Генерал-адмирал

Пролог

Пролог

Я проснулся как обычно – без пятнадцати семь. Открыл глаза, несколько минут лежал, глядя в потолок, а затем повернулся на бок и протянул руку к смартфону. И лишь коснувшись своего НТС кончиками пальцев, внезапно вспомнил, что мне совершенно незачем смотреть, сколько там времени. Ну совершенно незачем. Потому что с сегодняшнего дня я безработный…

Все-таки бросив взгляд на вспыхнувший в темноте экран (ну, чтоб не зря тянулся) и зафиксировав, что проснулся точно как обычно, я еще немного полежал с закрытыми глазами, пытаясь заснуть, но сон уже окончательно развеялся – пришлось все-таки встать и открыть окно. В лофт тут же ворвались морозный воздух и шум проснувшегося города. Я несколько мгновений постоял у окна, дожидаясь, пока чуть продрогну, затем начал энергично размахивать руками и приседать. Зарядка или, скорее, разминка заняла привычные сорок минут, дальше был холодный душ, после чего я, также как обычно, спустился в кафетерий, где чаще всего завтракал, если ночевал дома. В принципе, он открывался в семь тридцать, но до восьми – девяти посетителей там было раз-два – и обчелся, так что основной персонал приходил к половине девятого, а в семь тридцать появлялись только повар и один официант, отпиравший двери и потом скучавший час-полтора с редкими завсегдатаями. Наш дом считался элитным, и цены в кафетерии были соответствующими, то есть большинству «манагеров» не по карману. А большинство из тех, кому они были по карману, предпочитали жить «по куршевельскому времени» – продирали глаза часам к десяти – одиннадцати и только к полудню сползались на «утренний» кофе. Ну, или заказывали его в свою квартиру. Я был одним из немногих ранних посетителей, и за четыре года, прошедших после того, как купил это жилье, весь персонал кафетерия я выучил наизусть, несмотря на свои нередкие и порой довольно долгие командировки.

Сегодня очередь открывать двери выпала Нюше. Она привычно улыбнулась мне и дежурно произнесла:

– Доброе утро, Алексей Андреевич, вам все как обычно?

Я так же привычно улыбнулся в ответ:

– Да, конечно, Анечка, – после чего сгреб с подставки бесплатные «Известия» с рыжеватой вкладкой «Финансовых известий» и, усевшись на свое, можно сказать, намоленное место в глубине зала, развернул хрустящий лист, все так же привычно выискивая взглядом колонки Лондонской и Нью-Йоркской бирж. Человек – раб привычки. Пусть мне это теперь и не надо, но…

Когда Нюша принесла омлет с грибами и кофе, я отложил газету и принялся наблюдать, как она ловко все расставляет на столе. Еще пару дней назад я бы уже терзал смартфон, раздавая указания Георгию и Нине, а заодно поднимая по тревоге юротдел. Никель снова упал в цене, и серьезно, хотя аналитики в один голос утверждали, что цена на него достигла дна еще к прошедшим выходным. При такой цене норвежские рудники практически провалились ниже предела рентабельности, что неминуемо означало резкое падение стоимости их акций. Так что наклевывался неплохой шанс округлить активы, прикупив еще одну европейскую компанию. Но сейчас…

Омлет с трюфелями и крепчайший «Маунтин блю» сегодня проскочили в желудок как безвкусная овсянка. Я некоторое время посидел, размышляя, чем бы заняться, и бездумно гоняя пальцем по столу свой НТС. Нюша, прискакавшая собрать грязную посуду, поинтересовалась:

– Опять куда-нибудь летите?

– Что? – не понял я.

Нюша покраснела:

– Ну, вы обычно как позавтракаете, так сразу в машину, а задерживаетесь, только когда улетаете.

Я несколько мгновений недоуменно смотрел на девушку, потом улыбнулся. Ну надо же, какие аналитики здесь в кафе работают. И все-то они знают!

– Нет, сегодня я никуда не лечу. Просто… торопиться некуда, – не углубляясь, пояснил я. А когда Нюша отошла, задумался. Может, и вправду куда-нибудь слетать? Скажем, в том же Куршевеле сезон еще не кончился, зато все пафосные рожи уже рассосались. Или на Мальдивы рвануть? Не как обычно, выспаться, а так, нормально – взять акваланг, поплавать, покормить огромных мант… Прихватить с собой какую-нибудь длинноногую из «ищущих» и рвануть. Ей, конечно, ничего не обломится, но эти «модели, актрисы и телеведущие» – бабы простые и ласковые, вполне готовы обслужить по полной просто за недельку комфортного пребывания в хорошем отеле. Ну и за висюльку с брюликом. Вот если они вдруг посчитают, что брюлик мелковат, – тогда да, жди скандала. Их ведь волнует не то, что они продаются, девочки страшно боятся другого – как бы не продаться задешево… Ну да на эти мелочи деньги у меня были. И чем не выход? Все равно ведь делать нечего.

Но это были мысли на потом, на через несколько дней или как минимум часов, а вот чем мне заняться сейчас, я совершенно не представлял. Бориса на сегодня я отпустил, и хотя вызвать его проблемы не составляло, срывать водителя с дарованного ему выходного, не придумав ничего путного, было как-то глупо. Несмотря на то что он и так у меня не сильно напрягался. Уж так получалось, что в последние два года бо́льшую часть времени я проводил вне Москвы – на Урале, в Сибири, в Казахстане или еще дальше – в Австралии или, скажем, Южной Африке. Вот и в тот день, когда я узнал, что с понедельника останусь без работы, я как раз прилетел из Йоханнесбурга…

Москва встретила меня слякотью. Я спустился по трапу, поеживаясь и кутаясь в летний плащ. Не говоря уж о том, что Йоханнесбург расположен в более теплых местах, там сейчас вообще лето. Как и во всем Южном полушарии. Так что я быстро сбежал по трапу и нырнул в теплое нутро автомобиля. Паспортный контроль пассажиры VIP-бортов проходят сразу по приземлении и сразу в салоне самолета. Не все, конечно, но я уже давно входил в обойму тех самых «не всех», которым положены некоторые эксклюзивные привилегии. Летаю часто, вот и пришлось озаботиться расширением списка удобств. Правда, это потребовало определенных расходов. Но ведь деньги – всего лишь инструмент обустройства жизни, и не более.

– Добрый вечер, Алексей Андреевич, – поприветствовал меня в аэропорту Борис. – К Николаю Сергеевичу?

Я мотнул головой:

– Нет, устал, так что домой. С Колей завтра пообщаемся, в офисе.

Борис надавил на газ, помолчал некоторое время, а затем этак осторожно спросил:

– Так вы ничего не знаете?

Я удивленно воззрился на его затылок:

– О чем?

– Так ведь Николай Сергеевич умер.

– Кто? – выдохнул я, почувствовав, как у меня сразу сел голос. – Коля? Когда?!!

– Да вы, наверное, как раз летели, – понимающе протянул водитель, – семь часов назад. Обширный инфаркт. Даже до больницы довезти не успели.

Я некоторое время сидел, совершенно выпав из реальности, не в силах поверить, что Кольки больше нет, а затем очнулся и понял, что водитель мне что-то говорит.

– Что? – переспросил я.

– Совсем, я говорю, здоровый был, – повторил Борис последнюю фразу, – Гриша его только неделю назад на обследование к Павлу Александровичу возил. Так вроде все нормально было.

Гриша был Колькиным водителем, а Павел Александрович – владельцем клиники, в которой наблюдался весь высший менеджмент нашей компании. Если бы не только что услышанное известие, я бы усмехнулся: как всегда, обслуживающий персонал знает о руководителях все и еще немного. Я именно потому и не держу помощницу по хозяйству, предпочитая вызывать для уборки квартиры клининговые фирмы, а питаться в кафе и ресторанах, что не хочу, чтобы вся моя подноготная была в относительно широком доступе. То есть если кто сильно захочет узнать, конечно, не убережешься – в составе той же клининговой бригады вполне может какое-нибудь «око» прикатить. Но я ничего серьезного дома не держу, так что это, скорее, попытка сделать так, чтобы детали моей личной жизни не обсуждались хотя бы в очереди в кассу ближайшего супермаркета.

– …А едва мы в офисе узнали, что Николая Сергеевича больше нет, так сразу эта нарисовалась.

«Эта» – так Борис говорил о Колькиной бывшей. Угораздило же Кольку в свое время попасться на удочку одной из «ищущих». Впрочем, что к чему, он понял довольно быстро и выкинул эту дамочку пинком под зад. Но вот ребенка заделать ей успел, в итоге у этой появился вполне легальный повод тянуть из Кольки деньги, что она и делала с виртуозным искусством. Если бы не Сергей Никанорович, Колькин отец, анекдот о том, что женщина способна сделать из мужчины миллионера в том случае, если он до этого был миллиардером, у Кольки воплотился бы в жизнь на сто процентов. Ну, почти. С учетом того, что миллиардером Николай так и не стал… Сергей Никанорович сказал: «С семейными делами разбирайся сам, в это я лезть не буду, но угробить компанию не позволю». И был вполне в своем праве – без связей отца Николаю никогда не удалось бы встать на ноги.

Узнав о ребенке, Николай даже попытался помириться с бывшей, он всегда говорил, что ребенок должен расти в семье. Но бывшая уже захомутала очередную «дойную корову», причем с намного более низким IQ. То есть нашла богатого, но тупого. В то время такие еще встречались… Короче, такого, который сумел быстро раскрутиться и срубить бабла, а вот потом, вместо того чтобы пахать, предпочел кидать понты и в свободное от сего занятия время прожигать жизнь на Канарах, в Куршевеле или Доминикане. Естественно, надолго этого типа не хватило. Они все рано или поздно ушли – кто под могильную плиту, кто обратно в продавцы семечек. Но к тому моменту второй подбородок у этой только-только наметился, а слегка округлившаяся фигура, на которую Коля в свое время и клюнул, еще не вышла за пределы параметров моделей, которые используют производители нижнего женского белья. Так что еще один «нормальный мужик» отыскался довольно быстро. Когда же деньги кончились и у этого, а под нижней челюстью у бывшей благоверной отвисло уже даже не два, а три подбородка, стало поздно. На ее счет Коля никаких иллюзий не питал, и за прошедшие четырнадцать лет она успела сделать из сына свое мелкое подобие. Парень прекрасно разбирался в марках модных домов, знал наперечет все самые крутые курорты и умел виртуозно раскрутить «папика» на очередной денежный транш, но к своим нынешним двадцати годам делать ничего не желал категорически – ни учиться, ни развиваться, ни заниматься хоть чем-нибудь. Коля предлагал сыну вложиться в любое дело, куда он только захочет – хоть в модный дом, хоть в автодилерство, – но тот лишь кривил губы и с бесившим любого нормального человека апломбом заявлял, что работают одни лохи, а папик ему просто по жизни обязан, поскольку-де бросил во младенчестве, чем несказанно ранил его тонкую и нежную душу, так что пусть не дурит и отстегивает бабло. А он согласен только на то, чтобы умастить свою тугую, обтянутую модными джинсами от «Дольче и Габбана» попку в самолетное кресло бизнес-класса (а чё, как лох в экономе летать, что ли, да и задница в экономе уже не умещается) и мотануться позажигать на Ибицу. Ну или еще куда «в нормальное место». Травмированную душу малёха полечить…

Коля при любом упоминании о сыне мрачнел, накатывал стакан чего покрепче, но в запой не уходил и таблетки горстями не жрал, продолжая, впрочем, регулярно отстегивать солидные суммы на «содержание ребенка». Когда умер Сергей Никанорович, эта заявилась на поминки и, никого не стесняясь, устроила жуткий скандал, требуя «уважать права ребенка, который только что потерял любимого дедушку». Ну, насчет любви она ни разу не угадала. Не было там никакой любви. Наоборот, Сергей Никанорович как-то даже заявил: «Я стыжусь, что в этом говне есть доля моей крови». Он вообще был суровый мужик, из настоящих, даже фронт зацепил, успев отвоевать два года «сыном полка». Когда мы с Колькой решили покинуть ряды нашей «непобедимой и легендарной», отец ему такой скандал закатил… Колька потом два месяца сигарету за сигаретой смолил, приходя в себя… Так что этой там ничего не обломилось. Даже увеличения ежемесячного содержания. Тем более что доля Сергея Никаноровича, составляющая ровно пятьдесят процентов, отошла даже не Николаю, а в какой-то непонятный фонд, образованный такими же, как Колькин отец, суровыми мужиками, из тех, кто вынес на своем хребте и войну, и атомную бомбу, и рывок в космос, при том до сих пор не продал себя, ничего не забыл и не простил. Никому. Но это я после узнал. А тогда я даже предложил Николаю прощупать, что там за фонд и как насчет восстановить справедливость. Но Колька меня оборвал: «Не лезь, Леха, там очень серьезные люди. Да и по справедливости всё. Ты что думаешь, те связи и деньги, на которые мы раскручиваться начали, они на нас из воздуха свалились?..»

Короче, тогда эта с ее крысенком ушла несолоно хлебавши. Значит, сейчас она землю рыть будет. Я вздохнул. Это ж в каком говне мне теперь бултыхаться…

– Ну так куда ехать? – вновь подал голос Борис.

Я поразмыслил, а затем махнул рукой:

– Все равно домой. Если бывшая Колькина уже в офисе сумела отметиться, значит и в доме у него тоже она хозяйничает.

– Так она же еще в наследство-то не вступила, – удивился Борис.

– И что, – хмыкнул я, – думаешь, это ее остановит?

Мой водитель на пару мгновений задумался и нехотя согласился:

– Это – да. – Но буквально через минуту снова и этак вкрадчиво спросил: – Так это что ж, теперь она со своим крысенышем в компании рулить будет?

А я озадачился. И действительно, как мне теперь выстраивать отношения с совладельцами? О моей к ней антипатии Колькина бывшая осведомлена отлично. И потому сразу же начнет меня из фирмы выживать. Нет, какое-то время я потрепыхаться могу. И даже вообще удержать власть. Представители того фонда, которому отошла доля Колькиного отца, на всех собраниях акционеров вели себя адекватно, так что перетянуть их на свою сторону – вполне реальная задача, но дальше-то что? Эта с отпрыском теперь фактор непреходящий, сиречь постоянный. Как больной зуб – ноет, гниет, запах изо рта от него, как из помойки… Нет, и так люди живут. Когда другого выхода нет. Но у меня-то не такой случай. А если…

И в этот момент, не дав пришедшей в голову мысли окончательно оформиться, зазвонил мой смартфон. Я выудил его из «кобуры», бросил взгляд на экран и скривился. Да уж, помяни черта… Я несколько мгновений изо всех сил боролся с желанием нажать на «отбой», но затем все-таки поднес НТС к уху:

– Да?

