводишь с принцессой много времени?

Под бесстрастным взглядом сестры Гензель почувствовал, как предательски краснеют щеки.

— Ну… конечно. Как еще мне что-то узнать о ней?

— Хорошо, — обрамленные белыми ресницами глаза Гретель уже медленно закрывались. — Просто постарайся, чтобы твой генетический материал не оказался в генофонде королевского рода. Может получиться конфуз.

— Не тебе судить о конфузах. Ты даже не знаешь, что это такое! — в сердцах бросил Гензель, разворачиваясь к двери.

— Тебе совершенно незачем смущаться, — сонно пробормотала Гретель, уже с закрытыми глазами. — Это совершенно естественно и отвечает законам геномагии. Твои хромосомы и ее хромосомы…

— Я ухожу. Доброй ночи.

— Доброй ночи, братец.

Он уже был на пороге отсека, когда Гретель окликнула его.

— Так и уйдешь?

— Что?.. — он повернулся.

— Ты ведь пришел не для того, чтобы поболтать о принцессе.

Разумеется, Гретель не спала. Лежала на кровати с широко открытыми глазами и даже не выглядела сонной.

Проклятые геноведьмы и их фокусы.

— Я… — Гензель прочистил горло. — Да, у меня было еще одно дело.

— О котором ты забыл упомянуть.

Гензель набрал побольше воздуха в грудь, хоть и не собирался произносить длинную речь.

— Ты можешь сделать в лаборатории генетический анализ?

— Чей?

— Принцессы Бланко.

— А ты уверен, что она даст согласие? Насколько я помню, члены королевской семьи весьма щепетильны по этому поводу…

— Ее согласие не потребуется, — неохотно сказал Гензель, запуская руку в карман. — У меня есть это.

— Что это? Платок?

— Принцесса Бланко вытерла им лицо, когда закончила работать. Думаю, в ее кожных выделениях есть все, что тебе необходимо для анализа.

Гретель изобразила удивление. Так ловко, что в другое время Гензель мог бы даже принять его за искреннее.

— Ты взял у особы королевской крови пробу генетического материала? Ты знаешь, что за это полагается?

— Виселица, кажется, — усмехнулся Гензель. — Но будет лучше, если ты сделаешь анализ побыстрее.

— Быстро же ты изменился! А где же мой братец Гензель, который считал святотатством подобные приемы?

Гензель насупился.

— Будто тебе не интересно! — пробормотал он, комкая платок. — Признайся, тебя ведь и саму точит любопытство. Ты тоже хочешь узнать, что не так с этой девчонкой.

— Допустим, хочу, — согласилась Гретель, скрывая ладонью короткий зевок. — Но я же геноведьма. Беспринципное и равнодушное существо, которому плевать на людей, забыл?

— Забудешь… Я хочу знать, чем принцесса Бланко отличается от прочих.

— В ее истории темных пятен больше, чем в объективе микроскопа, в который кто-то чихнул, братец. Цверги, яблоки, фенотип… К слову, даже вопрос о том, почему она сбежала, не такой уж и праздный, неудивительно, что он тебя захватил. Я тоже размышляла об этом, когда было время.

Забавно. Оказывается, и Греттель задавала себе этот вопрос. С другой стороны, в этом не было ничего удивительного Геноведьмы любят интересные и сложные задачки. Правда, не всегда замечают, что частями этих задачек иногда оказываются живые и дышащие существа.

— Рад, что ты небезучастна к судьбе принцессы, — сухо сказал Гензель, все еще стоя у порога.

— Обстоятельства ее бегства из дворца интересуют меня исключительно в рамках моего контракта. Мне нет дела до ее душевных терзаний, как и до королевских чувств. Это не та среда, которую я изучаю. Но чем больше я думаю на этот счет, тем сильнее мне кажется, что сбежавшая принцесса — это один из корней того уравнения, над которым мы бьемся.

Гензелю не хотелось развивать эту тему. Но и выйти теперь он не мог. Упустил момент. А зря. Никогда нельзя расслабляться, когда имеешь дело с геноведьмой.

— По-моему, здесь все лежит на поверхности, сестрица.

— Скорее, болтается у поверхности, как дохлая рыба.

Он не обратил внимания на эту колкость.

— Королева-мачеха. Мы знаем, как она относилась к принцессе. Понятно, что Бланко долго не выдержала во дворце.

Гретель прищурилась, отчего два прозрачных озера неведомой глубины сузились до двух крошечных полуокружностей, похожих на полыньи во льду.

— Да? Уверен?

— Отчего бы и нет? Все ясно, как белый день. Мачеха всегда хотела сжить ее со свету, завидуя чистоте ее крови. Ну и престол, конечно… Принцесса поняла, что долго ей во дворце не протянуть, и…

— И у тебя не возникло ощущения, что в этой истории что-то не так?

— Не клеится? — усомнился Гензель.

— Напротив. Слишком легко клеится. В геномагии есть один парадокс… У него много названий, но суть одна. Если в твоем исследовании все идет слишком легко, опыты радуют стабильностью, цифры постоянно сходятся друг с другом, а прогнозы неизбежно оправдываются… перепроверь все заново. Наука — путь ошибок, заблуждений, ложных выводов, иллюзий и избирательной слепоты. В науке за правду приходится бороться, вырывая ее из цепких когтей неизвестности. Оттого приз, который сам катится в руки, всегда подозрителен. Как будто…

— Как будто кто-то чихнул в микроскоп, — не совсем уместно вставил Гензель. — Я понял. И ты изучаешь совсем не те объекты, что надо.

— Ты простодушен, но быстро схватываешь, — сказала Гретель одобрительно. — Именно так. История о сбежавшей от жестокой мачехи принцессе плоха лишь в одном. Знаешь в чем?

— Она слишком хороша?

Гретель щелкнула пальцами.

— В яблочко, братец.

— Жизнь — это не геномагия, — возразил Гензель. — Не применяй к ней свои мерки.

Гретель лишь вздохнула в подушку.

— Одно и то же, — сказала она. — Только жизнь еще глупее и непредсказуемее…

Тут он наконец сообразил.

— Ты ведь тоже обратила на это внимание, да? На ее слова!

— М-м-м-мм?

— Когда мы впервые встретили принцессу! Она приняла нас за профессиональных убийц, посланных по ее душу. А еще она сказала что-то про людей отца…

— «Вы оказались лучше всех отцовских охотников», — произнесла Гретель, всегда обладавшая отменной памятью. — Да, братец, я тоже обратила на это внимание. И задала себе тот же самый вопрос. Если она страшилась своей мачехи, то отчего в коварных убийцах видит прежде всего слуг своего отца?.. Не странно ли это?

— Тут все странно, — устало сказал Гензель. — И само это место странно, и существа, что его населяют, и их прошлое. Но, кажется, кому-то пора протереть объектив микроскопа. Держи.

Он протянул ей платок принцессы, но Гретель лишь махнула рукой и перевернулась на другой бок.

— Оставь себе.

— Но анализ…

— Скоро будет готов.

Он молча уставился на нее. Без всякого, разумеется, толку — спина Гретель по выразительности мало чем отличалась от ее лица.

— Ох, братец… — протянула она через несколько секунд, наполненных гнетущим молчанием. — Неужели я бы ждала так долго, если бы мне нужна была генопроба? Я одолжила ее чулок еще в первый же день… Генетического материала вполне хватит на лабораторный анализ. Так что скоро мы будем иметь полную генетическую карту ее высочества. А теперь, умоляю, дай мне немного поспать!

17

— …Здесь диспетчерская нижнего уровня, а здесь — пост главного канонира. Впрочем, присутствие человека не обязательно — крепость умеет защищать себя и в автоматическом режиме.

— Вы отлично ориентируетесь тут, ваше высочество.

Принцесса зарделась так, будто это какой-то вельможа похвалил ее умение вышивать золотой нитью. Однако в комплименте не было и доли лжи, принцесса Бланко в коридорах крепости чувствовала себя уверенно и спокойно — ни дать ни взять, устраивала экскурсию по своему саду.

Основные и дублирующие электростанции, арсеналы, медицинские блоки, анти-бактериальные и радиационные шлюзы, лифты, казармы, склады, командные центры и контрольные посты… Это было похоже на город, заглубленный в мерзлую землю и камень, настоящий подземный город, чье население составляло лишь три человека. Хотя можно было бы считать его и равным шести — молчаливые охранники-цверги ни на миг не выпускали принцессу из поля зрения.

Что поразило Гензеля, они даже пытались прислуживать ей. Неумело, на звериный манер, но все же. Удерживали ее от падения, если принцесса спотыкалась в темном тоннеле, отгоняли крыс, гортанным рыком предупреждали о поврежденной изоляции на силовых кабелях. Они вели себя, как дрессированные животные на ярмарке, но при этом ни малейшим признаком не указывали на то, что их поведение вынужденно. Они выглядели более чем довольными своей задачей. Неудивительно, что принцесса, привыкшая к роскоши дворца, выжила здесь — с такими-то няньками!

«Принцесса Бланко и семь цвергов, — невесело подумалось Гензелю. — Во дворце все, небось, придут в ужас, как услышат. Скандал будет страшнейший. Принцесса — и семь кровожадных хищников…»

Принцесса еще не вернулась, напомнил он сам себе. Принцесса еще не отведала яблока. Потому что ее судьи, которых она считает своими гостями и без пяти минут приятелями, еще не сделали своего выбора. Три проклятых яблока ждут своего часа, надежно спрятанные в его походной сумке. На которую он в последнее время старался даже не смотреть.

А сделал ли выбор он сам? От этой мысли гадостным образом ныли зубы, и отдавалось холодком в желудке. «Конечно сделал, — шептало что-то бесплотное, но очень убедительное. — Ты сделал выбор еще до того, как увидел впервые принцессу Бланко. Ты выбрал для нее жизнь». «Мальчишка, — шипело другое, презрительное. — Права твоя сестра, ты так навсегда и останешься слюнявым дураком. А что, если принцесса — живая мина? Ее генетическая линия может оказаться чем-то ужасным. Например, принцесса станет родоначальницей новой гибельной генетической болезни, потому что в ее генах спит невидимое проклятье… Есть ли у тебя право распоряжаться судьбой того, чьей сути ты не знаешь? Может, твоими, Гензеля, руками на свободу будет выпущена генетическая пандемия, которую немногие выжившие назовут «Бланко» в ее честь? Смерти миллионов людей будут достаточной платой за одну несчастную девчонку?..»

Можно избавиться от этого ужасного выбора — просто дать ей золотой плод альвов. Что это — выбор или бегство от него? Вправе ли он обрекать дышащего человека на участь лабораторного животного? Или это яблоко — золотой билет, приглашение в лучшую, неизведанную жизнь?

Захотелось треснуть себя ладонью по затылку — может, тогда заткнутся невидимые советчики. Но выглядело бы это, вероятно, довольно глупо. Гензель стиснул зубы и попытался улыбнуться, слушая объяснения принцессы. Рассказывала она увлеченно, но не то, что он хотел слышать. Что-то про основные силовые линии, фильтрацию воздуха, радиолокационные станции… Схватить бы ее за плечи, тряхнуть и крикнуть прямо в лицо: «Кто ты? Кто ты такая, сбежавшая принцесса? Что за загадка в тебе?»

Плоть всегда говорит на языке обмана. Она изменчива, она лжива, она может скрывать в себе что угодно. Он не должен обращать на нее внимание. Ему надо стать холодным отстраненным наблюдателем, таким, каким должен быть настоящий судья.

— Прямо настоящее подземное королевство, — выдавил он из себя, делая вид, что восхищен. — Это поразительно.

— Так и есть, — ответила ему принцесса Бланко с невеселым смехом, — Правда, у меня осталось всего трое подданных, но это не беда. Главное — это самое спокойное, мирное и счастливое королевство на свете.

— Иногда здесь… м-м-м-мм… немного скучновато, нет?

— Возможно, — легко согласилась принцесса. — Но у него много других достоинств. Здесь никогда нет войн. Нет болезней. Нет жадных ростовщиков, льстивых придворных и опьяненных кровью военачальников. Здесь нет оброков, дани и церковной десятины. Нет суда — как нет и преступников, которых надо судить. А еще здесь нет измен, обмана, зависти, страха и лести. Неужели королевство, лишенное всего этого, может быть плохим?

— Возможно, оно и неплохо, — признал Гензель. — Да только, как мне кажется, кое-чего ему недостает. Например, других людей.

— У меня нет нужды в людях. Они — источник всего вышеперечисленного. Это королевство будет счастливо столько лет, сколько будет продолжаться мое одиночество.

«Еще одна задачка, — кисло подумал он. — Вдруг окажется, что принцесса вообще не собирается выбираться из своей раковины. А ведь это вполне ожидаемо. То, что загнало ее под землю и обрекло на вечное одиночество, должно иметь очень мощные корни».

— Без людей нет и жизни, ваше высочество.

— О нет, сударь, есть. Я вполне жива.

— Единственный живой человек в королевстве из стали и камня?

— Другого у меня нет.

— У вас есть другое, — сказал он осторожно, но твердо. — На его гербе нарисовано надкушенное яблоко. Едва ли оно спокойнее и счастливее, но людей в нем несравненно больше.

Принцесса ничего не сказала, но даже в полумраке технического тоннеля, по которому они шли, Гензель разглядел, как возле ее глаз мгновенно образовались маленькие острые морщинки. Такие возникают, если внезапно напрягаются под кожей мышцы. Кажется, и цверги почувствовали что-то своим звериным чутьем.

— Извините, ваше высочество, — поспешно произнес Гензель, догоняя принцессу и держась возле нее. — Возможно, я сказал резкость. Это естественно. В конце концов, я всего лишь неотесанный квартерон.

Принцесса мягко улыбнулась. Улыбка ей шла, вне зависимости от того, насколько перепачкано было лицо. В этот раз кожа была на удивление чиста. Видимо, ее высочество успела принять душ после напряженного рабочего дня. Да и вместо потрепанного рабочего комбинезона на ней была длинная алая туника — чудесное преображение из чумазого техника если не в принцессу, то в добропорядочную горожанку среднего достатка.

— Ох, сударь Гензель… Поверьте, если бы хоть малая часть придворных была наделена вашим обаянием и тактом, я бы задержалась во дворце подольше.

— Но я, кажется, смутил вас, ляпнув какую-то глупость.

— Вы просто напомнили мне прошлое. И другой мир, которому я когда-то принадлежала. Не обращайте внимания.

— Этот мир не исчез, ваше высочество, и не растворился. Мы с Гретель еще недавно были в нем, и можем засвидетельствовать. Простите меня покорно, иногда я несу полную ерунду… Мне просто показалось, что… — он хотел искусственно смутиться, но обнаружил, что в этом нет нужды — он и так уже смутился, причем самым естественным образом. — Вы… Я имею в виду, вы молоды, вы красивы, вы умны… Но вместе с тем вы заперты здесь, в этой заброшенной всеми пустой крепости, с этими чудовищами… Ведь это ужасно, разве нет? Почему особа королевской крови должна коротать век под землей, как монахиня или какой-то грызун?

Принцесса качнула головой, не понять с каким чувством, то ли с раздражением, то ли с укором.

— Как знать, может, моему высочеству подходит мое нынешнее положение? Может, в холодном подземном мире уместнее находиться, чем среди инкрустированной самоцветами мебели и мраморных чертогов? Что вы вообще знаете про мое высочество, сударь Гензель, чтобы судить о нем?

— Я…

— Я не была похищена, не была принуждена силой, — твердо сказала принцесса, не оборачиваясь. — Я сама выбрала жизнь здесь. И этого довольно.

— Жизнь отшельника? — тихо спросил он. — Я думал, это выбор стариков и сумасшедших.

— Так вот к чему вы клоните, сударь… — сквозь зубы процедила принцесса Бланко. Гензель был уверен, что подземная крепость с помощью тысяч датчиков контролирует внутреннюю температуру, но внезапно ощутил, как его кожи касается легкий морозец. — Могли бы спросить прямо, без намеков. А я еще считала вас простодушным!..

— Ваше…

— Это ведь так интересно, верно? Когда принцесса сбегает из дворца, это всегда порождает почву для множества самых интересных слухов. Может, ее соблазнил заезжий принц? Или она повредилась в уме вследствие каких-нибудь гадких генетических обрядов?.. Может, она просто сошла с ума, а? Или, например, ее отравили любящие родители, а тело сбросили в реку? Ну что же вы?

— Простите меня, я…

Принцесса раздраженно одернула рукав туники. Глаза, казалось, светились в темноте, но если глаза Гретель были двумя холодными льдинками, на лице принцессы Бланко горели пылающие уголья. Гензель рефлекторно попятился. Королевский гнев оказался очень опасным излучением. От него нельзя было укрыться даже за свинцовым щитом — любой металл расплавится под таким давлением.

— Отчего вам всем не терпится запустить свои грязные руки в чужие секреты? — выпалила принцесса, продолжая испепелять его взглядом. — Неужели это все, что занимало нынче большой свет на протяжении шести лет? Отчего я убежала из дворца? Почему бросила корону?

Гензель, поняв, что ему не дадут вставить слова, попытался сделать какой-то жест, который выражал бы одновременно раскаяние, дружелюбие и сочувствие. Но его неловкие руки, способные крушить кости и сворачивать шеи, оказались не предназначены для столь сложных движений.

Принцесса сжала губы в гримасе презрения. Гензель даже успел восхититься — до того королевским было это презрение. Словно его годами выдерживали в дворцовых погребах, добиваясь едкости, способной разъесть нержавеющую сталь.

Принцесса отвернулась.

— Экскурсия закончена, — холодно сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Снедл! Бидл! Ниренберг! Возвращаемся. Вы не забыли, что нам осталось проверить вторую воздушную магистраль? Ох, мне придется надеть что-то получше этих тряпок…

18

Подземная крепость издавала множество самых разнообразных звуков. Она была огромным полуживым организмом, а всякому организму свойственно производить шум. Явственнее всего эти звуки ощущались ночью. Сонное гудение вентиляторов, отрывистый треск остывающего пластика, жужжание распределительных щитов, ритмичный гул каких-то неведомых частей в недрах крепости…

За несколько дней, проведенных здесь, Гензель научился узнавать все эти звуки и даже находить в них свою красоту. Если закрыть глаза, когда идешь длинным тоннелем, которых в избытке на каждом уровне, может показаться, что вокруг тебя — загадочный и странный механический лес…

Сталь честнее плоти. Неудивительно, что священники Человечества латают свои тела с помощью механических деталей, вместо того чтобы использовать генозелья и операции. Может, это и не очень удобно, зато честно — по отношению к себе и своей генетической линии.

Но этой ночью механический лес звучал не так, как прежде. В нем будто чего-то не хватало… Или?.. Гензель замер, прислушиваясь. Скорее, наоборот, среди привычных звуков обнаружился один, разобрать природы которого ему не удалось. Что-то вроде стеклянного звяканья. Необычный звук. Гензель насторожился. Звук вроде бы доносился из столовой. Поколебавшись несколько секунд, он осторожно заглянул туда.

Это было ее высочество собственной персоной. Оно сидело за одним из столов почти в самом углу, где света ламп было меньше всего, и разглядывало стоящую напротив винную бутылку. Время от времени бутылка чокалась с бокалом, рождая тот странный и мелодичный звук, который привлек его внимание.

Наверно, не стоило заходить внутрь. Лучше бы оставить королеву этого подземного царства в одиночестве — едва ли ее гнев успел выветриться. Скорее всего, напротив, под воздействием вина превратился в весьма опасное и токсичное вещество.

Осторожно прикрыть дверь и вернуться в спальный отсек — это был бы взвешенный и логический вывод разума. Без сомнения, самый правильный в этой ситуации.

— Добрый вечер, ваше высочество, — сказал Гензель осторожно. — Не думал найти вас здесь.

Она была одна, и это порадовало его. Хоть раз проклятые цверги убрались с глаз долой.

Увидев Гензеля, принцесса Бланко усмехнулась с той особенной грустью, с которой усмехаются пьяные женщины. Она не была серьезно пьяна, это он определил сразу, но, несомненно, успела опрокинуть в себя не один бокал. Как это странно — пьющая в одиночестве принцесса… И, разумеется, на ней вновь был рабочий комбинезон, ни тканью, ни покроем не походивший на придворный туалет. Судя по усеявшим его винным кляксам, принцесса Бланко Комо-ля-Ньев давно игнорировала тонкости придворного этикета.

— Добро пожаловать, сударь, — она саркастически отсалютовала ему наполовину пустым бокалом. — Полагаю, вас, как акулу, привлекло сюда любопытство? Крови здесь, конечно, нет, но… Не переживайте, никто из нас не в ответе за свои гены.

Прозвучало жестко, обидно. И совершенно несправедливо.

— В этом виновато не любопытство, ваше высочество, а мой излишне чуткий слух. Не хотел мешать вашему приятному времяпрепровождению. Извините.

Но закрыть дверь он не успел.

— Гензель!

— Что?

Принцесса неловко отставила бокал, так, что едва не разбила его о поверхность стола. Судя по всему, хмельной запал быстро уже успел отпустить ее.

— Извините за… сказанное. И не обращайте внимания. Все особы королевского рода вздорны, и я не исключение. Стараюсь следовать семейным традициям. Но в одиночестве это быстро надоедает. Не хотите присоединиться ко мне?

Прозвучало вполне миролюбиво. Гензель помедлил и отпустил ручку двери.

— Боюсь помешать хорошей компании. Украшением ее я точно не стану.

— Ох, оставьте язвительность! Она идет вам не больше, чем акулий хвост… В конце концов, просто невежливо оставлять даму наедине с бутылкой вина. Кстати, можно пригласить и вашу сестру.

— Она не пьет вина.

— И почти не говорит. Полезное сочетание качеств для девушки в наше время… Я, как видите, не обладаю ни одним из них. Впрочем, если не хотите, я пойму.

Ему стоило уйти. Плотно прикрыть за собой дверь и удалиться, оставив принцессу надираться в гулкой пустоте столового зала. Надо думать, не самое страшное испытание для человека, который провел наедине с самим собой шесть лет. И для того, кто променял спокойную жизнь во дворце на прозябание в вечной мерзлоте, в обществе холодного камня и бессловесных чудовищ.

Ему стоило оставить ее в одиночестве. Но Гензель почему-то этого не сделал. Наоборот, выпустил ручку двери, за которую уже взялся.

— Не могу противиться желанию ее высочества, — он изобразил легкий поклон, который принцесса встретила смехом.

— Мое высочество желает напиться, как последний сапожник в королевстве. И уже недалеко от этого…

— Садитесь, куда хотите. Здесь много места.

Возле Бланко нашлись свободные стулья. Гензель, поколебавшись, сел на ближайший, так, чтобы от принцессы его отделяло не больше метра. Он хорошо умел выбирать дистанцию в драке, но не имел представления, какая дистанция будет подходящей для данного случая. Пьяные принцессы относились к той категории существ, с которыми ему еще не приходилось иметь дела.

— Давайте бокал.

— Здесь больше нет бокалов.

— Тогда что-нибудь.

Гензель обнаружил на столе металлический солдатский стакан и протянул принцессе.

Не самый подходящий сосуд для тонкого напитка, ну так и он — не какой-нибудь герцог с сотой долей бракованной крови… Принцесса умело и быстро наполнила стакан из бутылки.

— Когда-нибудь пили вино?

— Не приходилось. Подмастерью геноведьмы оно не по карману.

— А мне часто доводилось пить вино во дворце. Забавно. Гувернантки учили меня, что красное вино полагается закусывать устрицами. И только тут я выяснила, что солдатская тушенка годится не хуже…

Принцесса закинула ногу на ногу. Удивительно, но даже в своем потертом рабочем комбинезоне она выглядела беззащитной и женственной. Некстати вспомнились королевские геногетеры — бездушные куклы, созданные для того, чтобы вызывать похоть каждой своей клеткой. Принцесса Бланко не шла с ними ни в какое сравнение. Она развалилась на стуле, как уставший докер в трактире, волосы ее были взъерошены, на подбородке виднелась свежая царапина. Тем не менее, она выглядела женщиной больше, чем многие существа, носители ХХ-хромосомы, виденные Гензелем в прошлом. Он попытался не задерживаться на этой мысли, интуитивно ощутив в ней опасность. Даже постарался смотреть в другую сторону. Это заметила принцесса.

— Вы боитесь меня, Гензель?

Гензель понадеялся, что его смех прозвучал достаточно естественно и непринужденно.

— Отчего бы мне вас бояться?

— Вдруг я чудовище?

— Точно могу сказать, что у вас завтра будет чудовищно болеть голова, если вы вознамерились допить эту бутылку в одиночестве. Но на чудовище вы не похожи.

— Только не говорите, что не слышали слухов в Лаленбурге, — усмехнулась принцесса, бессмысленно крутя полупустой бокал и постукивая по нему ногтем. Ноготь был неровно обрезан, а скорее всего, обгрызен. — На лаленбургских улицах любят историю про принцессу-чудовище.

— Я не собираю городских слухов.

— А зря. Улицы всегда все знают. В том числе и про принцессу Бланко, урожденную Комо-ля-Ньев. Вам бы рассказали, что я родилась на свет с крыльями летучей мыши и лапами ящерицы. И только усилия лучших придворных геномагов позволили мне хотя бы внешне походить на человека.

— Извините, но это неправда.

