Генерал Карамба: Битва за Юкатан

Глава 1 К губернатору ​

Я стоял у зеркала и внимательно рассматривал своё отражение. На меня смотрел мужчина с гладко выбритым лицом и красиво подкрученными усами на итальянский манер. Не знаю, почему мне это так нравится, видно, в детстве я пересмотрел американских фильмов о мафии, к тому же, дают о себе знать гены итальянской матери. Ну, да и что в этом плохого?

Можно, не кривя душой, сказать, что я весьма симпатичный мужчина в самом расцвете сил, не как Карлсон, конечно, намного симпатичнее, к тому же, во мне ни грамма жира, я же варенье не ем литрами, печеньем закусывая. Так что…

Специально для приёма я купил себе новый национальный костюм: белую льняную рубашку с вышивкой по вороту, тёмно-синюю жилетку, расшитую серебряными нитями, и зауженные к низу брюки из плотной шерсти, которые заправил в высокие сапоги из мягкой кожи. На поясе висел широкий кожаный ремень с тяжёлой серебряной пряжкой, изображающей орла, терзающего змею, символ, который здесь носили с гордостью.

Для пущего лоска я подстриг коротко волосы, купил новое сомбреро из тонкой соломки с чёрной лентой, ну и навесил на себя различные модные аксессуары: серебряные запонки да кольцо с тёмным камнем на безымянном пальце. Всё это сидело на мне так ладно, словно я родился в этой одежде, да мне и самому нравился подобный наряд.

В европейский костюм одеваться мне было не с руки, я всё же боевой «офицер», а не гражданское лицо. Да и на моей фигуре он выглядел, скажем так, немного нелепо. А вот рубашка, жилетка, зауженные к низу брюки - самое то. Они подчёркивали сухощавую, жилистую фигуру, привыкшую к долгим переходам и постоянной готовности к бою. Я одёрнул жилетку, поправил воротник и удовлетворённо кивнул своему отражению.

Взгляд у меня жёсткий, но спокойный, как у человека, который знает, зачем идёт и что хочет. В такой одежде можно отправляться куда угодно: хоть в салон к губернатору, хоть на площадь перед толпой. Я выглядел как свой, но в то же время выделялся, и это мне нравилось. Пахло от меня дорогим мылом, табаком и лёгким запахом кожи, и я чувствовал, как эта новая оболочка начинает прирастать ко мне, становясь частью того человека, которым я теперь должен стать.

Да, определённо, если бы это преображение сейчас увидела Ишчель, она меня не узнала. Но что мешает перерождаться в нужную мне сторону? Я не перестаю оставаться тем, кем стал в сельве, просто добавляю новые грани. К тому же, если по церковным законам я не женат, то по человеческим - я муж и отец. Семья у меня есть, и я для неё сделаю всё, что в моих силах.

Ну, а все остальные пусть видят во мне то, что им нравится. Женщины - симпатичного и умного мужчину, умеющего постоять за себя и за других. Мужчины - того, кто всегда укажет им на их место или даст понять, что связываться со мной окажется себе дороже. А мне проще показать им, что лучше либо держаться от меня подальше, либо держать в друзьях.

Оторвавшись от зеркала, я навесил на пояс новый револьвер, купленный на днях в оружейной лавке, «Кольт» 45-го калибра, с рукоятью из орехового дерева, отполированной до блеска. Мне понравился этот револьвер, к тому же, такие модели как раз входили в моду, и я не стал отказывать себе в этом маленьком удовольствии. И, как положено респектабельному идальго, у меня теперь имелись и деньги, и связи, что я и демонстрировал всем своим видом.

Падре ненавязчиво подсунул мне среди бумаг чек на пять тысяч песо, лежавших на моё новое имя в местном банке. Это, не считая припрятанных на чёрный день ещё пяти тысяч, но уже моих личных. В 1897 году на эти деньги можно купить небольшую асьенду или содержать отряд из пятидесяти человек в течение года. С такой подстраховкой я поневоле почувствовал себя увереннее, чем когда-либо.