Когда через пять минут я уступил уже ставшему непреодолимым желанию и отключил телефон, сразу почувствовал облегчение – и не только потому, что разговор закончился. Звонил крысеныш. Впрочем, шумное дыхание и визгливые советы его мамочки, обретавшейся где-то рядышком с ним, тоже были вполне себе слышны в динамике. Так вот, как только мне с непередаваемым апломбом сообщили, что согласно час назад оглашенному завещанию и в соответствии с требованиями законов Британских Виргинских островов сын усопшего вступил в права наследования и теперь уведомляет меня, что со следующего понедельника компания его отца более не нуждается в моих услугах, сквозь злость и досаду проступило самое настоящее облегчение. Облегчение от того, что все решилось без меня и что мне не надо терпеть этот гнилой зуб…

Следующие два дня я провел относительно спокойно, подбивая бабки, аккуратно, чтобы комар носа не подточил, составляя отчет о последней командировке и просматривая накопившиеся за время моего отсутствия бумаги на предмет подчистить хвосты. Дабы после моего ухода у этих не осталось бы оснований обвинить меня хоть в чем-то серьезном. Нет, в том, что такое желание у них появится, я даже не сомневался. Но для того чтобы это желание воплотилось в опасных для меня действиях, им придется очень и очень постараться. И сейчас я все делал для того, чтобы любые их старания пропали втуне. Кое-что уничтожал, кое-что копировал. Конечно, ничего такого, что могло бы нанести ущерб фирме, я не делал. Кто его знает, как жизнь повернется? Земля-то, она круглая. Может, через какое-то время все переменится и я вернусь в покидаемое кресло. И вообще, я же – не они, делать гадости из простого стремления кому-то нагадить не привык. Да и западло как-то было своими руками разрушать то, что мы с Колькой вместе создавали почти двадцать лет. На это и без меня ручки найдутся… Но вот прикрыть задницу на случай, если крысеныш с мамашкой решат мне отомстить и пойдут на прямой подлог, я постарался.

Новые совладельцы меня в это время не беспокоили. Хоть основные активы нашей фирмы зарегистрированы в офшоре и по законам упомянутых островов сынок в права, может, и вступил, основные финансовые операции фирма осуществляет все-таки в России и те же договоры аренды офисов заключены именно здесь и нашими российскими «дочками». А согласно российским законам, вступить в права наследования всего движимого и недвижимого имущества и зарегистрированных в России активов можно только через полгода после смерти правообладателя. Так что мне достаточно было отдать распоряжение Виктору, главе нашей службы безопасности, при появлении поименованных мною лиц гнать их в шею – это обеспечило мне вполне рабочую атмосферу. Виктору удержаться на своем месте при новых хозяевах никак не светило, поскольку он не раз по приказу Кольки выбрасывал эту из офиса, когда она пробиралась внутрь и пыталась с помощью очередного скандала раскрутить бывшего на оплату какого-нибудь очередного счета из бутика или одиннадцатой за год поездки «мальчика с мамой» в Ниццу, потому что «мальчик так устал, так устал и ему надо немного развеяться». В общем, мое распоряжение Виктор выполнил спокойно и даже с удовольствием.

Потом были похороны, на которых его крепкая фигура так же отпугнула «сладкую парочку» от моей тушки; поминки, где я поприсутствовал всего двадцать минут, потому что уже через десять меня стало тошнить от притворных слез «родственницы покойного». А затем мне снова позвонил крысеныш и заявил, что решил купить у меня долю в фирме. Я вежливо поинтересовался, на какие шиши. И получил в ответ пространные рассуждения в духе «честного отъема денег» незабвенного Остапа Бендера. То есть я передаю ему мою долю, а он взамен предоставляет мне некие гарантии, которые гарантируются некими другими гарантиями, в свою очередь предоставляемыми «чрезвычайно надежным иностранным банком» – названия он мне в настоящее время сообщить не может, потому что-де переговоры еще продолжаются и он связан обязательством сохранять коммерческую тайну.

Ну почему идиоты всегда считают остальных людей глупее себя? Это что, первый отличительный признак любого идиота? Нет, зачем ему мои одиннадцать процентов, мне было совершенно понятно. С теми тридцатью девятью, которые отошли крысенышу после смерти отца, он против мужиков из фонда никак не тянул. Единственное, на что он был способен при таком раскладе, – это гадить. Причем мелко. Ибо, насколько я понял насчет учредителей этого фонда, гадить по-крупному они никому не позволят. А вот когда у них с крысенышем будет баш на баш, вот тогда… у него тоже ничего не получится. Точно. Но вбить эту простую мысль в его тупую башку было нереально. Так что я молча выслушал все, что он мне там наболтал, а затем тихо, спокойно и не торопясь разложил крысенышу всю ситуацию. Во-первых, по текущему курсу мои одиннадцать процентов стоят чуть больше девятисот сорока двух миллионов рублей. Во-вторых, я очень сомневаюсь, что он способен эти деньги найти. Ну не дают таких сумм борзым придуркам без какого бы то ни было опыта в бизнесе. Разве что для того, чтобы развести их на бабло и кинуть. Вследствие чего вопрос продажи своей доли именно ему я даже не рассматриваю. В-третьих, если он вдруг вздумает попытаться сыграть на понижение, то я ему в этом никак препятствовать не собираюсь. Потому что я-то как раз способен найти достаточно денег, чтобы выкупить хоть всю его долю. Что в этом случае непременно и сделаю. Таким образом, дальнейший разговор считаю совершенно бессмысленным…

Положил трубку, а потом несколько минут сидел, зло пялясь на телефон и молча страдая. Вот была налаженная, интересная жизнь. Не сказать чтобы спокойная, но привычная. Еще ведь пять дней назад я был твердо уверен, что у меня все в порядке. Что все нормально. Что ничего экстраординарного никогда не случится. И что единственное, чем меня можно прижать, – это политико-экономические игры типа рухнувшего курса рубля и тому подобных подлянок наших горячо обожаемых властей. Да и то нищим, как, скажем, мои старики после отпуска цен в 1992-м, я не останусь. И вот на́ тебе! А самое-то гнусное – власти тут совершенно ни при чем. Даже президента с премьером обругать не за что…

Эх, Коля, Коля, как же тебя угораздило? Ведь со школы вместе. Вместе поступали в Тбилиси. В военное училище. Вместе четыре года таскали на горбу заряды для Д-30 и банили во время ПХД длиннющий ствол МТ-12. Даже взводы получили по окончании училища в соседних батареях. Вместе и ушли из армии, когда она начала превращаться непонятно во что. Вместе поднимали с ноля бизнес в лихие девяностые. У меня с тех времен дырка в левом плече, а ты полгода с катетером ходил, пока тебе из брюха пулю не извлекли… И что теперь? Все, что мы с тобой создали, теперь псу под хвост пойдет…

В пятницу я закончил последний отчет и положил ключ от кабинета на стол Тиночке. Моя секретарша подняла на меня полные слез глаза и прошептала:

– А вы от нас совсем-совсем уходите?

Тиночка тоже была из «ищущих», но в отличие от большинства таковых, к своим обязанностям относилась вполне добросовестно. А у меня принцип еще с училища: там, где служу или работаю, – ни-ни. Лет сорок-пятьдесят назад еще можно было подобным образом «крепить единство труда и капитала», а в наше время это ой как чревато. Несмотря на то что в массовом сознании имеется твердое убеждение, что все начальники вовсю пользуют своих секретуток… Секретарша – это же как жена. Даже хуже! Ты же все время у нее на глазах. И она про тебя и твой бизнес знает едва ли не больше, чем любой другой сотрудник. Ну ладно, трахнул ты ее, а дальше-то что? А дальше, мил-человек, только долгие и верные отношения. Иначе никак. Потому что если она вдруг тебя взревнует или просто на тебя разозлится, то столько вреда тебе нанести сможет, сколько сам Джеймс Бонд, поручи ему кто работать против тебя, никогда не нанесет. Наносилки не хватит… Так что у нас с Тиночкой были отношения «вооруженного нейтралитета». То есть мне время от времени демонстрировались новые вооружения типа самых модных оттенков помады, крайне эротичных кофточек и очередной супер-мини-юбочки шириной где-то в стандартный солдатский ремень, а я стойко держал оборону…

– Кто знает, – грустно улыбнулся я. – Неисповедимы пути Господни.

На выходные я махнул в Яхрому покататься на горных лыжах – больше для того, чтобы нагрузить мышцы и хотя бы физической усталостью вытеснить из головы невеселые мысли. А сегодня, в понедельник, проснулся, как обычно, без пятнадцати семь…

Итак, надо было придумать, чем занять день. Ну и вообще, как жить дальше. Нет, деньги у меня были. Даже и без продажи моей доли в компании у меня было достаточно средств, чтобы вести жизнь бездельника-рантье. То есть кататься по курортам, покупать одежду модных фирм, содержать машину с водителем – короче, заниматься тем, о чем так мечтают любые «ищущие» дамы. Но я-то ведь не они. Я – профессионал. Причем такого уровня, каких на планете всего-то десятков пять-шесть отыщется. А в стране – и вообще двое-трое. И пусть я профессионал в очень узкой области, зато в ней я – корифей. Разбуди меня посреди ночи и задай вопрос по деятельности любой крупной или средней горно-рудной компании или даже мелкого рудника, производящего какой-нибудь уникальный продукт, на территориии от Тасмании до мыса Нордкап – я отвечу. И выложу подробности, начиная с уровня рентабельности конкретного рудника и кончая подтвержденными рудными запасами и перспективами развития. И что мне теперь со всем этим делать? Рабочих мест под профессионалов такого класса в отрасли тоже два-три, и все они заняты как раз этими двумя-тремя, которые ничем меня не хуже. Уехать за границу? Так и там меня никто не ждет. Да и неохота на дядю Сэма или на лаймов пахать. Нет у меня в их отношении никакого пиетета, только настороженность. Колькин отец как-то нам очень понятно всю мировую политику разложил. Кто, где, зачем и в чем виноват. И про обе мировые войны, и про движения капиталов, и про то, как лаймы придумали систему международных конференций, чтобы обесценивать любые победы и сохранять необходимые им очаги международной напряженности. Как раз после Наполеоновских войн все и началось. До того воевали честно, и победы были победами, а поражения – поражениями. А вот с 1815 года лаймы начали использовать новую тактику, влезая в любую заварушку, причем в самом конце, когда обе стороны обескровлены, и переиначивая уже заключенные договоры к собственной выгоде – как, например, это произошло после последней русско-турецкой войны. И в Первую мировую они попытались действовать таким же образом. Так, еще 1 августа, когда Германия объявила войну России и немецкая армия уже вошла в Люксембург, англичане заявили, что, если немцы ограничатся наступлением на востоке, то есть в России, а на западе, в Бельгии, займут лишь ближайший к Люксембургу «угол» этой страны, а не побережье, Великобритания останется нейтральной. Короче, много он нам тогда понарассказывал. И не только тогда. В итоге то, что мы с Колькой знали еще с младых лет, с училища или даже чуть раньше, но как-то так, на уровне ощущений, неосмысленно, после бесед с Сергеем Никаноровичем становилось ясным и четким убеждением.

Поэтому обойдутся англосаксы без меня. Враги они, и этим все сказано. Но вот чем мне все-таки заняться, я себе не представлял и потому чувствовал себя кем-то типа музыканта-виртуоза, способного раскрыть весь свой потенциал с помощью уникальной скрипки, сотворенной руками гения вроде Страдивари или Гварнери, но в настоящий момент лишенного доступа к великолепному инструменту. И тут мой смартфон, который я бездумно гонял по столику в кафетерии, внезапно зазвонил…

К рейсу на Пулково я успел, даже не потревожив Бориса. Оказывается, у девочек на стойке имелось несколько визиток приличных московских такси, одно из которых они мне и вызвали, заслужив сим мои щедрые чаевые. Так что до аэропорта я доехал, хотя и без привычного комфорта, но достаточно быстро… Ну да не баре, чай, прирожденные, когда-то и в кузове сто тридцать первого «ЗИЛа» поездить пришлось, и на плащ-палатке, постеленной на нарубленный лапник, всем отделением ночевать. Тем более что этот внезапный звонок дал мне надежду на то, что я… получу-таки доступ к уникальному инструменту, с помощью которого мне удастся раскрыть весь накопленный мною за столько лет потенциал.

В Пулкове меня уже ждала машина – из того самого фонда, который владел половиной моей бывшей компании. Потому что слова, которые заставили меня сорваться с места и рвануть в аэропорт, были произнесены исполнительным директором фонда:

– Алексей Андреевич, я узнал, что после столь опечалившего нас всех события вы покинули пост старшего управляющего вашей прежней компании и сейчас не связаны никакими обязательствами.

– Да, это так, – осторожно сказал я. Управляющего я узнал по голосу; впрочем, он сразу же представился.

– А вы не могли бы подъехать к нам, в Питер, на предмет разговора о возможном сотрудничестве?

Я задумался.

– Извините, но я не понимаю, чем мог бы вас заинтересовать. Мои знания и навыки лежат в довольно специфической сфере, а вы – организация достаточно многопрофильная, и насколько мне известно, в той области, в которой я мог бы оказаться вам полезным, у вас имеется только один бизнес. А именно – та самая компания, в которой я еще недавно работал.

Исполнительный директор хмыкнул:

– Какой вы информированный. Вот об этом мы и хотели с вами поговорить. А чтобы усилить ваш интерес, сообщаю, что нас совершенно не устраивает новое руководство вашей бывшей компании, поэтому мы рассматриваем вопрос раздела активов и организации на базе тех, что отойдут нам, новой компании сходного профиля. Об этом мы и собираемся поговорить с вами по всему интересующему как нас, так и вас кругу вопросов.