— Бросьте. Все знают, что принцессы не сбегают просто так. За каждой сбежавшей принцессой всегда кроется какая-нибудь тайна. Так уж повелось. Обычно — гадкая, но со множеством любопытных подробностей. Говорят, я пью человеческую кровь прямо из печени жертв. Особенный генетический дефект. Много лет королевскому двору удавалось сдерживать слухи, а молоденьких обескровленных пажей и придворных тайно хоронили в дворцовом парке за кустами роз… Но под конец король устал содержать вурдалачку и нанял охотника, чтобы забить мне осиновый кол в сердце. Но тот сжалился и…

Гензель покачал головой.

— Не верю.

— Ну и напрасно, — отозвалась принцесса, делая большой глоток. От вина ее губы казались почти черными, цвета запекшейся крови. — Я могу рассказать вам десятки подобных историй… Некоторые из них весьма хороши. Нет, я серьезно.

— …Хотел бы я знать, откуда они стали вам известны? Откуда принцессе знать уличные слухи?

— Я же говорила, здесь есть мощная радиостанция. Иногда я слушала разговоры в открытом эфире. Первые несколько лет. Пока мне это не надоело.

— Радиостанция? Значит, вы могли…

— Связаться со своим отцом в любой момент? Да, могла. В любой момент.

Она замолчала, и Гензель не нашелся что спросить. Точнее, понял, что спрашивать сейчас ничего не стоит.

— Ваше королевское здоровье.

— И ваше.

Они чокнулись. Вино показалось ему чересчур кислым, терпким и отдающим плесенью. Если такую дрянь пьют при королевском дворе… Впрочем, если уж родился квартероном, ничего не попишешь. Можно вырастить с помощью генозелий вторую селезенку или глаза орла, но вкус — он или есть с рождения или нет.

— Вино прибавляет смелости.

— Возможно, ваше высочество.

— Сколько вам потребуется выпить, чтобы ее стало достаточно и вы наконец смогли спросить?

— Простите?

Ее серые глаза, совершенно лишенные благородной королевской голубизны, смотрели на него насмешливо и в то же время грустно.

— Вы собирались спросить меня, почему я сбежала из дворца. Разве не так?

— Кхм. Я…

— Спросите наконец, и покончим с этим.

— Почему вы сбежали из дворца? — чувствуя себя предельно глупо, спросил он.

— Потому что я чудовище.

— Это я уже слышал. Нелепые слухи.

— В том-то и проблема. Это не слухи.

Насмешка в серых глазах пропала. Взгляд ее, немного размягчившийся от вина, был вполне серьезен.

— Вы не чудовище, — сказал он убежденно. — Вы — особа королевской крови. Будущее Человечества.

Принцесса рассмеялась. Смех показался Гензелю болезненным, хоть и вполне искренним.

— Только не говорите, что верите во все те глупости, что вещает с амвона архиепископ. Про священное вместилище, про неискаженный генокод… Поверьте тому, кто одиннадцать лет прожил во дворце, среди нынешних королевских династий можно найти не больше чистых людей, чем изумрудов среди куриного помета. Короли и королевы так же страдают от генетических грехов, как и все прочие. Как бароны, графы, виконты и маркизы. Уверяю, некоторые наши венценосные родственники выглядят так, что их можно принять за уличных мулов. Спасаются операциями, генетическими трансформациями, гримом и прочими средствами… Помню дядюшку Паабо, маркграфа. Его метаболизм был так перекручен мутацией, что ему приходилось время от времени есть известку. А еще у него было щупальце вместо одной ноги. И что вы думаете?.. Никто ни о чем не подозревал. Репутация ветерана войны и старого чудака спасала его много лет подряд.

— Возможно, в вас есть толика испорченной крови, — сдался Гензель. — Но поверьте, это отнюдь не трагедия. И этого определенно мало, чтобы считать себя чудовищем.

— Вы знаете, что особам царской семьи при рождении изготавливают генокарты? — вдруг внезапно, безо всякого перехода, спросила принцесса.

Ему вспомнилась поверхность зеркала в апартаментах королевы-мачехи. Бесчисленное множество крошечных изображений. Тысячи незнакомых лиц. И ее, принцессы Бланко, лицо.

— Ну… Вполне допускаю.

— Разумеется, принято считать, что кровь королей девственно чиста, — на лице Бланко появилась кривая усмешка. — Но это только для широкой публики. Придворным генолекарям надо знать подноготную своих сановных пациентов. Подлинную, без прикрас и церковного елея. Надо ведь знать, чем лечить монарха, если у того внезапно начнут расти ногти на лице или перестраиваться пищеварительная система… Разумеется, эти карты совершенно засекречены, но они существуют. Я их видела. В наше время генокарта — истинное лицо человека…

— Тогда у вас должна быть очаровательная генокарта.

Комплимент оказался настолько же неуклюжим, насколько и наивным. Гензель едва не покраснел. Удивительно, в обществе принцессы он вдруг начинал себя вести как сопливый мальчишка. А ведь он старше нее на… на…

— У меня нет генокарты, — принцесса сделала короткий судорожный глоток. — У чудовища не может быть лица.

То, с каким выражением она это произнесла, обеспокоило Гензеля. Шесть лет под землей наедине с цвергами… Может, Гретель права? Могло ли это пройти бесследно?

— Все в порядке, ваше высочество, я…

— Вы не поняли, Гензель. У меня нет генокарты.

— Не составили?

— Составили, как и полагается при рождении принцессы. Отец лично сжег ее в своем кабинете незадолго до того, как жениться на моей мачехе. Мало кто знает, что дети очень наблюдательны. Та генокарта, что хранится сейчас в королевском архиве, фальшивая. Судя по ней, моя кровь даже немногим чище, чем у королевы Лит… Но эту карту составили уже после моего рождения. Фальшивка. А тот геномастер, что составлял оригинал, скоропостижно скончался. Нелепое происшествие на охоте.

Гензелю перехотелось пить. Вино вдруг стало казаться просто протухшей жижей.

— Генокарты королевской династии и так секретны. К чему изготавливать фальшивку? Для кого?

— Может, чтобы никто не увидел истинного лица наследницы престола?

— Ну, вы преувеличиваете, ваше…

— Гензель, вы ведь уже все поняли, — она вдруг взяла его за руку. Пальцы у нее оказались удивительно сильными, хоть и немного подрагивали. — Мою карту предпочли убрать навеки. От грабителей прячут золото, а что прячут от самих себя? То, что пугает. Мою карту уничтожили, потому что она пугала моего отца. Она содержала в себе нечто настолько страшное, что он предпочел самолично сжечь ее.

— Перестаньте, прошу вас.

— Но это было всего лишь отражение. Бумага. То, что его пугало, — здесь, — Бланко заставила Гензеля прикоснуться к своей груди. Под тканью комбинезона его пальцы ощутили дрожащие ребра и пугающе-быстрый стук сердца. — Вот оно, перед вами. Заперто во мне. У чудовища нет лап, как у ящерицы или крыльев летучей мыши. Оно куда страшнее. Чудовище это я.

Гензелю вдруг вспомнилась грязная комната постоялого двора и существо, состоящее из жидкого золота. Классическая диалектика. Принцесса и чудовище. Любое чудовище может быть красавицей, как верно и обратное — нет такой красавицы, которая бы не была отчасти и чудовищем. Он попытался стереть это воспоминание, как стирают тряпкой печную копоть со стекла.

— Не хочу рассуждать на эту тему.

— Страшно, да? — принцесса выпустила его руку и стерла рукавом со щеки багровую винную каплю. — А теперь представьте, каково мне. Каково ощущать себя с детства саркофагом для дремлющего чудовища. Бояться того, что происходит внутри твоего собственного тела. В ужасе рыдать, стоит только появиться новой родинке, и гадать — начало ли это трансформации, которая превратит хорошенькую юную принцессу в омерзительную нечеловеческую тварь?..

— Я…

— Вам ведь приходилось убивать чудовищ, да? Но то чудовище, которое внутри меня, невозможно убить. Оно — моя кровь и плоть. Его не вытащить из меня клещами, потому что мы с ним — единое целое. Мы с ним связаны генетической цепью. Но рано или поздно оно вырвется на свободу. Обязательно вырвется…

— Бланко! — он впервые назвал ее по имени, сам того не заметив. — Перестаньте. Я смотрю на вас — и не вижу никаких следов генетических мутаций. По крайней мере, поверхностных. Вы похожи на семнадцатилетнюю девушку, и только. Если вас это успокоит, я попрошу Гретель, чтобы она заново изготовила вашу генетическую карту. Ну как? Все тайное станет явным. Вы сможете увидеть свое лицо.

Ее тонким пальцам не хватило лишь толики силы, чтоб раздавить бокал. Но вздрогнула она так, словно в ее ладони впились самые настоящие стеклянные осколки. Гензелю даже померещились алые пятна на бледной коже. Хвала Человечеству, то был лишь отсвет вина.

— Нет!

— Почему нет? Вас пугает неизвестность — так не пора ли сдернуть ее покровы?

— К некоторым покровам привыкаешь, как к покровам кожи.

— В наше время кожу не обязательно срывать, чтобы заглянуть под нее. Есть специальные инструменты…

Принцесса отстранилась, ножки ее стула заскрежетали по полу.

— Нет уж. Заглядывать в меня — то же самое, что заглядывать в чумной склеп. Если бы я действительно была нормальным человеком, а не чудовищем, замаскированным под него, мне не пришлось бы пройти в детстве через все эти кошмары. От меня не прятали бы мою суть! Наверно, меня стоило бы удавить в младенчестве. Тихо, как это обычно делают. Утопить в дворцовом пруду, например. Чтобы не позорила королевской семьи. Но мой отец оказался слишком слаб для этого. Позволил мне вырасти. Хоть и понимал, что растит раковую опухоль на собственном теле…

— Вы — человек, — убежденно сказал он. — Вам просто нужно зеркало, чтобы это увидеть.

— А вы — мальчишка, — принцесса отставила бокал и скривилась, словно лишь сейчас почувствовала всю кислоту выпитого вина. — Просто мальчишка. Извините, Гензель. Просто… Вы отчего-то кажетесь мне моложе своих лет. В вас постоянно проглядывает что-то такое… мальчишеское. Ох, не спорьте, когда с вами говорит мое высочество! Тем более пьяное высочество… Вы — взрослый мужчина и, без сомнения, опытный солдат. О да, у меня была возможность убедиться. И у бедных цвергов… А еще у вас страшные зубы. Но в то же время всякий раз, когда я гляжу на вас, мне кажется, что я вижу мальчишку. Отчаянного, но в то же время легкомысленного, бравирующего, любопытного, робкого, хитрого, наглого… Короче, все то, что обычно бывает у мальчишек. Только мальчишка этот спрятался в чужом теле, отрастил бороду и научился управляться с клинком. Однако он тоже до сих пор отчего-то боится зеркал…

Он хотел было перебить ее пылкий монолог, но сразу понял, что не удастся. Попробуй перебить пьяную принцессу!.. Не стал и пытаться.

— Мальчишка, — произнесенное еще раз, это слово отчего-то стало отдавать полынной горечью. — Пусть даже с мушкетом и сильный, как мул. Вы по-мальчишечьи самоуверенны и столь же по-мальчишески наивны. Странная какая, глупая смесь… У меня такое ощущение, что в некоторых отношениях вы еще ребенок.

— Слышали бы это в борделе Лаленбурга, — пробормотал он уязвленно. — Не иначе, я заработал бы существенную скидку…

Он надеялся хоть немного смутить ее, но принцесса лишь фыркнула:

— Я не это имела в виду, и вы прекрасно понимаете, сударь.

— Я вырос много лет назад. И раньше, чем следовало бы.

— Не выросли, — принцесса Бланко покачала головой, — Вам лишь так кажется. Вы так и остались в своем детстве. Заблудились в нем, как в густом темном лесу. И бродите там до сих пор, тщетно выискивая просеку. Может, не вы, но какая-то часть вас… Какая-то ваша часть осталась там навсегда. Очень одинокая, грустная и испуганная часть.

Лес. Заблудившиеся дети.

Мальчик и девочка — уставшие, перепуганные, сбившиеся с пути. Они упрямо идут вперед, не видя даже солнечного света, и вокруг них топорщит ядовитые колючки смертельно-опасный лес. Они едва идут, они устали кричать и звать на помощь, но они все-таки продолжают идти. Просто потому, что больше им ничего не остается.

Может, они так никогда и не вышли оттуда?

Выпитое вино вдруг вызвало приступ болезненной и едкой изжоги.

«Мы все еще в лесу, — мысль эта осиным жалом распорола кожу, впрыснула яд в кровеносные сосуды, загудела в голове. — Вот в чем штука… Не только Гретель. Мальчик тоже не выбрался из леса. Эти дети остались там навсегда, всеми брошенные и позабытые. Они идут из последних сил, не сознавая своим детским естеством того, что позволительно понимать лишь взрослому: мир — это не сказка. Не для каждого припасен хороший конец. Не каждый добивается счастья и оказывается в стране с молочными реками и кисельными берегами лишь потому, что он храбр, решителен и чист душой. Не каждый женится на принцессе. Некоторые просто погибают. Только детям этого не понять. Они не верят в собственную смерть. Любой заблудившийся ребенок знает, что рано или поздно отыщет дорогу. Просто некоторые не успевают дорасти до того возраста, в котором понимаешь — иногда дорога просто заканчивается, чтобы никогда не продолжиться. Просто с некоторыми так бывает. Мальчик с девочкой никогда не вышли из леса. Они забылись тревожным голодным сном и видят самих себя — выросших, уверенных в себе, живущих настоящей взрослой жизнью. Оттого они оба чувствуют себя в этой взрослой жизни так неуютно и неловко, точно натянули чужую, со взрослого плеча, одежду, оттого не могут найти своего места и бродят из королевства в королевство. Они просто не могут стать частью жизни. Им это все снится в далеком и мрачном лесу».

— Интересное наблюдение, — произнес Гензель тем безразличным тоном, который всегда так естественно удавался Гретель, но к которому у него самого было мало способностей.

Он ожидал очередной колкости или выпада, но принцесса Бланко отчего-то не воспользовалась удачным моментом. Она выглядела осунувшейся, безмерно уставшей и грустной. Видимо, дарованная хмелем язвительность уже начала рассасываться.

— Извините, сударь, — сказала она, потупив глаза. — Я слишком много болтаю и часто забываюсь. В конце концов, у меня есть свой собственный лес, в котором я брожу с самого детства. Только он несоизмеримо страшнее вашего. Заблудившаяся девчонка всегда может убеждать себя в том, что чудовище не увидит ее. Дети отлично умеют убеждать самих себя. Но только не те, кто точно знает — чудовище всегда увидит тебя. Потому что чудовище не спит, и оно не выберет другой тропы. Оно всегда рядом с тобой. Оно в тебе. Это и есть мой лес, сударь.

«И ты в нем одна, — мысленно закончил он, наблюдая за тем, как принцесса неуклюже наполняет бокал. Судя по тому, как прыгает горлышко бутылки, вторая едва ли понадобится. — Нам с Гретель было проще, мы были вдвоем. И весь страх разделили на двоих. А ты тащила свой одна, маленькая, глупая и очень смелая принцесса…»

— Неужели родители не делали ничего, чтобы помочь вам? — спросил он вслух. Десятью минутами раньше этот вопрос прозвучал бы резко и нетактично. Но сейчас он вызвал у принцессы лишь неопределенный жест, который мог выражать как раздражение, так и насмешку.

— Мои родители… Ох! Вы не знаете моих родителей, сударь. Ничего удивительного. Вы же квартерон, а они — их высочества…

— Не имел удовольствия их знать, — осторожно сказал он. Как бы не проболтаться о визите во дворец…

— Мать свою я почти не помню… Она умерла при родах. Просто призрак из прошлого. Интересно, она доверила бы мне генокарту? Рассказала бы о проклятье?..

— А отец?

Принцесса дернула плечами. Кажется, движение было рефлекторным, безотчетным.

— Мой отец был королем. Что еще добавить?

— Он любил вас. Отцы всегда любят своих дочерей, даже короли. Секретный закон геномагии. Серьезно, мне об этом рассказывала Гретель.

Принцесса слабо улыбнулась:

— Ваш отец любил вас, конечно?

Гензель вспомнил злой скрип отцовской механической ноги.

Скруээ-э-пп-п-п. Скруээ-э-пп-п-п.

«Ждите меня здесь, — сказал отец, — я скоро вернусь». И ушел, оставив их в чаще Железного леса.

Скруээ-э-пп-п-п.

— Конечно, любил.

— Тогда вам с сестрой повезло, — вздохнула принцесса. — Мой, наверно, тоже любил меня. А я его боялась. Глупо звучит… Но действительно боялась. У детей особенное восприятие, вы же знаете. Подчас оно способно вывернуть все наизнанку, как я сейчас понимаю. Отец всегда казался мне строгим. Нет, не так… Ох… Мне казалось, что он всегда смотрел на меня с каким-то… презрением, наверно. Он никогда не говорил мне добрых слов, только те, что утверждены высочайшим протоколом. Мне кажется, он делал вид, что меня и вовсе не существует. Может, я скажу глупость, но я боялась его. Дети — глупейшие существа. Я думала, он терпеть меня не может. Сперва — что это из-за матери, которая скончалась при родах. Лишь потом, когда открылась история с генокартой, я поняла… Все было гораздо хуже. И гораздо сложнее. Он любил меня, но вместе с тем он боялся и презирал чудовище, которое сам породил. Я не могу упрекнуть его за это. Он поддался малодушию и не уничтожил меня, когда я была младенцем. И с того дня я стала его наказанием. Его личной персональной пыткой. Он каждый день видел меня — генетическое отродье, убившее его жену и прикованное к нему золотой неразрывной цепью.

Принцесса Бланко вырвала из своей короткой прически несколько волосков цвета легкой ржавчины и стала с отвращением их разглядывать.

Гензель мягко выхватил их из ее пальцев. Дунул — и позволил улететь в темноту.

— Ваш отец любил вас, уверяю, ваше высочество. Просто он боялся показать свою любовь. Страх — одна из самых естественных человеческих эмоций.

— Даже когда она касается неестественного существа? — горько улыбнулась в ответ принцесса. — Я так боялась его, что даже не решалась заговорить. И каждый раз, когда он смотрел на меня, мне хотелось провалиться сквозь землю — прямо сквозь роскошные мраморные дворцовые плиты. Странно вспоминать, но в то время меня часто утешала мачеха.

— Королева-мачеха? — уставился на нее Гензель. Спохватился и попытался принять безразличный вид. — Кхм… Я имею, в виду, между детьми и новыми родителями редко устанавливаются теплые… кхм…

— Она была странной. Носила какие-то страшные платья, не пользовалась генозельями и геноприпарками, что редкость при дворе… Читала непонятные книги и говорила непонятными словами. Вечно поминала Человечество Извечное и Всеблагое. Любила рассуждать о том, что генетическую нить Человечества невозможно разорвать, и что когда-нибудь, разоренное и изуродованное генетическими грехами, оно вновь очистится и обретет былое величие. Я знаю, сударь, вы верующий…

— Сестра называет меня сумасшедшим фанатиком.

Принцесса звонко рассмеялась.

— Ну, вы с моей мачехой Лит нашли бы общий язык!

Гензелю вспомнилась холодная келья и молчаливая женщина в строгом платье. Слепые лики святых, таращащиеся из стен…

— А вы — находили?

Принцесса замешкалась с ответом, по лицу проскользнула тень.

— Да, пожалуй. Если подумать, она была единственным человеком при дворе, который проявлял ко мне симпатию. Отец смотрел на меня как на ядовитое насекомое, прилипшее к сапогу. Придворные, чувствуя его настрой, тоже не спешили засыпать меня комплиментами. Я была призраком в королевском дворце, на меня предпочитали не обращать внимания. Это не очень сложно, ведь я обычно не решалась и рта раскрыть. А мачеха… Мне кажется, она любила меня. Или, по крайней мере, сочувствовала. А может, все это тоже шутки глупого детского воображения…

— Она не была жестка с вами? Не презирала?

— Ох, нет. Хоть я и не была ее родным ребенком, у нас с ней не было общего генетического материала, королева Лит была добра со мной. Ну, насколько может быть добр человек, поглощенный верой без остатка… Все верующие обычно строги, священники вообще никогда не улыбаются. Они же считают, что все это, — принцесса обвела рукой столовую, — испытание, ниспосланное Человечеству для проверки и очистки. Но мачеха всегда находила для меня доброе слово. Мне приятно вспоминать о ней. Правда, и она не решалась на людях проявлять свое расположение. Наверно, боялась супруга. Едва ли он оценил бы подобную симпатию… Когда он был рядом, мачеха тоже не обращала на меня внимания, даже иногда шипела на меня для виду. Тогда это казалось мне хитрой игрой… Знаешь, дети, особенно одинокие, часто придумывают игры сами себе. Но у меня были самые необычные игры. «Постарайся забыть, что внутри тебя живет чудовище» и «Делай вид, будто боишься мачеху и любишь отца». Разве не забавно?

Гензелю захотелось помотать головой, чтоб вытряхнуть из нее винные пары.

Кажется, жизнь и в самом деле — забавная и сложно устроенная штука.

Вероятно, Тревиранус Первый и в самом деле когда-то презирал свою дочь-полукровку. Позор для правящей династии, пятно на безукоризненной генетической линии… Ему было отчего негодовать. И было отчего злиться. Но стоило только ей пропасть… Вот она, необъяснимая человеческая геномагия, которая происходит без склянок и таблеток.

Король вдруг понял, что Бланко, какой бы ни была ее генетическая природа, часть его самого. Может, небезупречная или даже ужасная, но неотъемлемая. С того момента это стало его бесконечной мукой. Он тосковал по дочери, которую сам же и оттолкнул своей злостью, и боль от этого должна была быть еще мучительнее. Теперь понятно, отчего он истощил казну, рассылая по всему королевству следопытов и охотников. Отчего на его лице безупречные черты оказались навек подавлены выражением усталости и тоски. Король Тревиранус Первый страдал, собственной рукой отрубив родственную плоть.

А королева!.. Злой парадокс судьбы. Королева-мачеха, возможно, когда-то и в самом деле любила маленькую девочку, напуганную и одинокую, от которой отказался весь мир. Даже ее суровая вера не позволила ей оттолкнуть несчастное дитя. Она была единственной ее заступницей в мире, состоящем из ненависти и презрения.

Но все мгновенно переменилось, как меняется цвет химической жидкости в колбе, стоило лишь принцессе подрасти. Из беззащитной девочки она превратилась в угрозу королевскому благополучию. Какова ирония! Королева-мачеха поверила фальшивой генетической карточке принцессы. Не зная, какие мрачные тайны скрывает фенотип падчерицы, она вознамерилась сжить ту со света, даже не предполагая, что Бланко не представляет для нее никакой угрозы.

Гензель криво усмехнулся, надеясь, что принцесса не увидит его гримасы.

«Как же непредсказуема и причудлива человеческая природа, — подумал он, все еще поражаясь этому невероятному калейдоскопу чувств. — Непредсказуема, причудлива и ужасна. Тот, кто тебя ненавидит, готов пожертвовать всем, чтобы тебя вернуть. А тот, кто испытывал к тебе жалость, становится твоим палачом. Наверно, Гретель не смогла бы этого понять. Она — геноведьма. Ученый. Это означает холодный блеск предметных стекол и стерильные инструменты. Гретель умеет разложить человека на крошечные частицы плоти и изучить под микроскопом. Но ей никогда не понять, как эти частицы, будучи сложенными воедино, взаимодействуют друг с другом, и к каким поразительным эффектам это приводит…»

— Значит, отец? — спросил Гензель, очнувшись от накатившей задумчивости.

Ничто не переменилось. Они с принцессой Бланко сидели в огромном неосвещенном зале. Между ними на столе стояла пустая бутылка с багровыми потеками на прозрачном стекле. Сперва Гензелю показалось, что принцесса задумчиво смотрит на бутылку. Но потом он понял, что взгляд ее устремлен на него самого. Странный взгляд. Он обратил внимание, что из этого взгляда пропал пьяный блеск. А может, его и не было. Принцесса Бланко разглядывала его внимательно и задумчиво. Как разглядывают странную диковинку непонятного назначения, привезенную из дальних краев.

— Отец?.. — переспросила она, приподняв брови.

— Вы убежали из дворца из-за отца?

Принцесса нерешительно улыбнулась. И куда делась хмельная раскованность?..

— Да. Это главная дворцовая тайна, так что поклянитесь ее не рассказывать. Я убежала из-за него. В какой-то момент мне показалось, что… В общем, я была юна и глупа. Мне…

— Вам показалось, что он готов совершить что-то плохое?

— Угу. Мне показалось, что он хочет убить меня. Таким вот я была глупым ребенком, представляете? Сбежала без оглядки, ночью. Несколько месяцев скиталась по королевству. Тогда я еще не знала, что он будет разыскивать меня. Только здесь, когда у меня появилась радиостанция, я на десятках частот услышала его призывы — во что бы то ни стало разыскать принцессу Бланко Комо-ля-Ньев. Я слушала их не очень долго. Потом перестала включать радио. Ох. Мне казалось, он все еще ищет способ очистить от гнилого яблока свое генеалогическое древо. Видите, Гензель, вы не единственный ребенок, запертый здесь. Я тоже слишком долго была ребенком — мнительным, испуганным и замкнутым. А дети слишком легко поддаются своим страхам. Мои владели мной шесть лет. Но появились вы, сударь, и, кажется, расколдовали меня. Теперь я вижу, насколько глупым ребенком была. И мне стыдно. Ох, церебротендинальный ксантоматоз!.. Чертовски стыдно. Глупейшее чувство.