А кроме того, в бумагах я обнаружил крайне любопытный документ, по которому церковь, в лице падре Антонио, выкупала мои земли как бы сама у себя, с отсылкой на то, что Эрнесто де ла Барра погиб в сельве, а его память увековечили постройкой небольшой часовни на территории асьенды Чоколь.

Всё оказалось оформлено с той виртуозной бюрократической ловкостью, которой славились церковники: формально земли купили за благотворительные пожертвования, но следы этих денег быстро терялись в трёх переводах. Как говорится, всё шито-крыто и сбоку бантик. Всем спасибо, все свободны, а вас Эрнесто де Ланда, я прошу задержаться…

Вырученные деньги несколько раз переводились со счёта на счёт, пока не оказались на специальном депозите, принадлежащем лично падре, который он показал мне. Мне достаточно предъявить знание номера арендованного сейфа, ключ от него и секретный код, чтобы вскрыть и забрать лежащие внутри деньги и ценности. Судя по записке, которую я тут же сжёг в пепельнице, там лежало пятнадцать тысяч песо и фамильные драгоценности на неизвестную мне сумму.

Я догадывался, что это, скорее всего, старинные украшения, возможно, принадлежащие семье падре или накопленные им в процессе жизни, которые Де Ланда бережно хранил для такого случая.

Уяснив всё это, я записал для себя номер сейфа и отделение банка, где он находился, а ключ от него, записку с секретным словом и цифровым кодом уже оставил в мною арендованной ячейке сейфа в банке Мериды. Ключ с запиской и небольшой горкой серебряных и золотых монет, пополам с ассигнациями, выглядел сиротливо, но зато размер суммы не привлекал к себе внимания ни со стороны персонала, ни со стороны возможных грабителей.

Ради пятисот песо никто не станет взламывать сейф, хотя, конечно, и такое возможно. Поэтому я просто накрепко запомнил все детали и сделал дубликат ключа, который решил всюду носить с собой, так, на всякий случай. В общем, подстраховался, насколько мог.

Сейчас я стоял у двери своего номера гостиницы, готовый выйти в новый день, и чувствовал, как внутри меня крепнет спокойная уверенность, которая сопровождает человека, когда он знает, что сделал всё, чтобы оказаться готовым к любым поворотам судьбы. За спиной остался монастырь и сельва, впереди - аудиенция у губернатора, новая жизнь и новое имя.

Я натянул сомбреро пониже на глаза, поправил ремень с револьвером и, шагнув за порог, вдохнул тёплый воздух юкатанского утра, чувствуя, как этот день становится началом чего-то большого. Вокруг уже просыпался город, слышались голоса торговцев, звон колоколов, цокот копыт по мостовой. Я смешался с толпой и пошёл вперёд, зная, что теперь я не просто беглец или вождь. Теперь у меня есть имя, деньги и маломальский план, и это только начало.

Возле резиденции губернатора меня встретил человек падре, пожилой метис в скромной, но опрятной одежде, с цепкими глазами человека, привыкшего различать своих и чужих. Он молча кивнул и жестом пригласил следовать за ним. Мы прошли через массивные ворота с гербом Юкатана, пересекли внутренний двор, где фонтаны тихо журчали в тени апельсиновых деревьев, и вошли в здание через боковой вход, без лишней помпезности, как и договаривался падре.

Приёмная губернатора оказалась просторной комнатой с высокими потолками и тяжёлыми портьерами, пропускавшими приглушённый свет. На стенах висели портреты предшественников, местных аристократов в строгих сюртуках, с высокими воротниками и непроницаемыми лицами. В углу стоял резной шкаф, заставленный книгами в кожаных переплётах. Секретарь, сухой чиновник в очках, взял мои бумаги, бегло просмотрел их, кивнул и вышел, оставив меня одного.

Я ждал недолго, минут десять, не больше. Дверь открылась, и меня пригласили войти.

Губернатор Карлос Пеон Мачадо сидел за массивным столом из красного дерева, заваленным бумагами и отчётами. Он оказался невысоким, коренастым мужчиной лет пятидесяти, с аккуратной седеющей бородкой и внимательными, чуть прищуренными глазами. Одет он был в дорогой, но без излишней вычурности сюртук, по его внешнему облику и выражению лица угадывался уверенный человек, давно привыкший к власти и деньгам.