Следующую неделю я провел в Питере. Я и ранее знал, что фонд контролируют довольно серьезные люди, но насколько они серьезны, понял только сейчас. Или я чего-то не догоняю, или пресловутые «деньги партии» все-таки никуда из страны не ушли и распоряжаются ими по-прежнему очень умелые люди… Нет, никаких преференций мне не предложили. Более того, те мои одиннадцать процентов в старой фирме, которые я согласился вложить в новую компанию, делали меня в ней совсем уж миноритарным акционером. Зато перспективы! Вы не представляете, насколько круто все затевалось…

Сами переговоры прошли относительно быстро. А затем я на неделю засел в выделенной мне в здании фонда комнатке с биржевым терминалом и безлимитной телефонной линией, готовя разделение активов. Крысеныш позвонил мне трижды. Первые два раза неуклюже пытался все-таки раскрутить меня на продажу моей доли, а на третий поднял визг по поводу того, что я подлый рейдер и отбираю у него кровный бизнес. Значит, и до него слухи уже добрались. Еще дважды звонила бывшая Колькина благоверная и грозила неизвестно какими связями и очень важными покровителями. Ох и уроды…

К выходным анализ ситуации с активами был закончен, и с понедельника должен был начаться процесс «развода». Основные переговоры планировалось провести здесь, в фонде, так что я по-любому должен был в понедельник снова быть в Питере. И я решил никуда не уезжать (тем более что в Москве меня никто не ждал), а избыток адреналина сбросить конной прогулкой. Лошадьми я увлекался уже лет восемь, даже держал пару в платной конюшне в Битце, но года три назад, когда мы с Николаем основательно вышли на международный уровень, вынужден был их продать. Лошадь ведь не машина, а живое существо, ей мало обеспечить теплую конюшню и сбалансированное питание – ей нужны регулярная выездка, чистка и время от времени сахарок или морковка на твоей собственной ладони. А если ты этого обеспечить не можешь, так нечего мучить благородное животное. Ну а я в то время не вылезал из командировок.

Где располагается ближайшая от отеля конюшня, я уточнил на ресепшене. Впрочем, вполне возможно, это была не ближайшая, а просто единственная известная мальчику за стойкой или самая крутая, которую он полагал приличествующей столь важному постояльцу – я же обосновался в двухкомнатном сьюте… Короче, причины того, почему я приехал именно на эту конюшню, могли быть разные, но поскольку она меня не разочаровала, мне на них было наплевать.

Конюшня располагалась на территории дворцовой усадьбы. Прокатные кони здесь были вполне приемлемыми. Я выбрал каурого жеребца-четырехлетку по кличке Прыгун. Погрев его короткой рысью, свернул в дворцовый парк и, проехав минут десять неспешным шагом, дал шенкеля, пробуя галоп. Прыгун легко набрал темп. Я радостно вздохнул, вспоминая своего Репетира. Тот, конечно, был заметно лучших кровей, но после долгого перерыва мне хватало и Прыгуна. И вообще настроение было – зашибись! Так что даже захотелось слегка пошалить. Прикинув толщину снежного покрова, я свернул с парковой дорожки и пустил коня галопом прямо по белой целине. Несмотря на прокатную судьбу, Прыгун оказался прилично обучен – мне удалось пару раз послать его через шпалеры кустов, которые он преодолел вполне достойно.

Меня переполнял восторг. Еще работая в нашей с Николаем фирме, я столько раз локти кусал, видя, как утекают мимо меня уникальные шансы. Эх, если бы мне были доступны необходимые финансовые средства… да что там – я бы согласился и на то, чтобы те сделки, возможности которых я вычислил в своей голове, реализовал кто-нибудь другой, уж больно интересный получался результат. Но наша компания никогда не относилась к гигантам рынка, так что приходилось лишь вздыхать, рассматривая очередную биржевую сводку. Да если честно, не только в начале, но и году на десятом-одиннадцатом деятельности нам частенько приходилось изворачиваться, чтобы обеспечить финансирование наиболее перспективных сделок даже на нашем уровне. При жизни Колькиного отца с этим было полегче, иногда Сергею Никаноровичу достаточно было сделать один звонок – и наши проблемы мгновенно находили как минимум приемлемое решение. Но и потом, после того как он нас оставил, мы научились выкручиваться, поскольку успели наработать кое-какой авторитет. Однако с теми финансовыми потоками, доступ к которым мне пообещали предоставить в фонде, я… мы… мы заткнем в задницу даже австралий… кхм, это я замахнулся. Австралийцев в ближайшие лет десять никто точно никуда не заткнет, но вот с компаниями из Латинской Америки или южноафриканцами мы вполне сможем пободаться. А уж в Европе… Я на секунду довольно зажмурился. Всё, ребятки, кончилось ваше время. Нет, единолично диктовать цены рынку мы, конечно, не сумеем, но вот войти в пул тех, кто этим занимается, – запросто. Что ж, я не стал генералом и не покомандовал тысячами орудийных стволов, как мечталось когда-то в юности, но, убей бог, этот мир вскоре услышит залпы новых русских «орудий»! И я буду не я, если ему не придется вновь начать считаться с этой нашей артиллерией!

Впереди замаячила новая шпалера кустов, и я бросил Прыгуна в галоп. Посыл – и сразу же за кустами возникла черная блестящая крыша навороченного джипа марки «Крайслер». У меня еще промелькнула мысль, что, мол, точь-в-точь как у крысеныша. Тот очень уважал Америку во всех ее проявлениях… Блин! И какой идиот въехал сюда на машине? Здесь же прогулочные дорожки! Я выматерился, пытаясь шенкелями и уздой хоть как-то развернуть Прыгуна прямо в полете, но все было тщетно – он летел прямо на крышу. Удар копытами. Прыгун оттолкнулся. Ну!!!

Чуда не случилось. Конь зацепился за обрез крыши задними бабками, ударился, заржал, но… перевалил-таки через джип. И даже умудрился приземлиться на все четыре ноги, хотя, судя по мучительному ржанию, это приземление обошлось ему дорого. Я натянул поводья, останавливая захромавшего скакуна и собираясь спешиться, дабы посмотреть, что с ним случилось, ну и заехать по одной наглой морде, как вдруг водительская дверца джипа распахнулась, и оттуда вынырнула упитанная харя крысеныша. Он был одновременно испуган и зол.

Я ощерился. Вот это встреча! Ой как вовремя! Ну он сейчас у меня…

Но я ошибся. Ведь знал же, как опасно недооценивать идиотов! А крысеныш оказался куда бо́льшим идиотом, чем я думал. Похоже, в его мозгах, вскипевших от того, что его, вот такого умного, хитрого, уникального и элитного, кто-то посмел послать далеко и надолго, не могло родиться никаких идей, кроме тех, на которых построены сюжеты низкопробных американских криминальных боевиков и их жалкого отечественного подобия типа всяких там «Воров в законе». Едва парень узнал меня, его жирная харя исказилась в убогой голливудской гримасе, и он потянул из-за пояса дебильный блестящий пистолет размером с туристический топорик – совсем как у тех самых негров из уже упомянутых американских криминальных боевиков… Только такому полному идиоту могло прийти в голову расправиться со мной лично, да еще из такого приметного оружия и – до кучи – приехав на место акции на собственном автомобиле. Он вытянул руку с пистолетом в мою сторону и, содрогнувшись всем телом, стиснул рукоятку. Раз, другой. То есть он, похоже, пытался нажать на спусковой крючок, но со стороны это выглядело именно так, как я сказал… А затем, видимо вспомнив, что не снял оружие с предохранителя, он согнул руку и заковырялся пальцами в районе затвора. Я скрипнул зубами и, развернув коня, послал его в галоп прямо на крысеныша. Ну, попытался, потому что Прыгун жалобно заржал и сделал неуклюжий скачок на трех ногах.

Я уже вырвал ступню из стремени, собираясь спрыгнуть с седла и заехать сапогом в жирную лоснящуюся рожу, когда крысеныш справился наконец-то со своей пушкой и, снова вытянув руку в мою сторону, дернул за спусковой крючок. Грохнул выстрел, другой, потом еще три подряд.

Представьте себе, этот дебил за пять выстрелов с трех шагов не попал в меня ни разу. Впрочем, если стрелять с закрытыми глазами, такой результат скорее стандартен. Тем более что мне это все равно не сильно помогло. Потому что он все-таки попал в Прыгуна. Тот отчаянно заржал и взбрыкнул. Последнее, что я запомнил в этом мире, – носки моих ездовых сапог, взмывающие в серое питерское небо…

Глава 1

Часть первая

Петербургское небо

Глава 1

Бред был качественный. Нет, не особенно четкий – перед глазами все расплывалось, но и того, что можно было различить, оказалось достаточно, чтобы признать это бредом. Ну а чем же еще, если я видел, как надо мной склонился человек в странной одежде, похожей на военный мундир с эполетами, и приблизил ко мне лицо, украшенное роскошными бакенбардами?.. Качественность же бреда воплощалась в том, что у меня всё болело. То есть вообще всё – кости, глаза, желудок, селезенка, печень. Кожа горела, будто я перележал на солнце где-нибудь на Сардинии, причем прилетев туда прямо из какой-нибудь Кандалакши. Но о том, что меня вышибло из седла, я помнил. И что подобное падение уж точно не могло остаться без последствий, понимал. А уж если принять во внимание, что поблизости околачивался придурок с пистолетом, то отсутствие ощущений от пребывания внутри организма инородного тела калибром как минимум девять, а то и все одиннадцать с лишним миллиметров объяснялось лишь тем, что я еще не до конца разобрался в своих болевых ощущениях. Ну не настолько же он урод, чтобы не попасть в неподвижное тело? А даже у понтового кольта сорок пятого калибра, каковым, судя по размерам, вполне мог оказаться пистолет в руках крысеныша, емкость магазина – семь патронов. Так что еще пара выстрелов у него была… Но вот такого, чтобы болел абсолютно весь организм, быть не могло. А у меня организм болел абсолютно весь. Я по своим болевым ощущениям мог собственную анатомию изучать – где какая мышца или связка расположена.

– …императорское высочество, вы меня слышите?

О как! Я в этом бреду еще и высочество!

Я попытался пошевелить губами, но у меня не получилось. Только лицевые мышцы свело очередным болевым приступом. Пришлось замереть – ну его на хрен, этот бред. Очнусь – разберусь. Если очнусь, конечно…

– …ское высочество, вы можете пошевелить рукой?

Я молча лежал. А что, с галлюцинацией разговаривать, что ли?

– …оргнуть?

Вот ведь привязался! Не могу. Ничем. Всё, развеивайся поскорее. Достал!

И в этот момент меня кто-то ухватил за шиворот, отчего мое тело пронзило такой дикой болью, что, если б мог, я заорал бы так, что все глюки мгновенно исчезли бы, как не бывало. Ну не выдержали бы они тот вопль, который рвался из моей глотки!

Когда я немного очухался, выяснилось, что меня держат не только за шиворот, но еще и за рукава, поясной ремень и брючины. И таким макаром куда-то волокут. Боль, накатив волной, едва не выбившей меня из сознания, немного схлынула, но не вернула меня в реальность, а, наоборот, придала больше резкости глюку. Так что, когда меня наконец уложили в допотопный тарантас, я очень убедительно ощутил сквозь боль толстую кожу, которой были обиты сиденья, а в ноздри мне ударил запах лошадиного пота и разогретой кожи. Тут что, какая-то тусовка этих, как их, реконструкторов? Так они вроде все больше в рыцарские доспехи рядятся или там в мундиры времен Наполеоновских войн. Впрочем, кто его знает, может, привидевшийся мне мундир с эполетами как раз и относится к наполеоновским временам, хотя я бы на это не забился. Он выглядел несколько более… современным, что ли. Если, конечно, так можно сказать о мундире с эполетами. Какой-то он был скромный, безо всяких там красочных отворотов, богатого шитья и типичных для той эпохи (естественно, по моему дилетантскому мнению) белых лосин.

– …оврежден позвоночник! – донесся до меня чей-то обеспокоенный голос. А следом за ним прорезались и другие:

– За доктором послали?

– Уже поскакал казак.

«Вот идиоты, – отстраненно подумал я, будто не имел отношения к данному обсуждению, – если есть подозрение на повреждение позвоночника, человека ни в коем случае нельзя трогать. А уж если надо, то перемещать его следует, уложив на твердую ровную поверхность. На толстую доску, к примеру, или что-то подобное. Это же основы первой медицинской помощи. Аптечки в машинах возим, а что делать в случае травмы – никто не знает…»

В этот момент рядом с моей головой опустилось чье-то грузное тело, судя по тому, как заскрипели подушки тарантаса, и властный голос приказал:

– Трогай!

И мы тронулись…

К тому времени, как тарантас добрался до дворца (ну а где еще могут жить императорские высочества-то?), я уже начал сомневаться, что вокруг меня глюк. Потому что трясло в тарантасе нещадно, вследствие чего боль накатывала снова и снова. Но похоже, с позвоночником у меня все было в порядке – кожа подуспокоилась, я начал ощущать ею одежду, так вот штаны у меня были сухими, что явственно свидетельствовало: если даже с позвоночником и есть какие-то проблемы, они не фатальны. Ну, как минимум пока.

Когда тарантас, въехав на эстакаду, остановился напротив широких двустворчатых дверей, вокруг меня снова началась бестолковая суета. Кто-то куда-то побежал, кто-то заохал, двери с грохотом распахнулись, из-за них послышался чей-то обеспокоенный голос, а затем женский крик, но не то чтобы испуганный, скорее дежурный – мол, что-то случилось, из-за чего требуется покричать, вот и закричала. Затем на тарантас забрались дюжие мужики, ряженные в странную одежду, тоже чем-то напоминающую мундиры, но совсем уж непонятные – не советские, не довоенные и даже не дореволюционные, а какие-то «времен Очакова и покоренья Крыма», как писал Грибоедов, зато коррелирующие с тем, первым, который был на человеке в бакенбардах. То есть эти тоже были с эполетами.

Меня довольно бесцеремонно сдернули с подушек, а уже знакомый голос прогромыхал:

– Да осторожнее вы, бестолочи косорукие, не трясите так…

После чего меня уволокли во дворец. Несмотря на не утихавшую боль во всем теле и почти полный паралич, я изо всех сил пытался косить глазами и разглядывать интерьеры. Они не представляли собой ничего особенного, бывали мы и в более роскошных, а по времени я бы отнес их веку к XVIII–XIX. Однако я не специалист.

Меня проволокли по анфиладе комнат и уложили на диван в одном из небольших залов или, возможно, в большой комнате, бог их разберет. И все тот же мужик с бакенбардами и в мундире с эполетами, руководивший моей энергичной транспортировкой, заорал:

– Ну где этот чертов доктор-то?!