— Вы выросли, — Гензель ободряюще улыбнулся принцессе. — Вот и все. Возможно, достаточно выросли, чтобы заглянуть в темный шкаф?.. Как знать, может, чудовище, что жило там так долго, вовсе не столь ужасно?

— Вы правы, сударь. Быть может, оно слишком долго скучало там, взаперти. Маленькое, очень глупое и одинокое чудовище…

Она вдруг придвинулась к нему, склонившись над столом. Странное дело, он легко парировал молниеносные выпады цвергов, но оказался совершенно не готов к этому простому и короткому движению. А еще к тому, что ее лицо окажется в нескольких сантиметрах от его собственного.

От принцессы Бланко пахло приятно и странно. Не туалетной водой и не духами. Потом, вином, сгоревшей изоляцией, пылью и ржавчиной. Но удивительным образом все эти запахи, наслаиваясь друг на друга, показались ему притягательными. Два серых глаза уставились на него, каждый был похож на прикрытую багровыми закатными облаками луну. Только лун этих на небосводе было две — и обе уставились прямо на него. Захотелось сглотнуть, но в горле оказалось сухо.

— Я выросла, — сказала принцесса едва слышно, закусив губу. — Это верно. Выросла в одночасье. И теперь мне надо нечто большее, чем маленькой девочке.

Он почувствовал, как у него вновь краснеют щеки. Проклятье. Надо попросить Гретель, чтобы она своими геночарами уменьшила кровоток в скулах, может, тогда это будет не так заметно…

Мальчишка. И верно — мальчишка.

— Ваше…

— Тише. Иначе проснутся цверги. И ради Человечества, надеюсь, нам не придется снова пить вино? Я уже устала изображать из себя хихикающую пьяную принцессу. Я выпивала по три бутылки за ужином. Знаешь, в этой крепости у меня было очень много долгих и холодных вечеров… А склады вина здесь просто огромны. У меня была возможность потренироваться.

Она коснулась рукой его шеи. Он отчего-то ожидал, что рука у нее будет грубой и мозолистой. Но пальцы оказались мягкими и удивительно теплыми. Только неумелыми. Обычная человеческая кожа, нежная и податливая.

Он попытался еще что-то сказать, прежде чем понял, что в этом нет нужды. И странным образом испытал облегчение. Больше ничего не требовалось говорить. Больше не нужны были слова. Слова лживы, обманчивы, как человеческая природа. Как геномагия. Как плоть. Слова делают все сложнее. В словах иногда очень трудно разобраться.

Гензель притянул принцессу к себе, ощутив под жесткой тканью комбинезона гибкое и подрагивающее тело. В носу защекотало, когда в него попали чужие волосы. Запах смазочного масла проник глубоко в его носоглотку, и от этого чудодейственного запаха все волоски на его теле вдруг встали дыбом.

Губы у принцессы оказались твердыми, требовательными и прохладными. И, кажется, сладкими. Интересно, так устроено у всех принцесс?… Раньше он никогда не целовал принцесс…

— Гензель!

— М-м-м-м-мм?

— Уфф-ф… Твои зубы…

— Да?

— Они прекрасны… Ты зря их стесняешься. У тебя прекрасные зубы. Они совсем не страшные…

— А у тебя нет ящеричных лап.

— Откуда ты знаешь? Я ведь еще не закончила снимать комбинезон…

— Ох!

19

- Гретель! Гретель!

- Что?

- Гретель! Нейрофиброматоз тебя раздери! Да вставай же!

Гретель всегда просыпалась мгновенно. Ее не требовалось трясти. Вот и сейчас ее полупрозрачные глаза мгновенно открылись, уставившись на него. Сонливости в них не было, они горели ясно и ровно, как индикаторы на какой-нибудь приборной панели. Разве что у индикаторов не бывает такого цвета… Должно быть, эти глаза заметили что-то примечательное, потому что Гретель сразу нахмурилась.

- Что тебе надо, братец?

- Случилось что-то страшное.

- Самое страшное случается, когда геноведьме не дают как следует выспаться.

Но она приподнялась в кровати, верно, по его лицу поняв, что Гензелю не до шуток. Да он и сам догадывался, как выглядит.

- Что такое?

- Принцесса, - выдохнул он, и это одно-единственное слово потребовало всего воздуха, что был накоплен у него в легких, пришлось сделать еще один глубокий вдох, - Принцесса… Она…

Гретель окинула его хмурым и внимательным взглядом с ног до головы.

- Судя по тому, что ты ввалился ко мне в одних шоссах и даже без сорочки, принцесса Бланко пребывает в наилучшем состоянии. По крайней мере, я на это надеюсь. И нет, я не собираюсь помогать тебе в этих делах геномагией. Хотя, если хочешь, у меня есть одно зелье для…

- С принцессой все плохо, сестрица, - сказал он, чувствуя непомерную тяжесть в груди.

- Плохо? Она обмякла? Беспричинно смеется? Дрожит? Я думаю, это нормально, братец.

- Она… она в гробу.

Гретель вскочила с койки так быстро, что треснули пружины матраца. Спала она, конечно, одетой, снимая лишь ботфорты – дань многолетней кочевой жизни и равнодушия к комфорту. Для того, чтоб полностью одеться, ей хватило десяти секунд. И даже эти десять секунд она использовала с максимальной пользой, расспрашивая Гензеля.

- Гроб? Она в стазисном поле?

- Да. В лазарете.

- Фибродисплазия! – выругалась Гретель, - Как она оказалась в гробу? Зачем?

- Я отнес ее туда.

- Синдром Клайнфельтера на вас обоих… С каких пор тебя перестала устраивать кровать, братец?

- Гретель… Ей действительно плохо. Очень плохо. Она не дышала.

Короткий всплеск эмоциональности у Гретель прошел, он редко длился более полуминуты – она уже зашнуровывала ботфорты. Гретель стала спокойна, собрана и решительна. Гензелю на миг подумалось, что она схожа с большим стоячим прудом. Кинь камешек – и на поверхности пойдут круги. Но очень быстро эти круги пропадут, и тогда поверхность вновь станет зеркально-гладкой, ничем не потревоженной.

- Как это случилось? – спросила она ровным сухим тоном, точно таким же, каким врач задает важные вопросы перед операцией. Никаких эмоций, никаких модуляций.

- Мы… были у нее в отсеке.

- Это я уже поняла. Дальше.

- Мы были в одной кровати.

- Это очевидно. И она потеряла сознание?

- Не в процессе. Позже. После того, как я…

- Что ты сделал?

- Дал ей яблоко.

Ему показалось, что в ледяной броне Гретель возникла брешь, сквозь которую, как из пробоины, вновь может полыхнуть живое человеческое пламя. Глаза Гретель раскрылись шире, чем обычно.

- Ты – что?

- Дал ей яблоко, - повторил Гензель тихо, - Да, это было глупо. Я нарушил наш уговор. Знаю. Готов тысячу раз раскаяться и объявить себя круглым дураком. Но давай оставим разбирательства на потом. Надо спасти Бланко.

Гретель осталась невозмутимой, лишь коротко усмехнулась.

- Ты удивил меня, братец. Не ожидала. Ладно, неважно. Что было дальше?

- Ну… Она откусила от яблока… Один маленький кусочек! Потом у нее остановился взгляд, глаза закатились… Дыхание стало рваным, пульс задергался. Я попытался привести ее в чувство, но бесполезно. Пульс слабел с каждой секундой. Тогда я схватил ее и потащил в лазарет.

- Почему туда?

- А куда еще? – огрызнулся Гензель, стараясь не глядеть на сестру, - Я же не знал, что с ней! Я не врач.

- Я тоже. Но яблочки-то наши – с генетической начинкой… Пошли посмотрим на твою принцессу. Хотя, признаться, я не понимаю, что тебя беспокоит. Ты сам дал ей…

- Гретель!

- Я уже готова. Пошли.

При тусклом ночном освещении коридоры подземной крепости выглядели тревожно и зловеще. Вентиляционные каналы негромко шипели, и от одного этого звука делалось до крайности неуютно – точно шипение это производили огромные стальные змеи, затаившиеся в полумраке. Брошенная принцессой, крепость казалась опасным подземным логовом, полным неизвестных гадов. По счастью, далеко идти им не пришлось. Шли в молчании. Гретель больше ничего не спрашивала, а Гензель, стиснув зубы, глядел себе под ноги.

В лаборатории оказалось светло, но свет здесь был неестественный, рассеянный, отливающий больничной синевой. В таком свете человеческая кожа выглядит синюшной, как у мертвеца.

Принцесса Бланко лежала в гробу посреди лаборатории.

Гроб. В который раз, увидев этот аппарат, Гензель подумал о том, до чего удачно приклеилось к нему это прозвище. И верно гроб. Большой прозрачный ящик со стеклянной крышкой, этакий саркофаг из горного хрусталя. И в этом хрустале – крошечная обнаженная человеческая фигурка с безжизненно распростертыми руками. И волосами цвета легкого налета ржавчины.

Принцесса Бланко лежала с закрытыми глазами. Рот ее был открыт, губы неестественно побелели, окостенев в последнем выдохе и обнажив ряды ровных белоснежных зубов. Гензель попытался оторвать от них взгляд, но не смог. Эти губы помнили вкус его кожи. Эти губы он целовал час назад. А сейчас они казались твердым пластиком, холодным и гладким.

Гензель заметил, что его бьет мелкая дрожь. Обнаженное тело принцессы, заточенное в хрустале, выглядело почти детским. Невозможно было вспомнить, как он прикасался к нему, как гладил его мягкую кожу. То, что лежало в гробу, уже не выглядело человеком. Скорее, каким-то жутким экспонатом в специальной камере, выставленным на всеобщее обозрение.

«Человеческое тело, храм духа, - с горечью подумал Гензель, бессильный оторвать от принцессы взгляд, ставший вдруг тяжелым и непослушным, точно не глазами надо ворочать, а многотонными чугунными шарами, - Сколько проповедей я слышал о том, что само человеческое тело, лишенной генетических пороков, есть чудо и величайшее из чудес света, прекраснейшее его явление. И вот это тело лежит передо мной в своей первозданной красоте. Оно почти идеально, по крайней мере, внешне. Оно, без сомнения, человеческое. Сложнейший биологический механизм, совершенней которого невозможно и придумать. А я смотрю на это тело, и чувствую такое опустошение, словно из меня выпустили всю кровь, и в пустых жилах гуляет холодный ветер. Вот оно, чудо, лежит передо мной. Но без той самой малости, без самой Бланко, оно уже не кажется чудом. Оно кажется лишь плотью, равнодушной сырой плотью. Из чуда пропала одна крошечная деталь – и само чудо тоже пропало».

- Откуда здесь взялись цверги?

- Сами пришли. Через минуту после того, как я… Наверно, что-то почувствовали. Но ведут себя смирно.

Цверги стояли поодаль от гроба, но если раньше они казались королевской свитой, то теперь – погребальной процессией, выстроившейся в ожидании торжественного момента. Взгляд желтых глаз – недвижим, а сами глаза кажутся потухшими, как выключенные фары. Удивительная метаморфоза, искать объяснения которой Гензель не хотел. Не цверги сейчас были проблемой.

- Что с принцессой? – требовательно спросил он Гретель.

- Я думала, ты хорошо разбираешься в машинерии.

- В обычной. А это – медицинское оборудование.

Аппаратная панель стазисной камеры пестрела огоньками, как болото – светлячками. Перемаргивались круглые и плоские огоньки, стрекотали без всякого ритма динамики. Гензель не понимал языка этой чудной машины, а машина была равнодушна и к нему, и к Бланко, и ко всему окружающему миру. Машина не разбиралась в чудесах. Она разбиралась только в плоти.

Гретель на несколько секунд замерла, считывая показания. Лицо ее было таким же невыразительным и равнодушным, как терминал стазисной камеры, и Гензель напрасно пытался прочесть по нему хоть что-нибудь.

- Ну! – нетерпеливо воскликнул он, - Что с ней?

Гретель отбросила со лба прядь и провела рукой по хрусталю. Конечно, никакой это не хрусталь, а полимер, но возникало ощущение, что добыли его в этих же горах, под толщей льда и камня.

- Она мертва.

Кто-то ударил молотом ему по груди. Сердце испугано квакнуло, как раздавленная лягушка, и обмерло, медленно выпуская из себя раскаленную, готовую вот-вот закипеть, кровь. Гензель попытался что-то сказать, сам не зная, что, но обнаружил, что губы его беспомощно дрожат. Нелепо, стыдно, жалко, но он ничего не мог с собой поделать.

Мальчишка. Заблудившийся в лесу мальчишка.

А потом что-то злое проснулось внутри него и яростно клацнуло зубами:

- Она не может быть мертва!

Гретель мягким жестом указала ему на приборную панель.

- Здесь все показатели. Давления в сосудах нет. Сердце не бьется. Остаточное мозговое излучение. Когда ты опускал ее в гроб, она была уже мертва. И мозг ее тоже мертв до последней клетки. Она умерла, братец. Настолько, насколько это возможно для человеческого существа.

Он уставился на Гретель – чтоб предательский взгляд не перебрался снова на хрустальную глыбу. Ему вдруг стало казаться, что если он еще раз взглянет в лицо Бланко, ее глаза внезапно распахнутся. И он встретит взгляд стеклянных мертвых глаз.

- Но она в стазисе! Ты можешь спасти ее, Гретель! Ты же геноведьма!

- Гроб не спас ее, лишь остановил процесс некроза тканей. Она уже мертва, понимаешь? Можно спасти умирающего, но спасти того, чей мозг уже необратимо мертв… Не существует таких генозелий. Ни у меня, ни у кого бы то ни было еще.

- Мертва… - пробормотал Гензель, и ему показалось, что его собственные губы сделаны из того же холодного гладкого пластика, как у Бланко, - Ох, Человечество, что же я натворил…

Гретель неловко погладила его по макушке. Редкое проявление чувств. Едва ли Гретель совершила его, повинуясь внутренним позывам, скорее, увидела где-то и механически воспроизвела. Геноведьмы не знают, что такое сочувствие.

- Гензель… Я не собираюсь тебя утешать, но… На что ты рассчитывал? На чудо? Чудес не бывает. Плоть всегда подчиняется законам плоти. Ты сделал это. А теперь прими это как данность. И не умоляй Человечество о том, чтоб оно совершило невозможное.

Гензель непонимающе уставился на нее. Наверно, его восприятие серьезно повреждено. Раньше он не понимал, что чувствует Гретель, а теперь не понять и того, что говорит…

- Чудо?.. Я?.. Что ты имеешь в виду, черт возьми?

- Ты сам дал ей яблоко, - терпеливо сказала Гретель, не отнимая руки, - Пусть без моего согласия, нарушив наш уговор, но менять что-то поздно. Это был твой выбор. Яблоко подействовало. Принцесса мертва. Какого еще результата ты ждал?

Гензель расхохотался. Получилось как-то само собой. Он просто открыл рот, и смех вдруг хлынул из него злым рокочущим потоком – нервный лающий смех, которого испугался бы, наверно, даже цверг.

- Братец!..

Ему пришлось приложить колоссальные усилия, чтоб унять этот безумный клокочущий смех.

- Я… Я… Ты думаешь… Ох…

- Говори! – потребовала она. Глаза мгновенно потемнели.

- Я дал ей яблоко! Чертово яблоко!.. Сам. Верно. Но не отравленное яблоко!

Редко можно увидеть геноведьму в растерянности. Кажется, Гензель увидел такое впервые. Гретель беспомощно заморгала. Ее глаза, холодные и прозрачные, на миг стали почти человеческими. Как у маленькой девочки, растерянно глядящей на старшего брата.

- Ты не давал ей отравленного яблоко? – медленно, с расстановкой, спросила Гретель, - Не давал ей яблока королевы-мачехи?

- Да нет же, черт тебя возьми! Кто я такой, по-твоему? Переспать с женщиной и угостить ее отравой после проведенной ночи? Таков твой братец?

- Прости, я, кажется…

- У меня и в мыслях не было отравить ее!

- Тогда что ты ей дал? Что ты ей дал, Гензель?

- Яблоко короля, конечно же! Маленькое, зеленое. То самое, что мы получили от него! То, что должно было привести Бланко домой. Ностальгия, тоска по дому… Тревиранус знал, в каких чувствах она покинула дворец. Он раскаивался в том, что презирал ее в детстве, и хотел вернуть все назад. Поэтому он дал нам это яблоко, помнишь?

Гензель опустил руку в карман и, нащупав там твердую сферу, вытащил ее наружу. Это было то самое яблоко. Не крупное, скорее, даже мелкое. Зеленое, кислое даже на вид. Но оно немного изменилось с тех пор, как он принял его из королевской руки. На боку яблока крошечным зазубренным полумесяцем блестел след укуса, отпечаток чьих-то зубов. Откушенный кусочек был совсем невелик. Под тонкой зеленой шкуркой была влажная белая мякоть. Отстраненной частью сознания, которая наблюдала со стороны за тремя застывшими телами, одно из которых было заключено в глыбе хрусталя, Гензель подумал о том, что яблоко странным образом стало миниатюрной копией лаленбургского герба.

Как там говорил король?.. Символ извечного качества человеческой души – нелогичного, безрассудного и бессмысленного качества. Способности поступать так, как заблагорассудится, а не так, как советует разум.

Ему вдруг захотелось самому откусить кусок яблока. Впиться акульими зубами в отравленную мякоть. Раздавить. Интересно, он успеет почувствовать вкус?.. Но он знал, что это бесполезно. Яблоко было создано только для Бланко, и только на нее могло подействовать.

- Это невозможно, - решительно сказала Гретель, катая яблоко его по ладони, - В нем нет яда. Я проверяла.

- Перепутать мы не могли. Яблоки слишком разные. И никто бы не спутал. Отравленное яблоко мачехи так и лежит в сумке.

- Верно.

- Значит, она умерла, откусив от яблока, в котором нет яда? Бывает ли такое, Гретель?

- Не бывает, - глухо ответила она, - Никак не бывает. Я проверю еще раз. Прямо в здешней лаборатории. В прошлый раз у меня был лишь походный набор, годный для поверхностного анализа. Я проведу полную проверку. Разберу его до хромосомного уровня. Возможно, у принцессы была редкая форма аллергии, и она…

Гензель устало усмехнулся. Взглянув на него, Гретель осеклась.

- Я проверю все яблоки. Все три.

- Проверь и принцессу. Ты говорила, что делаешь ее генетическую карту.

Гретель кивнула.

- Она будет готова через несколько часов. Начну работать немедленно. Если хочешь, можешь понаблюдать.

Гензель бросил взгляд на мертвую принцессу. Гудящий гроб незыблемо возвышался посреди лаборатории. Залитая синеватым светом лабораторных ламп, Бланко казалась умершей еще несколько дней назад. Остывшее человеческое тело. Покинутый храм. Одинокая девчонка, всю жизнь боявшаяся саму себя. Мертвая принцесса на своем ложе.

- Подожду в своем спальном отсеке, - сказал Гензель.

Выходя, он чувствовал спиной взгляды трех цвергов. И что-то еще, но что именно – не хотелось и разбираться.

20

Гретель пришла через несколько часов. Сколько их прошло, Гензель не знал. Может, три, а может, и восемь. Чувство времени отказало ему с момента смерти принцессы. Секунды никак не хотели складываться в минуты, рассыпались ворохом песчинок, а минуты отказывались сливаться в часы. Может, ткань времени не так уж незыблема, как принято считать? Может, и она подвержена причудливым и необъяснимым мутациям?..

В столовой Гензель захватил несколько бутылок вина и даже выпил две из них, но опьянение не пришло, вместо него со дна души поднялась какая-то муть, точно из фильтров лабораторной установки, много лет подряд перемешивавшей гнилостный ил и тину. В голове гудело, но сейчас Гензель был рад этому гулу — тот заглушал мысли. Если бы не этот гул, мысли наверняка разнесли бы его голову в клочья, как стая остервеневших голодных хищных птиц. Или это сделал бы он сам, приставив раструб мушкета к подбородку.

Бланко.

Она доверилась ему. Принцесса, много лет боявшаяся даже собственной тени, запуганная отцом и неизвестностью, открылась ему, самозванцу и лжецу. Доверчиво приняла отравленный плод из его рук. Кажется, он до конца своих дней обречен ненавидеть яблоки. И уж точно никогда больше не объявится в Лаленбурге — там во всем городе пахнет проклятыми яблоками…

— Братец! — дверь его отсека отворилась. Это была Гретель. Да и кто же еще. Ведь не цверг?..

— Заходи, — сказал Гензель, потом понял, что произнес это лишь одними онемевшими губами, и повторил уже громче: — Заходи, Гретель!

Она зашла внутрь. Увидев лицо сестры, Гензель испугался. Оно показалось ему маской из потемневшего серебра. Обычно равнодушное, выражающее не больше, чем пустой, даже не загрунтованный, холст в раме, сейчас оно показалось ему напряженным до такой степени, что, кажется, коснись пальцем — и треснет.

— Выпей-ка это.

Он налил ей полный бокал вина, и Гретель медленно его выпила. Оказывается, вино действует и на геноведьм — на бледных, как январский снег, скулах появился намек на румянец. Взгляд потерял нехорошую бритвенную остроту, и Гензель уже не боялся, что, если он попадет под этот взгляд, его мгновенно разрежет на две половинки.

— Сядь, — попросил он и сел сам на койку. — Что стряслось? Ты закончила анализ?

— Только что. Ты не поверишь мне, братец.

В этот миг она выглядела почти человеком. Потому что только люди могут быть так смущены и подавлены. Не геноведьмы.

— Я уже, кажется, никому не верю, — усмехнулся Гензель грустно. — Ни Человечеству, ни королю, ни себе…

Под ее взглядом усмешка растаяла сама собой.

— Я проверила яблоки. И… и принцессу. Я проверила все несколько раз. Этого не может быть. По всем законам геномагии.

— Осторожно, сестрица. Кажется, ты уже начала верить в невозможное. Скоро, чего доброго, начнешь ходить в церковь и молиться Человечеству! Первая в истории верующая геноведьма — ничего себе парадокс, а?

Кажется, вино все же подействовало на него. Сквозь бесконечную усталость, стылыми иглами пропоровшую изнутри тело, Гензель ощущал беспричинную язвительность. Яблоки, принцессы, гены…

— Ты дал ей яд.

— Повтори! — потребовал он.

— Ты дал ей отравленное яблоко, — медленно сказала Гретель, не отводя от него взгляда. — В нем был сильнейший токсин. Он мгновенно погасил ее дыхательные центры и остановил сердце. Она умерла в течение пяти секунд. Ты просто не заметил этого.

— Яд!..

— Да, Гензель. Яблоко было отравлено.

— Но…

— Тс-с-с, — она прикоснулась бледным пальцем к губам, и Гензель послушно прикрыл рот. — Ты не виноват, братец. Ты ничего не перепутал. Ты действительно хотел спасти ее. И убил ее не ты.

— Королевское яблоко!

— Да, — кивнула Гретель. Это не совсем походило на кивок, просто голова дернулась на тощей шее. — В нем было еще кое-что кроме ностальгии и тоски по дому. В нем была смертельная отрава. Очень сложная химическая структура — понятно, почему я не выявила ее полевым набором.

— Двойное дно!

— Вроде того. Очень хитрый и грамотно устроенный генетический тайник.

— Это невозможно, — сказал он, забыв, что повторяет ее же слова. — Это яблоко дал нам король Тревиранус. Чтобы вернуть свою дочь. Никто не подменил его. Никто не отравил его, пока мы были в пути. Ручаюсь, это то же самое яблоко.

— Верно. То же самое отравленное яблоко. Теперь ты понимаешь? Принцессу Бланко убил не ты. Ее убил собственный отец.

— Он любил ее! — крикнул Гензель. Крик получился громким, но прозвучал неестественно, как карканье механической, собранной из шестеренок и пружин вороны.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Он… Он сам сказал это. Ты же помнишь, Гретель! Он хотел вернуть Бланко! Он шесть лет искал ее, черт возьми!

— Да, — потускневшая серебряная маска выражала теперь холодную язвительность, каким-то образом обходясь без помощи мимических мышц. — Он действительно долго искал свою дочь. Но отчего ты решил, что из-за любви? И отчего ты поверил его словам? Отравители, как правило, очень коварные люди. Не всегда можно верить им на слово.

Она боялась его. Бланко. Считала, что отец ее ненавидит и стыдится — из-за мнимого генетического уродства. Она была уверена, что отец послал по ее следу убийц: чтобы стереть досадное пятно с герба королевской династии. Пусть даже это было крошечное, затерявшееся в снегах пятнышко… А он, Гензель, убедил ее в том, что отец тоскует по своей пропавшей дочери. Ее убедил — или себя убедил?

— Человечество Извечное, Всеблагое и Драное во Все Дыры, — выдохнул он. — Тревиранус дотянулся до нее. Через нас! Он не простил ее за генетическое уродство. Он просто хотел закончить дело. Не мог позволить, чтоб мир узнал о мрачной тайне его дочери, а значит, и о его собственном несовершенстве. Испугался за честь своего рода. И предпочел мертвую дочь живой. Это отвратительно.

— Это человечно, — грустно улыбнулась Гретель, и эта улыбка была отражением его собственной. — По-настоящему человечно. Так обычно и бывает. И ты бы знал это, если бы не рассчитывал на чудеса.

— Выходит, что весь мир желал ее смерти. Бедная, бедная Бланко… Королевская чета — пара безумных убийц! Представь себе только, мы-то думали, что вправе выбрать сторону, подарить принцессе жизнь или смерть. А на самом деле мы ничего не выбирали! У этой монеты два орла и ни одной решки! Наш выбор с самого начала не играл никакой роли…

— Еще интереснее, братец. Убийца был лишь один.