Он поднял глаза от бумаг, которые держал в руках, и внимательно посмотрел на меня. На его столе лежали те самые документы на моё имя, что приготовил падре Антонио, возможно, там были и другие, я не смог рассмотреть все в точности. Губернатор жестом указал на стул напротив.

- Садитесь, сеньор де Ланда, - сказал он, и голос его звучал спокойно, с лёгкой хрипотцой, выдававшей годы и привычку отдавать приказы. - Падре Антонио писал мне о вас. Говорит, что вы недавно вернулись из… длительного отсутствия.

Я сел, чувствуя, как взгляд губернатора изучает меня и оценивает. Его руки, унизанные перстнями, лежали на столе неподвижно, но глаза работали, быстрые, хваткие, привыкшие видеть то, что другие прячут.

- Так и есть, сеньор губернатор, - ответил я, и голос мой прозвучал ровно. - Я много, где жил, но последние несколько лет провёл в сельве, среди индейцев.

Карлос Мачадо слегка приподнял бровь.

- Среди индейцев? - переспросил он, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное с настороженностью. - И что же вы там делали, сеньор де Ланда?

- Воевал, - сказал я просто, - воевал с крусоб, и не только с ними. Набирался опыта, собрал отряд, обучил его. Сейчас под моим началом больше сотни воинов, готовых действовать в сельве так, как не сможет ни одна регулярная часть. Они знают каждую тропу, каждое болото, каждое дерево, за которым можно укрыться, и все они индейцы майя.

Губернатор откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Несколько секунд он молчал, разглядывая меня, словно пытался понять, насколько я серьёзен.

- Сотня воинов, - повторил он, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка, - это немало, но скажите, сеньор де Ланда, почему вы пришли ко мне, а не поехали сразу в Мехико? Там, насколько я знаю, умеют ценить такие отряды.

- Потому что в Мехико не знают, что такое сельва, - ответил я, глядя ему прямо в глаза. - Они думают, что Кастовая война - это просто бунт, который можно подавить парой полков. Я знаю, что это не так, и вы это знаете. Крусоб не исчезнут, даже если их вождя повесят на площади. Они уйдут в джунгли и через год вернутся снова. Их нужно бить там, где они живут, и я знаю, как это делать.

Губернатор немного прищурился. Его пальцы, лежавшие на столе, слегка постучали по дереву.

- Вы говорите как человек, который действительно там был, - сказал он. - Но скажите мне, сеньор де Ланда, что вы знаете о политике на Юкатане? Вы, например, знаете, что интересы президента Диаса и интересы местных жителей - это совсем не одно и то же?

Я почувствовал, что разговор переходит на ту тонкую грань, которую падре предупреждал меня не пересекать. Карлос Мачадо являлся одним из «Божественной касты» - местной олигархии, которая столетиями держала власть на Юкатане. Но при этом он уже начал расходиться во многом с Диасом, и вскоре, как я знал из бумаг падре, эти разногласия приведут к его отставке.

- Да, - ответил я осторожно. - Я знаю, что земли, которые когда-то принадлежали индейцам, оказались розданы людям из Мехико. Я знаю, что местные асьендадос не всегда довольны тем, как Диас распоряжается их ресурсами. Но я не политик, сеньор губернатор, я солдат, и я предлагаю вам свою помощь без лишних условий.

Карлос Мачадо смотрел на меня долго, затем медленно кивнул.

- Хорошо, - сказал он. - Я выдам вам официальное разрешение на действия в сельве. Вы станете воевать как добровольческий отряд при федеральных войсках. Но помните: я не могу обещать вам поддержки Мехико. Если Диас узнает, что я даю карт-бланш человеку, который командует сотней индейцев, это может плохо закончиться для нас обоих.

- Я понимаю, - ответил я. - Мне не нужна поддержка Мехико. Мне нужно только ваше согласие, и чтобы меня не считали бандитом.

Губернатор усмехнулся, и в его усмешке скользнула ирония, которая не касалась глаз.