Тут в распахнутые двери зала-комнаты влетел крупный грузный мужчина с роскошными усами и в… монокле. Впрочем, после всего, что я увидел с тех пор, как очнулся, лежа на земле, монокль меня как-то не очень удивил. В руках мужчина держал саквояж и летний дорожный плащ из брезента. Я скосил глаза на остальных присутствовавших. Судя по их реакции, мужик был врачом. И это было хорошо. Потому что лежать бревном мне было совсем не гут. Ну, или не айс, как говорилось в одной дебильной рекламе. Хотя это уже тавтология. Потому как недебильной рекламы в природе не существует. Ну, такой вот у природы закон. Один из…

Доктор повесил плащ на спинку кресла и стянул с плеч пиджак, оставшись в несколько резавшей взгляд жилетке; из ее кармашка торчала заводная головка массивных часов, которые обозначали свое присутствие еще и довольно толстой золотой цепочкой, тянувшейся через брюхо. Он закатал рукава сорочки, обнажив крупные кисти, покрытые жестким черным волосом, и, воздев руки, повернулся в мою сторону. Именно в этот момент в комнату вбежала женщина с тазиком в одной руке, кувшином в другой и с полотенцем, перекинутым через плечо. Причем поворот врача и появление женщины совершились так синхронно, что у меня даже мелькнула мысль, уж не стояла ли женщина за дверями, дожидаясь, пока доктор приготовится к омовению… Согласен, мысль была глупой. Тут не балет, чай…

Руки доктор мыл долго. Впрочем, к боли я как-то притерпелся, да и паралич вроде бы тоже начал проходить. Скажем, глазами я уже мог вращать, хотя и в довольно узких пределах. Так что мне довольно легко удалось умерить свое нетерпение и спокойно приготовиться к медицинскому осмотру.

Осмотр меня озадачил. Нет, я уже понял, что вокруг меня не галлюцинация, а реальность, но продолжал считать, что попал либо к двинутым на своем увлечении реконструкторам, либо… ну, не знаю – может, на съемочную площадку. Хотя на съемочной площадке большинство людей все-таки носят обычную одежду – режиссер, оператор, ассистенты, помощники… Оставалась надежда, что прыгающие вокруг меня щеголи составляют массовку. Но вот что врач, вызванный к явно имеющему проблемы со здоровьем человеку, будет проводить осмотр и диагностику столь архаичными методами, я предположить не мог. Измерение пульса с использованием жилетных часов, прослушивание легких костяной трубочкой, термометр, вставляемый в рот… Да что здесь, в конце концов, творится?! У них тут что, историко-культурный заповедник? Так у меня нет времени играть во все эти игры, мне необходимо в понедельник быть в полной форме! У меня серьезные переговоры! Да и крысенышу надо так прижать… нет, не хвост, а задние лапки вместе с задницей, чтобы он больше у меня под ногами не путался. Слава богу, что, судя по доступным мне ощущениям, он в меня все-таки не попал. Во всяком случае, никаких инородных предметов внутри собственного организма я по-прежнему не чувствовал.

– Лешка, чертов сын, как это тебя угораздило?!

От громкого голоса, прозвучавшего из коридора, все в комнате встрепенулись. Я скосил глаза на вход. Это кого еще там черти принесли? Человек меня явно знал, поскольку обратился по имени, но голос я вроде бы слышал впервые…

Вошедший действительно был мне незнаком и очень колоритен. Рослый, широкоплечий, с изрядным брюшком, которое, однако, его совершенно не портило, и роскошной окладистой бородой. Этакий могучий русский мужик. И одет он был в духе всей тусовки, но попроще – в рубаху-косоворотку с закатанными рукавами.

– Ну, чего молчишь? – грозно сказал бородач, подходя ближе.

Судя по реакции окружающих, он явно был тут весьма значимой персоной – может, даже главной, потому что на всех лицах тотчас нарисовалась готовность в любой миг склониться перед ним или куда-нибудь потихоньку слинять.

– Что с ним, доктор? – требовательно спросил мужик у стоявшего рядом со мной врача, так и не дождавшись от меня ответа.

– Ваше императорское величество… – велеречиво начал тот с ощутимым акцентом.

А я, если б мог, озадаченно нахмурился бы. Недавно меня, вроде как совершенно постороннего для этой тусовки человека, обозвали императорским высочеством, и вот уже другого человека, с одной стороны, мне совершенно незнакомого, а с другой – явно меня знающего и обратившегося ко мне на «ты», титулуют тоже императорским, но величеством. Кто главнее – величество или высочество, я не представлял, да и не этот вопрос был главным. Меня куда более волновало другое. Я точно знал про себя, что ни я сам, ни кто-либо из моих предков в родстве с какими бы то ни было царственными особами не состояли. И дворяне-то у меня в роду были всего лишь по одной линии, причем по женской. Так что либо здесь кто-то очень сильно ошибается, либо я… это не я?!

– Значит, доктор, вам ни хрена не понятно, что случилось с моим братом, – прогудел мужик в косоворотке, подведя краткий итог всему сказанному врачом. – Эхма, вот всегда вы, немцы, так. Дипломы красивые имеете, слова всякие мудреные говорите, а как до дела доходит, ни черта не можете. Ладно, я брату другого врача пришлю, Боткина. Он, чай, в наших русских животах получше вашего разбирается. – Мужик закончил речь энергичным взмахом руки, наклонился надо мной и потрепал по щеке. – Ладно, братец, не беспокойся, доктор Боткин не какой-то там немец, он тебя быстро на ноги поставит. – После чего повернулся и вышел из комнаты.

Врач проводил его взглядом и только после того, как широкая спина исчезла в дверном проеме, позволил себе натянуть на физиономию оскорбленно-высокомерное выражение, с коим и покинул комнату, так ничего и не сказав. Впрочем, даже если бы он разразился длинной и цветистой речью, я бы его вряд ли услышал, потому что в этот момент думал над важной проблемой… Братьев у меня не было. Точно. Сестра – да, была, но она уже лет двадцать как жила в Канаде и регулярно жаловалась мне, что дети ее не понимают, совсем забыли русский язык… ну и так далее. Так что, когда меня спустя некоторое время снова подхватили и поволокли по лестнице наверх, я продолжал напряженно размышлять. Мне как можно быстрее требовалось понять, что же вокруг происходит. Именно понять, а не выстроить некую успокаивающую правдоподобную версию, как делают многие. Ибо, пока ты не понял, что-либо планировать бессмысленно и всякие заклинания типа «А ну-ка прекратите этот балаган, а то я…» или «Немедленно перестаньте, мне в понедельник позарез надо быть в Питере, потому что…» будут всего лишь сотрясением воздуха. Ой, сколько глупостей было совершено и сколько реальных шансов упущено просто оттого, что кто-то твердо знал, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!!!».

Наконец мое путешествие вверх по широким дворцовым лестницам завершилось в просторной комнате, более подходящей под определение спальни. Меня внесли, развернули и уложили на широкую, даже не двух-, а скорее трехспальную кровать, правда без балдахина, которого можно было бы ожидать, исходя из обстановки. И оставили в полном недоумении.

Пока меня укладывали, я успел бросить взгляд на одно из больших зеркал, располагавшихся в этой комнате. Так вот, отразившаяся в нем физиономия была явно не моей. В зеркале я оказался ниже себя, родимого, заметно плотнее, обладал не менее роскошной бородой, чем большинство окружавших меня мужчин, и… действительно был чем-то похож на того мужика, которого доктор-немец обозвал императорским величеством. Что изрядно поколебало мое желание принять ситуацию такой, какой она являлась на самом деле. Нет, рассуждать теоретически я был готов, но увидеть в зеркале вместо своей привычной морды совершенно незнакомую физиономию… Меня тут же прошиб пот. Это ли стало последней каплей, или все, что случилось со мной, с тех пор как я очнулся после падения с лошади (а было ли оно?), усугубленное напряжением и приступом паники, оказалось слишком тяжелой нагрузкой как для моей психики, так и для этого чем-то ослабленного организма, в котором пребывало мое сознание (может, как раз наличием моего, то есть чуждого ему сознания организм и был ослаблен?), но на меня накатил такой приступ вялости, что глаза начали закатываться. И едва мне подоткнули под бок одеяло, я почувствовал, что проваливаюсь в забытье…

Очнулся я внезапно. Причем сразу же почувствовал чье-то присутствие. Я некоторое время полежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям и вспоминая все, что со мной произошло, затем чуть приподнял веки – так, чтобы можно было смотреть сквозь ресницы. Рядом с моей кроватью сидела женщина с некрасивым, но добрым лицом, не очень молодая, лет тридцать пять – сорок, но явно моложе моего прежнего тела. Там мне уже перевалило за полтинник. А вот интересно, сколько лет мне здесь? Тридцать? Тридцать пять? Фу-ты черт, какие глупости в голову лезут. Мне же орать надо и кататься в истерике. Меня же занесло неизвестно куда и неизвестно как, а я тут прикидываю, насколько помолодел вследствие этого переноса! Впрочем, нет, истерики от меня тут хрен дождутся. Я вместо истерики обычно жутко злюсь, вследствие чего те, кто довел меня до такого состояния, быстро начинают об этом сильно жалеть. И трушу я приблизительно так же – злостью. Вот такая неадекватная реакция у моего организма. Ну, у бывшего. А у нынешнего интересно какая?..

Похоже, за всеми этими размышлениями я как-то отвлекся и перестал контролировать веки (вау, я их, оказывается, уже могу контролировать!), потому что сидевшая рядом с моей кроватью женщина всплеснула руками и вскрикнула:

– Очнулси! Ну слава те, осподи! Ваш сочсво, как вы себя чуйствуете-то? Болит где? – Она замерла, ожидая ответа. Но губы мне пока что не повиновались, так что ее ожидание осталось невознагражденным. – Ой, доктор же велели, как вы очнетесь, сразу ему сказать. – Женщина снова всплеснула руками и вскочила со стула. – Так я побегу скорее! А вам чего принесть? Ну, там, попить или покушать? Вы ежели говорить не можете, так просто глазами моргните. Попить-то принесть?

Я моргнул.

– От и ладно. Я счас! – И она выскочила из спальни.

А я принялся исследовать, насколько расширились мои возможности по контролю над этим чужим телом. Довольно быстро выяснилось, что возможности практически не расширились. Я мог вращать глазами, мог моргать, но ни руки, ни ноги мне не подчинялись. Боль также не прошла. Я был бревном, способным блымать глазами. Причем у этого бревна по-прежнему болели все внутренности. Ну и до кучи, никаких новых знаний и умений не появилось. Я прекрасно помнил, что я Алексей Андреевич Коржин, временно безработный, последнюю неделю проторчал в Питере, готовя соглашение о разделе активов моей бывшей фирмы, которую мы когда-то создали с ныне покойным другом Колькой и его отцом. Я помнил все, что было положено помнить Алексею Коржину, и… ни грана сверх того. Ни кто такой бывший владелец этого тела, ни где я сейчас нахожусь. То есть никаких новых языков, чужой памяти и всего такого прочего мне не перепало. Возможно, пока… Слава богу, здесь хоть говорят на русском…

Закончить мысль я не успел, потому что дверь спальни распахнулась и ворвался очередной участник разворачивающейся драмы со мной в роли главного героя.

– Добрый день, Алексей Александрович, ваш брат повелел мне осмотреть вас.

Опа! Значит, теперь меня зовут Алексей Александрович. Впрочем, этот… брат меня уже называл Лешкой… Ну слава богу, хоть к новому имени не придется привыкать. А отчество… что ж, потерпим. Тем более что непонятно, сколько придется терпеть. Паралич-то хоть и сдает позиции, но как-то медленно, пока только и смог начать блымать глазами. А боль… очень возможно, что это реакция организма на столь грубое над ним насилие в виде переноса сознания и организм долго этого терпеть не будет. Глядишь, так и помру…

Пока все эти мысли проносились у меня в голове, русский доктор активно теребил меня, то снова щупая пульс и втыкая в рот уже виденный мною градусник (или его двойник, не думаю, что на всех врачей, пользующих членов императорской фамилии, имеется всего один градусник), то оттягивая веко, то раскрывая рот и чего-то там высматривая. А потом выудил откуда-то довольно солидную иголку и вонзил мне в бедро. Больно. Но не очень. На фоне той боли, что уже у меня была, как-то не впечатлило. Да и отреагировать на это, даже если бы и впечатлило, при охватившем меня параличе было бы затруднительно… Наконец он распрямился и уставился на меня озадаченным взглядом:

– Странно, ваше императорское высочество, очень странно. Ваше падение с лошади никак не могло привести к тому, что я наблюдаю. Вашу полную неподвижность можно было бы объяснить травмой позвоночника, но я не диагностирую травмы. И дышите вы хорошо, ровно, и повышения температуры у вас нет. – Врач покачал головой. – Очень странные симптомы, очень. Пожалуй, я выпишу вам укрепляющую настойку, и будем уповать на милость Господню. Я так понял, ве́ками вы владеете?

Я тут же зажмурился, зафиксировав, что и мой реципиент, оказывается, тоже упал с лошади.

– Хорошо. Сиделка будет все время рядом с вами, и ежели что в вашем состоянии изменится, меня немедленно пригласят. А пока решим, что я осмотрю вас завтра с утра. Вы не возражаете?

Я снова смежил веки.

– Вот и отлично. Засим позвольте откланяться…

Оставшееся время до вечера прошло для меня однообразно. Я молча лежал, страдая от боли и гоняя в мозгу ту информацию, которая была мне доступна. От визуальной до фактологической. И в итоге принял как рабочую гипотезу предположение о том, что меня как-то перенесло в тело некоего члена императорской фамилии, правящей в стране, где вроде как говорят по-русски. И судя по некоторым косвенным признакам – дизайн и материалы мебели, одежды, посуды, применяемые врачами методы диагностики и т. п., – эта страна находится на уровне, приблизительно соответствующем по моим дилетантским представлениям дореволюционной России. Насколько дореволюционной – еще предстояло уточнить. Во времена Первой мировой вроде как эполеты уже не носили. С тем я уснул.

Утро началось бурно. На этот раз обмануть сиделку не удалось. Впрочем, я и не старался. Так что мое утро началось с того, что со мной поздоровались, после чего довольно ловко подсунули утку и парой, как мне показалось, привычных движений простимулировали мой организм ею воспользоваться. До сих пор у меня такого опыта не было, поэтому чувствовал я себя несколько… смущенно, что ли. Но поскольку за ночь никаких изменений в моем состоянии не произошло, выразить это смущение мне было нечем. Даже если бы я этого захотел. Затем меня напоили парой ложек довольно горькой настойки и попытались покормить. С последним вышло не очень – организм пищу почти не принимал. Меня отмыли от результатов усилий по кормлению и наконец-то пригласили врача. Тот снова меня осмотрел, опять озадаченно покачал головой и прописал покой. Долгий.

Однако в покое меня не оставили – часа через полтора после лекаря приперся братец. Похоже, он все-таки главнее, чем я, потому что, едва он появляется, все принимают позицию низкого старта, несмотря на мое присутствие. Так что величество все-таки круче высочества, и императорский трон мне не светит. Обыдна, понимаишь!