— Но мачеха…

— Королева Лит не желала ей смерти. Это невероятно, но это так.

— Ее отравленное яблоко!

— В том-то и дело. Оно не отравленное, Гензель.

— Кажется, кто-то из нас не в своем уме, сестрица. Но не могли же мы рехнуться одновременно?..

— Маловероятно, — согласилась Гретель. — Даже учитывая нашу общую генетическую линию.

— Королева-мачеха дала нам ядовитое яблоко, чтобы мы отравили принцессу. И ты сама проверила его на яд. Оно действительно было отравлено. Одно ядовитое яблоко плюс одно ядовитое яблоко — это два ядовитых яблока, разве не так?

— Разве что в школе. У нас… В общем, все получилось сложнее. Я изучила яд мачехи внимательнее на лабораторном оборудовании. И тоже обнаружила очень интересный и сложный биологический агент. Не знаю, как Лит удалось создать подобное, но это действительно выглядит сложно. Яд, которым она пропитала свое яблоко, на самом деле не вполне яд.

— А что тогда? Цветочный нектар?

— Парализующий агент, — пояснила Гретель, — Позволяет ввести организм в подобие глубокой искусственной комы. Полное прекращение внешних признаков жизнедеятельности. Отсутствие сердцебиения и даже мозговых волн. Человек лежит, как труп, но в глубине его мозга тлеет жизнь. Которую можно пробудить, если ввести противоядие.

Гензель схватился за голову. Хорошо бы эту глупую голову отвинтить, как перегоревшую лампочку, да выкинуть на свалку… Только в руках появилась ужасная слабость, даже спички, кажется, не переломить.

— Фальшивый яд!

— Даже я, геноведьма, оценила эту иронию. Сколько раз я говорила об иллюзорности и лживости всего, что связано с человечеством, но не думала, что она может принять и такие формы. Шутка судьбы. Мы несли принцессе жизнь под видом смерти и смерть под видом жизни. Мы действительно могли дать ей выбор. Беда только в том, что тот, кто выбор предлагал, сам же его и делал.

— И если бы я дал ей мачехино яблоко…

— Да, — без всякой жалости сказала Гретель. — Принцесса сейчас была бы жива, хоть и парализована. Но ты, руководствуясь наилучшими мотивами, дал ей другое яблоко. И тем самым убил ее. В этом парадоксе есть определенное логическое изящество, но едва ли ты способен сейчас его оценить.

На это Гензель не был способен.

— Дьявольская шутка… — пробормотал он непослушными губами. — Ужасная, страшная, дьявольская шутка. И мы — ее исполнители.

— Не переживай, братец. Ты ведь действительно руководствовался лучшими намерениями. Но ты всего лишь человек. А люди часто совершают не то, что нужно, или что-то путают. Это в их природе.

— А третье яблоко? — спросил он без всякого интереса, лишь бы дать Гретель новую тему для разговора.

— О, третье яблоко… Я не смогла взломать его хромосомный набор даже на лабораторном оборудовании. Оно настолько сложно устроено, что мне потребуются годы только для того, чтоб понять его внутреннюю структуру. Это вообще не яблоко, на самом деле. Это нечто… Ты не поймешь, ты же не геномаг. Словом, это сложнейший организм, который я пока не могу даже назвать биологическим. Миллионы странных, ни на что не похожих структур, мириады клеточных аномалий и химических хвостов. Словно… Словно кто-то взял целую галактику и превратил ее в рисовое зернышко. Совершенно безумная технология, не имеющая ничего общего с нашей. Если альвы способны на такое… Мне даже не хочется знать, на что они способны еще.

— Они могли бы исполнить твое желание, — устало сказал Гензель. — Помнишь? Мы могли бы предложить принцессе золотое яблоко. Кота в мешке. Слепой выбор.

Гретель потрепала его по волосам. Жест вышел неуклюжим, но искренним.

— Братец… Может, я и геноведьма, но пока я все-таки еще человек.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы удосужился спросить меня, я бы тоже предложила дать принцессе яблоко короля. А значит, мы с тобой оба — невольные убийцы. Ничем не отличаемся.

Гензелю захотелось прижать Гретель к груди. Но он знал, что она не любит подобных проявлений ласки.

— Сестрица… — пробормотал он. — Я ведь дал принцессе это яблоко, не спросив тебя, только оттого что боялся.

— Боялся меня? — уточнила Гретель.

— Боялся не тебя, а того, что ты сумеешь мне доказать ошибочность моего выбора. Ведь ты всегда объективна и хладнокровна, и почти всегда ты оказываешься права. Я боялся, что ты и в этот раз окажешься права, предложив принцессе яд. Поэтому я поспешил нарушить наш уговор. Чтобы не дать тебе шанса.

Гретель потерла пальцами виски.

— Вот она, ирония, — пробормотала она. — Ты уже начинаешь понимать. Впрочем, есть еще одна деталь. Тоже часть этой безумной картины. Не хотела говорить сразу, чтобы ты совсем не рехнулся. Это насчет принцессы.

— Ну?

— Я сделала ее генетический анализ. Создала генокарту Бланко. И ты не поверишь, что я там увидела. Клянусь твоим любимым Человечеством, никогда не поверишь.

Гензель не ощутил любопытства. Он сам казался себе выжженным изнутри, как остов сгоревшего корабля, который болтает без всякой цели слепыми волнами и в недрах которого не осталось ничего, кроме жирного человеческого пепла.

— Это имеет значение? — спросил он. — Это оживит принцессу?

— Нет. Ее уже ничто не оживит. Но мне показалось, тебе будет интересно узнать, кем она была при жизни.

Гензелю вспомнилось лицо — смеющееся, перемазанное в масле, лицо принцессы Бланко Комо-ля-Ньев. И другое — застывшее, неестественное, с навеки приоткрытым ртом, замершее в синем свете…

Мальчишка.

— Нет, — сказал он с решительностью, которой сам от себя не ожидал. — Я не хочу этого знать.

Наверно, она этого не ожидала.

— Гензель?

— Не хочу знать! — резко повторил он. — Слышишь?

— Ты ведь сам хотел узнать, чего особенного в принцессе. Теперь я это знаю.

— Мне плевать, что ты вычитала по ее генетической карте. Не хочу слышать.

— Это… это крайне нелогично с твоей стороны.

— Возможно. Бланко не знала, что сокрыто в ее генокоде. И я не знал. Эта чертова генетическая неизвестность была тем, что мы разделили с Бланко. Это наша общая с ней неизвестность, понимаешь? Особенная. Не понимаешь, сестрица... Для этого надо быть человеком, а не геноведьмой. Абсурдность, нелогичность, глупость — это все и есть человек. Не только клетки и хромосомы… Если я узнаю, какой секрет скрывали ее гены, это получится сродни предательству. Она умерла, не зная об этом, а я вдруг узнаю — и получится, что мы в неравном положении. И этого я не хочу.

— Не понимаю тебя, — призналась она. — Не понимаю тебя, братец.

— Потому что ты не ребенок, Гретель. Ребенок бы понял.

— Объясни.

Он с отвращением сделал еще глоток вина. Кислая и едкая жижа. И как ее пьют во дворце…

— Представь себе двух детей, которые играют ночью возле огромного шкафа. Они знают, что в больших старых шкафах всегда живут чудовища…

— В нашем шкафу в Шлараффенланде не было.

— Было. Ты просто выросла и забыла. Во всех шкафах есть. Представь себе, что двое детей, набравшись смелости, решили заглянуть в шкаф. Сделали вид, что не боятся чудовища. Хотя на самом деле им обоим ужасно страшно. Но поодиночке открыть шкаф им не хватает силы духа. А вот вместе… Ободряя друг друга, они берутся за тяжелые дверцы… Момент единения их душ. Страх объединяет их, он принадлежит им обоим. Они держат друг друга за руки, поэтому страх не может завладеть ими и помешать. Но в этот миг именно страх заставляет их думать на одной волне, страх превращает их в единое целое. И они…

— …Открывают дверцы шкафа?

— Приоткрывают. На пару пальцев. Конечно же, они ничего там не видят, в кромешной темноте. Но их воображение дорисовывает жуткие подробности. И несколько секунд, все еще держа друг друга за руки, они упиваются собственным бесстрашием. Победой над своим общим страхом. Потом, конечно, нервы не выдерживают, и дети захлопывают дверцы. Есть там чудище или нет, а лучше держаться от него подальше…

— Я бы сказала, что все это напоминает воскресную проповедь какого-нибудь ржавого монаха, но нет, это не проповедь. В проповедях обычно есть хоть какой-то смысл.

— Дети засыпают и спят всю ночь, видя детские сны. Потом один из детей просыпается, пока другой еще спит. От темноты не осталось и следа, все залито солнечным светом. При свете шкаф уже не кажется таким страшным. Просто большая деревянная коробка. Можно открыть его в одиночку. Но если ты откроешь его при солнечном свете, ты увидишь не чудовище, а старый стеганый плащ на вешалке, побитый молью дедушкин шаперон и кучу пыли… Что еще может быть в шкафу? Глупо бояться таких вещей.

— Но ведь чудовища в шкафу нет.

— Конечно же нет! Откуда, черт возьми, в шкафу может быть чудовище?.. Но если об этом узнает один ребенок, пока другой спит, это будет предательством. Вспоминая их совместно пережитый страх, на миг объединивший их, ребенок, открывший шкаф, поймет, что страх этот был глупым и никчемным. Для этого страха не было оснований. А они были лишь парой пугливых малышей, воображавших себя смельчаками. Значит, то, что объединяло их, потеряло ценность, понимаешь? Перестало существовать. Чувство надо разделять с кем-то, чтобы оно жило. Пусть даже это всего лишь страх.

— Кажется, я поняла, о чем ты толкуешь, братец, — Гретель в задумчивости дернула себя за прядь. Видимо, не рассчитала сил, потому что поморщилась от боли. — Это вроде деления прокариотических клеток. Если ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Не понимаю. Но это уже не суть. Главное — что ты поняла меня.

— Ты просто не хочешь заглядывать в шкаф без нее, верно?

— Вроде того.

Гретель допила вино из бутылки, запрокинув ее.

— Абсурдность, нелогичность, глупость. В этом весь ты — и все твое Человечество. Но без этого, пожалуй, было бы ужасно скучно быть геноведьмой. Все было бы слишком предсказуемо, все подчинялось бы генетическим закономерностям и биологическим законам. Наука стала бы рутиной, в которой каждый вывод следовал бы с железной непреложностью. Но с такими, как ты…

Она не закончила, лишь покачала головой. Гензель поднялся с койки. После вина голова немного кружилась, но на это можно было не обращать внимания. Ледяной горный воздух быстро приведет его в чувство.

— Давай собираться в путь, сестрица, — позвал он, водружая на плечо привычную тяжесть мушкета. — Нам нечего здесь больше делать. Пусть эта крепость станет погребальным склепом принцессы, а стазис-камера — ее гробом. Она вечно будет лежать здесь — символ преданной надежды, над которым не властно разложение.

— Пусть будет так, — согласилась Гретель. — Мне тоже неуютно оставаться здесь после ее смерти. Соберем провизию — и двинемся в путь. Больше нас здесь ничто не держит. А оставшиеся яблоки сам выкинешь с утеса…

Гензель собирался поставить на пол пустую бутылку, но резкий звук, донесшийся из коридора, заставил его вздрогнуть.

В крепости словно проснулись спавшие тысячи лет демоны. Их хриплые завывающие вопли, от которых вибрировала на месте стиснутая дребезжащими ребрами душа, заполнили коридоры. Бутылка, жалобно звякнув, отлетела в сторону.

— Что это? — закричала Гретель, стараясь перекричать чудовищный вой.

— Сирены! — крикнул он в ответ. — Сирены включились!

Гензель и Гретель переглянулись. Что она увидела на его лице, он не знал, но надеялся, что не растерянность. На ее лице он, как обычно, не увидел ничего.

— Что бы это значило, сестрица?

Она пожала плечами.

— Даже не представляю, братец. Но кажется мне, что мы немного запоздали с выходом…

Что могло случиться с крепостью, простоявшей несколько сотен лет?..

Авария? Нестабильная работа реактора? Землетрясение? Прорыв грунтовых вод? А может, крепость, этот грубый огромный механизм, на свой манер привязался к принцессе Бланко и теперь, с ее смертью, собирается уничтожить сам себя?..

— Пошли, — сказал он коротко, подхватывая мушкет.

— Куда, братец?

— В центр управления крепостью. Если мы где-то и сможем узнать, что происходит, то только там.

21

Центр управления, обычно полнящийся мертвой тишиной и похожий на брошенный храм, сейчас показался ему потревоженным пчелиным ульем, по которому кто-то треснул изо всех сил большим камнем. Аппаратура издавала тревожные сигналы — трели, гудки, стрекот, — и все это сливалось в одну дьявольскую какофонию, от которой мгновенно заложило уши.

«Тревога!» — вспыхнули алые надписи сразу на нескольких дисплеях.

Гензель подумал, что это, должно быть, была первая тревога на памяти этого стального монстра, всю жизнь проведшего в мерзлой земле. Он ведь так и не успел поучаствовать в войне, для которой строился. Возможно, теперь этот монстр и сам напуган…

— Обзорный экран — панорама! — приказал он, надеясь, что центральный управляющий процессор расслышит его голос. — Сводные данные. Сводки радарного наблюдения. Данные по визуальному мониторингу.

Общаться с компьютерами не так уж трудно, компьютеры в большинстве своем покладисты и послушны, надо лишь выучить их несложный, подчиненный простым правилам язык. Который куда проще зловещего и жутковатого языка геномагии. Компьютеры ничего не понимают в амплификаторах, гаплоидах и рибонуклеазах. Они просто выполняют то, что ты от них хочешь.

Компьютер крепости был продуктом старой эпохи. Собранный еще при жизни прадеда нынешнего короля, он не отличался большой сообразительностью и не был способен предугадывать мысли оператора, но при этом представлял собой достаточно простой, исполнительный и надежный механизм. Гензель часто наблюдал, как принцесса Бланко управляет им, оттого имел представление об основных командах и возможностях старой машины. Это позволило ему сэкономить время, которого, как он чувствовал, у них осталось не так и много.

— Групповая воздушная цель, — доложил компьютер мертвым металлическим голосом. — Три с половиной лиги от периметра контролируемого пространства. Тридцать восемь подтвержденных воздушных целей. Построение можно расценить как боевое. Курс просчитан. Отклонение маловероятно.

Гензель уже и сам видел их. На древнем, выгнутом пузатой линзой экране уже вспыхивали одна за другой, как бубонные язвы на теле больного, зловещие красные точки. Одна, две, пять… Всего пара секунд — и от этих точек уже рябило в глазах. Нехорошие, тревожные точки, и дело здесь не в цвете.

— Бактериофаги, — пробормотала Гретель, тоже изучавшая экран, но Гензель не знал, ругательство это или какая-то странная ассоциация. — Это не совпадение, братец. Не бывает таких совпадений.

— Кажется, к нам идет целый воздушный флот. И я хотел бы ошибиться насчет того, чей он…

На ошибку у него оставалось меньше полуминуты. Потом компьютер включил дальнофокусные камеры — и на других экранах возникли хищные силуэты летающих кораблей.

Гензель впервые видел столько летающих кораблей одновременно. В них не было птичьего изящества и легкости, напротив, они выглядели тяжеловесными, массивными и несуразно огромными. Словно крепостные башни, которые оторвались от своих фундаментов и каким-то образом удерживающиеся в воздухе, зловещие башни с амбразурами, контрфорсами и великим множеством бойниц. Экран не передавал гула скрытых двигателей, видны были лишь грязные дымные хвосты.

Это был не торговый флот. Гензель даже без приближения видел орудийные платформы, которыми ощетинились пришельцы, и открытые батареи — десятки устремленных вперед стволов и излучающих контуров. Гензелю никогда прежде не приходилось видеть подобной армады. Она внушала не просто трепет, она казалась исполинским топором, занесенным невидимой рукой. И мощи в нем было достаточно, чтобы мгновенно превратить целый город в беспорядочные каскады камня и пламени.

— Смотри на знамена, — прошептала Гретель, тоже пристально вглядывавшаяся в экраны. — На знамена, братец!

Но он и так уже видел. Полощущиеся в потоках воздуха багряные стяги, свисающие с броневых плит. Изображение, нанесенное на них, невозможно было не узнать или с чем-то спутать. Стилизованное изображение надкусанного яблока. Чертовски похожего на то надкусанное яблоко, что он вытащил из окоченевшей руки принцессы. Разве что то было маленьким и зеленым, а это — румяное, сочное…

— Королевский визит, — процедил Гензель, разглядывая формацию стремительно приближающегося флота. — Кажется, его величество решил оказать нам честь. Как думаешь, зачем?

— Едва ли для того, чтобы одарить нас своей милостью, братец. Мы отравили наследную принцессу, королевскую дочь.

— Его яблоком!

— Уверен ли ты, что королевский суд посчитает так же?

— Нет, — признался он, не отрываясь от экрана. — Думаю, все окажется иначе. Двое квартеронов отправились на поиски пропавшей принцессы, но, вместо того чтобы вернуть ее во дворец, к любящему отцу, коварно отравили ее, рассчитывая на поживу. И, скорее всего, мы даже не будем возражать против этого. Только не после того, как с нами закончат заплечных дел мастера его величества.

— Пожалуй, нам пора идти, братец, — Гретель дернула брата за рукав. — Думаю, мы вполне насладились гостеприимством этого дома. Не хотелось бы злоупотреблять им. К тому же, судя по тому как быстро приближается флот, у нас совсем немного времени.

— У нас его нет вовсе, — коротко ответил он, безотчетно сжимая ложе бесполезного мушкета. — Это же королевский флот. Наверняка у них на борту есть тепловизоры, которые разглядят даже мышь с расстояния в десятки лиг. А еще — стаи ищеек, запрограммированных на наш генетический запах. Далеко ли мы уйдем по заснеженным скалам?..

— Значит, не уйти?

— Не уйти, сестрица. Что ж, может, это и к лучшему. Если суждено умереть, я, черт возьми, предпочитаю сделать это в тепле. К тому же у нас есть возможность устроить его величеству славный прием.

— О чем ты говоришь?

— Это крепость, — напомнил он, касаясь панели управления. — Устаревшая, ветхая, но все-таки крепость. Принцесса хорошо заботилась о ней все эти годы. Я думаю, эта старая развалина сохранила приличную часть своего потенциала. И если Человечество озарит нас своим благословением, быть может, еще не все арсеналы окончательно заржавели… Здесь должно быть полуавтоматическое управление, сейчас я найду, как его…

— Воздушная формация пересекла защитный периметр, — бесстрастно сообщил компьютер механическим голосом. — Данные для стрельбы автоматически загружены в баллистические вычислители. Активирована подача электричества к снарядным конвейерам. Система готова к обороне по стандартной тактической схеме номер один. Прошу отдать приказ об открытии огня. Прошу отдать приказ об открытии огня. Прошу отда…

Его величество Тревиранус Первый избавил Гензеля от выбора. Корабли флота, уже зависшие над крепостью, открыли огонь.

Гензель видел, как орудийные стволы кораблей осветились вспышками, совсем крошечными, не больше булавочной головки. А спустя малую долю секунды ярость королевского флота обрушилась на крепость.

Пол под ногами вздрогнул, ровный свет люминесцентных ламп на несколько секунд беспомощно заморгал, с потолка, вперемешку с оранжевыми искрами, посыпалась каменная пыль, мигом запорошившая глаза и осевшая на экранах центра управления. Первое же попадание было удивительно удачным — канониры его величества, судя по всему, стреляли отнюдь не вслепую. Координаты замаскированной крепости откуда-то были им хорошо известны. Но сейчас Гензель предпочел об этом не задумываться.

Экраны заполнились гроздьями тревожно горящих предупреждений. Гензелю не хватало ни времени, ни опыта, чтобы расшифровать и половину из них, но даже без этого он знал, что противостояние не будет равным, и первый же удар королевского флота это подтвердил. Построенная несколько веков назад крепость едва ли могла тягаться с кораблями королевского флота, державшего в страхе все окрестные королевства.

Частичное обрушение двух центральных бастионов. Завалены коммуникационные тоннели верхних подуровней. Уничтожена аппаратура наведения нескольких батарей. Уничтожены отдельные вентиляционные шахты и наблюдательные приборы.

— Огонь! — закричал Гензель, надеясь, что компьютер крепости будет достаточно умен, чтоб принять столь короткую команду. — Огонь! По кораблям!

Крепость повиновалась. Как и всякая старая исполнительная машина, она выполнила приказ почти мгновенно, без колебаний. Гензель ощутил еще одну короткую дрожь пола, но это уже не было отзвуком попадания. Он знал, что сейчас вокруг крепости, ссыпая с себя водопады снега, выныривают орудийные платформы, изучая небо отростками стволов. Открываются зевы ракетных шахт, похожие на гигантские норы загадочных существ, и спящие в земле ракеты сонно ворчат, заполняясь едким ядовитым топливом. Где-то нагреваются контуры дальнобойных излучателей, похожие на неуклюжие антенны.

Крепость была напичкана оружием. Все эти сотни лет, погруженная в подобие летаргического сна, она лишь ждала приказа. Ждала с хладнокровием и выдержкой большой, хоть и не очень разумной машины. В глубине своей механической души она знала, что сигнал этот рано или поздно последует. И он последовал. Подобно медведю, разбуженному охотниками в берлоге, крепость зарычала — и встретила королевский флот яростным огненным шквалом.

Корабль, шедший головным, почти мгновенно окутался серыми пелеринами дыма и, изъязвленный огненными точками ракетных попаданий, стал клониться вниз. Гензель видел огненные цветы, вырывающиеся из-под его бронированной шкуры в тех местах, где были вспороты топливопроводы. На ветру полыхали объятые пламенем знамена королевской династии. Некоторое время корабль пытался удержаться в воздухе — он тоже был машиной, а машинам свойственно упрямство. Тысячетонная махина балансировала в воздухе, разваливаясь на глазах. Но даже у металла есть предел прочности. Корабль неуклюже дернулся и, потеряв равновесие, с ревом понесся навстречу скалам. Как птица, мгновенно умершая прямо в полете. Он врезался в выступающие над крепостью утесы, и его кипящая химическая кровь хлынула на белый снег пляшущими огненными языками.

Корабль был мертв, но десятки его сородичей не думали отказываться от добычи. Они поливали крепость сверкающими россыпями искр, и каждая искра, падая вниз, вырывала из поверхности фонтаны снега и дробленого камня. Многотонные валуны, прикрывавшие крепость, разлетались раскаленным щебнем, подобно камешкам, попавшим под кузнечный молот. Где-то в недрах крепости рвались сухожилия силовых кабелей, со скрежетом лопались бронированные кости.

Зенитные автоматы крепости свирепо лаяли, исчерчивая небо рваным пунктиром, шипели, взлетая, противокорабельные ракеты. Это был бой земли с небом — бой, в котором одна из сторон изначально была обречена на неминуемое поражение.

Мощь королевского флота была ужасной. Этот флот мог превратить целый город в мертвое черное пепелище. Но крепость не собиралась сдаваться. Как и все примитивные организмы, лишенные инстинкта самосохранения, она лишена была возможности задумываться о цене собственного существования. Она просто выполняла приказ, на который была запрограммирована много веков назад, не имея возможности сделать выбор.

Еще один королевский корабль задымил и внезапно раскололся в серо-алой огненной вспышке, на мгновенье став железным цветком, распустившимся в бледном небе. Другой, рассеченный пополам силовым лучом, переломился, точно соломинка, и из его недр беззвучно посыпались крошечные человеческие фигурки.

«Бей! — мысленно умолял Гензель крепость. — Жги их! Уничтожь их всех!»

Но он знал, что силы неравны. Крепость была стара. Она слишком долго спала в ледяной земле, а забота покойной принцессы не могла ей заменить настоящего ремонта. Подобно коварной генетической хвори, которая распространяется по хромосомам, ржавчина давно выела ее нутро, а обвалы и землетрясения повредили сложнейшие когда-то механизмы. Одна маленькая принцесса как могла пыталась сохранить жизнь огромного стального чудовища, но сил ее было явно недостаточно. Крепость была мощным и смертоносным организмом, но слишком старым и слишком одряхлевшим. Этот организм мог сопротивляться осиному рою атакующего королевского флота, но лишь за счет своей первобытной, много лет ждавшей своего часа ярости. И силы его были не бесконечны.

Еще один королевский корабль ударил носом в землю, так что даже сквозь многометровый слой камня и бронированных перекрытий Гензель ощутил скрежет. Снег шипел, встречаясь с раскаленной выстрелами стальной обшивкой. Этот корабль тоже был мертв, но десятки других все еще барражировали над крепостью, заливая ее гибельным огнем. Потом корабли распахнули бомболюки, отчего в их серых металлических телах образовались зловещие провалы, и вниз, к земле, гибельной капелью устремились бесчисленные множества черных точек.

Короткое мгновение, в течение которого в мозгу звенит надежда, что эти точки рассосутся в воздухе, так и не достигнув поверхности…

Бомбовый удар оказался такой силы, что Гензелю показалось, будто его дух вытряхнуло из тела, и еще какое-то время он смотрел на себя со стороны. С потолка посыпались осколки ламп, зачадили, лопаясь по всему залу, приборные коробки.

Компьютер взревел, не успевая выводить сообщения о повреждениях. Механические голоса накладывались друг на друга адским хором:

— Полностью уничтожена третья орудийная платформа!