- Вы не бандит, сеньор де Ланда, - сказал он. - Вы - человек, который делает свою работу, а это в наши дни редкость. Ступайте. Мои люди свяжутся с вами через неделю.

Я поднялся, поклонился и направился к выходу из кабинета. Но уже на пороге обернулся и, чувствуя, что разговор подошёл к концу, добавил.

- Сеньор губернатор, я хочу, чтобы вы знали: я не ищу ни славы, ни власти. Мне нужен только мир на этой земле. Я не позволю крусоб сжигать сёла и убивать людей, пока я могу это остановить. И если вы дадите мне свободу действий, я сделаю это так, как никто другой не сможет.

Пеон Мачадо смотрел на меня долго, и в его глазах я увидел нечто, похожее на уважение.

- Я верю вам, сеньор де Ланда, - сказал он. - И надеюсь, что вы не разочаруете меня. И ещё, президент тянет сюда железные дороги не только для того, чтобы соединить части страны, но и для того, чтобы рано или поздно покорить крусоб с помощью федеральных войск. Прогресс не остановить, и магазинная винтовка окажется всяко лучше однозарядной. Паровоз выиграет против Говорящего Креста, и потому поторопитесь, чтобы вашу победу не вырвал кто-то другой, для кого не имеют значения жизни юкатанцев.

Я вышел, и дверь за мной закрылась с тихим щелчком. Теперь я знал, что у меня есть официальное разрешение, и я могу действовать. Судьба крусоб будет решена и, как я понял, даже не мной, если я не потороплюсь. В Мехико уже поняли, что им нужны эти территории. Понятно, что крусоб не сдадутся сразу, но теперь я стану бить их с новой силой, выгадывая уже под себя определённые преференции, а потом… придется думать, как схитрить.

Губернатор сказал, что ко мне придут его люди примерно через неделю. Что же, это большой срок, но чувствую, что меня посетят всё же гораздо раньше. Мысли между тем перескочили от будущего к настоящему. Я остановился в местной гостинице средней руки, а своих индейцев отправил на постоялый двор, отпустив только Пабло с ещё одним товарищем, чтобы он тайно посетил мою асьенду, но никому ничего не рассказывал, а только спрашивал.

Переодевшись в гостинице в более простую одежду, я вновь отправился в монастырь на встречу с падре, задавать очередные вопросы.

***

Падре Антонио сидел в старом, как и он сам, кресле, и его пальцы, сухие и костлявые, цепко держались за подлокотники, словно он пытался удержать время, которое ускользало сквозь них. За окном кельи уже сгущались сумерки, и последние лучи солнца, пробиваясь сквозь пыльное стекло, окрашивали комнату в тёплый золотистый свет.

Где-то в глубине монастыря слышалось пение вечерней службы, ровное, монотонное, успокаивающее. Но мысли падре находились сейчас далеко от этой тишины. Он вспоминал последний разговор с посланником Папы Римского, Его Преподобием монсеньором, апостольским визитатором Джованни Рикардо.

Разговор оказался архисложным и в то же время архиполезным. Человек кардинала Ростиньяни, апостольский визитатор Рикардо, приехал в монастырь Сан-Франциско по формальному поводу - с целью банальной инспекции. Но падре знал, что за этой формальностью скрывалось нечто большее, и истинная цель этого визита лежала в плоскости политики и будущего церкви. Кардинал не стал бы посылать своего доверенного человека через океан, если не хотел передать что-то важное. Важное настолько, что не доверил подобное даже бумаге, пусть и секретной, но всё равно бумаге.

Визитатор оказался сухим, поджарым мужчиной лет пятидесяти, с острым взглядом и манерами человека, привыкшего к дипломатическим играм. Он говорил тихо, но весомо, и каждое его слово содержало двойной смысл.

Они встретились в той же келье, где падре сидел и сейчас, и разговор длился несколько часов, прерываемый лишь редкими глотками подслащенной воды и шумом ветра за окном.

- Святой Престол внимательно следит за событиями на Юкатане, - сказал тогда Рикардо, и его голос звучал ровно, без эмоций. - Кардинал Ростиньяни считает, что ситуация требует более активного вмешательства. Не прямого, но… направляющего.