А потом появилась она. И ее появление было обставлено довольно эффектно. Сначала замерла сиделка… Как выяснилось уже вчера к вечеру, сиделка оказалась болтушкой. Сначала она помалкивала, только поглядывала на меня эдак испытующе, потом начала что-то бормотать, вроде как по делу, рассказывая, куда ездил доктор, и с кем советовался, и какие анализы повелел брать, а когда с моей стороны не последовало никакой негативной реакции, ее понесло. Ну есть такие люди, которым молчать – как нож острый. Так вот она была из таких. Нет, первое время тетка пыталась хотя бы демонстрировать приличия, то и дело спохватываясь и с раскаяньем в голосе заявляя: «Ой, что это я совсем вас заболтала!» – но я успокаивающе моргал, и она тут же продолжала. А я лежал и впитывал информацию – от цен на рынке, которые окрестные крестьяне задрали совсем уж бессовестно, «и когда это было, чтоб яйца по шашнадцать копеек за десяток шли?!», до того, что я, оказывается, морской офицер. Чин она, правда, не назвала, ну да еще не вечер. Мне сейчас любые сведения важны – в первую очередь обо мне самом…

Так вот, перед тем как появилась она, сиделка внезапно замолчала, прислушиваясь, а затем ее лицо посуровело, губы поджались – короче, вся мимика этой простой женщины продемонстрировала, что сейчас должен появиться некто, кого она очень сильно не одобряет, но воспрепятствовать ему не может. Я скосил глаза в сторону двери. И мои ожидания тут же оправдались. Дверь тихо распахнулась, и в проеме возникла тонкая женская фигура в длинном, до пола, платье, легком жакете, шляпке с вуалью и с кружевным зонтиком в руках. Она на несколько мгновений замерла, давая окружающим полюбоваться ее точеной фигуркой и осиной талией, а затем стремительно проскользнула в спальню, грациозно опустилась на мгновенно освобожденный сиделкой стул, отставила зонтик и, обеими руками, затянутыми в серые перчатки, подняв вуаль, устремила на меня взгляд прекрасных глаз, в настоящий момент наполненных слезами.

– Ах, Алексис, я примчалась, как только узнала! – с надрывом произнесла она и, протянув свои тонкие ручки, ухватила мою безвольно валявшуюся на одеяле ладонь. – Как вы, мой милый друг?

Я продолжал молча смотреть на нее, не зная, как реагировать. Кто это – жена, любовница, сестра? И какие у нас с ней отношения? Вот черт, ничего же не понятно… Да уж, поневоле стоит порадоваться, что парализован. А если бы нет? Мгновенно бы спалился!

– Я сделала вам больно! – с мукой сопереживания в голосе произнесла посетительница, отпуская мою руку. – Простите! Не могла удержаться, я так за вас переживаю!

Похоже, все-таки сестра, причем не родная – какая-нибудь кузина. Подруга детства, так сказать. Для жены или любовницы она вроде холодновата и как-то неестественна… Но следующая же фраза вдребезги разбила мои логические построения.

– Ах, как я жалею, что не осталась с вами на ночь! – горестно заломив руки, воскликнула дама. – О-о-о, если бы не этот мой приступ добропорядочности, заставивший меня в тот вечер вернуться к мужу, вы бы в то злополучное утро не поехали на эту злосчастную конную прогулку!

Кхм… интересно. Значит, она – моя любовница. Причем замужняя. И хрен поймешь, хорошо это или плохо. Во всяком случае, уже понятно, что от нее так или иначе следует избавиться, когда (и если) слегка очухаюсь. У столь приближенного «к телу» человека всегда имеются десятки интимных признаков или тайных ритуалов, либо каких-то понятных только двоим знаков, намеков, прозвищ, по отсутствию реакции на которые вычислить, что перед тобой кто угодно, но только не твой любовник, – раз плюнуть, несмотря на все внешнее сходство. Ладно, подумаем об этом позже…

Визит прекрасной дамы я пережил относительно спокойно – в основном благодаря параличу. Я просто лежал, смотрел и время от времени блымал глазами. Все равно на большее я был не способен. Впрочем, судя по тому спектаклю, что я наблюдал, большего от меня и не требовалось – дама была мною не очень-то увлечена. Скорее я был для нее неким статусным дополнением, плюс «дежурным кошельком». Ну, мне так показалось… Нет, со стороны, да еще с поправкой на это куда более искреннее время, все выглядело, вероятно, безупречно. Но у меня был столь долгий опыт общения с «ищущими», что я улавливал мельчайшие даже не ошибки, а намеки на них. Некую недостоверность тона, так сказать… Хотя не исключено, что она действительно любила этого… меня, короче, а я просто циник, причем циник, перепуганный циничными женщинами…

Она покинула меня часа через три, после обеда, так же, как сиделка, попытавшись меня покормить и точно так же потерпев неудачу. Уход она обставила тоже очень театрально. Все время, пока шла от кровати к двери, моя посетительница оборачивалась, горестно покачивала левой ладошкой около губ, вроде как посылая мне воздушные поцелуи, и держала правой платочек у глаз. Короче, сцена была столь мелодраматичной, что я ее еле вынес.

Следующие полторы недели протекли однообразно. Я просыпался, мне скармливали ложку-другую горькой настойки, затем появлялся врач, проводил осмотр, после чего меня оставляли в покое. Ну, как правило. Еще несколько раз в день заходил тот мужик с бакенбардами, оказавшийся моим адъютантом, о чем мне поведала словоохотливая сиделка. Пару раз наведывался братец. Раза три меня посещала та самая возвышенная любовь, всячески демонстрируя страстные и романтические чувства, а также глубокое сострадание. Как я выяснил из единственного доступного мне источника информации, естественно не преминувшего перемыть посетительнице все косточки, она звалась Зинаидой Скобелевой, да еще и графиней де Богарне. Вроде бы эту фамилию носил какой-то родственник или родственница Наполеона. И как ее занесло к нашим пенатам? Или я в параллельном мире, где история пошла по-другому пути и Наполеон у русских в своих ходил? Черт, ни хрена не помню, да и не знал никогда ничего такого, если честно… Наша нежная связь с Зинаидой продолжалась уже несколько лет. Кроме того, она считалась писаной красавицей, и все мужчины вокруг по ней шумно вздыхали. В том числе великие князья, к которым относился и я… вроде как… или нет… Очень сложно что-либо понять, имея в своем распоряжении только один, да еще столь ненадежный, источник сведений. Как в том анекдоте – агентство ОБС, «одна баба сказала»…

Как бы там ни было, я начал потихоньку обустраиваться в этой жизни и даже прикидывать варианты, чем я тут буду заниматься. Единственное, что меня волновало все сильнее, так это отсутствие подвижек в моем физическом состоянии. Я по-прежнему был почти парализован и не способен задействовать никакие мышцы, кроме глазных и управляющих веками. Так что, если поначалу я старательно размышлял о том, каким образом вжиться в необычную для меня обстановку, где и как добывать информацию (ну понятно же, что одной болтливой сиделкой весь спектр необходимых мне знаний не закрыть), как залегендировать мою вопиющую неосведомленность, и пытался, хоть и не особенно успешно, повспоминать типичные признаки амнезии, день на восьмой я бросил это занятие, принявшись просто… злиться. Нет, ну надо же, вот попал-то! Лежу тут бревно бревном, и никаких шансов на то, что в моей жизни что-либо изменится. Положительная динамика состоит только в том, что я худею. Потому как, судя по короткому взгляду, который я успел бросить на себя в зеркало в первый же день, у меня явно килограммов двадцать пять – тридцать лишку. И вот сейчас они потихоньку утекают. Хотя какой в этом толк, если я так и останусь парализованным?

Но на одиннадцатый день я проснулся от того, что у меня зачесался палец. На ноге. На левой. И я машинально дернул ногой, чтобы дотянуться до зачесавшегося пальца рукой. Нет, я до него не дотянулся, но нога у меня ощутимо вздрогнула, а пальцы на руке скребанули по простыне… Меня мгновенно бросило в жар. Неужели?! Я попробовал еще раз, и рука шевельнулась. Еще. Потом шевельнулась и нога. Ура, ура, ура! Я смог, у меня стало получаться!

Я шумно выдохнул и откинулся на подушки, обводя спальню лихорадочно-возбужденным взглядом. Эх черт, жаль, что сиделка-болтушка куда-то вышла, а то вместе порадовались бы… Вместе… Порадовались… Тут мои мысли слегка изменили направление. Так, отставить эмоции, надо успокоиться и подумать. Хорошо-о-о подумать. Допустим, я начинаю оживать. А вот готов ли я к этому? К тому, что дежурные визиты станут более частыми, а разговоры более предметными? К тому, что поток посетителей увеличится, а перечень затрагиваемых в разговорах тем изрядно расширится? К тому, что все, абсолютно все вокруг, в том числе и моя неизменная сиделка, будут ждать от меня определенных слов, действий, поступков, о большинстве которых я не имею ни малейшего представления? И каков будет мой ответ на все эти вопросы?

Я шумно вздохнул и тут же замер. Вот ведь незадача – и диафрагма заработала как надо, и грудные мышцы тоже. Теперь стоит быть о-о-очень осторожным и резко интенсифицировать процесс сбора информации. А также тщательно продумать линию поведения, которой надо придерживаться после того, как изменение моего состояния будет обнаружено. Очень надеюсь, что произойдет это не так уж скоро. Во всяком случае, приложу для этого максимально возможные усилия. Нет, что в моем состоянии появилась положительная динамика – это отлично, я же не идиот желать всю оставшуюся жизнь провести парализованным, даже если это гораздо безопаснее. На хрен такую жизнь! Да лучше сдохнуть! Но и сдохнуть сразу после того, как ты начал сидеть, говорить, ходить – тоже не то чтобы айс. Не по мне, короче. И попасть с диагнозом «одержимый» в какой-нибудь монастырь либо, если я преувеличиваю религиозность местного общества, в какую-нибудь элитную (член правящей фамилии как-никак) психиатрическую лечебницу тоже будет не гут. А в эти времена даже королей в дурдомы запихивали очень даже просто. Того же Людвига II Баварского вспомнить, который такой красивый замок Нойшванштайн построил, а пожить в нем всласть так и не успел, бедолага…

Я стиснул зубы. Ну что ж, Леха, твое, блин, императорское высочество, что бы это ни означало, теперь ты вступаешь на очень тонкий лед. Не ошибись!

Так что к тому моменту, как дверь моей спальни распахнулась, я снова лежал в прежней позе, и только Господь знал, чего мне стоило разгладить простыню на тех местах, где мои ерзающие конечности успели ее сморщить. Но постель-то я в порядок более или менее привел, а вот себя… В общем, полностью устранить последствия бурного утра мне не удалось.

Сиделка подошла к кровати, озабоченно нахмурилась, подоткнула слегка сползшее из-за моих судорожных дерганий одеяло, потом подняла взгляд к моему лицу и всплеснула руками:

– Осподи! Испарина-то какая! Да что ж это? Доктора звать надобно!

Дальше была почти полуторачасовая суета – меня опять мяли, крутили и тыкали иголкой, а после обеда все это повторилось еще раз, но на сей раз компанию доктору Боткину составили еще трое представительных мужчин, важно обменивавшихся друг с другом и с Боткиным какими-то медицинскими терминами и фразами на латыни. Ну, так мне казалось. Сам я латыни не знал (за исключением нескольких фраз типа «Dulce laudari a laudato viro»[1] или «Errare humanum est»[2], которые иногда вворачивал к месту где-нибудь на переговорах), но по созвучию было очень похоже. Да и вроде как латынь у врачей в обычае. Так что к вечеру я был совершенно измотан, хотя и питал осторожный оптимизм по поводу того, что пока удалось сохранить мой прогресс в тайне. Впрочем, похоже, именно пока. Причем это самое «пока» составит не недели, а максимум несколько дней, и все потому, что высокий медицинский консилиум, осматривавший меня во второй половине дня, принял решение прописать пациенту укрепляющий массаж. Видимо, мои мышцы как-то отреагировали на их упорные иглоукалывания, на основании чего и было принято такое решение. А заниматься самообманом насчет того, что мне удастся ввести в заблуждение опытного массажиста, я не собирался, поэтому следовало продумать, как использовать оставшиеся мне дни с максимальным толком и ловить малейшие намеки на удачу. Ох, как она мне теперь нужна…

И удача таки улыбнулась мне тем же вечером. Измученный лекарями, я лежал, полуприкрыв глаза, и старательно вслушивался в болтовню сиделки. Вследствие своего состояния я никак не мог направлять и контролировать ее разглагольствования, а интересы этой простой доброй женщины лежали далеко в стороне от тем, которые волновали меня в первую очередь. Но я все равно слушал ее очень внимательно – в моем положении не стоило упускать ни грана доступных сведений. Сортировать их будем потом, когда информационный поток из тощенького ручейка превратится в весеннее половодье. Хотя в последнем я сомневался. Если я правильно вычислил эпоху, то для человека, привыкшего к постоянному доступу в Интернет, биржевым сводкам в режиме on-line на смартфоне и сотням телеканалов в любой задрипанной гостинице, половодья тут не увидать. Зато навыки обращения с большими объемами информации и, главное, привычка фильтровать информационный шум, уровень которого в покинутом моим сознанием мире превышает здешний на порядки, должны мне тут шибко помочь. Как и умение разделять внимание на пару-тройку потоков – без оного в большом бизнесе вообще делать нечего…

Вот и сейчас, вслушиваясь в болтовню женщины, я снова и снова гонял в голове планы на ближайшие дни, выискивая в них «блох» и прикидывая, как реагировать на те или иные ситуации, которые предположительно возникнут, когда мои губы смогут наконец произносить слова. Но несмотря на то что я был занят этими двумя делами, шелест разворачиваемой бумаги заставил меня сначала насторожиться, а затем широко распахнуть глаза и скосить их на сиделку. Та не сразу заметила мой интерес, продолжая рассказывать про новое представление в итальянском «цирике», на котором побывала свояченица ее двоюродной сестры по матери «о позапрошлом дне». А я упорно пялился на смятую газету. В нее был завернут шмат сала с черным хлебом – сиделка собиралась перекусить прямо в моей спальне. Похоже, бедную женщину лекари сегодня тоже загоняли, а оставить пациента без присмотра после столь бурного для него дня она не решилась…

Наконец сиделка перехватила мой взгляд и осеклась, недоуменно уставившись на свои хлеб и сало.

– Ой, ваш сочсво, вы это чего, сальца захотели? – с сомнением в голосе произнесла она. Похоже, высокопоставленные господа здесь сала не потребляли. – Или чего еще?