— Дублирующий реактор аварийно остановлен!

— Утрачена связь с радиолокационным комплексом!

— Вторая… кх-кх-кх… подтверждается полное унич… кх-кх-кх…

— Боеприпасы основного калибра исчерпаны на восемьдесят процентов!

— Уровни один, два и три повреждены, подача электропитания нарушена.

— Взрыв в нижнем арсенале. Для борьбы с пожаром отсеки изолированы.

— Низкий уровень напряжения! Повторяю — низкий уровень напряжения!

— Прошу принять меры к эвакуации высшего командного состава.

— Разрывы топливопроводов западного сектора! Масштаб повреждений устанавливается!

Крепость медленно умирала. Она цеплялась за жизнь до самого конца, но понимание неизбежности прекращения существования пробралось даже в ее механический мозг. Теперь она агонизировала, ощущая боль тысяч разорванных электронных линий, дергалась, как преступник на дыбе. Гензелю было ее жаль. В конце концов, крепость честно выполняла работу, для которой была создана. И не в ее силах было противостоять объединенной мощи всего королевского флота.

Центр управления наполнялся вонью горящей изоляции и расплавленного пластика. Тяжелый, неприятный запах. Что ж, все мертвецы скверно пахнут, даже те из них, кто не имеет ни единой молекулы генетического материала…

— Вот теперь уже все, — сказал Гензель, удивляясь собственному хладнокровию. — Пока у его величества не появилось соблазна ударить по руинам ядерной ракетой…

Гретель пожала плечами. Разразившуюся над крепостью битву она разглядывала без всякого внешнего интереса, как неказистое ярмарочное представление. Огненные бутоны, усеявшие зимние горы, не впечатляли ее, как впечатляли, должно быть, невидимые и таинственные реакции, проистекающие под предметным стеклом микроскопа.

— Куда нам идти, братец? — спросила она.

Этого он не знал. Глупо бежать от смерти, когда она со всех сторон протянула к тебе свои щупальца. Проще уж сразу… «Остаться в центре, — решил он. — Пусть задохнемся от дыма, или нас раздавит упавшими перекрытиями. Зато — сразу».

Но он знал, что не в силах принять такое решение. В отличие от крепости, он был живым человеком, полным теплой крови, но он тоже предпочитал сражаться до конца. Это их роднило.

— В лазарет! — решил он. — Туда они доберутся позже всего.

Автоматические двери центра управления уже не подчинялись управляющим импульсам компьютера — крепость умирала, и ее постепенно разбивал смертоносный паралич. Гензелю пришлось упереться ногой в стену и вырвать из креплений стальной лист. Мышцы затрещали от напряжения, но сталь сдалась раньше.

Они вывалились в коридор, полный дыма и плюющихся искрами перебитых кабелей. Идти здесь было тяжело, Гензель схватил Гретель за руку и потянул за собой, другой рукой прикрывая лицо от жара. Крепости осталось существовать совсем недолго. Скоро она превратится во вмерзшую в землю металлическую скорлупу, полную выжженной трухи. Гензелю не хотелось становиться ее посмертным украшением.

22

В лазарете оказалось на удивление спокойно. Спрятанный в недрах крепости на многометровой глубине, он почти не получил повреждений, разве что лампы, прежде заливавшие его ярким электрическим светом, теперь беспомощно перемигивались.

Если бы не ритмические удары с поверхности, от которых жалобно всхлипывали приборные панели и стойки с лабораторным оборудованием, можно было бы подумать, что ничего страшного не происходит.

Он совсем забыл про принцессу.

Бланко лежала в своем хрустальном саркофаге, мертвенно-бледная, точь-в-точь такая же, какой он ее оставлял. Мертвая принцесса и ее мертвый стальной дворец. Оба уничтожены предательством. Не стоит ли выключить стазисный гроб?.. Он будет сохранять ее мертвое тело веками, используя все резервные мощности. Принцесса Бланко Комо-ля-Ньев никогда не превратится в прах. Вечный памятник погибшей невинности. Мечтала ли она об этом?.. Не лучше ли обесточить ее гроб, чтобы позволить телу превратиться в то, во что обычно превращаются все человеческие тела? При жизни она боялась себя, своей глубоко спрятанной нечеловечности. Но, превратившись в прах, она обернется тленом. А тлен королей и нищих, людей и чудовищ практически идентичен по химическому составу.

А еще здесь были цверги. Они не покинули своего поста даже после того, как начался обстрел. Не забились в темные углы, как полагается неразумным тварям, испытавшим на себе свирепость человеческого рода.

Гензель рефлекторно упер грубый приклад мушкета в плечо, увидев их хищные силуэты вокруг посмертного ложа принцессы. В этот раз счет обещал быть равным — все три ствола были заряжены. Но цверги даже не повернулись в их сторону, лишь сверкнули желтыми яростно горящими глазами. Как это возможно?

Но прежде чем Гензель успел задать вопрос Гретель, лаборатория вдруг вздрогнула, да так, что он едва не полетел кубарем прямо на хрустальный гроб. Какой-то великан, кажется, схватил остов крепости и в приступе животной ярости встряхнул ее изо всех сил… Цверги взвыли, запрокинув свои полу-волчьи бородатые морды. Даже своим примитивным чутьем они ощущали, что кто-то хочет причинить Бланко вред. Знали бы они, кто именно…

Свет мигнул, погрузив на миг лазарет в кромешную тьму, но вновь зажегся. Лазарет вдруг наполнился рокочущей вибрацией, с потолка посыпались осколки камня, пластиковые и металлические панели с кусками проводки. Гензелю показалось, будто где-то наверху заработали одновременно, в унисон, миллионы дрелей, чьи сверла впились в бронированную шкуру крепости.

— Что это? — насторожилась Гретель, задрав голову.

— Гости, — буркнул Гензель, не отнимая мушкета от плеча. — Десантная партия, полагаю.

Он проверил мушкет — порох, пыжи, — хоть в этом и не было никакого смысла. Просто успокаивающие, давно въевшиеся в подкорку движения. Он прекрасно понимал, что у него нет ни единого шанса против абордажной команды его величества. Это не мулы из лаленбургских переулков. Это генетически-выращенные убийцы. А значит, шансов продержаться против них у него не больше, чем у старой крепости.

А потом потолок начал падать, разваливаясь на части. Сразу во многих местах из него вырвались размытые головки работающих буров, с визгом и хрустом прокладывающие себе путь в перекрытиях. Пробив бронированную оболочку, они проникали вглубь, практически не встречая сопротивления. Огромные самонаводящиеся пули, превращающие внутренности крепости в труху, они походили на стальные коконы, к нижней части которых крепились буры. Пробив потолок, эти коконы падали один за другим, замирая посреди разгромленного лазарета. Их было много. Очень много.

Мушкет в руках показался легким, как обломок ветки. И столь же бесполезным. Гензель стиснул зубы. Старая крепость, перед тем как погибнуть, успела дать противнику бой. Ему же не достанется и этого. Король явился не просто с охотничьей свитой, как он надеялся. Король привел свою гвардию. Против которой у одиночки нет и тени шанса, как у букашки против фрезерного станка.

Стальные коконы одновременно треснули, опуская лепестки-аппарели. Наружу хлынули королевские воины, и от одного только их вида Гензель ощутил, как воздух в легких становится разряженным, не пригодным для дыхания.

Это были генетические уродцы, дворцовые слуги, которых он видел в покоях короля. Огромные тела бугрились мышцами, неестественно большими для обычного человека, словно кто-то вшил им под кожу огромные, наполненные жидкостью бурдюки. Гротескные тела атлетов венчали детские головы с пухом вместо волос и лицами юных амуров. Розовые губы и безмятежные голубые глаза. Только теперь эти глаза полнились самой настоящей ненавистью, от жара которой, казалось, лишь чудом не вскипала роговица. Ярость клокотала в них так, что через жемчужно-белые детские зубы капала желтоватая слюна, а вены на перекачанных телах надулись сизыми канатами. Наверняка перед боем в кровь химер внутренние железы впрыснули лошадиную дозу гормонов, наделив их яростью дикого вулвера.

Они могли бы проламывать головы одними лишь кулаками и разрывать людей на части, но его величество снабдил свою генетическую гвардию подходящим оружием. В мускулистых руках были сжаты термические ружья, от одного вида которых в желудке у Гензеля лопнул едкий пузырь. Он слишком хорошо знал, на что способно это неказистое с виду оружие. Те, у которых не было ружей, сжимали боевые цепы, зазубренные серпы, способные выпотрошить человека в ближнем бою одним ударом, и шипастые бердыши. Королевская гвардия в полном великолепии и бесконечном своем уродстве.

Они выпадали из стальных утроб десантных капсул в водопаде амортизирующей жидкости и несколько секунд щурились и отплевывались — нелепая и жуткая пародия на роды. За ними, как за преторианцами, виднелись и другие королевские слуги. Все они были геномодифицированы, но каждый — на свой лад, и представляли собой сборище самых причудливых мутаций, явно направленных, а не случайных, но направленных рукой безумного геноскульптора.

Здесь были раздувшиеся от дополнительных костей тела, скрежетавшие на каждом шагу, с треугольными черепами и выступающими из них рыбьими глазами. Были лишенные кожи приплясывающие твари, у которых мышцы казались сплавившимися от чудовищного жара со скелетом. Были и вовсе тошнотворные образцы, представлявшие собой груду разнородных конечностей, будто сшитых вместе слепым ткачом. Генетические выродки и искусственные, созданные исключительно для войны организмы. Отходы генетических лабораторий и мутанты. Гензеля даже замутило, столь много оказалось в одном помещении порченой крови. Казалось, воздух подземного лазарета мгновенно впитал в себя миазмы разложения, как если бы кто-то вскрыл одновременно сотни свежих могил.

Сколько лет ушло у его величества, чтобы собрать этот страшный зверинец? И почему вся эта свора еще не бросилась на них с Гретель?..

Гензель стоял посреди зала, прикрывая своим телом сестру. Смешная, наивная попытка. Едва начнется стрельба, от них обоих останутся разве что кровавые кляксы на приборных стойках. Не бой, и даже не избиение, скорее — кормежка.

Гензель стиснул зубы, с удовлетворением ощутив, как повела тупым носом невидимая акула в непроглядной толще воды. Акулы — живучие твари. Иногда акула успевает отхватить руку неосторожному гарпунщику, уже тогда, когда ее потрошат, вздернув над палубой. Сегодня кто-то лишится руки. А если повезет, то и головы…

Оглянувшись, чтобы оценить поле боя, Гензель обнаружил, что цверги пропали. Гроб с мертвой принцессой больше никем не охранялся. Чего же здесь удивительного? Прыснули врассыпную, как только упали десантные капсулы. Учуяли, чем здесь пахнет. И правильно, в общем, сделали. Бланко не понравилось бы, если бы последних ее подданных растерзали прямо возле ее смертного ложа. Пусть уходят в горы… Туда, где нет королей и никогда не растут яблоки, где правит лишь ветер, а снег никогда не знал отпечатка человеческой ноги…

— Здравствуйте, сударыня геноведьма. И вы тоже, сударь Гензель.

Померещилось ли это? Могло ли хоть одно из этих существ владеть человеческой речью, да еще так гладко? Но голос был знакомым. А спустя мгновенье Гензель заметил и знакомое лицо.

Его величество Тревиранус Первый мало изменился за все это время. Все то же лицо породистого льва, иссеченное глубокими морщинами и обрамленное благородным серебром волос. Особенная, королевская стать. Тяжелый, как мраморные дворцовые плиты, взгляд и, кажется, столь же холодный.

Его величество, как и прежде, выглядел уставшим, но теперь, как показалось Гензелю, это была усталость другого рода. Так выглядит человек, посвятивший много времени тяжелой утомительной работе и увидевший наконец ее плоды.

В этот раз на нем был доспех — настоящее произведение искусства, над которым, надо думать, придворные ювелиры и гравировщики трудились не меньше, чем оружейных дел мастера. Пластины панциря были отлиты из чистого золота и мягко блестели. Отражая свет, переливалась сложнейшая узорчатая вязь, а самоцветные камни казались в ней естественными вкраплениями. Король выглядел величественно и грозно. Меч, висящий на его перевязи, явно не был парадным украшением, несмотря на богато отделанную рукоять.

Мимолетная мысль, скользнувшая так не вовремя и не к месту, вызвала у Гензеля мысленную усмешку — в окружении своей генетически-измененной свиты его величество выглядел неуместным фрагментом сродни роскошному золотому медальону, висящим на разлагающемся трупе.

А может, именно сейчас король был на своем месте?.. Среди существ, с которыми у него было несомненное родство?

— Прекрасный пример фортификации, — Тревиранус благосклонно оглядел лабораторию. — Немного устаревшей, но действующей. Что ни говори, а в прошлые времена умели строить…

— Как вы нашли нас?

Робость, охватывавшая прежде Гензеля при виде королевской особы, в этот раз не сковала ни членов, ни языка. Вместо нее была злость. Холодная и едкая, как змеиный яд столетней выдержки, гнетущая и просящаяся на волю. Однако мысли при этом плыли удивительно легко и спокойно. Наверно, так и бывает перед смертью. Должно быть, в теле расслабляются какие-то внутренние железы, сковывавшие разум на протяжении всей жизни…

— Практически без труда, — его величество брезгливо поморщился, когда его носа коснулся запах горелой изоляции.

Гензель был уверен, что у король не владел способностями, сходными с невероятными талантами альвов. Не мог он за тысячи километров разглядеть их убежище и явиться в точно намеченный срок. Не мог! Он не божество, не святой, и даже не подлинный человек. Всего лишь увечное существо на троне.

— Яблоко… — пробормотал он. — Опять яблоко!

— Вы вполне прозорливы для квартерона, — король позволил себе одобрительную улыбку, не продержавшуюся на его лице больше полутора секунд. — Яблоко. В сердцевину был вмонтирован небольшой, но очень мощный ретранслятор. Как только началась химическая реакция, он активировался и направил сигнал. Ничего сложного.

Гензель испытал невероятное желание шевельнуть стволом мушкета в сторону Тревирануса. Интересно, прежде, чем его растерзают мутанты из свиты, он успеет услышать щелчок курков?.. Может, успеет и увидеть, как лопается голова его величества, непоправимо пачкая бархатный плащ, заливая кровью благородную седину, как месиво костей и мозгов сползает по искусной гравировке панциря?..

Не успеет, понял он. Король не дурак, а свита его — свора настоящих цепных псов. Не оставят и шанса. Только в сказках маленький мальчик может победить стаю свирепых великанов. В сказке стены дворцов рушатся сами собой, а принцессы оживают. В сказках любовь побеждает зло.

Беда лишь в том, что миром правят не сказки, а строгие, как звенья каторжной цепи, данности, химические формулы и генетические законы. Тот, кто не способен с ними управляться, неизбежно проигрывает. Нельзя уповать на невозможное — это то же самое, что ходить в темноте вокруг бездонной ямы, надеясь, что рано или поздно сам собой вспыхнет свет. Не вспыхнет. Звезда не упадет с неба. Урод не обратится красавцем. Добрая волшебница не спасет от неминуемой смерти.

Все просто, Гензель. Если бы ты хоть немного слушал свою сестру, вместо того чтобы предаваться фантазиям и верить в несбыточное, может, и не отсчитывал бы сейчас последние секунды своей жалкой и бесполезной жизни!..

Король медленно, с достоинством подошел к хрустальному гробу с выражением мрачной торжественности, таким, будто он участвовал в каком-то сложном дворцовом ритуале. Впрочем, именно так оно отчасти и было.

— Я ведь уже говорил о символизме такого простого плода, как яблоко? — спросил он, но Гензель не понял, к кому обращается его величество. Быть может, ни к кому из присутствующих. А может, к мертвому телу своей дочери. — Помимо прочего, яблоко — это еще и символ неизведанного. Задумываемся ли мы над этим, когда кусаем его? Едва ли. Человек слишком глуп, чтобы замечать суть в простых вещах. Яблоко может быть сладким, может быть и кислым. Может быть прелым или же подгнившим. В яблоке может быть червяк или еще какая-нибудь дрянь… Но задумывается ли об этом человек, когда берет его в руку? Нет, судари, не задумывается. Он просто кусает его, отдавая себя тем самым во власть слепого и неизведанного выбора. Это тоже символично. Так у нас, людей, заведено. Мы всегда будем пробовать плод, не зная, что он нам принесет. Всегда будем запускать руку в запертую шкатулку, не размышляя, а не лучше ли было держать ее закрытой и впредь? Человечество не в силах отказаться от познания, и не столь важно, что это за познание, благотворное или гибельное. Мы все равно сорвем с ветки очередной спелый плод…

Остановившись над хрустальным гробом, король некоторое время молча смотрел на свою мертвую дочь. Спокойно и даже задумчиво, как если бы рассматривал новое полотно придворного живописца, тщась разгадать его тайный смысл, обнаружить сокрытые от поверхностного взгляда детали или дефекты.

Сейчас он не выглядел удовлетворенным чудовищем. Гензелю даже показалось, что его величество постарел лет на пят с тех пор, как они виделись в тронном зале Лаленбурга.

Королевские губы дрогнули:

— Все верно. Полная биологическая смерть. Прости меня, Бланко, но мы оба знали, что это было необходимо. Этот мир не принес бы тебе счастья. Этот мир рано или поздно погубил бы тебя. Оставайся здесь навеки, юна и недвижима. Я велю изготовить золотые цепи, на которых подвесят твое последнее пристанище. Наследной принцессе нужна посмертная опочивальня, подходящая ее статусу…

— Зачем? — требовательно спросил Гензель.

В этот раз он не боялся взглянуть в глаза королю. Напротив, отчаянно вглядывался в них, сам не зная, что хочет в них отыскать. Глаза Тревирануса были темны и глубоки, точно два колодца, если заглянуть в них безлунной ночью. Не серые, как у мертвой Бланко, но сходство несомненное... Сейчас оно показалось ему жутким.

— Что — зачем?

— Зачем вы убили ее?

— С формальной точки зрения Бланко убили вы с сестрой. Впрочем, сейчас неподходящий момент для того, чтобы заниматься казуистикой.

— Это из-за крови? — Гензель подался вперед и услышал негромкий гул — королевские гвардейцы направили ему в грудь свои термические ружья. Но сейчас ему не было до этого дела. — Все из-за крови? Проклятая гнилая кровь вашего рода… Вы способны убить родную дочь только из-за того, что ее генетический дефект уязвлял вашу гордость?.. Сколько процентов бракованного генетического материала стоили ей жизни? Пять? Десять? Двенадцать?..

Тревиранус Первый не был ни смущен, ни испуган. В окружении своих безропотных слуг, закованный в доспех с гербом королевского рода на груди, он был недосягаем для ярости Гензеля. Квартерон, даже с мушкетом в руках, был для него не опаснее фруктовой мошки, вознамерившейся тягаться с человеком.

— Пять?.. — переспросил он удивленно, — Десять? О, понимаю. Нет, сударь Гензель, речь здесь идет не о пяти процентах. К моему сожалению. И не о дюжине.

Гензель смутился, хоть и постарался этого не выдать. У принцессы Бланко было больше двенадцати процентов порченой крови? Она была квартероном? Или?.. Или чем-то еще похуже? Неужели мулом? Но это невозможно. Он помнил принцессу. Ее тело, ее одинокую и сломленную пыткой душу. Таких мулов не бывает. Будь в ней действительно так много порченой крови — эта кровь выдала бы себя, хоть и в мелочах. Лишние суставы на пальцах, к примеру, или нестандартный волосяной покров, или…

— Сколько процентов у нее было? — спросил Гензель чужим голосом.

Король улыбнулся. Королевская улыбка была изящной и аккуратно очерченной, прямая противоположность его собственной жутковатой ухмылке, полной акульих зубов.

— Вы не знали? Впрочем, неудивительно. Вы ведь, сударь, не геномаг…

— Сколько?!

— А вот ваша сестра наверняка все поняла, — его величество даже не вздрогнул, услышав щелчки взводимых курков. — Она весьма любопытна. Я понял это еще тогда, когда она взяла у меня генопробу. Весьма ловко, должен признать. Уверен, она не могла побороть любопытства и не взять пробу у моей дочери. Что скажете, сударыня?

Гретель молча разглядывала выстроившуюся напротив королевскую рать. С таким видом, будто все эти существа были лишь театральной декорацией, не представляющей для искушенного зрителя существенного интереса. И Гензелю вдруг показалось, что сестра избегает его взгляда. Как это непохоже на геноведьм — избегать человеческого взгляда…

— Сколько процентов у нее было, сестрица? — тихо спросил он.

Прозрачные глаза коротко взглянули на него. Попытались скользнуть в сторону, но он не дал — захватил их собственным взглядом и притянул к себе.

— Сколько процентов? — голос дал слабину, зазвенел надтреснутым колоколом.

Предчувствие чего-то важного и вместе с тем ужасного острым ноготком провело по позвоночнику.

Он зря отказался заглянуть в шкаф при свете дня.

Иногда старые шкафы действительно хранят в себе что-то интересное. Нечто большее, чем стеганый плащ и дедушкин шаперон.

Но каждый из нас делает выбор, открывать его или же оставить запертым.

— Гретель!

Геноведьма страдальчески скривилась, словно вопрос Гензеля вызвал у нее физическую боль.

Сестрица…

— Ты не хотел знать.

— Теперь хочу. Сколько?

— Ноль.

Он не понял.

— Что?

— Я говорю — ноль. Ноль процентов, братец.

Ему потребовалось много времени, чтобы осмыслить ее ответ, — тот загромыхал по внутренностям как срикошетившее ядро, круша все на пути.

Ноль процентов. Вздор. Нелепица.

Сердце сделало несколько неверных затухающих ударов.

— Сколько сотых процента?

Гретель покачала головой.

— Ноль десятых, ноль сотых. И ноль тысячных. Принцесса Бланко была человеком.

— Невозможно, — только и смог выдавить он. — Здесь ошибка. Ноля не бывает! Даже у королей, даже у императоров! Ты сама говорила!..

— Ведьма права, — Тревиранус Первый склонил голову и несколько секунд хранил глубокое молчание. — Не бывает. Исключено на теоретическом уровне с вероятностью восемнадцати нулей после запятой. В нашей династии часть порченой крови в лучшие времена не опускалась ниже пяти процентов. А она, уверяю, одна из самых чистых на свете. Насколько мне известно, на протяжении последних семи поколений чистый генетический материал человека не регистрировался. Ни в одном королевстве мира.

— Но как… — Гензель не знал, на кого из них смотреть. — Как тогда…

Король развел руками, звякнули парадные латы:

— Геномагия. Мы привыкли доверять ей, как точной науке, в отличие от черни, которая готова видеть в ней чудо. Мы привыкли верить цифрам. Но оказалось… Оказалось, цифры умеют предавать ничуть не хуже, чем люди. И чудеса иногда все-таки происходят, и даже там, где им совершенно нет места. У меня самого — пятнадцать процентов порченой крови, о чем вам и так должно быть известно. О, я не смущаюсь. Я король, а не статуя на троне. Я управляю миллионами людей, и мой долг — забота о королевстве. Доли порченой крови не имеют для меня такого значения, как для моей помешанной на Человечестве и его чистоте супруги… Знаете, сколько было у моей покойной жены, которая зачала Бланко? Двенадцать с половиной. Почти тринадцать процентов брака в тканях. Ей не хватало двенадцати с половиной процентов для того, чтобы считаться истинным человеком.

Одно яблоко плюс одно яблоко…

Гензель только сейчас ощутил, насколько пересохли губы. Цифры сталкивались друг с другом, отказываясь складываться, порождая лишь оглушительный звон сродни двум встречающимся клинкам.

— Это же… У вас — пятнадцать, у нее — двенадцать… Значит, ваш ребенок…

Король сложил на груди руки, наслаждаясь его смущением.

— А еще говорят, что квартероны сообразительны… Впрочем, здесь есть отчего схватиться за голову. Я сам был потрясен, когда узнал. Придворные геномаги утверждали, что принцесса Бланко унаследует от четырех до двадцати процентов порченной крови. Никак не меньше. Нельзя взять пятнадцать… яблок, сложить их с двенадцатью и получить ноль. Теперь вы понимаете, сударь Гензель? В каком мире мы живем, если нельзя верить даже геномагии? Даже цифрам?..

Гензелю захотелось прижать руку ко лбу, чтобы остудить голову. Лихорадочно мечущиеся мысли заставили выступить на лбу пот. Но мушкета не опустил. Он знал, что все это не затянется надолго. Перед тем как все закончится, он все-таки хотел узнать…

— Порченая кровь соединилась с порченой — и породила чистую?

Король аккуратно пригладил ладонью седые волосы.

— Да. Вот такая штука. Нелепо, верно? Но никакой ошибки. Принцесса Бланко была чиста, как свежевыпавший снег. Вероятность — нулевая. Трижды нулевая. Миллион раз нулевая. Это было невозможно. Но это случилось. Два яда, смешавшись, нейтрализовали друг дружку — и породили чистую воду. Два набора генетических мутаций уничтожили друг друга.

Миллион замочков — и миллион ключей.

О Человечество!

Гензель ощущал, как грудь изнутри распирает нервным смехом, но он не дал ему воли.

Принцесса была чиста! Она, боявшаяся чудовища в себе, была самым чистым человеком на свете! Скорее всего, единственным чистым человеком на свете, презирающим себя.

Это было невозможно, но…

Другая мысль хлопнула фейерверком, рассыпавшимся разноцветными искрами.