- Направляющего? - переспросил падре, чувствуя, как у него внутри пробуждается осторожное любопытство. Он знал, что кардинал не станет посылать человека просто так, да и повод ему ясен, но услышать это вслух оказалось всё равно неожиданно.

- Да, - подтвердил Рикардо, и его глаза сверкнули в свете лампады, отражая пламя, которое дрожало на медном подсвечнике. - Я говорю о вашем сыне, падре. Об Эрнесто де ла Барра. Кардинал счёл нужным посвятить меня в эту тайну исключительно для того, чтобы я мог действовать здесь с полным пониманием ситуации. Без этого я бы не приехал и не пришёл к вам лично. У всех нас есть свои семейные тайны, падре, и ваша не исключение, а скорее подтверждение общего правила. Вы давно покаялись и искупили свой грех, а сын ваш рос вдали, не создавая препятствий к вашему служению церкви. И вот, спустя столько лет, ваш плод любви стал приносить ей пользу, словно сама судьба или чудо, посланное свыше, чтобы напомнить нам, что пути Господни неисповедимы.

Падре кротко улыбнулся, но в душе его шевельнулась тревога. Он знал, что кардинал Ростиньяни - человек дальновидный и расчётливый. Он не станет тратить время и ресурсы на простое наблюдение, не станет отправлять своего человека через океан только ради того, чтобы подтвердить то, что и так известно.

И если он раскрыл его тайну, значит, игра пошла по-крупному. За этим стояло нечто большее, не просто внимание к судьбе одного человека, а стратегический расчёт, который мог изменить расклад сил на целом полуострове. Падре выдержал паузу, чувствуя, как тяжесть этого знания оседает в груди, давая Рикардо возможность продолжить. Он понимал: теперь, когда тайна стала известна, пути назад уже нет. И он должен оказаться готов к тому, что последует дальше.

- Я вижу, вы понимаете, о чём я говорю, - сказал аббат, немного подавшись вперёд. - Кардинал считает, что Эрнесто может стать тем человеком, который изменит расклад сил на Юкатане. У него есть отряд, он завоевал авторитет среди индейцев, есть понимание того, куда идти дальше в случае победы, как я понял. Он даже провёл успешную операцию против крусоб, если нас не обманывают осведомители, получив при этом от нас партию оружия. Но… этого недостаточно. Ему нужна легитимность, в будущем он должен стать не просто тенью в джунглях, а человеком с именем, с положением, и с правом голоса, политического голоса.

- И что предлагает кардинал? - спросил падре, чувствуя, как разговор переходит на ту тонкую грань, за которой начинается политика.

- Мы хотим подготовить его к тому, чтобы он стал губернатором Юкатана, - сказал Рикардо, и его голос зазвучал тише, словно он боялся, что стены могут слышать. - Думаю, что год или два, и с Кастовой войной будет покончено, и начнётся делёжка земель сельвы, которые отнимут у индейцев. И мы хотим, чтобы вы помогли нам в этом более активным участием, опираясь на нашу поддержку, разумеется.

Падре замер, он ожидал многого, но не подобного предложения. Губернатор! Незаконнорожденный сын священника, человек, которого до недавнего времени считали мёртвым, человек, который воевал в джунглях и стал известен как Тень Кукулькана, мог вдруг стать губернатором Юкатана в будущем. Это звучало как безумие, и в то же время в подобном предложении имелась своя логика, неочевидная, с первого взгляда даже пустяшная, но кардинал всегда играл по-крупному.

- Вы понимаете, что это означает? - спросил падре, и голос его дрогнул. - Юкатан - это не просто провинция. Это земля, где «Божественная каста» веками держала власть. Это земля, где интересы Диаса и местных асьендадос сталкиваются каждый день. И если Эрнесто станет губернатором, он окажется между двух огней, и неизвестно, какой из них обожжет его сильнее. Он станет мишенью для людей Диаса, а они ни перед чем не остановятся.