Добрая женщина наморщила лоб, напряженно размышляя, что же так заинтересовало убогого в ее немудрящей закуске. Впрочем, надо отдать ей должное, поняла она это довольно быстро. Минут через пять осторожных наводящих расспросов…

– Ой, да вы ж газетку глянуть желаете! А я-то дура… Только она старая уже. Третьего дня… Ой, да вы ж тут уже почти две недели лежите… Счас, счас… Вот! – Она аккуратно разгладила газетный лист, сложила его по сгибам и торжественно предъявила мне для прочтения на вытянутых руках. Текст был блеклый, бумага желтая, алфавит, как я и предполагал, старый, то есть со всякими «ятями», «фитами» и твердыми знаками на конце едва ли не каждого второго слова, а посему для меня не особенно внятный. Но главное я углядел. Я действительно находился в Российской империи, о чем громко возвещал заголовок первой же статьи, и на дворе начинался месяц июнь 1883 года…

Глава 2

Глава 2

– Алексей Александрович, свежие газеты.

– Спасибо, Дима, положи на стол. Я посмотрю позже.

Лейтенант Нессельроде, мой новый адъютант, молча подошел к огромному массивному столу и положил на него пачку свежих газет рядом с несколькими томами статистических сборников, каталогами промышленного оборудования и адресными справочниками, которые подрагивали в такт рельсовому перестуку. Классических для моего времени телефонных справочников в ходу пока что не было. Телефон здесь между деловыми людьми считался дорогой игрушкой с весьма сомнительной пользой, потому что вносил в принятую у местных степенную и неторопливую манеру решения всяческих торговых и деловых вопросов какую-то непонятную и никому не нужную суету. Ну кому понравится подскакивать как оглашенный от трезвонящего звонка, хватать трубку и выслушивать искаженный расстоянием и чудной техникой голос собственного приказчика или партнера, если все, что ты услышишь по новомодному аппарату, тебе расскажут и так, но вечером или там дня через три-четыре? А нешто тебе надобно ранее-то? Не пожар, чай, чтобы эдак полошиться…

Ходить и говорить я начал два месяца назад. Правда, до сих пор делал и то и другое довольно плохо. Зато читал уже почти свободно – взгляд перестал спотыкаться на всяческих «ятях», «фитах» и твердых знаках. Ну да еще бы, перелопатить за два месяца такой объем текстовой информации…

Мои планы посимулировать и за это время подкопить сведений пошли псу под хвост практически сразу. Врачи тут оказались вполне себе профессиональными, поэтому мои попытки скрыть прогресс в выздоровлении Боткин со товарищи раскусили на раз, даже без помощи массажиста, который лишь дополнительно подтвердил их выводы. Впрочем, на массажиста грех было жаловаться – ко мне привели дядьку из цирковых, с огромнейшим опытом, и он не только изрядно поспособствовал восстановлению подвижности моего тела и конечностей, но еще и хорошо намял мышцы и помог согнать жир. Сбрасывание такого количества килограммов за столь небольшое время обычно отражается на организме очень негативно – перегружается печень, прыгает гормональный фон, начинаются проблемы с суставами. Но благодаря циркачу я пережил этот процесс более или менее сносно. Во всяком случае, по сравнению со всем остальным. Ибо выздоравливал я плохо и медленно, а Боткин и его коллеги ломали голову над тем, что же я себе такое повредил при банальном падении с лошади, чтобы так тяжело и долго болеть. Я все еще передвигался с палочкой и на короткие дистанции, поскольку довольно быстро уставал. Что меня весьма напрягало. Нет, фанатом, двинутым на здоровом образе жизни, я никогда не был, но, так сказать, в форме себя старался держать. Несколько раз за зиму выезжал покататься на горных лыжах, в командировках специально подбирал отели с хотя бы двадцатипятиметровым бассейном (ну, где это было возможно), чтобы давать нагрузку мышцам, и довольно регулярно работал на тренажерах. Просто иначе было нельзя. С тем ритмом жизни, которого требует большой бизнес и при котором малейшая невнимательность может обернуться многомиллионными потерями, здоровье – такой же ресурс, как информация, связи или деньги. А никто не любит терять даже деньги.

Едва врачи вывели меня на чистую воду, слухи о том, что брат императора, великий князь Алексей Александрович Романов, наконец-то очухался от последствий неудачной конной прогулки, тотчас расползлись по Санкт-Петербургу, и ко мне начали ломиться все подряд: от родственников и знакомых до адмиралов и газетчиков. Впрочем, первые, самые опасные, визиты мне удалось пережить успешно. Я принимал всех. Лежа. Бледный. С дрожащими руками и покрытым испариной лбом. В любой момент каждой из десятков состоявшихся за те несколько недель бесед я мог слегка закатить глаза и тяжело задышать, демонстрируя собеседнику, что мне внезапно и резко поплохело. Чем я время от времени и занимался. Чаще всего это происходило, когда очередной посетитель задавал какой-нибудь вопрос, на который я не знал ответа. После чего посетитель, как правило, пугался и заполошно звал сиделку, а та выгоняла его взашей… ну, или выпроваживала со всем возможным уважением, в зависимости от статуса. Я же делал себе зарубочку в памяти и затем, принимая других визитеров, старался потихоньку выведать информацию, отсутствие которой и заставило меня срочно изобразить резкое ухудшение самочувствия. Естественно, предварительно прикинув, кто мне в этом может помочь. Чаще всего в роли «языка» выступал кто-нибудь из газетчиков. Ну да для этого я их до себя и допускал. Несмотря на то что репортеры вроде как должны были, наоборот, выуживать информацию из меня, в настоящий момент они служили мне наилучшими источниками. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Люди публичной профессии, да еще и обладающие повышенным самомнением (а иные в публичные профессии не идут), любят поразглагольствовать, поучить и так или иначе показать окружающим, насколько они умны, осведомлены, приближены и допущены. А уж газетчики-то среди таковых в отсутствие телевидения вообще в первых рядах. Просто грех было этим не воспользоваться.

Кроме того, за первые пять недель я сделал очень важное дело: разобрался с родней, то есть некоторым образом составил свое генеалогическое древо, причем никого не озадачив своим незнанием. И удалось мне это во многом потому, что меня посетили все мои родственники – от братьев до тетушек, дядюшек и племянников, как принадлежащих к нашей фамилии, так и чистых иностранцев из других царствующих домов, которых каким-то ветром занесло в Россию. Каждый из визитеров не преминул пройтись по остальным, лягнув или как-то иначе «приласкав» отсутствующих при нашем разговоре. В итоге не только состав, но и внутренний статус каждого родича, и его психологические особенности, и даже взаимоотношения внутри нашего многочисленного семейства теперь были более или менее ясны, хоть это и стоило мне почти двух недель бессонных ночей и беспрерывной головной боли, явившейся следствием того, что вместо отдыха я мысленно выстраивал сию громоздкую схему. Уверен, что человек, пусть даже из моего времени, но не имеющий моей привычки держать в голове огромные объемы информации и постоянно оперировать ими, здесь бы не справился. Мне самому это далось ну просто жутко тяжело. А что вы хотите? Романовы за последние почти триста лет, со дня восшествия на престол, оказались повязаны как с остальными правящими домами Европы, так и с российской аристократией таким количеством родственных уз, что общая численность этого объединенного семейства составляла едва ли не пять сотен душ. И это только по наиболее значимым фигурам. А если взять вообще всех – уже тысячи! Молодые отпрыски аристократических фамилий учат всю эту генеалогию годами, и накрепко, потому что иначе никакого общения в светской среде не получится. И хотя я намеревался в ближайшее время максимально дистанцироваться от высшего света и заняться чем-нибудь действительно интересным, генеалогия была мне совершенно необходима. Ибо забыть ее великий князь Алексей Александрович Романов мог бы только вместе с собственным именем. Так что, если я начну сильно путаться, это сразу вызовет множество вопросов и изрядно подмочит мне репутацию. Нет, великим князем я останусь, и сумасшедшим меня, вероятно, никто объявлять не будет, но… Короче, все как в анекдоте о трех типах полковников. То есть о том, что существуют «господин полковник», просто «полковник» и «эй ты, полковник». И за то, что позволено «господину полковнику», «эй ты, полковника» сожрут с дерьмом. Вот и мне требовалось четко отыграть свою партию и не превратиться в этакого «эй ты, Романова».

– Ваш чай.

Я оторвался от статистического справочника за 1882 год и поднял глаза на адъютанта. Дима был из тех самых Нессельроде, чей предок перешел на службу русскому императору из австрийского подданства. Причем Дима был родственником обоим ветвям Нессельроде, как тем, кои и далее продолжали дипломатическую карьеру, так и тем, что пошли по жандармской линии, и это могло неплохо помочь в дальнейшем воплощении моих планов. Ко мне в адъютанты он попал, отлично выполнив несколько несложных, но необычных поручений, с которыми мой прежний адъютант, тот самый мужик с бакенбардами, капитан третьего ранга Коломиец, похоже более служивший моей светской тенью и подручным для исполнения всяких деликатных поручений, связанных с дамами, чем реальным помощником военного управленца высокого уровня, коим и должен реально являться адъютант, не справился.

А поручения были вполне просты. Я попросил его пригласить ко мне кого-нибудь из толковых жандармских офицеров, опытного слесаря и ловкого стряпчего. Приглашенный жандармский ротмистр оказался беспринципным (что меня в общем-то не напрягло – на то, что удастся сохранить перчатки белыми, никаких надежд не было), бестолковым и – до кучи – ленивым лизоблюдом. Квалификацию слесаря мне проверить не удалось, поскольку тот был запуган до икоты. А вместо стряпчего ко мне ввалился сам владелец крупнейшей в Санкт-Петербурге адвокатской конторы и, утирая постоянно потевшую лысину, рассы́пался передо мной мелким верноподданническим бисером, уверяя, что его контора приложит все усилия, дабы полностью удоволить его императорское высочество во всем, чего он только пожелает. Например, быстро и в строжайшей тайне устроить, скажем, развод некой особы высшего света, дабы ее рука и, соответственно, сердце оказались свободны… Я тогда не заржал только потому, что это желание полностью уравновесилось желанием выругаться.

После сего фиаско я повелел прислать мне с десяток самых толковых слушателей старшего курса Николаевской морской академии. Причем на этот раз не вызывал Коломийца, а отослал письмо напрямую начальнику академии. Из прибывших офицеров после собеседования я отобрал троих, коим поставил аналогичные задачи. И Дима стал единственным, кто выполнил мое поручение с требуемым уровнем эффективности. После чего я поблагодарил остальных слушателей и отправил их обратно доучиваться. А затем вызвал Коломийца, торжественно выразил ему благодарность за верную службу и отрядил его в распоряжение управления кадров флота, явно нажив себе этим недоброжелателя. Уж больно взгляд у него был тяжелый, когда он уходил. Ну вроде как бывает у старого сослуживца, с которым ты и пил, и на рыбалки ездил, и гараж перекрывал, а потом вот так раз – и премии его лишил. И мало ли, что ты начальник, а он действительно работу запорол, но ведь пили ж вместе! После такой подлости как раз и возникает настоящая, незамутненная, долгая, мужская ненависть, которая заставляет в любой компании постоянно вспоминать о том, что «был Леха нормальным мужиком, а как в начальники выбился – такая сволочь оказался». Но плевать. В ближайшие пару лет их еще столько будет, с тяжелым взглядом. К тому же истинный великий князь Алексей Александрович Романов вряд ли обратил бы на чей-то взгляд внимание.

Диме же я предложил место своего адъютанта. К его чести, он долго отказывался – дескать, считает себя недостойным, еще не закончил учебу в академии… Однако скорее всего причиной его несогласия было то, что он предпочитал службу во флоте тому, что ему представлялось паркетной шаркатней. И это лишь выше подняло его в моих глазах. Так что пришлось слегка раскрыть карты, после чего он проникся грандиозностью задачи, которую я собирался взвалить на себя, и принял мое предложение.

– Спасибо, Дима. Скоро прибываем?

– Тверь проехали, ваше императорское вы…

– Я же просил наедине именовать меня Алексеем Александровичем, лейтенант.

Дима слегка покраснел:

– Прошу простить, виноват.

Я откинул плед, под которым возлежал на широком кожаном диване салон-вагона, и, нащупав палку, начал приподниматься. Нынешним поездам было далеко не только до скорости, но и до плавности хода «Сапсана», так что пить чай даже в салон-вагоне лучше было сидя за столом, а то могло так тряхнуть, что и обвариться недолго. Дима подскочил и помог мне выпрямиться.

– После Бологого никаких телеграмм не было?

– Нет, Алексей Александрович. – В голосе адъютанта послышалась обида – мол, если что, он бы немедленно доложил.

Я бросил на него насмешливый взгляд. И все-таки в расовых теориях есть зерна истины. Эвон, Нессельроде уже почитай пятое поколение – русские люди, а все одно просматривается в них этакая немецкая пунктуальность и педантичность.

За чаем я просмотрел газеты. Ничего особенно интересного, обычная светская хроника и происшествия, да еще пространные рассуждения либеральнообразной русской интеллигенции о том, как нам лучше обустроить Россию. Ох как любят эти товарищи покрасоваться, все равно где – на трибуне, на экране или вот так, в газете. И что самое грустное – они же, блин, и есть единственный доступный мне пул образованных русских людей. Других нет, и не скоро появятся. Да и в том, что эти самые другие появятся, есть большие сомнения. Конечно, работать над тем, чтобы они появились, я собирался не покладая рук. Но я – один, а вот таких любителей разглагольствований и поучений – море. И выглядят они очень импозантно. И на молодые мозги действуют сильно. Так что все мои старания могут привести к тому, что вместо профессионалов я получу горячих сердцем революционеров, совершенно не желающих заниматься производством, зато мечтающих осчастливить человечество. И как не допустить подобного развития событий, я пока себе не представлял…

Когда я уже слегка разобрался с текущей ситуацией и смог приступить к планированию на перспективу, первым вопросом, который передо мной встал, был вопрос, чем же мне здесь заняться. Нет, как выяснилось, я уже имел неплохой текущий статус – был не просто членом императорской фамилии и великим князем, но еще и самым главным военно-морским начальником. Чин генерал-адмирала мне присвоили буквально за несколько дней до моего злополучного падения с лошади. Так что на первый взгляд перспективы вырисовывались вполне приличные. И разнообразные.