— Цверги… — прошептал Гензель одними губами. — Вот почему они не разорвали ее! Цверги!

— Мне следовало догадаться насчет цвергов… — Гретель по-прежнему не смотрела ему в глаза. — Я должна была понять. Цверги были выведены как слуги человеческой расы. Универсальный защитный механизм. Они должны были уметь безошибочно распознавать человека.

— Генокод.

— Да. Цверги выполняли волю человека лишь до тех пор, пока чувствовали в нем человека. Пока у него был универсальный ключ — собственный, неискаженный генокод. Как только наш вид начал бесконечную череду мутаций, цверги бежали. Отныне они не считали человека своим хозяином, безошибочно ощущая в нем внутреннюю скверну. Они даже взяли на себя уничтожение дефектных, как подсказывал им инстинкт, образцов. А потом…

— Потом они встретили принцессу Бланко, — Гензель все еще ощущал рвущийся наружу смех, острый, как осколки стекла, распирающие легкие. — И спустя много сотен лет вспомнили свое изначальное предназначение. Нашли человека, которому могут служить. И альвы! Альвы!

— Верно, братец. Теперь мы знаем, в чем заключался их интерес. Не в самой принцессе. Она — лишь объект, сосуд, в котором произошла непредсказуемая и загадочная реакция. Альвы хотели изучить то, чего изучить нельзя. Чудо. Хотели понять, как произошло невозможное.

— Цверги? Альвы? — настороженно спросил Тревиранус, хмурясь. — О чем это вы, судари, говорите?

— Уже не суть важно. Принцесса мертва. Вы погубили единственного настоящего человека, жившего на свете.

— Я уже говорил, что не религиозен.

— Значит, зависть? Вы убили собственную дочь из зависти?

— Квартероны любят все упрощать, — поморщился Тревиранус, отступая от гроба с мертвым телом. — Дело было куда серьезней, чем какая-нибудь зависть. Я просто не мог позволить, чтобы моя дочь была носителем неискаженного генокода. Не имел права. Рано или поздно истинное положение вещей просочилось бы наружу. Хоть трижды запрети делать генокарту королевской династии, кто-то рано или поздно это сделает. Конечно, чернь никогда бы не узнала. Но узнали бы прочие… Среди вассалов королевского дома остается много верующих в Человечество. Стали бы они терпеть на троне старика с пятнадцатью процентами порченой крови? Если рядом есть его дочь, олицетворение всего того, чему они возносили молитвы всю жизнь?.. Более того, история ее появления была бы провозглашена чудом. Бланко стала бы символом возрождения. И этот символ немедля окропили бы в крови. Самой черной и презренной, конечно. В королевстве вспыхнул бы бунт. Мне пришлось бы вновь усмирять мятежных баронов, как это приходилось делать моему прадеду. И прежде чем потухли бы погребальные костры, в землю ушли бы тысячи литров крови. Самой разной. Но ведь этой крови вам не жалко, сударь Гензель? Эту кровь вы охотно пролили бы, верно?..

— Дело не в этом, — твердо сказал Гензель. — Вы боялись не войны и не смуты. Вы боялись себя. Всякий раз, когда вы видели лицо Бланко, вы вспоминали о том, что жизнь ей дал ваш искаженный генокод. Прекрасный лебедь родился у уродливой серой утки. Словно в насмешку. Бланко была тем зеркалом, в котором вы были обречены видеть собственное несовершенство.

На лице Тревирануса Первого дернулись мышцы. Наверно, тяжело удерживать полный контроль над своим телом, даже если приучен к этому с рождения. Человеческая плоть — слишком капризный материал. На него никогда нельзя положиться.

Чудовище, понял Гензель.

Вот то самое чудовище, которого боялась Бланко. Все это время оно было не в ней. Но очень близко. Ужасное и отвратительное подобие человека, сокрытое под фальшивой личиной.

Иногда, когда набираешься смелости распахнуть старый шкаф, не думаешь о том, что чудовища во взрослом мире не всегда живут в шкафах. Иногда они выходят из них. Черт возьми, во взрослом мире очень многие чудовища живут там, где им вздумается…

«Сейчас выстрелю, — подумал Гензель, не отрывая взгляда от укрытого благородной сединой царственного чела. — Выстрелю — и будь что будет. Разговор в любом случае уже закончен. Он не станет нас долго терпеть. Просто излил душу… Душу? Он излил гной из своей души, гной, что скапливался там годами. Видимо, иногда это необходимо даже особам королевской крови. А теперь он закончил. Значит, надо стрелять…»

Он погладил пальцем спусковой крючок. Сколько у него шансов разнести вдребезги королевскую голову? Один из ста? Миллионная доля шанса? Чушь, глупости. Нет у него никаких шансов. Но ведь и у принцессы Бланко не было шансов родиться человеком!

Палец слился со спусковым крючком в единое целое, их молекулярные структуры сплелись. Гензель почти чувствовал кислый привкус пороха на губах.

Дайте мне еще секунду, ваше величество!..

Тревиранус Первый вдруг замер. На высоком королевском лбу обозначилась тяжелая беспокойная морщина.

— Как интересно, — пробормотал он. — Никогда бы не подумал, что…

Должно быть, у него был необычайно острый, усиленный геномагией слух. Потому что Гензель услышал звук лишь несколькими секундами позже. Звук этот доносился сверху, со стороны пробитого во множестве мест потолка. Странный звук, не похожий ни на визг буров, ни на грохот бомб, — частый металлический перестук. Как будто там, этажом выше лазарета, сейчас бежали десятки человек в металлических сапогах…

Взрыв не был сильным, однако в помещении лазарета, заполненном обломками перекрытий и грудами искореженной аппаратуры, прозвучал оглушительно. Гензель схватил Гретель и потянул вниз, чтобы прикрыть собственным телом. Но в этом не было нужды. На противоположной стороне лазарета рухнул еще кусок потолка. Когда Гензель, отплевываясь от кислой каменной пыли, попытался подняться, протирая глаза, в пролом уже сыпались люди, великое множество людей в коричневых, серых и черных одеяниях.

Они скатывались на пол и тут же поднимались во весь рост, сжимая в руках оружие. Все — удивительно слаженно, аккуратно и синхронно. Словно каждый из них был фрагментом единого работающего механизма, безошибочно знающим свою роль. В сущности, так оно и было.

— Церковь… — выдохнул Гензель.

Монахи Церкви Человечества, Единого и Всеблагого, разительно переменились. Они не выглядели проповедниками и пастырями, они выглядели изготовившимися к бою воинами.

Рясы из грубой мешковины не скрывали их механических усовершенствований. Видны были лязгающие по полу гидравлические ноги, усиленные поршнями руки с хромированными пальцами, у многих блестели сложные черепные вживления, хорошо заметные благодаря монашеским тонзурам. Причудливое сочетание плоти и стали в самых разных пропорциях.

Монахи не тратили времени понапрасну. Едва касаясь пола, они рассредоточивались по разгромленному лазарету и занимали позиции. Им не требовались команды, не требовались условные знаки. Судя по всему, они знали, что делали, и настроены были крайне решительно. Не прошло и десяти секунд, как лазарет превратился в подобие шахматной доски. Только вместо шеренг белых и черных фигур по краям этой доски стояли две готовые к бою армии — генетические твари его величества и монахи Церкви Человечества. Гензель почувствовал себя крайне скверно, сообразив, что они с Гретель находятся в самом центре, рядом с хрустальным гробом. Крайне неудобная позиция на тот случай, если кому-то вздумается открыть огонь.

Его величество был удивлен, но не напуган.

— Поразительно, — невозмутимо произнес он, приподняв бровь. — Эта крепость стояла пустой несколько веков. Не странно ли, что именно сегодня здесь оказалось так много людей?..

— Возле тебя нет людей! — резко ответил ему уверенный и сильный женский голос, обладательницу которого Гензель еще не успел рассмотреть за серой стеной монашеских ряс. — Возле тебя лишь генетические вырождения и чудовища. Плоть от твоей проклятой плоти.

— Тем приятнее видеть вас здесь, моя драгоценная супруга.

Королева-мачеха почти не выделялась на фоне монашеских одеяний в своем скромном сером платье. Как и прежде, никаких украшений, никаких драгоценностей. Только лицо ее в этот раз показалось Гензелю куда более жестким. Словно было высечено из белого, с прожилками, камня. Страшное лицо.

— Убийца!.. — произнесла она голосом, больше походившим за шипение заживо сдираемой кожи. — Что ты натворил!

Король досадливо поморщился. Он поспешил отойти от гроба с принцессой и встать так, чтобы оказаться под защитой своего воинства. Не лишняя мера предосторожности, решил Гензель, учитывая, как глядит на него супруга…

— Очень смелое замечание, моя дорогая. Если бы я не знал, что вы сами наняли двух этих квартеронов, для того чтобы отравить принцессу, я бы даже подумал, что вы ей симпатизируете.

Королева-мачеха смотрела на мертвую принцессу с выражением искреннего страдания на лице. Которое тут же сменилось отточенной ледяной ненавистью, стоило ей перевести взгляд обратно на супруга.

— Ну конечно, твои шпионы… Ты же никогда не мог обойтись без них.

— Не могу же я оставаться слепым к тому, что происходит в моем дворце? — усмехнулся Тревиранус. — Разумеется, твое маленькое поручение не осталось для меня секретом. Я даже усмотрел в нем некоторую иронию… Два отравленных яблока! Положительно, у бедняжки Бланко не было шансов.

— Дрянь, — процедила королева-мачеха. — Генетический выродок. Удивительно, как в тебе нашелся хоть один процент человеческой крови…

— Твой визит стал для меня сюрпризом, дорогая супруга, — судя по тому, как прищурился Тревиранус, его терпение едва ли было бесконечным. — И зачем ты прихватила с собой этот сброд в рясах? Я терпел его во дворце, но здесь, мне кажется, они не к месту. Здесь не церковь.

— Здесь храм, — мертвым голосом произнесла королева-мачеха. — Храм последнего на свете человека. Вот он, лежит перед тобой. Я бы сказала, что это твоя собственная плоть и кровь, но это не так. Ты — чудовище, Тревиранус. А твоя дочь была святой. Бывает в мире и такое…

— Ты…

— Я знала, что ты собираешься убить собственное дитя. И я с первого дня знала, что принцесса Бланко — святая, ниспосланная нам Человечеством, дабы быть символом вновь воссиявшего огня надежды.

— Святая! — расхохотался король, но смех вышел неестественным, возможно, из-за явственно слышимой в нем злости. — Да в своем ли ты уме? Я всегда был уверен, что рано или поздно вера сожрет твой мозг изнутри!

— Святая, — твердо произнесла королева-мачеха, и сверкание в ее взгляде в этот миг отчего-то напомнило Гензелю глаза цвергов. — Она — то, чего не может быть. Она — человек, рожденный из генетического тлена. Ее рождение было чудом. Человечество простерло над ней длань. Показало, что оно всегда с нами, что наша генетическая линия может восстать даже из пепла и грязи. А ты убил ее. Долгие годы я прощала тебе твою ненависть к чистому человеческому дитяти, но сейчас прощать не стану.

— Но яблоко?..

Точеный королевский подбородок дернулся, иссиня-черные волосы гибкими змеями хлестнули по спине.

— Мое яблоко не убило бы ее. Оно несло ей жизнь. Съев его, Бланко впала бы в глубокий летаргический сон, неотличимый от смерти. Чтобы я смогла увести ее туда, где у генетических вырожденцев вроде тебя нет власти.

— Понимаю, — Тревиранус прищурился. — Хотела превратить Бланко в очередную свою икону.

— Она стала бы надеждой и светом всех нас, изувеченных человеческих потомков.

«Причудливы дела твои, Человечество, — подумал Гензель. — Жизнь так сплелась со смертью, что уже и не разобрать, где что… А может, они и вовсе не могут существовать по отдельности?..»

— Зачем все это? — спросил король, разглядывая супругу с брезгливым интересом. — Зачем эти хитрости, этот обман, Лит?

— У тебя слишком много шпионов, Тревиранус. Узнай они, что я ищу принцессу для того, чтобы спасти, тебе мигом донесли бы. И что после этого было бы со мной? Стал бы ты терпеть рядом с собой человека, который покрывает твою дочь? — губы королевы презрительно скривились. — Не отвечай. Поэтому мне пришлось прибегнуть к хитрости. Притвориться такой же циничной тварью, как и ты. Узнав о том, что я передала принцессе отравленное яблоко, ты не стал мне мешать, ведь так? Ты порадовался неожиданному союзнику.

— Я думал, ты хочешь сжить принцессу, — признался король. Кажется, на его лице даже мелькнуло какое-то подобие уважения. Гензель не собирался в него пристально всматриваться, чтобы сказать наверняка.

— Я не настолько глупа, чтобы поверить фальшивой генокарте Бланко, которую ты мне подсунул! Очень быстро я провела свое собственное исследование. И узнала правду.

Король небрежно смахнул пыль с бронированного золоченого плеча:

— После чего твоя нелепая увлеченность религией достигла нового уровня. И ты возомнила себя защитницей новой святой. Ах, Лит, я же говорил тебе, что увлекаться Человечеством и всеми этими безумными затеями — путь к пропасти. И вот теперь твой разум уже в ней. Чистота крови, чудеса, святые… С другой стороны, я восхищен твоей выдержкой. Столько лет играть роль!..

— Ты тоже хорошо играл свою, — презрительно бросила королева-мачеха. — Очень долго притворялся человеком. Но теперь это не обязательно. Ты убил принцессу. Растоптал надежду нашего мира. Святую Церкви Человечества Вечного и Всеблагого. Но ты ошибаешься, если думаешь, что подобное сойдет тебе с рук. Я, архиепископ Церкви, предаю тебя церковному суду. Ты понесешь наказание. И за тем, чтобы оно было достаточно суровым, я прослежу лично.

Лицо короля исказилось. На нем проступила злость, как проступают из мягких недр моря смертельно-опасные рифы.

— Ты забываешься, юродивая девчонка! — рявкнул он, разворачиваясь к супруге всем своим царственным, закованным в золото телом, багряный плащ хлестнул по ногам. — Я король, а ты — всего лишь кликуша, что стоит возле трона! Ты всерьез решила, что твои бритоголовые старцы будут судить меня?

Его генетически измененные слуги заворчали. Едва ли они были достаточно умны, чтобы понять суть разговора, скорее просто реагировали на злость в голосе своего повелителя или на выброс определенных гормонов. Монахи королевы-мачехи тоже заметно напряглись. Среди них не было чудовищ вроде тех, что состояли в королевской свите, не было и термических ружей, но тяжелые картечницы в руках воинов Церкви и зловещие шестоперы не походили на религиозную атрибутику.

Гензель осторожно подтянул Гретель поближе к себе. Он уже приметил уцелевшую стойку с аппаратурой, за которой можно было при необходимости спрятаться. В том, что эта необходимость возникнет в самом скором времени, он уже не сомневался.

Варево в котле приближалось к точке кипения. Реакция вот-вот могла стать неконтролируемой. И когда эта реакция полыхнет, он не хотел оказаться в ее центре.

Эти двое стоили друг друга. Помешанный на мнимом благородстве тиран — и ослепленная собственной верой фанатичка. Никто из них по-настоящему не знал Бланко, и никто не хотел знать, чего она хочет. Никто не видел в ней человека. Для одного она была лишь вечным напоминанием о собственном ничтожестве, для другой — стерильной реликвией. А ведь она была человеком — больше человеком, чем кто бы то ни было из них. Наверно, эту иронию оценит даже Гретель…

— Я — король! — раздельно и четко сказал Тревиранус, пальцы в золоченых латных перчатках сжимались и разжимались. — А ты — всего лишь потаскуха, которую я удостоил милости возвысить! Значит, вздумала тягаться со мной? Обвинить в смерти девчонки и отстранить от власти? Что ж, я забью эти слова обратно в твою пасть, дорогая супруга. Ни один святоша не имеет права мне угрожать! Огонь!

Бой вспыхнул внезапно и яростно, как вспыхивает сухая соломенная скирда, на которую скакнул шальной огненный язычок. В первое мгновение кажется, что это лишь безобидная струйка дыма. В следующее — пламя уже ревет и гудит, как огромная оранжевая змея, свивающаяся кольцами, и рассыпает вокруг себя тысячи ослепительных искр.

Монахи и свита короля бросились друг на друга.

Когда-то Гензелю представлялось, что битвы схожи с шахматными партиями. Под управлением двух военачальников фигуры совершают изящные маневры по доске, отсекая друг друга, выполняя эффектные и непредсказуемые выпады, переходят из обороны в контратаку, блокируют, переходят на другой фланг, вновь атакуют… Он полагал, что всякая битва имеет в своей основе тактическое искусство, которое само по себе является сложнейшей из наук.

Но битва, которая мгновенно вспыхнула в разгромленном лазарете, не имела ничего общего с подобным искусством. Это было столкновение молота и наковальни, или двух крушащих кости кулаков, чьи хозяева затеяли в трактире свирепый и бессмысленный бой. Здесь не было ни искусства, ни расчета, лишь вышибающая дух ярость, лишь две слепые силы, врезавшиеся одна в другую. И всякая песчинка, оказавшаяся между этими силами, обречена была исчезнуть.

Воздух наполнился лязгом стали, рычанием, хлесткими щелчками ружей и треском распарываемой кожи. Не успел прогреметь первый выстрел, как Гензель рухнул за приборную стойку, потянув за собой и Гретель. Упал неудачно — под колено угодил обломок перекрытия, — но проворно перекатился и замер, сжимая в руках никчемный мушкет. Иллюзиями он себя не тешил. В схватке двух огромных и злых животных всякой мелочи лучше не лезть им под ноги. Растопчут.

Возможно, в пылу сражения стороны настолько увлекутся резней, что им с Гретель удастся выскользнуть из лазарета? Маловероятно, прикинул он, выглянув в щель. Слишком уж много между ними и выходом человеческих — или нечеловеческих — фигур. Слишком много пламени и оружейных вспышек. Могут снести голову, даже не заметив.

— Не высовывайся! — крикнул он Гретель.

Услышать крик сквозь грохот боя было непросто, но Гретель кивнула ему в ответ. Как и прежде, в подобной ситуации она покорно предоставляла ему право принимать решения.

Чтобы следить за ходом боя, Гензель немного передвинулся, скользя вдоль стойки с аппаратурой. Раскуроченные корпуса, чьи электронные потроха свисали наружу, уже никогда больше не станут служить человеку, и Гензель испытал приступ мимолетного сочувствия.

Придвинувшись к подходящей щели, Гензель наконец смог разглядеть, что творится вокруг них. Он не видел всего боя через узкие отверстия, видел лишь его отрывочные фрагменты, происходящие по разные стороны, но из этих фрагментов, как из разрозненных кадров кинопленки, складывалась общая картина, пугающая и захватывающая одновременно, как полотнище, нарисованное не красками, но огнем и кровью.

Один из генно-измененных гвардейцев короля замахивается на монаха булавой, его младенческое лицо похоже на оскал беса, столько в нем неконтролируемой ярости. Монах оказывается неожиданно ловок — подставляет под удар свой палаш и одним ударом снизу вверх отсекает нападающему руку. Та шлепается на пол, как обломленная ветвь, из раны торчат переплетения совершенно нечеловеческой костной структуры. Но гигант, кажется, даже не замечает потери. Отшвырнув булаву, он оставшейся рукой хватает монаха за голову — и стискивает ее в кулаке. Сквозь рев битвы слышен треск медленно сдвигающихся костей. Наконец голова монаха лопается, тело обмякает.

Вкраплений металла в нем слишком много, чтобы дать телу умереть мгновенно, — механические конечности продолжают бессмысленно дергаться, как у куклы с неоконченным заводом. Гигант ревет от радости и, стряхивая с ладони скользкие комья чужого мозга, устремляется в атаку. Он не замечает, что обезглавленное тело монаха протягивает к нему руку и смыкает стальные пальцы на его лодыжке. Взвыв от удивления, гигант летит на пол и, прежде чем он успевает встать, кто-то всаживает ему алебарду в живот. Изумленно выпучив наивные детские глаза, он верещит, пытаясь сдержать бьющие во все стороны тугие багровые струи.

Другой монах, расстреляв боезапас своей картечницы, устремляется в гущу битвы, котел кипящей плоти, с тесаком наперевес. Он успевает сделать два или три выпада, прежде чем в него ударяет невидимый луч термического ружья. Какое-то мгновенье ничего не происходит, лишь тело монаха напрягается, застыв, словно его мышцы охватил паралич. Потом края его рясы подергиваются серым налетом копоти, и во все стороны разносится запах паленой шерсти вперемешку с едкой вонью горелой смазки. Еще мгновенье — и с тихим хлопком его фигура разлетается облаком серого пепла, на пол с глухим звоном падают механические фрагменты и тлеющие куски пластика — силовые передачи, поршни, сложные шестеренчатые суставы…

Один из мутантов воет, распластавшись на обломках лабораторной центрифуги. Тугая струя огнеметного пламени хлестнула его в упор, превратив лицо в почерневшую, съежившуюся от жара головешку, на которой можно различить лишь бледные кляксы глаз и обожженный треснувший рот. Мутант воет совсем по-детски, тонким пронзительным голосом, и воет так долго, что это кажется бесконечным. Он даже не может подняться, у него не осталось ни одной целой конечности. Несколько раз шальные пули отражаются от броневых плит на торсе, бессильные прекратить его страдания. Наконец одиночный осколок рикошетом впивается ему в горло, вырывая гортань, и мутант, в последний раз всхлипнув, затихает.

Другой мутант — настоящая скала, чья голова на добрый метр возвышается над сражающимися. Его тело сформировано не так, как у людей, — кости давно прорвали кожу, сформировав вокруг тела прочный сегментированный экзоскелет, делающий его похожим на поднявшегося вертикально рака. Голова — птичья, с кривым и острым клювом. Пластины его брони столь прочны, что их не берут пули: монахи напрасно разряжают в его головогрудь свои картечницы.

С торжествующим рыком мутант хватает их, одного за другим, вздергивает с невероятной легкостью и разрывает на части прямо в воздухе. Убедившись в тщетности усилий, один из монахов вытаскивает из котомки стальной серый цилиндр и вырывает из него кольцо. «Человечество! — кричит он, и удивительным образом его голос перекрывает даже грохот перестрелки. — Единое и Все…» Он устремляется навстречу мутанту, тот молниеносно вздергивает монаха, всадив костяные крюки под ребра, и подтягивает к истекающему ихором клюву. Но прежде чем он успевает разорвать беднягу пополам, грохает взрыв, и оба оказываются скрыты тяжелой завесой дыма, по всей лаборатории алым туманом разлетается мелкая кровавая капель.

Сразу двое мутантов, обнаружив щель в цепи монахов, успевают достичь королевы-мачехи. Не обращая внимания на стрельбу, она невозмутимо наблюдает за ходом боя, глаза холодны и равнодушны. Мутанты завывают от радости, ощущая ее близость. Они чувствуют, что их не успеют остановить. Генетические чудовища бросаются к Лит, размахивая зазубренными клинками.

Первого она убивает мгновенно, так же равнодушно, как убивают назойливо гудящую над ухом муху. Простирает руку — и ее ногти, прежде казавшиеся выкрашенными серебристым лаком, выстреливают в торс мутанта, оставляя на кончиках пальцев крохотные пороховые колечки и выворачивая требуху нападающего на пол дымящейся грудой.

Второй обрушивает чудовищный удар зубчатого палаша на ее тонкую фигуру в сером платье. И взвизгивает от удивления, когда его клинок с металлическим звоном отскакивает. Рассеченное платье соскальзывает с королевы, как змеиная кожа.

Под ним оказывается не человеческая плоть, а изящные металлические контуры. Все ее тело кажется сложнейшей механической деталью, собранной из множества изогнутых пластин. Среди редких островков плоти виднеются забранные узорной серебряной паутиной вентиляционные отверстия, гидравлические поршни и изящные пружины.

Тело королевы оказывается телом механической куклы, грациозным и пугающим одновременно. Она не смущена его наготой. Презрительно усмехнувшись, она убивает второго мутанта, коротким ударом металлической руки проломив ему ребра. Когда рука выныривает из окровавленной туши, в тонких металлических пальцах зажат кусок позвоночника. Мутант, не успев вскрикнуть, шлепается у ее ног.

— Чертов мехос! — крикнул король пьяным от ярости голосом. — Поганая шестеренка! Недаром я уже столько лет не приглашал тебя в постель! Ты, должно быть, звякаешь, как телега старьевщика!

Гензелю пришлось приникнуть к другой щели, чтобы увидеть его. Король был невредим, лишь багряный плащ, которого коснулось пламя, висел тлеющей тряпкой у него за спиной да золоченый доспех оказался усеян многочисленными кровавыми кляксами. У его ног лежало несколько неподвижных фигур в серых рясах.

Где пройдет взгляд, хватит места и для ствола.

Гензель подхватил мушкет и, пока сердце отсчитывало драгоценные крохи времени, высунул ствол через щель своего укрытия. Нечего и думать нанести смертельную рану такому противнику, но на близком расстоянии тяжелая мушкетная пуля может оказаться очень неприятным гостинцем даже для королевской брони.

«Это тебе от Бланко, — подумал он, совмещая примитивный прицел с царственным блеском лат. — Не подавитесь, ваше величество!..»

Гензель спустил курок. Колесцовый механизм сухо щелкнул — и мушкет рявкнул узким и серым пороховым выхлопом, мгновенно превратив воздух вокруг Гензеля в едкое, кислящее на языке облако.