- Мы знаем, - ответил Рикардо, и в его глазах мелькнул холодный огонёк собственной правоты. - Именно поэтому мы должны подготовить его. У него есть поддержка среди индейцев, есть связи с церковью и, что самое важное, у него будет имя, которое уже начинает греметь в этих краях. Но ему нужна помощь, чтобы выстоять против тех, кто встанет против него, а их окажется много, и эта помощь ему будет оказана. Разумеется, тайно…

Падре Антонио поднял бровь, и в его взгляде мелькнула та спокойная ирония, которая появляется у людей, когда им говорят то, что они знают лучше собеседника.

- Ваше Преподобие, вы думаете, я этого не знаю? - сказал он, и голос его прозвучал ровно, без тени раздражения, но с той особенной твёрдостью, которая бывает у людей, привыкших к долгим разговорам с теми, кто считает себя умнее других. - Ровно о том же самом я писал в своих письмах кардиналам и Папским легатам, с которыми имел честь переписываться или общаться лично. Вы указываете мне на очевидные вещи, смысл которых понятен и ясен даже местному послушнику.

Рикардо недовольно поджал губы, давая понять, что эти слова являлись лишь прелюдией к тому, что он собирался сказать. Он выдержал короткую паузу, и его голос, когда он заговорил снова, стал тише, но в нём чувствовалась сталь.

- Мы с вами играем в сложную игру, Антонио, - он впервые назвал падре по имени, и это стало знаком того, что разговор переходит на другой уровень. - И поэтому мы должны согласовать свои позиции с самого малого и изначального. А раз мы говорим и понимаем одно и то же, тогда я продолжу свою и, надеюсь, вашу мысль тоже.

Он помолчал, давая словам осесть, как золотым пломбам на древней тайне, затем продолжил.

- Вы знаете, что главные враги Эрнесто на этом пути не крусоб, и не Диас, по крайней мере, не напрямую. Главные его враги в будущем - это сьентификос. Группа технократов и олигархов, приближенных к президенту. Они называют себя «учёными», но на самом деле это люди, которые хотят управлять Мексикой через деньги и связи, и все они ориентированы в основном на Францию. Их лидер - Хосе Ивес Лимантур, министр финансов, человек, который держит в руках все экономические нити страны. Они презирают церковь, считая её пережитком прошлого, и хотят построить новую Мексику - без Бога, без индейцев, без традиций. Только прогресс, только наука, только деньги.

Падре слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Когда Рикардо закончил, он спросил, и голос его казался спокоен.

- И что вы предлагаете делать с этим знанием, Ваше Преподобие? Вы приехали не для того, чтобы рассказывать мне то, что я знаю уже много лет. Что кардинал хочет предложить на самом деле? Стать губернатором Эрнесто окажется совсем не просто, я даже хочу сказать, что практически невозможно, как бы это не тешило моё самолюбие, но это действительно так.

Рикардо улыбнулся той тонкой, едва заметной улыбкой, что появляется у людей, когда они слышат именно то, что хотели услышать.

- Кардинал хочет, чтобы мы начали готовить почву, но не для войны, Антонио, а для политики. Мы решили резко поднять ставки. Эрнесто должен стать не просто военным вождём. Он должен стать человеком, с которым сьентификос будут вынуждены считаться. И для этого нам нужно создать ему репутацию, которая начнет работать на него ещё до того, как он появится в Мехико.

Падре медленно кивнул, чувствуя, как тяжесть разговора ложится на его плечи. Он знал, что это нелёгкий путь, но он также знал, что это единственный способ защитить сына и дать ему будущее, которое он заслуживает. Да и всё это как раз входило в его планы, в его самые сокровенные планы. Ради этого он не только писал письма кардиналу Ростиньяни, но действовал и через других лиц: иногда с помощью подкупа, а иногда и ненавязчиво напоминал о старых грешках, которые не получится замолить, если только не специально забыть о них.

Пока он слушал, внутри росло понимание, насколько опасна и сложна игра, в которую втягивают его сына. Сьентификос - это не просто политики. Это люди, которые управляют страной через президента. Они не любят Диаса, но они нужны ему, потому что они умеют делать деньги. И они не остановятся ни перед чем, чтобы сохранить свою власть.