Во-первых, можно заняться тем, чем и занимался мой, так сказать, визави, до того как я занял это тело. То есть окунуться в светскую жизнь, во все эти балы, оперу, любовные интрижки – и получать удовольствие. Тем более что мне как члену императорской фамилии выделялось из казны неплохое годовое содержание. Кроме того, Дворцовое ведомство в прошлом году выкупило участок между Мойкой и Английским проспектом для строительства дворца для меня, любимого, и я уже имел встречу с господином Месмахером, модным архитектором, который занимался проектированием моих будущих хоро́м. Причем для Месмахера эта встреча была уже второй, и он прибыл ко мне с готовыми набросками, в коих я не решился ничего стилистически менять… А если не хватало выделенного содержания, то казна Военно-морского ведомства была в моем распоряжении, если не в полном, то, во всяком случае, в очень существенном.

Короче, жизнь удалась. Осталось только ею насладиться. Мне, и в прошлой-то жизни бежавшему от большинства «элитных» удовольствий, как черт от ладана! Ну скучно же вести жизнь элитного быка-производителя на ферме за заборчиком! Даже если это заборчик из бабла, а не из колючей проволоки, то есть ты сыт, умыт, ухожен и трахаешься с самыми элитными и не менее ухоженными коровами, да еще и музыка у тебя в стойле играет для твоего развлечения. Ферма – она и есть ферма, хоть и пыжатся все эти светские львы и львицы, выставляя свою «элитность» напоказ…

Нет, совсем, конечно, от светских тусовок я не убежал – они, помимо прочего, еще и неплохие переговорные площадки. Пока увешанные брюликами дамы с делано скучающим видом оценивают друг у друга украшения да туалеты и меряются мужниными «письками» в виде яхт, личных самолетов и вилл, мужики, как правило, работают. Прощупывают настроения, договариваются о временных альянсах и долговременных союзах, сбивают синдицированные кредиты под новые проекты, продают и покупают активы, выясняют текущие тренды и перспективы их развития. Того, что ты можешь узнать на не слишком даже и многолюдном междусобойчике, тебе не откроет никакой биржевой или финансовый аналитик. Нет, потом они всё тебе объяснят – и про тренды, и про повышенную волатильность рынка, и про резкое изменение текущих запасов на ключевых площадках, и про влияние субъективного фактора, но это потом. А вот узнать, что думают о текущей ситуации владельцы бизнесов, то есть люди, принимающие решения, можно только здесь и сейчас. Нигде больше ты столько народу такого уровня не соберешь. Ну, может, еще на какой-нибудь международной конференции, которая, если уж быть честным, тоже во многом тусня. И как ни крути, основная цель любой тусни все равно одна – выгул на пастбище. Конечно, можно иногда и по пастбищу прогуляться, но делать из этого единственное занятие на всю оставшуюся жизнь? Бр-р-р, лучше сдохнуть.

Во-вторых, можно было попытаться попрогрессорствовать. Даешь, так сказать, Россию в лидеры технологического процесса! Загоревшись этой идеей, я, как только слегка очухался и смог сидеть за столом часа по полтора, не сваливаясь от усталости, начал увлеченно вспоминать, что я такого важного знаю или хотя бы слышал, и прикидывать, что из этого требуется в ближайшее время воплотить в жизнь. Чтобы раз-два – и мы с Россией в дамках.

Вспомнил я много чего – от самолета и автомобиля до безопасной бритвы, бутылочных пробок и застежек-«молний». Одних лишь бытовых патентов накропал едва ли не сотню. А что, надо же мои проекты преобразования и развития отечественной индустрии как-то финансировать, и та же бутылочная пробка для зарабатывания денег подходит отлично. Я ведь почему о ней вспомнил? Ее изобретатель Вильям Пейнтер (к настоящему моменту, как я уже выяснил, еще ее не изобретший) в свое время сказал крылатую фразу, по которой его помнят гораздо лучше, чем по самому изобретению: «Наиболее выгодным для производства является тот товар, который необходимо выбрасывать после использования». Одно из любимых изречений в большинстве западных бизнес-школ. Но когда я смог наконец добраться до аналитических материалов и статистических сборников, мой энтузазим, как говаривал незабвенный Петросян, начал быстро сдуваться. Выяснилось, что массив неизвестной в этом мире информации, с помощью которой я собирался совершить технологический рывок и заработать много денег, мне никак не поможет. Ибо совершить рывок можно… но только не в России. Здесь для этого нет ничего – ни денег, ни промышленной базы, ни спроса. Спроса здесь, кстати, нет даже на то, чем в остальной Европе давно уже вовсю пользуются даже крестьяне и рабочие. А в России это никому не нужно. И денег нет, и привыкли по старинке. Тот же телефон взять. По моим самым скромным прикидкам, в стране на данный момент есть более миллиона потенциальных абонентов, то есть людей, которым телефон пригодится для ведения дел и которые могут себе позволить им пользоваться. Ан нет, суммарное число абонентов не превышает нескольких тысяч. И это с учетом императорской фамилии и Военного министерства. Но дело тут не только в том, что нет собственного производства. Вон, скажем, в Дании или Италии его тоже нет, а они обогнали нас в разы или даже на порядок, несмотря на разницу в численности населения. Телефон нам просто не нужен – всем и без него хорошо живется. И так, между прочим, во всем!

В общем, созданием промышленной базы не обойтись (хотя она необходима в первую очередь). Нужно сразу же закладывать дополнительные средства на продвижение товара, на маркетинг, на рекламные акции, типа всяких там бесплатных пробных подключений и т. п. Иначе все бессмысленно. Что бы я ни наизобретал – в стране это не останется. Нет, начинать продвижение все равно придется в России. Уж так тут бизнес устроен. Сначала «где родился – там и пригодился», а потом, большими трудами и нервами, – международный рынок. Либо сразу разворачивать производство за рубежом, то есть рядиться под иностранного «отечественного» производителя. Но тогда чью экономику я двигать буду? Вот то-то и оно… Да и двигать мне разрешат, только если я сумею получить большинство патентов на то, о чем навспоминал. Что само по себе проблематично, поскольку о многих полезных вещах мне не известно ничего, кроме факта их существования и как ими пользоваться, а в технологии производства, исходном сырье и всем прочем я ни бум-бум. К тому же вся мировая патентная система находится под рукой англосаксов, а уж у них с момента создания патентных бюро чего только не зарегистрировано. Если же им все-таки что-то понадобится из моего списка, а я заломлю цену или не продам патента, понадеявшись когда-нибудь развернуть производство и сбывать уже готовую продукцию, они тотчас найдут, как законодательную базу под свой приоритет подвести. Ну как в том анекдоте, где Иван Грозный объявлялся изобретателем рентгена на основании того, что он-де боярам говаривал: «Я вас, сук, насквозь вижу!»

Но опять же повторюсь: даже если все пройдет в самом лучшем виде и я, одолев этап продвижения на внутреннем рынке (ну я же великий князь и представитель императорской фамилии, неужто не смогу?), вырвусь-таки на международный, все равно в стране товар в необходимых объемах производиться не будет. Не на чем. И не из чего. Той же стали, как выяснилось, в России производится меньше, чем надобно хотя бы для отливки рельсов. За границей покупаем. Не говоря уж о том, что большинство готовых изделий также закупается там – от иголок до бритв и стальных перьев для письма. Скажем, весь российский обеспеченный класс пользуется исключительно золингеновскими бритвами… А здесь если что и производится, то по большей части на неких аналогах совместных предприятий. Скажем, все резиновые изделия в стране либо импортные, либо выпускаются русско-американскими и русско-английскими компаниями, что выводит наиболее вкусную, системную прибыль опять же за пределы национальных границ. То есть Россия в моем «сейчас» – уже сырьевой придаток Европы в большей степени, чем в XXI веке. Этакая цивилизованная колония. Мы вам, европейцам, – сырье, причем в самом дешевом, почти непереработанном виде, вы нам… ну пусть не бусы и зеркальца, но продукцию конечного передела – от бритв до кораблей. Так что все мои патенты либо просто окажутся невостребованы, как пресловутый телефон, либо попадут в руки иностранных предпринимателей и в свою очередь вернутся в Россию уже готовой продукцией. Нет, мне-то самому это прибыль принесет, но какую? Тысячи, десятки тысяч, возможно сотни тысяч рублей. Ладно, помечтаем и остановимся на миллионе. И не смешно ли? Ну какой технический рывок при таком финансировании? Для технологического рывка нужны совершенно другие цифры. Десятки миллионов рублей. И промышленная база. И достаточное количество квалифицированных рабочих рук и инженерных голов. Да весь список. Потому что сейчас в России нет почти ничего, а то, что есть, отстает от необходимого уровня в разы, а то и на порядки…

Ну и в-третьих, можно не замахиваться на масштаб, а заняться флотом. И как минимум не проиграть Русско-японскую войну, которая должна будет состояться лет через двадцать. Уж не помню кто, но определенно умный человек написал, что именно поражение в Русско-японской войне было одной из ключевых точек, после которой история Российской империи повернула строго вниз, к ее краху… А что, кое-какие знания об артиллерии у меня еще с училища сохранились. Регламент обслуживания той же Д-30 я до сих пор наизусть помню. И конструкцию гидравлического откатника представляю достаточно детально, а здесь, судя по тому, что я успел узнать, только-только примитивные пружинные появились. В общем, есть что предложить, пусть и в достаточно узкой области. Впрочем, и многое другое в голове тоже сохранилось. Так что артиллерию, да хоть бы и флотскую, подтянуть вполне реально. Ну и полевую тоже. И где тогда япошки будут?

Но и эти мои задумки опять «упирались лбом» в слабое развитие страны. Ну посудите сами: производственные мощности уступают таковым в четырех ведущих мировых державах в разы. Доля промышленных рабочих от населения составляет даже не проценты, а доли процентов! Паровые машины для боевых кораблей закупаем за границей, рулевые системы, оптику, а также существенную часть стали, брони – да что ни возьми! – тоже. Призывной состав матросов требуется учить месяцами, прежде чем допускать к вооружению и механизмам. Да и после обучения подавляющее большинство осваивают только простейшее текущее обслуживание, приходя в тупик при малейшей поломке. О какой-либо взаимозаменяемости я вообще не говорю. Инженерных кадров – кот наплакал, а существующая система высшего образования восполнить их недостачу просто не способна. Да что там говорить, если, обладая двух-, а то и трехкратным превосходством в численности коренной нации (это не шовинизм, просто именно под нее, под ее язык и затачивается вся образовательная структура государства) над всеми ведущими европейскими державами и САСШ[3], мы отстаем от них по числу студентов в три – семь раз! И что самое страшное – изменить ситуацию быстро невозможно. Структура экономики России такова, что, даже если где-то найти деньги (первое фантастическое допущение) и преподавательский состав (фантастическое допущение номер два) и открыть некоторое количество высших учебных заведений, для выпускников этих вузов в стране просто нет рабочих мест. Так что все мои технологические инновации в военной сфере будут мгновенно переняты вооруженными силами более развитых государств и сделают сильнее именно их, а не Россию. Как оно, скажем, произошло с минометами, которые были изобретены русскими офицерами – мичманом Власьевым и капитаном Гобято – во время осады Порт-Артура, но к началу Первой мировой войны уже находились на вооружении германской армии. А российская их так до конца Первой мировой войны и не получила…

И никакие стандартные рецепты второй половины ХХ века тут пока не просматривались. Бедная страна, причем в целом – как государство, так и население. На интенсивное перевооружение армии и флота, которое могло бы послужить стимулом для развития промышленности, нет денег, крестьянство бедно, поэтому нет спроса на промышленную продукцию, соответственно слаба и сама промышленность, и торговля (ну нет возможности у торговых сетей / купечества резко наращивать обороты, и то, что уже закуплено, продается ни шатко ни валко), следовательно, налоги в бюджет также поступают весьма скудно. Замкнутый круг. И что интересно, вбрасывание в экономику относительно крупной суммы ничего не даст – просто поднимет замкнутый круг на другой уровень цен. Нужны системные изменения. Что же, мне революцией заняться? Так господин Ульянов, насколько я помню, пока еще свой «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» не создал, а разворачивать революционную агитацию и пропаганду члену правящей фамилии как-то глупо. Что, вообще никак уже имеющиеся у тебя возможности использовать не способен? Тогда не хрен и в революцию лезть. Да и вообще, революция, конечно, выход, но уж больно кровавый. Особенно со всем ей сопутствующим типа гражданской войны, эпидемий, эмиграций и так далее. Без оных ни одной революции и не было, не только в России, но вообще во всех странах, где они происходили… Нам с Колькой Сергей Никанорович как-то приводил суммарное число потерь, понесенных Россией в начале ХХ века. Всего вышло около тридцати миллионов человек…[4] И плюс к этому, как говорят, около двадцати восьми миллионов погибших во Второй мировой. «Как говорят», потому что я не уверен, что и эта цифра – подлинная. Вот и сидим мы там, в начале XXI века, всего лишь со ста тридцатью шестью стремительно уменьшающимися миллионами населения. А ведь это только прямые потери. При том уровне воспроизводства, который страна демонстрировала до 1960–1970-х годов, мы бы лишних миллионов сто имели, а то и двести. Да половину из них в Сибири. Так что чур меня от революций, но что делать-то? Если ничего – все так и пойдет по накатанной. А с другой стороны, меня это волнует? Я-то, похоже, задолго до революции помру. Судя по текущему состоянию… Да вот ведь черт, волнует. Я же русский, а мы за своих всегда горой стояли. Может, потому и смогли переломить хребет Покорителям Европы и Потрясателям Вселенной, какими бы они сильными ни были, сколько бы стран к моменту, как на нас навалиться, под себя ни подмяли и сколько бы народов на себя пахать ни заставили. Только в конце ХХ века что-то надломилось. Может быть, как раз из-за тех страшных потерь…

Короче, голову над тем, что делать, я ломал долго. Да и сейчас продолжал ломать. Очень задача сложная вырисовывалась. Требовалось одновременно создать и новый рынок, и промышленные и организационные структуры по его конфигурированию и наполнению, да переделать под новые запросы весь экономический уклад общества. Но я же, блин, не Господь Бог! С другой стороны, задачка такова, что адреналин в крови прямо бурлит. Это тебе даже не новую пушку в производство запустить или там ППШ на вооружение армии поставить. Это ж не просто заводы и плотины строить – параллельно еще и с самыми глубинными личными и общественными мотивациями работать придется. Но если этого не сделать – никакие пушки и ППШ не помогут, все равно страна развалится так или иначе. А более мощное и смертоносное оружие, которое я, возможно, сумею пропихнуть на вооружение армии и флота, не дав России никаких серьезных выигрышей в международном масштабе по вышеприведенным причинам, приведет лишь к тому, что сначала в боевых действиях, а затем и в грядущей после развала страны Гражданской войне погибнет гораздо больше людей. И страна окажется еще более обескровленной, чем в той истории, что я знаю…

После чая я прилег отдохнуть. Несмотря на то что с момента моего падения прошло почти два месяца, я все еще чувствовал себя инвалидом. Уж не знаю, чем это было вызвано – великий князь Алексей Александрович, как все отпрыски покойного Александра II и его дражайшей супруги Максимилианы Вильгельмины Августы Софии Марии Гессенской, после замужества Марии Алексеевны, был мужиком крепким, и злополучное падение с лошади никаких видимых следов на организме не оставило. Однако факт оставался фактом: я все еще был плох. Возможно, всему виной процессы совмещения моего сознания и этого тела. В таком случае следовало благодарить Бога за то, что я вообще начал ходить и говорить. Потому что ка́к мог отреагировать мозг на подобное наглое внедрение, страшно было даже представить.