Король вскрикнул и отшатнулся, мгновенно подхваченный сильными руками свиты. Пуля не смогла пробить его доспеха, но сделала то, на что стрелок и не рассчитывал. Она сорвала боковые крепления королевской брони, безжалостно оборвав сложные фиксаторы и крепления. Латы Тревирануса перекосились, лицевая пластина доспеха съехала в сторону, обнажая королевское тело. Сквозь лохмотья вышитой парчи можно было разглядеть живот и грудь его величества.

Гензель выругался сквозь зубы.

Его величество был человеком на восемьдесят пять процентов своего фенотипа. Но оставшихся пятнадцати было достаточно для того, чтобы понять всю степень его ненависти к Бланко.

Из его грудной клетки торчали во все стороны насекомоподобные отростки — то ли короткие щупальца, то ли осязательные придатки. Они медленно извивались, сплетаясь друг с другом и мелко подрагивая: целый клубок отвратительных змей телесного цвета. Между ними были видны открывающиеся и вновь смыкающиеся перепонки — белесые глазки на багровой королевской коже. Низ живота укрывала мягкая серая чешуя.

Восьмидесятипятипроцентный человек, вершитель судеб, закричал, оскалив удивительно ровные и красивые, вполне человеческие зубы. Слуги второпях помогали ему надеть обратно золоченые доспехи.

Всего лишь пятнадцать процентов бракованной плоти, но как зримо и явно они выдавали королевскую природу!.. Отчего его величество не убрал эти отвратительные признаки со своего тела? Не доверял геномагам? Боялся испортить и без того скверный генотип? Гензель пожалел, что в мушкете была лишь одна пуля. Быть может, выстрели он еще раз, удалось бы…

— Братец!

Гензель откатился в сторону, отпрянув от щели. Над ним нависал состоящий из лоснящихся мышц великан с головой младенца. Наверно, бракованный экземпляр в королевской гвардии — непропорционально большие суставы его ног были выворочены. Великан улыбнулся счастливой детской улыбкой. В лапах у него было термическое ружье, глядевшее прямо в лицо Гензелю. У ружья не было дула, лишь тонкий и ничуть не зловещий хвостик излучающего контура, но Гензель знал, что это оружие не оставляет раненых. Лишь рассыпающийся в воздухе сухой пепел.

Где-то глубоко под водой акула, лениво наблюдавшая за суетой на поверхности, обнажила в ледяной ухмылке зубы.

Она наконец почувствовала дразнящий и знакомый запах.

Заставив тело выгнуться дугой, Гензель ударил стопой по разбухшему колену великана. И с удовлетворением ощутил, как лопаются внутри прочные кости. Противник, без сомнения, успел бы выстрелить. Пальцу не требуется много времени, чтоб выжать спусковую скобу. Но мозг генетического уродца оказался недостаточно развит, чтобы одновременно целиться и воспринимать хлестнувшую по нервным центрам боль. Боль не помешала бы нанести ответный удар, но ружье в его лапах оказалось слишком сложным инструментом.

Чудовищный младенец издал удивленный возглас, наблюдая за тем, как его нога с хрустом подламывается. Он рухнул с тяжестью многовекового дерева, и не успей Гензель откатиться, был бы размазан по полу. Кинжал сам скользнул в руку, устроившись в ладони уютно и удобно. Мышцы предплечья мгновенно напряглись, готовые полоснуть по мускулистой шее, одним движением вскрыв ее подобно прогнившей трубе, но этого не потребовалось. В падении великан рефлекторно сжал пальцы — и термическое ружье в его руках выстрелило. Его проблемой стало то, что в момент падения ружье было направлено не на Гензеля, а вертикально вниз. И выстрелило оно в пол прямо под незадачливым убийцей.

Лицо Гензеля ощутило резкую волну тепла — словно он на мгновенье прижался щекой к свежему кострищу. Когда он вскочил на ноги, все еще сжимая кинжал, королевский слуга уже умирал. Сильнейший заряд термической энергии расплавил пол под ним вместе с пластиковыми и стеклянными обломками и вплавил в образовавшееся мгновенно застывшее месиво кости, мышцы и соединительные ткани чудовища. Тело его теперь было частью пола, оно наполовину растеклось, как если бы фигура была сделана из воска и ее надолго забыли под жарким солнцем, — и теперь объединилось с горизонтальной поверхностью. Человек, заживо вплавленный в пол. Самым удивительным было то, что он все еще оставался в живых. Голова, ставшая единым целым с грудой расплавленного пластика, тщетно пыталась распахнуть перекошенный рот. Румяная кожа младенца превратилась в подобие передержанного в духовке заварного крема, желтела и трескалась прямо на глазах…

Гензель не стал задерживать на нем внимания. Наверняка его выстрел в короля заметил не один уродец. И лучше бы убраться отсюда подобру-поздорову, пока остается хоть тень шанса.

Человечество, Великое и Всеблагое, вытащи из этого переплета двух маленьких смиренных квартеронов!..

— Бежим, Гретель! — крикнул он, подхватывая мушкет. — Бежим, сестрица!

Даже наблюдать сквозь щель за развернувшимся сражением было страшно, и хладнокровная акула в глубине сознания Гензеля ворчала, сбитая с толку грохотом и одурманенная потоками крови. Грязной крови и признаками всех мыслимых признаков генетического вырождения, и крови, перемешанной с машинным маслом. Но лишь оказавшись в самом его центре, Гензель осознал, насколько страшный водоворот разразился в разрушенной лаборатории. Это нельзя было назвать боем — это была схватка двух лютых волчьих стай, безумная, страшная и кровавая. Здесь больше не было противников, не было противостоящих сторон. Вся лаборатория была наполнена мечущимися в дыму и пламени фигурами, душераздирающими криками умирающих, скрежетом железа и треском разрываемой плоти. Здесь, звеня, жизнь сталкивалась со смертью, и отходы этого столкновения валились кровавыми снопами на пол.

Перед Гензелем, точно из-под земли, вырос монах с картечницей в руках. Лицо у него было человеческим, но взгляд человеческим уже не был — глаза налились безумием, и хоть Гензель находился по другую их сторону, он почувствовал, что глаза эти больше ничего не видят, кроме целей, которые надо уничтожить по имя Человечества. Даже не задумываясь, монах вскинул картечницу.

Мушкет Гензеля прыснул картечью ему в грудь. Ряса на груди разлетелась клочьями в ворохе синеватых искр. Монах поперхнулся и, выронив оружие, прижал руки к поврежденному чреву, где, заикаясь, перестукивали латунные передачи, шкивы и валы. Судя по всему, заряд картечи что-то существенно там испортил, заклинив сложные механизмы. Утробно взвыв, полу-парализованный, монах попытался схватить Гензеля за шею, но его тело оказалось слишком медлительным. Гензель легко скользнул на полшага в сторону, а спустя половину секунды его кинжал верткой сверкающей змейкой нырнул в бок монаха — туда, где, как показалось Гензелю, человеческой плоти оставалось еще достаточно много. Лезвие, на удивление, вошло почти без сопротивления. Когда оно вынырнуло, испачканное вперемешку кровью и маслянистой черной жидкостью, монах уже был мертв.

Гензель обернулся, ища глазами Гретель. Ее крошечная фигурка в этом огнедышащем чаду стала почти незаметна. Это было ошибкой. Нельзя отвлекаться. Акула никогда не отвлекается, когда чувствует кровь. Но в нем было слишком мало от акулы. И слишком много от человека.

Сильнейший удар отшвырнул его в сторону. Сперва удар показался легким, почти безболезненным, лишь вышиб дыхание из груди. Боль настигла его мгновеньем позже и скрутила так, что затрещали все кости, а внутренности, кажется, полопались, точно наполненные водой пузыри. Гензель уткнулся лицом в металлическую панель, по скуле текло что-то горячее. И, кажется, на месте не хватало нескольких зубов. Черт с ними, с зубами…

Тело стало весить несколько тонн и работало подобно старому барахлящему, безнадежно заржавевшему станку. Прежде всегда послушное и беспрекословное, оно стало чужим и бесчувственным. Не тело, а мешок требухи, нафаршированной костными осколками. Гензель оторвал его от пола и попытался развернуться. Уже зная, что не успеет.

Бессмысленное упрямство — в человеческой природе…

23

Удар обрушился на него секундой спустя, еще прежде, чем он сумел восстановить равновесие. Силы, вложенной в него, было достаточно, чтобы расколоть пополам древесный ствол. Гензелю показалось, что его тело и в самом деле раскололось — каждая его кость, вплоть до самых маленьких. Мир задребезжал и вдруг оказался разбит на множество осколков. Мышцы обратились мокрой горячей ватой, бесчувственной и тяжелой. В горле заклокотала солено-горькая, как морская вода, кровь. В этот раз он отчетливо слышал, как лопнули его ребра.

Несколько секунд мира не существовало, была лишь вибрирующая темнота, в которой он, не зная направления, пытался куда-то ползти. Темнота — и очень много боли. Казалось, что его тело прикрутили раскаленными болтами, пропущенными сквозь конечности, к дыбе и теперь пытаются разорвать.

Потом мир возник вновь, но это был уже другой мир, искаженный, болезненно плывущий, норовящий перевернуться с ног на голову. В этом мире Гензель лежал на полу, уткнувшись лицом в текстолитовые осколки оборудования. По лицу ползла кровь. Тело отказывалось подчиняться, оно лежало раздавленным слизняком, изувеченное и почти мертвое.

Рядом что-то взревело, громче, чем крепостные сирены, — и мир вдруг рывком отдалился. Какая-то сила ухватила его за шею и потащила вверх, к потолку, заставляя беспомощно сучить ногами. Жалобно захрустели позвонки, застучала в висках кровь.

Гензель попытался вслепую полоснуть кинжалом и лишь тогда заметил, что кинжала в руке нет.

Поздно.

Его швырнули вниз. Сердце всхлипнуло, когда тело врезалось в пол и прокатилось по нему несколько метров подобно марионетке с перерезанными нитками. Всхлипнуло, но отчего-то не остановилось. Гензель захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздуха в легкие попадало не больше, чем крови. Кровь была повсюду — она собиралась извилистыми лужицами на полу, стекала по стойкам, щекотала в носу. Его, Гензеля, кровь.

Акулы тоже не бессмертны.

Акулы умирают молча. Гензель знал об этом, хотя никогда в жизни не видел моря.

Он запрокинул голову, захлебываясь кровью. И из судорожно качающегося мира к нему шагнуло что-то огромное, тяжело дышащее.

Чудовище, состоящее из изувеченной, перемешанной и оскверненной плоти.

Мутант был настолько велик, что даже в бою нависал над своими собратьями подобно осадной башне. Его скелет был причудливо искривлен и несимметричен, так что королевский слуга казался скособоченным уродцем. Кости выпирали из него в тех местах, где им не полагается быть. Таз искривлен, одна нога короче другой. Даже голова сидела под углом, а по позвоночнику словно долго били кузнечными молотами, пытаясь изогнуть его во все стороны сразу. Кости челюсти срослись неправильно, отчего генетическое чудовище даже не могло закрыть рта — из распахнутой пасти свисал дергающийся плетью розовый язык.

Это существо было бы нелепым и беспомощным, не обладай оно столь чудовищной силой. Скорее всего, изувеченная костная структура была платой за сверхпрочные мышечные волокна. Кто-то накачал его, возможно, еще в материнской утробе, генетическими зельями, которые во много раз усилили его мышечные ткани, сделав столь могучими, что их напряжения не выдерживали даже собственные кости. Наверно, Гретель нашла бы более уместное определение…

Гензель попытался вновь оторваться от пола, но руки были слабы, как дрожащие лапки жука. Глаза заливало кровью. Сердце тяжело бухало в груди. Еще одного удара он не выдержит. Даже если он будет, этот удар. Если он сейчас просто не свалится лицом в лужу собственной крови и не испустит дух, как теленок на бойне.

Но что-то, что оказалось прочнее костей, тащило его вверх, заставляя шатающееся тело подниматься.

Гретель. Если это чудовище убьет его, что будет с Гретель?..

Мутант исторг из своей незакрывающейся пасти трубный рык и вновь шагнул к распростертому на полу Гензелю. К счастью, он был слишком высок, чтобы резво передвигаться, и лишь оттого не задавил своего полумертвого противника. Несколько шальных пуль ударили чудовище в плечо и грудь, с хрустом проникая под кожу, но оно даже не заметило рваных дыр на теле.

Гензель попытался подняться на колени, но не смог и этого. У человеческого тела есть запас прочности, даже у такого выносливого и ловкого, как его собственное. Сейчас этот запас был исчерпан до самого дна. Он едва мог шевелиться. При каждом движении мозг вспыхивал болью, словно его обложили толченым стеклом, которого он касался при малейшей вибрации. Возможно, его тело умирает. Возможно, ему осталось всего несколько минут. За которые — если будет на то милость Человечества — он не узнает, что произошло с Гретель…

— Прочь от моего брата!

Ему стоило значительного усилия даже перевести взгляд. И совсем не осталось сил, когда он все-таки это сделал, — так потрясло его то, что он увидел.

Крошечная Гретель стояла в считаных метрах от ковыляющего мутанта, заслоняя от него лежащего Гензеля.

Дурацкий поступок, сестрица.

Геноведьмы ни черта не понимают в драке. Сейчас он просто размажет ее, безоружную, превратит в кровавую кляксу. Гензель хотел закричать, но крик обернулся едва слышимым стоном.

Мутант сделал еще шаг, заставив Гретель отступить. Она ничего не могла противопоставить этому чудовищу. У нее не было оружия, лишь походная сумка, в которой, как знал Гензель, не оставалось даже генозелий. Лишь небольшой запас инструментов, с которыми она никогда не расставалась. Никаких ядов, никаких коварных токсинов. Змея истратила свой яд. Мушкет Гензеля, переломанный пополам, лежал поодаль. Кинжала он даже не видел.

— Проваливай отсюда, грязная гомоцистинурия! — процедила Гретель, на ощупь запуская руку в сумку. — Пока я не заставила твои гнилые гены превратиться в навоз!

Мутанта не смутили оскорбления. Ухмыльнувшись, насколько ему позволяла искореженная челюсть, больше напоминавшая бульдозерный отвал, он потянулся лапой к Гретель.

Она метнула в него большую стеклянную колбу. Гензель хорошо знал эту колбу, старую и надтреснутую с одной стороны: Гретель не использовала ее, но хранила как память о детских опытах. Чудовищу не пришлось даже прикрываться — колба рассыпалась невесомыми стеклянными осколками, разбившись о его бронированный лоб. Следующим Гретель метнула электронный термометр. Дорогая вещица, ее она купила у одного ремесленника за две золотых монеты. Термометр был массивным, но пластик оказался бессилен против этой груды плоти.

— Гнойная иминоглицинурия! Псевдополидистрофия! Тирозинемия!

Гретель вновь и вновь запускала руку в сумку, вытаскивая что-то из своего походного оборудования, и кидала в подступающего великана. Пробирки. Штатив для реторт. Карманный химический справочник. Таблетки горючего для лабораторной горелки. Карманный генетический анализатор. Комплект фильтров. Защитные очки. В сумке у геноведьмы может поместиться уйма вещей, но едва ли там найдется что-то, чем можно причинить боль трехметровому чудовищу.

Оно уже было слишком близко. Гензель видел, как тонкая рука Гретель заметалась в сумке, точно маленький зверек, угодивший в силки. Чудовище протянуло к ней кривую костистую лапу, намереваясь раздавить ее. Гензель попытался закрыть глаза — и не смог. Он все равно услышит тонкий треск ее костей.

Тягучая злость разлилась по телу. Злость умеет исцелять, но сейчас даже она была бессильна. Гензель, привалившись к искореженному остову какой-то машины, мог лишь наблюдать за тем, как чудовище приближается к Гретель. Дышать было тяжело — видно, пробиты легкие. При каждом вздохе в груди что-то клокочет, а воздух, с трудом проходящий через горло, кажется сухим и совершенно не насыщает.

Гретель выхватила из сумки последнее, что там оставалось. Сперва Гензель не разобрал, что это такое. Просто сфера размером с кулак, золотистого цвета. Кажется, даже немного светится, но этого он уже наверняка сказать не мог — перед глазами стремительно темнело, и вокруг уже плясали тени с резкими углами.

Как глупо получилось, сестрица… Мы с тобой все сделали не так.

Горькая обида сжала горло. Не страх, не боль. Гензель ощущал, как смерть медленно наваливается на него. Она, точно робкая девушка, осторожно прижималась к нему холодным и костистым телом, пытливо касалась пальцем сердца, пробуя, бьется ли еще… Гензель знал, что умирает. Это уже не казалось ему страшным — лишь обидным, незаслуженным. Веки потяжелели, стали смыкаться. Перед мысленным взором заплескалось море, состоящее из желтых и зеленых огней. Но Гензель, заскрипев зубами, заставил себя распахнуть глаза.

Он увидел, как Гретель отчаянно кинула что-то в чудовище. Что?.. Он не знал. И лишь увидев на огромной груди пятно светлой яблочной кашицы, внезапно сообразил. С цепенеющего мозга на миг сдули покров пыли.

Яблоко. Золотое яблоко альвов.

Гензелю хотелось рассмеяться, но он знал, что не сможет: в легких булькала кровь.

Горькая ирония — подарок для мертвой принцессы превратился в лужицу золотистой грязи.

А потом Гензель вообще перестал дышать. Но не из-за того что легкие больше не могли сокращаться. А из-за того, что разбитый, искореженный и задымленный зал бывшей лаборатории вдруг озарило сияние. Чистое, как отблеск солнца от океанской глади, оно не походило на отсвет дымного и злого огнеметного пламени, ни на вспышку гранаты. И тепло, которое распространялось от него, не было порождено термическим ружьем.

Альв демонстративно помахал светящейся ладонью перед лицом, чтобы разогнать дым, хотя Гензель был уверен, что это существо способно без всяких затруднений дышать и чистым ипритом. Альв возник прямо посреди лаборатории, над гробом принцессы, удивительным образом уцелевшим. Он был так же идеален, как и прежде, на постоялом дворе. И Гензель, несмотря на то что медленно умирал, ощутил, как на него нисходит распространяемое гостем умиротворение. Должно быть, какое-то особенное энергетическое излучение…

Бой прекратился. Мгновенно, точно кто-то повернул выключатель, обесточив бушевавшую мгновение назад ярость. Застыли все — и генетические королевские выродки, и монахи, и их величества. Явление альва оказалось тем ингибитором, который мгновенно прекращает химическую реакцию. Все глаза в зале уставились на распространяющего золотой свет пришельца, сражавшиеся позабыли про зажатое в руках оружие, про стонущих врагов и про все на свете. Даже безмозглые королевские гвардейцы вдруг замерли, не в силах пошевелиться. Монахи взирали на альва со смесью восхищения и отвращения. В их представлении он, судя по всему, был воплощением кощунства и одновременно идеалом, гимном человеческому телу.

Альв долго молчал, глядя по сторонам. Это тоже показалось Гензелю наигранным — он не сомневался, что альву не требовалось озираться, чтобы понять, где он оказался и что тут происходит. Взгляд альва не был устремлен ни на кого в отдельности. Кажется, у него даже отсутствовали зрачки. Но каким-то образом этот взгляд оказался обращен на всех сразу.

— Все верно, — напевно и звучно произнес альв, разглядывая руины лаборатории и замершие в них фигуры. — Это было неизбежно. Видимо, есть в человеческом генокоде какая-то хромосома, которая отвечает за бессмысленное истребление. Удивительно прочная хромосома. Она не подвержена никаким мутациям из поколения в поколение. Она всегда будет с вами, даже когда вы извратите свои тела настолько, что не сможете смотреть в зеркало. Хоть что-то постоянное есть в нашем зыбком и изменчивом мире.

Он говорил тихо, но, так как это был голос альва, его услышали все без исключения. Мутанты с лицами младенцев съежились, как провинившиеся дети. Монахи, так и не выпустив из рук оружия, застыли каменными статуями. Король и королева глядели на альва с благоговейным ужасом. Им никогда не приходилось видеть чего-то столь совершенного. Чего-то настолько человечного и одновременно неизмеримо далекого от всего человеческого.

— Ты мог явиться сюда в любой момент, — процедила Гретель, тяжело дыша. — Но вместо этого всего лишь наблюдал?

— В любой момент, — согласился альв благосклонно, одарив ее одной из своих улыбок. Похожие друг на друга, эти золотые улыбки все же разнились, как разнятся осколки миллиона солнечных отблесков. — Но чуду нужно не только место, но и время. Помните, чем часто заканчиваются сказки?

— Явлением принца на боевом коне?

— Что-то в этом роде, сударыня геноведьма. Что-то в этом роде. Я явился сюда не как арбитр. Мне ни к чему судить вас, ведь все вы оказались здесь и сейчас только потому, что действовали в соответствии с вашей природой. Я пришел за тем, что нужно мне. Ваш контракт выполнен и закрыт.

— Наш контракт?.. — с трудом спросила Гретель, все еще тяжело дыша. Мокрые волосы прилипли к бледному лбу. — Но он не выполнен. Принц явился слишком поздно. Принцесса мертва.

Альв мягко, покровительственно улыбнулся. И от одной этой улыбки у Гензеля защемило сердце.

— Какая разница? — небрежно спросил альв.

Он легко распахнул крышку стазисной камеры и мягко провел руками по коротким волосам мертвой принцессы цвета легкой ржавчины или тусклой меди.

— Она не откусила от золотого яблока…

— Что такое яблоко? — спросил альв негромко, ни к кому не обращаясь. — Всего лишь сосуд. Символ. Но вы, кажется, слишком много внимания уделяете символизму.

— Принцесса Бланко мертва.

Альв вновь усмехнулся.

— Смерть — это тоже болезнь, — сказал он. — Глупая детская болезнь.

Легким прикосновением светящихся пальцев он выключил стазисную камеру. Тревожно, умирающими птицами, закричали датчики. Альв не обращал на это внимания. Он методично отключил все кабели и освободил принцессу из опутывавшего ее кокона. А потом он нагнулся над ней — и поцеловал в губы. Гензель, как завороженный, смотрел на это. Просто легкий поцелуй. Светящиеся губы альва коснулись посиневших губ принцессы Бланко, на миг сомкнулись с ними — и оторвались.

Принцесса Бланко закашлялась. По залу разнесся благоговейный шепот. Осеняя себя знаками священной двойной спирали, монахи исступленно забормотали молитвы.

Его величество Тревиранус Первый побагровел лицом.

— Что это? — закричал он. — Как вы… Что происходит?!

— Я явился сюда за тем, что принадлежит мне по контракту, — спокойно пояснил альв, осторожно и нежно помогая принцессе приподнять голову. — Мой контракт — это она.

«Она не вещь! — захотелось крикнуть Гензелю. — Ты, дрянной светлячок! Принцесса — не чертова колба с ДНК! И она не контракт!»

Он не мог этого сказать — медленно проваливался в темноту. Темнота была мягкой, податливой, почти нежной. Она ждала Гензеля, как приветливая хозяйка. Но взгляд альва, упершийся в Гензеля, вдруг рассеял эту темноту, как мощный луч фонаря. И Гензель ощутил, как его тело, уже налившееся было смертельным оцепенением, мгновенно делается легче. Черная кровь отхлынула от головы, ушла из легких. Ужасно закружилась голова…

— Принцесса — не вещь, — сказал альв, все еще смотря на Гензеля, а может, Гензелю это лишь казалось, как казалось каждому в зале. — Она — живое существо. Удивительное по своей природе. Она не должна была появиться. Она — чистый цветок, выросший на залитом радиоактивными отходами поле. Она — фактор невозможного, который появился в одном старом, запутанном и, если честно, никому не нужном уравнении. Это уравнение веками трансформировалось и видоизменялось, все дальше удаляясь от своих корней. Но этот фактор… Что же вас пугает? Она такой же символ, как и яблоко.

— Что ты с ней сделаешь? — спросил Гензель.

Удивительно, но голос повиновался ему. Тело, слабое еще, как у новорожденного щенка, не было способно подняться, но Гензель и без того понял, что смерть отступила. Он не знал, каким образом это произошло. Альв даже не прикасался к нему.

— Я отведу ее туда, где она не будет ни чьим-то проклятьем, ни чьей-то иконой. Туда, где она сможет позволить себе просто быть человеком.

— Будете изучать ее, как лабораторный препарат? Тыкать иголками?

Предназначенная ему улыбка альва оказалась невеселой. Как отблеск осеннего солнца, проникший сквозь густую пелену облаков, отфильтрованный ими и бледный.

— Не так грубо. Да, мы будем изучать ее. Фактор невозможного требует долгого изучения. Но, скорее всего, он принципиально непознаваем. Принцесса Бланко просто будет находиться там, где никого не интересует чистота крови. Где она не будет бояться — ни других, ни самой себя.

Принцесса наконец очнулась. Она поднялась в своем хрустальном гробу, изумленно оглядываясь. Гензель заметил ее испуг, когда она увидела короля. И ее слабую улыбку, когда она увидела мачеху. А еще — особенное выражение ее глаз, когда она увидела его самого. Она ничего не сказала. Отчего-то Гензелю казалось, что принцесса тоже мгновенно все поняла и ей нет нужды задавать вопросы. Отныне у нее больше не будет никаких вопросов. Они будут только у тех, кто останется здесь.

В тишине, которая воцарилась в лазарете, тишине напряженной и неестественной, сухой голос геноведьмы прозвучал удивительно звучно.

— Вы хотели заполучить принцессу. Вы могли сделать это с самого начала. Без нашей помощи. Вы ведь знали все наперед. Зачем? Зачем вы заключили контракт со мной?