- Если Эрнесто станет губернатором, - продолжал Рикардо, и его голос зазвучал тише, но в нём прорезалась та особая убеждённость, когда люди говорят о чём-то, во что верят до конца, - он сможет противостоять им. Он сможет защитить церковь, соблюдая её интересы, и защитить индейцев, став их лидером, выбив при этом почву из-под ног у своих оппонентов. А кроме того, он не даст сговориться с американцами о цене сизаля. Хенекен - это кровь Юкатана, и если американцы станут диктовать цены, они выжмут из этой земли всё, до последней капли, оставив только голод и нищету. Но для этого он должен готовиться к борьбе не только с оружием в руках, но и с политикой. Он должен научиться играть по их правилам, чтобы потом изменить их.

Он замолчал, и в тишине кельи стало слышно, как потрескивает лампада да где-то за стеной шуршит ветер. Затем Рикардо продолжил, и его голос стал жёстче, почти сухим.

- Сможет ли так сделать ваш сын - я не знаю. Здесь нужны и ум, и умение рисковать, и знания, которых у него, скорее всего, нет. Про опыт политической борьбы я вообще не упоминаю - такого у него точно нет. Но у него есть вы! И есть церковь, которая стоит за вами. Ватикан станет поддерживать его, пока он продолжит идти по правильному пути. Это решение одобрено лично Папой, но…

Визитатор сделал долгую паузу, внимательно глядя на падре. Его глаза, холодные и цепкие, изучали лицо старого священника, словно он ждал, что тот скажет что-то, изменяющее ход разговора.

Падре молчал. Он сидел неподвижно, и только его пальцы, лежащие на подлокотниках кресла, слегка дрожали. Он переваривал услышанное, вплетая его в ту картину мира, которую выстраивал годами. Он знал, что кардинал Ростиньяни - человек, который не делает шагов наугад. За этим планом стояли годы подготовки, годы расчётов, годы ожидания, не конкретно под Эрнесто, а в общем, на всякий случай. И теперь, когда Эрнесто вернулся из сельвы, когда он получил документы, когда он начал действовать, настало время делать следующий шаг.

- Но? - подыграл ему старый настоятель, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка. Он знал, что сейчас последует главное, и хотел услышать это из уст самого Рикардо.

- Но, - ответил аббат, и его голос стал твёрже, - у Ватикана просто больше нет подходящих кандидатур. И только поэтому там решили сделать ставку именно на Эрнесто де ла Барра. Как на самого подходящего и независимого ни от кого кандидата. Он не является зависимым ни от сьентификос, ни от Божественной касты, ни от президента Диаса, ни от кого-либо ещё, кроме самого себя. И, кроме того, он ваш незаконнорождённый сын. И это самое главное его преимущество как кандидата от нас. У него нет долгов перед этими людьми, он не обязан им ничем. Он может действовать так, как считает нужным, не оглядываясь на тех, кто его выдвинул.

Рикардо помолчал, давая словам осесть в сознании падре, затем продолжил.

- Кроме этого, он имеет большой боевой опыт и выживает в самых безвыходных ситуациях. Это, несомненно, делает его кандидатуру более устойчивой и защищённой. Церковь не имеет возможности защищать людей от убийц или нападений. Она может предостеречь, предупредить или подстраховать, но защитить в достаточной и необходимой мере она не в силах. Поэтому выбор пал на него. Мексику в будущем ждут глобальные потрясения - это уже видно даже сейчас, и мы должны готовиться к ним заранее. Естественно, с помощью своих людей, пусть это станет хотя бы один человек, облечённый властью. Мы сделаем из него знамя, вокруг которого сплотятся те, кто желает защитить католическую веру!

Рикардо замолчал, и в тишине кельи слышно было только, как пламя лампады дрожит, отбрасывая на стену длинные тени. Падре смотрел на него, и его глаза, старые и уставшие, отражали свет, который, казалось, проникал в самую суть этого разговора. Он чувствовал, как тяжесть этого решения ложится на его плечи, и понимал, что это только начало пути, который изменит всё. Он знал, что впереди его сына ждет нелёгкий путь, но он также знал, что он окажется рядом, чтобы помочь ему, когда настанет время, если доживёт, конечно.