Существо, состоящее из жидкого золота, подмигнуло ей:

— Ты и так знаешь ответ, геноведьма.

— Вы… — Гретель нахмурилась, словно переваривая мысль, только что пришедшую ей в голову. — Вы изучали не только принцессу. Вы изучали… что-то другое. Нас.

Кивок богоподобного существа был вознаграждением за ее прозорливость.

— Верно, геноведьма. Принцесса — фактор невозможного в уравнении, а вы — то самое уравнение. Великое уравнение человечества, которое плетется веками и едва ли когда-нибудь будет разрешено. Все вы — части этого уравнения. Принцесса раскрыла душу каждого из вас, вынудила вас действовать, и каждого по-своему. Ваши мотивы, ваши стремления, ваши страхи — все это, отфильтрованное фактором невозможного, тоже представляет для нас интерес. Человечество в его теперешнем состоянии — очень запутанное уравнение. Возможно, разбирая его по частям, находя закономерности и отдельные зависимости, мы сможем определить его корни. Но если это и случится, то очень нескоро. Может, через сорок лет, а может, через века.

— Или же этого не произойдет никогда, — бросила Гретель. — У некоторых уравнений невозможно найти корень. Они — всего лишь спутанный клубок цифр, не имеющих ни смысла, ни решения.

Задумчивость легкой тенью легла на светящееся лицо альва и каким-то образом на миг сделала его более похожим на обычного человека. Кажется, даже свечение в этот момент стало мягче. И Гензелю почудилось, что сквозь это зыбкое свечение на прекрасном лице альва он увидел что-то, напоминающее сочувствие.

«Может, это нас и роднит? — подумал Гензель, не отрывая от полубожества взгляда. — Любой организм в силах испытывать боль. Возможно, и мыслить может даже крупный нервный узел. Может, именно умение сочувствовать — наша тонкая связь с альвами? Мы уже не люди — ни мы, ни они. Но не может быть, что между нами не осталось таких вот тончайших связей… А если связи эти есть, быть может, все не так и плохо?»

— Это возможно, — сказал наконец альв. — Но что такое возможность, если вселенная время от времени рождает фактор невозможности, обесценивающий любые выкладки?

Он положил руку на плечо принцессе. И ее тоже охватило легкое свечение. Обнаженная фигура Бланко оторвалась от хрустального гроба и повисла в воздухе рядом с альвом. Ее лицо показалось Гензелю одухотворенным лицом человека, который внезапно понял множество важнейших вещей. Человека, которому больше нет нужды оставаться здесь. Гензель ощутил, как грусть проникает в его тело множеством серебристых змеек, холодных и горячих одновременно. Он знал, что дальше должно произойти.

«Удачного пути, принцесса Комо-ля-Ньев!» И, хоть он произнес это мысленно, принцесса Бланко взглянула вдруг прямо ему в глаза — и улыбнулась. Эта улыбка предназначалась только ему, Гензелю. И он принял ее, как принимают самый драгоценный дар. Улыбка была теплой, словно яблоко, которое помнит прикосновение чужой ладони. Но в этом даре не было неизвестности. Напротив, Гензель знал, что она обозначает.

— Вы не сможете забрать у Человечества его чудо, — ледяным голосом сказала королева-мачеха. — Вы, насмешка над человеком, извращенное его подобие! Думаете, что можете спорхнуть со своего облака и унести добычу, нашу святую, чтобы тешиться ею как игрушкой? Принцесса принадлежит нам. Это наше чудо. И оно останется у нас.

— Не думал, что соглашусь со своей дорогой супругой, но… кхм… — Тревиранус Первый, успевший вновь облачиться в золотой доспех, со своей стороны поля боя грозно взирал на альва. — Я запрещаю вам уводить принцессу!

— Вам не о чем беспокоится, ваше величество, — сказал альв. И хоть он сказал это мягко, «ваше величество» прозвучало как-то двусмысленно, под кожей Тревирануса выступили неровные желваки. — Принцесса Бланко больше никогда не вернется на землю. У нее будет новый дом, а в старом ее быстро забудут.

— Вы не поняли, — медленно сказал король. — Мне все равно, где она будет. Мне важно лишь то, будет ли она вообще. Я не хочу, чтоб принцесса Бланко жила, здесь или где-то еще. Ее существование в любом качестве недопустимо. Поэтому отпустите ее, пока я не приказал своим слугам уничтожить вас обоих.

Он не шутил. Уцелевшие мутанты, не сговариваясь, перезарядили термические ружья и направили их в грудь парящего альва. Даже громила, едва не раздавивший Гензеля, все еще с яблочной мякотью на груди, зловеще затрещал костяшками уродливых видоизмененных пальцев.

Изготовились к бою и монахи. Их суровые, лишенные выражения лица превратились в непроницаемые маски, похожие на рыцарские забрала. Они не колебались и не знали сомнений. Они видели лишь светящегося альва, который пытается украсть их святыню, — и были полны решимости покарать его за святотатство.

Альв вздохнул. Вышло у него это почти по-человечески.

— Вот почему так сложно развязывается это уравнение, — сказал он, и Гензелю почудилась в его голосе искренняя грусть. — И вот почему оно, скорее всего, никогда не будет разгадано. Извините, ваши величества, но я знаю мнение самой принцессы. Она не хочет оставаться здесь. Я прав, принцесса?

Бланко кивнула. Удивительно, но сейчас, лишенная даже своего замасленного комбинезона, воскрешенная несколькими минутами раньше из мертвых, худая, бледная, изможденная, она выглядела царственно, как никогда прежде. Может, дело было в свечении, которое разлилось по ее телу?..

— Да, — коротко сказала принцесса Бланко. — Нам стоит уйти отсюда.

— Выбор сделан, — альв изобразил подобие поклона. Слишком натуральное, чтобы быть искренним. — Прощайте, ваши величества!..

— Огонь! — крик королевы-мачехи метнулся вдоль развороченных стен лаборатории, зазвенел рикошетом. — Во имя Человечества — огонь! Ради Святой Бланко!

— Разорвать обоих! — рявкнул король. — Вперед!

Выстрелы обрушились на альва лавиной вроде той, что сходит с гор и дробит все, что окажется на ее пути. Это была не стрельба, это была бьющая в упор энергия, алчная, жестокая, целеустремленная. Энергия не была подчинена никаким законам и правилам, она не умела размышлять или делать выбор. Она была рождена для того, чтобы обращать все сущее в окровавленные клочья и пепел. И она не знала преград.

Щелчки термических ружей, дробный грохот картечниц, шумные выдохи огнеметов — симфония боя разыгралась мгновенно и яростно, так что даже свечение альва в буйстве огня и вспышек стало едва заметным. Противостоять подобному не могло даже божество. Запас прочности есть у всего на этом свете, должен существовать он и у альва.

Лабораторию вновь затянуло удушливым черным дымом, пронзило колючими разрядами ружей. Остатки аппаратуры мгновенно превратились в выжженные коробки с обугленными кабелями. Хрустальный гроб разлетелся тысячью осколков, зазвеневших, вперемешку с гильзами, по полу.

Гензель знал, что увидит, когда рассеется дым. Изувеченные остатки альва, быть может, все еще светящиеся. И иссеченную на куски принцессу Бланко, так и не успевшую вырваться из одного большого, очень сложного и очень страшного уравнения. Есть элементы, которые просто нельзя извлекать без катастрофических последствий.

Стрельба стихла — неуверенно, сама собой, точно инструменты слаженно играющего оркестра вдруг стали осекаться и один за другим выходить из общей мелодии.

Спустя секунду Гензель понял, отчего.

Альв был на прежнем месте, охваченный своим обычным мягким сиянием. На его теле не было ни единой царапины. Невредимой осталась и Бланко. Огненный шквал, обрушившийся на них, не причинил им никакого вреда. Кажется, даже сияние стало ярче.

— Чего вы стоите? — крикнул король свите, в его надтреснутом голосе явственно слышался страх. — Режьте их! Рубите! Может, он и силен, но не бессмертен! Рубите его на миллион частей! Рвите их!

Завывая, клацая челюстями, геногвардия бросилась в атаку, размахивая клинками. С другой стороны на альва устремились монахи. То, что не смогла сделать энергия, сделает заточенная сталь.

Альв глядел на подбирающихся к нему противников без страха или удивления. Скорее, с насмешкой. Казалось, он не собирается ничего делать и чужая ярость просто скользит по нему, ничуть не задевая. Но когда от ближайшего занесенного палаша их с Бланко отделяло не более метра, альв вдруг поднял руку.

— Хватит, — просто сказал он.

Кажется, на кончиках его пальцев возникло по крохотному огоньку. Это могло и показаться. Но все, что случилось мгновением позже, уже точно не было иллюзией. Воинство королевы-мачехи и свита короля перестали существовать.

В лаборатории сгустилось что-то, что не было ни дымом, ни излучением, ни электрическим полем, но чье присутствие Гензель ощутил мгновенно и остро. Что-то совершенно нечеловеческое, что-то, способное остановить время и уничтожить всякую материю. И это что-то произошло так быстро, что спустя секунду Гензель уже не был уверен, что видел это.

Мутанты королевской свиты взвыли одновременно. Невидимая сила, заполнившая лабораторию, мгновенно проникла в их изуродованные геномагией тела и пробудила в них ядовитые ростки жуткой и отвратительной, по-своему искаженной эволюции.

Неестественно огромные бурдюки мышц подернулись рябью, затрещали видоизменяющиеся на глазах прочные кости. Это было похоже на стремительную метаморфозу микроорганизмов, которая происходит с огромным ускорением. Мышцы лопались, из них тянулись новые конечности и щупальца, но и те тут же обвисали, превращаясь во все новые и новые формы. Из животов вдруг прорастали головы, а сами головы становились опухолями и мгновенно разлагались. Тысячекратно ускоренный процесс чудовищной мутации мгновенно превратил боевые порядки в груды скулящей от боли и постоянно трансформирующейся плоти. Кости выкручивались, обретая совсем уж чудовищные формы, внутренние органы переходили один в другой, беспрестанно меняясь местами. Грозная сила превращалась в силу слепую и подчиненную неведомым законам.

Мутации становились все страшнее и губительнее. Тела разделялись на части, и каждая часть, некогда бывшая членом или органом, обретала самостоятельную жизнь, такую же скоротечную, как и жизнь его предшественника. По полу ползали змеи, бывшие когда-то чьими-то конечностями, беспомощно квакали амебообразные сгустки, некогда находившиеся на плечах. Крошечными сегментными насекомыми скакали неприкаянные пальцы, то отращивая себе крылья, то пытаясь закопаться в пол.

Мутант, едва не убивший Гензеля, превратился в колонию грибовидных образований со сложной системой капилляров, а его несимметричные кости, отделившись с хрустом от тела, образовали что-то вроде броненосца, который, впрочем, быстро лопнул изнутри, как перезревший плод, и дал жизнь россыпи панцирных личинок.

Страшное эволюционное чудовище, высвобожденное альвом, заставляло жизнь мельчать — всякое следующее поколение делалось слабее и мельче предыдущего. Под конец свита короля превратилась в подобие выстланных на полу лаборатории водорослей, по которым, семеня лапками и извиваясь, чтобы обползти разбросанное оружие и доспехи, ползали крошечные организмы, уже не способные причинить кому-то вред.

Чудовищная сила, бушевавшая в лаборатории, не пощадила и монахов. Эти погибли быстрее — их плоть просто растворялась, словно всасываясь сама в себя. Кожа делалась прозрачной, мягкой — и вдруг стекала с костей, обнажая тусклый блеск металла. Вываливались со своих мест уже ничем не сдерживаемые, урчащие и жужжащие механизмы, прежде служившие монахам сердцами, легкими, суставами и прочими внутренними органами. Они шлепались в лужи жидкой плоти и беспомощно оставались лежать, уже не в силах делать ту работу, ради которой были созданы. Плоть человеческая была слаба, но без нее даже самые сложные механизмы оказывались бесполезным хламом.

Гензель не знал, сколько времени потребовалось альву, чтобы очистить лабораторию. Сперва ему казалось, что чудовищные превращения длятся часами, но, вновь увидев улыбку альва, он подумал, что прошло, должно быть, не больше пяти секунд.

Армий теперь не было. Лаборатория казалась почти безлюдной — всего несколько фигур остались в ней. Король, потрясенный увиденным, сжимал латной ладонью рукоять меча, но, кажется, не мог его даже вытащить. Королева-мачеха, хранившая обычное ледяное спокойствие, казалась безучастной. Альв по своему обыкновению улыбался, но улыбка эта впервые показалась Гензелю поддельной. Принцесса Бланко прикрыла ладонью глаза.

Еще Гензель с удивлением заметил трех цвергов, которые, пользуясь затишьем, вернулись в лабораторию и теперь неподвижно застыли поодаль, настороженные, глухо ворчащие. Они вновь почувствовали присутствие своей хозяйки — и явились засвидетельствовать свое почтение. Ну, их-то в обитель альвов не заберут, подумалось Гензелю, подумать только — резвящиеся среди облаков цверги!..

— Прощайте, ваши величества, — произнес альв, обнимая принцессу за худые плечи. — И не держите на нас зла. Все мы — лишь части великого уравнения, разнесенные по разные стороны от знака равенства. Быть может, когда-то мы действительно найдем решение. Будет ли оно губительным или даст надежду нам всем, покажет время.

— Мы сами его найдем! — резко и зло бросила королева-мачеха. — Только люди имеют право найти решение. А вы — не люди! Мы не дадим в ваши золоченые лапы судьбу всего мира, судьбу Человечества!

Она выхватила изящный серебряный пистолет. Удивительно быстро, точно все это время внутри ее механического тела сжималась мощная пружина.

Принцесса вскрикнула. Альв щелкнул пальцами. И королева-мачеха перестала существовать.

Она просто рассеялась в окружающем пространстве — как будто атомы, скреплявшие ее тело, его органические и стальные части, просто пропали. То, что мгновением назад было ее величеством, превратилось в быстро тающую серую крупу.

Король, почти вытащивший свой меч, заставил руку остановиться. Единственный вооруженный среди присутствующих, он, должно быть, чувствовал себя так, словно на него смотрели тысячи снаряженных к стрельбе стволов. И, пожалуй, не был далек от истины.

— Кстати, — альв вдруг обернулся и взглянул на молчавшую Гретель. — У меня, кажется, остался долг перед вами. За ваш контракт. Я считаю, что вы выполнили его, и не имею к вам претензий.

Гретель убрала с грязного лба прядь волос.

— Вам не нужны были мы, — сказала она. — Контракт был фиктивен с самого начала.

— Быть может, и так. Какая разница? Ваше участие было ценно, хотя вы едва ли поймете, чем именно. Я считаю контракт выполненным. Насколько помню, вам было обещано выполнение любого вашего желания. Вы готовы назвать его?

Гретель задумалась. Сейчас и она выглядела больше человеком, чем обычно. По крайней мере, взгляд прозрачных глаз вдруг показался Гензелю неуверенным, почти детским.

Однажды маленькие мальчик и девочка заблудились в лесу…

Гретель взглянула на Гензеля и вдруг неожиданно подмигнула ему.

— Спасибо, — сказала она. — Но я не уверена, что готова назвать свое желание. Все… немного сложно, верно? Желание — очень опасная вещь, особенно когда его выполняют такие силы. Над ним стоит хорошенько подумать. Возможно, позже…

Альв одобрительно кивнул:

— Мудрая геноведьма. Возможно, позже ты и в самом деле превратишься в нечто особенное. А еще возможно, что мы с вами когда-нибудь встретимся. В этом мире многое возможно, и иногда даже недостаточно быть альвом, чтобы определить, насколько. А сейчас — прощайте.

— Прощайте, — тихо сказала принцесса Бланко. — Прощай, Гретель. Прощай, Гензель.

— Прощайте, ваше высочество, — сказал Гензель.

Ему казалось, что он все еще видит Бланко, хотя ее уже не было в лаборатории. Возможно, просто отпечаток ее светящегося контура на сетчатке глаза. Точно, дело было в глазах. Что-то происходило с ними.

— Ты плачешь, братец? — усмехнулась Гретель, наклоняясь над ним.

— Иди к черту, — буркнул он. — Помоги-ка мне лучше подняться. Ох, черт! Кажется, этот чертов альв схалтурил. Я еще пару недель буду хромать.

— Учитывая, из чего он тебя собрал… Держись, — она ухватила худыми руками его за плечо, помогла удержать равновесие. — Мы будем идти медленно. Очень медленно, верно?

— Угу. Спешить нам теперь некуда, все контракты выполнены или отменены нанимателем. Хорошо поработали.

С трудом нагнувшись, Гензель подхватил из тлеющей кучи хлама маленький неровный осколок хрустального гроба. Похож на стеклышко от разбитой бутылки, через которое дети разглядывают солнце.

— На память, — пробормотал он, чувствуя насмешливый взгляд сестры. — И не только одному мне. Кажется, тебе тоже предстоит кое-что надолго запомнить, а?

— Возможно, — согласилась она, убирая осколок в сумку. — Или невозможно. Здесь смешалось столько возможного и невозможного разом, что мне определенно стоит над этим подумать.

Они двинулись к выходу из лаборатории. Но не успели дойти до дверей — позади раздался скрежет металла. Характерный скрежет, безошибочно узнанный Гензелем. Такой может издавать только вытащенный из ножен клинок. Противный звук.

— Стойте, квартероны! — рявкнул Тревиранус Первый. Он немного шатался, но рука с зажатым в ней мечом не дрожала. — Вы полагаете, что я позволю вам уйти? После всего того, что вы навлекли на мое королевство? После предательства? Измены? Если так, вы глупее моей мертвой супруги!

Он шел к ним, спотыкаясь, но если тело и двигалось неуверенно, то от этой неуверенности на лице не было и тени. Его величество знал, чего он хочет. И, словно вокруг не было ничего более важного, Гензель, остановившись, глядел на него.

Обычное человеческое лицо. Царственные черты его смягчились и оплыли, как мраморный профиль памятника, источенный ветрами и эрозией. Благородная седина была перепачкана кровью и сажей. Только глаза были примечательны, но в них Гензель не хотел смотреть, хотя и догадывался, что может там увидеть. Иногда не стоит чересчур внимательно заглядывать в колодец. Иногда стоит оставлять в игре фактор неизвестности.

— Бросьте, ваше величество, — посоветовал он. — Разве не много вы за сегодняшний день потеряли?

— Сейчас ты потеряешь свой мерзкий язык вместе с головой, уродливый мальчишка! И твоя сестра-ведьма тоже! Молитесь своему Человечеству, чтобы не остаться в живых после того, как я доберусь до вас, грязные квартероны! Я прикажу тянуть клещами ваши гнилые языки! Вас будут сутками варить в масле! Вас будут медленно рвать гидравлической дыбой!

Тревиранус был сломлен, разбит, но все еще жив. Может, внутри него что-то и сломалось, но тело его было все еще крепко. И оно шагало к ним, не обращая внимания на обрывки тлеющего багряного плаща за спиной. Закованный в свою богато отделанную золотую броню, с клинком в руке, он выглядел потрепанным в бою рыцарем, который не намерен останавливаться, пока бьется его сердце. В конце концов, он был королем, а всем известно, короли никогда не отступают. Пусть даже королевской крови в них не более восьмидесяти пяти процентов…

Гензель не сделал попытки двинуться с места. Поддерживаемый Гретель, он наблюдал за тем, как король преодолевает разделявшие их метры.

«Упрямец, — подумал Гензель почти равнодушно. — Очень человеческое упрямство. Мы, люди, иногда с излишним упрямством держимся за то, что нам не нужно. Интересно, в наших генах есть то, что отвечает за упрямство?.. Ох. Принцесса Бланко, если ты сейчас видишь нас с золотого облака, пожалуйста, отвернись на несколько секунд».

Король был уже близко. Под его коваными сапогами скрежетала каменная крошка. Меч в руке, доселе недвижимый, стал подрагивать. Не иначе, предвкушал, как вопьется в беззащитное тело и охладится в чужой, пусть и грязной, крови.

— Ваше величество… — говорить все еще было немного тяжело. — Неужели пример Гретель ничему вас не научил? Может, иной раз нам всем стоит останавливаться на пути к осуществлению наших желаний?

— Что? — спросил король. Едва ли он был удивлен сказанным, скорее тем, что его жертвы не пытаются даже сдвинуться с места.

— Наши необдуманные желания слишком часто становятся причиной самых ужасных последствий. Быть может, иногда нам стоит сдерживать их? Просто чтобы обернуться. И посмотреть, что делается за спиной, пока наши желания уводят нас все дальше и дальше.

— Ты потратил слишком много своего времени!.. — выдохнул король, опираясь на меч. Легкие его клокотали, силы были истощены, но останавливаться он не намеревался, — У тебя не осталось его на последнее слово…

— Осталось, — сказал Гензель. — Осталось на три слова, если быть точным.

Тревиранус Первый уставился на него, забыв сделать очередной шаг. Небольшая передышка для уставшего старого тела. Он знал, что добьется своего.

— Ну тогда говори их, — пробормотал он. — Говори свои слова, мальчишка!.. Говори их! Потому что сейчас я выдеру твое поганое нутро, и больше слов у тебя не останется!

— Бидл! Снедл! Ниренберг!

Король замер. Почувствовал. Есть, должно быть, особое чутье у королей. Начал оборачиваться, но не успел.

Цверги набросились на него все разом. Молча, как настоящие хищники. Три угольно-серых тени беззвучно оторвались от пола и потянулись к закованной в золото фигуре, ощерив неровные зубы. Один из цвергов ударил короля в спину — тот закрутился, тщетно пытаясь достать полосой гудящей стали нападавших. Обрывки багряного плаща взметнулись за его спиной.

Четыре фигуры слились, обернувшись одной — размытой, дребезжащей на полу, рычащей. Фигура дергалась и кричала на несколько голосов, от нее отлетали золоченые части брони и обрывки алого тряпья. Потом алого сделалось больше, а крик превратился в визг, резко сменившись влажным хрустом. Зазвенели по полу золотые пластины вперемешку с клочками волос и бесформенными кусками мокрой плоти. Один из кусков показался Гензелю смутно знакомым. Словно бы…

— Отвернись, сестрица! — бросил он Гретель и потянул ее к выходу, — Разве не видишь, его величество занят важными государственными делами!.. Сейчас ему не до нас, грязных квартеронов…

Пол был усеян смазанными кляксами крови — точно стол в трактире вином. Вглядываться в них Гензель не хотел. Человеческая кровь всегда выглядит одинаково. Да и не определишь на вид, сколько в ней и в каких пропорциях смешано…

Оказавшись за пределами лаборатории, Гензель потянул рычаг — и бронированные пластины запечатали ее, мгновенно обрезав доносившиеся из помещения звуки — жадный треск и хлюпанье.

Опираться на правую ногу все еще было тяжело — и Гретель поддерживала его, пока они шли по коридору. В ее худом и тощем теле оказалось на удивление много сил. Но все то время, что они шли, Гретель молчала.

Было это молчание задумчивым или безразличным? Гензель не знал.

— Сестрица… — позвал он лишь для того, чтобы услышать ее голос. — Ты как?

— В порядке, братец, — отозвалась она. — Но я не уверена, что ты выдержишь долгую дорогу.

— Ни к чему. Снаружи должны были остаться королевские корабли. Думаю, его величество не будет против, если мы одолжим один из них.

— Думаю, нет. Честно говоря, братец, мне уже немного надоели горы.

Гензель улыбнулся. Скорее всего, улыбка получилась жутковатой, но сейчас ее никто не видел.

— Постой-ка…

— В чем дело? — встревожилась Гретель, — Болит?

— Нет… У тебя в сумке что-то болтается. Дай-ка я выну.

Когда он вытащил руку из сумки, на ладони лежало яблоко.

Сочное, большое, с румяными боками. Наверняка очень сладкое. Скорее всего. Яблоки — странная штука. Нипочем не отгадаешь, какое оно на вкус, пока не откусишь.

Гензель задумчиво разглядывал его некоторое время.

— Улетим, только не в Лаленбург. Знаешь, мне до чертиков надоели яблоки. Наверно, у меня развилась какая-то аллергия. Мутит от одного запаха. Кажется, я больше никогда в жизни не стану есть яблок.

Гретель взяла яблоко и провела по его лоснящемуся боку тонкими бледными пальцами.

— Мы улетим туда, где никто в жизни ни разу не видел яблока. Куда-нибудь очень далеко, — сказала она.

— Серьезно? — не удержавшись, спросил он.

— Ну что ты, братец. Я шучу. Это же невозможно.

Она уронила яблоко и наступила на него каблуком ботфорта. С сочным хрустом оно превратилось в размазанные по полу ошметки, истекающие прозрачным яблочным нектаром.

— …А невозможное — всегда невозможно, — закончил Гензель и положил руку на рубильник внешнего шлюза. — Моя сестра никогда не ошибается.

Шлюз с ворчливым рокотом распахнулся — и в лицо им ударил ледяной ветер, мгновенно сдувший запахи яблок, дыма и грязи. Перед ними простиралось заснеженное горное плато, в котором, дробясь, купались тысячи ослепительных осколков солнца.

После полумрака крепости на него невозможно было смотреть — глаза сами собой норовили закрыться. Но Гензель заставил себя держать глаза открытыми, хоть они и слезились. Свечение снега, пусть и безмерно болезненное, сейчас казалось ему прекрасным.

А потом свечение разлилось вокруг них, прыгая под ногами мириадами солнечных искр. Бесконечное, до самого горизонта и заснеженных пиков, свечение.