- Я понял вас, - сказал падре, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. - Я передам ему ваше предложение. Но я не могу обещать, что он согласится. Это его жизнь, его выбор. Я лишь могу направить его, если он сам этого захочет.

- Мы и не просим вас обещать, - ответил Рикардо, и в его глазах мелькнула тень улыбки. - Мы просим только одно: чтобы вы находились рядом, когда он окажется готов сделать выбор. Чтобы он знал, что у него есть тыл, о котором он даже не догадывается. В Риме знают о его делах, и они внимательно следят за каждым его шагом.

- Хорошо, - сказал падре после долгого молчания, и его голос звучал твёрже, чем он сам ожидал. - Я и так делаю всё, что могу, но моя жизнь подходит к концу, и я боюсь не успеть научить Эрнесто всему тому, что знаю сам. Это его жизнь, его выбор. Я лишь могу направить его, когда он сам этого захочет, и пока я не делаю ничего, что могло бы подтолкнуть его к нужному решению. Он сам выбрал свой путь тогда, когда я оказался бессилен помочь ему, по понятным причинам, и я вправе сделать то, что делаю сейчас, дабы моя душа не болела за него. Я…, - тут падре сделал паузу, - я… дал ему свою фамилию.

- Гм. Тогда всё становится намного проще, и мы и не просим вас обещать, - ответил Рикардо, и в его глазах мелькнула тень улыбки. - Мы просим только одно: чтобы вы настояли на этом, когда он окажется готов сделать выбор. Чтобы он знал, что у него есть тыл, о котором он даже не догадывается. В Риме знают о его делах, и внимательно следят за каждым его шагом. Это вы и должны объяснить ему, а кроме того, возложить ответственность за судьбу церкви, раз он ваш сын. А что касается смены имени, то это даже хорошо де ла Барра умер, да здравствует де Ланда!

Падре кивнул, соглашаясь. Он знал, что впереди его сына ждет нелёгкий путь, но он также знал, что приложит весь остаток своих сил, чтобы помочь ему, когда настанет время. Он перекрестился и прошептал короткую молитву, не за себя, а за сына, который сейчас находился далеко, но всегда оставался в его сердце.

Падре медленно поднялся, опираясь на спинку кресла, и посмотрел на Рикардо. Его глаза, старые и уставшие, но всё ещё живые, встретились с холодным, оценивающим взглядом визитатора. Он чувствовал тяжесть этого момента не только как священник, но и как отец. В его голове проносились мысли о том, что его сын, человек, которого он вырастил издалека, теперь стоял на пороге чего-то гораздо большего, чем просто война в джунглях. Это был путь к власти, к влиянию, к будущему, которое могло изменить судьбу целого полуострова. Он сделал шаг вперёд и, слегка поклонившись, произнёс.

- Я понял, Ваше Преподобие. Благодарю вас за оказанное мне доверие и честь! Я направлю Эрнесто де Ланда на путь служения католической церкви Мексики и Ватикана. И думаю, что он сможет оправдать доверие церкви и стать защитником Веры и своего Отечества.

Рикардо кивнул со спокойной уверенностью, дав понять, что слышит то, что хотел услышать. Он поднялся, поправил сутану и, глядя на падре, добавил.

- Я верю, что он оправдает наши надежды, Антонио. Время покажет. Но помните: мы окажемся рядом, чтобы поддержать его в нужный момент, и мы будем ждать, когда он сам придёт к нам в вашем лице.

Он направился к выходу, и его шаги по каменному полу эхом разносились в тишине кельи. Падре остался стоять у окна, глядя, как вечерние тени сгущаются над монастырским двором. Ветер доносил запах цветущих роз, и он чувствовал, как внутри него затихает тревога, уступая место той спокойной уверенности, присутствующей у человека, когда он знает, что сделал всё, что мог. Он перекрестился, глядя на угасающий свет за окном, и прошептал короткую молитву за сына, который всегда находился в его сердце, как бы далеко не оказывался.