Впрочем, нет худа без добра. Вследствие затянувшейся немочи запланированное мною расставание с любовницей, той самой Зинаидой Дмитриевной Скобелевой, графиней де Богарне, оказавшейся до кучи герцогиней Лейхтенбергской, прошло достаточно мирно. При очередной встрече я дрожащим голосом заявил, что вижу во всем случившемся перст Господень, указавший мне на мое недостойное поведение, и посему намерен покинуть Санкт-Петербург и заняться трудами на благо флота и государства Российского, а нашу греховную связь считаю нужным прекратить. После чего был обильно орошен слезами, клятвенно уверен, что никогда не буду забыт, но отпущен довольно спокойно. А буквально на следующий день в свете начали гулять слухи о том, что великий князь Алексей слегка тронулся умом на почве религиозного рвения. При этом свет выражал всяческое сочувствие «этой бедняжке де Богарне», которая «отдала ему всю себя…»

Я не преминул воспользоваться столь удачно возникшими слухами и пригласил для исповеди и наставления восходящую звезду церкви, протоиерея Андреевского собора в моей, можно сказать, вотчине – в Кронштадте, отца Иоанна, коего уже начали именовать Кронштадтским. Всероссийскую известность он еще не приобрел, но я это имя помнил. Если я, конечно, не ошибаюсь, и Иоанном Кронштадтским впоследствии не станет кто-то иной. Но я был готов рискнуть…

Исповедь прошла на ура, хотя готовился я к ней двое суток, отрабатывая логические построения и выискивая в них ошибки и неточности. Я не сказал ни слова неправды. Ведь действительно после падения с лошади я почувствовал, что стал совершенно другим человеком. Многое из того, что я делал до сих пор, нынче вызывает во мне отвращение. Теперь я считаю мою прошлую жизнь, протекавшую во дворцах и светских салонах, пустой и бессмысленной. Я решил измениться, мне требуются помощь и наставления со стороны служителя Господа. Разве ж это не так?..

В Клину ко мне снова заглянул Дима.

– Что там? – спросил я, показывая, что не сплю.

– Телеграмма пришла, Алексей Александрович.

– Читай.

– Дворянин Иван Владимирович Мичурин, проживающий в окрестностях города Козлова и служащий по Железнодорожному ведомству, доставлен в Москву. Из всех дворян Тамбовской губернии именно Иван Владимирович наиболее полно соответствует высказанным вашим императорским высочеством требованиям, как-то: увлеченность селекционной работой растений и проживание в окрестностях крупного узлового железнодорожного пункта.

– Отлично! – Я сел на диване и потер рукой лицо. О Мичурине я знал только то, что он выдающийся селекционер, и помнил, что город Мичуринск, расположенный в Тамбовской области, является крупным железнодорожным узлом, потому что в нем останавливаются дальние междугородние поезда. Как этот город назывался раньше, до переименования, и как далеко от него родился или жил сам Мичурин – я не представлял. Но похоже, скудные сведения все равно сработали. Что ж, если все будет идти так, как идет, то, может, у меня еще что-нибудь получится…

Определившись с целями, я прикинул пути их достижения и принципы планирования. Во-первых, пока никакого прогрессорства. Особенно в военной области. Упаси Господь! А вот индустриальное развитие страны стоит подтолкнуть. Причем непосредственно, то есть созданием нескольких промышленных предприятий на уже существующих технологиях. И когда у меня появится пул собственных заводов, уже можно будет попытаться попрогрессорствовать… ну, по мере сил, ибо возможностей у меня, с моим базовым военным образованием, не шибко много. То есть первым необходимым условием для начала прогрессорства в технической сфере является создание условий, при которых я смогу развернуть производство любой новинки именно в России. И это производство должно быть конкурентоспособным относительно любого другого предприятия мира. Во-вторых, нужно действовать так, чтобы страна получила лучшие стартовые условия при любом варианте развития событий. Насколько я помню из рассказов Сергея Никаноровича, к 1920 году уровень промышленного производства в Советской России составлял менее 14 % от уровня 1913-го. А если взять, скажем, 1916-й – вероятно, и того менее. За три военных года промпроизводство в стране должно было очень сильно скакнуть. Война – отличный стимул для промышленного развития. А ежели мы к тому же 1913 году будем иметь уровень в два раза выше того, что был? Даже если революция все равно случится, стартовые условия для следующего этапа индустриализации будут куда более благоприятными. Может, тогда Сталину не придется ввергать страну в тотальный голод, чтобы получить деньги на закупку станков – свои станкостроительные заводы уже будут работать…

Далее я перешел к задачам и особенностям их решения, в первую очередь имея в виду, конечно, возможность двинуть страну вперед, обойдясь без революций. Ну а как получится на деле…

Итак, главное, что мне нужно, – это потребитель, причем живущий недалеко от моих предприятий. То есть крестьянин (и горожанин, конечно, но Россия – крестьянская страна и еще долго будет оставаться таковой), более богатый, чем сегодня. И где же его взять? Откуда у нынешнего русского крестьянина – с его клочковатым наделом, не закрепленным за ним, а едва ли не ежегодно перераспределяемым в рамках общины по числу едоков, с его снулым семенным материалом, с его полудохлой лошаденкой, – откуда у него возьмутся деньги? Тем более если учесть выплаты за аренду помещичьей земли… Неоткуда им взяться. Такого потребителя нужно создавать заново. Это во-первых.

Во-вторых, поскольку я все-таки планирую когда-нибудь потом заняться прогрессорством, производство следует расположить подальше от глаз агентов потенциальных противников, лучше всего в местах, где эти самые агенты могут появиться только в страшном сне.

И в-третьих, не обязательным, но желательным является создание производства с нуля – по новым принципам промышленной архитектуры, а не в процессе хаотичной застройки, как созданы все ныне действующие предприятия. И не только производства, а вообще всей региональной экономики. То есть и потребителя продукции (ну хотя бы той части, которая не будет востребована государством) – тоже. Следовательно, мне нужно много свободной земли, каковая осталась только в районах еще неиспользуемых рудных залежей. И хотя их точных географических координат я не знал, приблизительные мог назвать в широкой номенклатуре. Чай, это моя работа была. Ну, часть работы, поскольку больше всего я, конечно, занимался экономикой и финансами. Но ой сколько это будет стоить… Так что последней в перечне, но не по важности задачей было финансирование всех моих планов.

Вообще-то наиболее выгодным вариантом с точки зрения начальных затрат была Курская магнитная аномалия, опирающаяся на донецкий уголек. Размещая там производство, я сразу решал множество проблем, получая почти все необходимое – от рабочих рук до уже существующей и довольно развитой системы транспортных магистралей и обширной продовольственной базы. Но по второму параметру этот район не подходил напрочь. Юг России, Малороссия и Новороссия кишели иностранными предпринимателями, начиная с широко известного Джона Юза, основателя Юзовки, впоследствии принявшей название Донецк, и заканчивая, а вернее, продолжая бельгийцами, немцами, австрийцами. Нет, первоначально я собирался привлекать иностранный инженерно-технический персонал – ну просто неоткуда было сразу взять высококвалифицированных русских инженеров, мастеров и даже рабочих в достаточном количестве. Но все иноземцы будут наемниками, которые впоследствии, после окончания контракта, либо уедут, либо осядут и станут российскими подданными. А никаких иностранных соседей мне поблизости не нужно. Тем более что основные инновации пойдут в дело лет через восемь – десять после начала строительства.

Так что вопрос размещения пула моих будущих промышленных предприятий был непростым, и я над ним все еще думал. Но идея потихоньку выкристаллизовывалась. Хотя когда она впервые пришла мне в голову, я посчитал ее бредом, потому что это была идея освоить степи Южного Урала и Северного Казахстана. То есть поднять целину! В первую секунду я едва не расхохотался над этой нелепой мыслью. Какая, блин, целина?! Да ее даже в советское время осваивали десятки лет. И даже при том уровне медицины, который сейчас, в моем 1883 году, представляется запредельным, потери среди переселенцев были масштабные. И бежали люди оттуда тысячами, несмотря на всю советскую дисциплину, комсомол, систему прописки и доблестную милицию. А сейчас… Что сейчас? Тогда-то целину поднимали из-за недостатка хлеба и желания получить его в достатке быстро и без больших капиталовложений, просто за счет плодородия почв. Вот и сделано было все по законам обычной советской штурмовщины – мол, давай-давай, страна требует подвига! А мне-то не хлеб нужен. Мне нужен крепкий хозяин. Причем не через год-два. Заводы-то будут строиться долго, лет десять, и хозяин мне нужен как раз через десять лет. Так что все может получиться, если правильно спланировать. Железная руда там есть и, как я выяснил, месторождение уже известно – та самая гора Магнитная, у которой ныне располагается казачья станица с одноименным названием. Уголь тоже – Экибастуз, до него не слишком-то и далеко. Хотя города там вроде пока еще нет, но его расположение в моем прежнем времени я приблизительно помнил. Уголь – не мой профиль как бы… Ну ничего, геологи уточнят. Тем более что копать его можно наружным способом – экскаваторы, как я выяснил, тут уже вовсю делают. Правда, опять же не в России… А там и медь неподалеку, в Джезказгане. То есть и электротехническое производство также получит сырье под боком.

Так, теперь идем дальше. Спрос. Пока на крестьянина, как бы мне ни мечталось, рассчитывать не приходится. Даже через десять лет сколько их у меня там будет? Зато Челябинск недалеко. И судя по тому, что Транссиба еще нет, а к началу Русско-японской войны он едва начал функционировать, скоренько его возьмутся строить. Так что лет на пятнадцать рынок сбыта рельсов и мостовых конструкций намечается достаточно большой. На всех хватит. А там, ежели Русско-японскую войну не проиграем, вся Юго-Восточная Азия в качестве рынка сбыта появится. Через Транссиб-то. Опять же я ведь государственный чиновник и на таком вкусном бюджетном куске сижу – на флоте! Неужто не порадею родному предприятию? Тем более не за собственный карман пластаться буду, а за развитие страны! Мы ж не только новый промышленный район построим, но и, к примеру, железнодорожную сеть заметно расширим. Насколько мне помнится, в тех местах железные дороги лет через сорок – пятьдесят только прокладывать станут, аккурат во времена первых пятилеток… Годам к 1910-м, глядишь, и крестьянство подтянется. Можно будет и тракторы начинать потихоньку клепать. А всякие сеялки-веялки, конные косилки – и того раньше. Вот и раскрутимся. Как на ноги встанем, там и другие производства поднять можно будет. Скажем, до Альметьевска по прямой верст пятьсот – шестьсот, вот тебе и нефтехимия. И все подальше от любопытных глаз.

А проблем всего четыре. Первая в принципе решаемая – рабочие руки. Пустынно там покамест. Ну да Транссиб же построят, в том числе и через куда более дикие места, так что найдем ручки-то, найдем. А вот остальные три в свое время озвучил маршал Джан-Джакопо Тривульцио в ответ на вопрос своего короля Людовика XII, что же ему нужно для завоевания Миланского герцогства: «Деньги, деньги и еще раз деньги»[5]. Даже сумма первоначальных вложений, которую я попытался прикинуть, уже зашкаливала за сотню миллионов рублей. Причем заметьте, дореволюционных рублей, полновесных. Просто запредельно по нынешним временам! Но в этом был самый смак – похоже, я знал, где взять такие деньги. Правда, до них требовалось еще добраться…

Глава 3

Глава 3

В этот поздний час штабс-ротмистр Канареев, известный всем сослуживцам как человек, чрезвычайно строго относящийся к собственному внешнему виду, а некоторыми знающими его людьми вообще почитаемый щеголем, ничем не напоминал себя обыденного. Поскольку одет он был в поношенный армяк, лапти с онучами, а его лицо украшала косматая борода, каковая раньше могла появиться на щеках ротмистра только в страшном сне. Однако вот появилась, вишь… Да и место, где ротмистр пребывал в столь странном для себя виде, также никак не соответствовало общепринятым представлениям о том, где до́лжно находиться блестящему молодому офицеру. Но Канареева это несоответствие ничуть не напрягало. Наоборот, он был чертовски доволен…

Все началось почти полтора месяца назад. Штабс-ротмистр сидел в своем кабинете и злился. Впрочем, в последнее время это с ним происходило все чаще. И причин тому было множество. Если же вычленить главную для его сегодняшнего состояния, то оной был закончившийся всего лишь двадцать минут назад разговор с начальником Санкт-Петербургского охранного отделения Георгием Порфирьевичем Судейкиным. Да-а, такой выволочки штабс-ротмистр уже давно не получал. И главное – за что? За собственное рвение, по большому счету! И за честность. Нет, теперь надобно держать язык за зубами и в подобных случаях воздерживаться от доклада. А что подобные случаи будут – Канареев не сомневался. Потому что ни на прокуроров, ни на суд, ни, как бы кощунственно это ни звучало, на коллег-жандармов он более не рассчитывал. Всё, борьба с этими взвинченными уродами и хладнокровными убийцами, прячущими свою тягу к вседозволенности и попиранию всяческих норм под прикрытием из возвышенных слов о всеобщем счастии и высшей справедливости, а свою привычку к морфию и кокаину выдающими за первейшее проявление истинной свободы, перешла в другую стадию. Отныне штабс-ротмистр решил почитать ее своим личным делом.

В коридоре послышался зычный голос господина Судейкина. Похоже, досталось кому-то еще, всё никак не успокоится начальник… Штабс-ротмистр скрипнул зубами. И ведь главное – за что?! Никто из законопослушных граждан не пострадал. А ежели четверо подданных Российской империи разнесены в клочья – так и поделом им, нечего было баловаться бомбизмом и химичить взрывчатку на съемной квартире. Тем более с непроверенными компонентами… И судьям опять же меньше работы, а то случаются у них иногда казусы – как, например, с госпожой Засулич. Так ведь нет же, начальство порешило, что Канареев все сделал не так, неправильно и противно закону и заслуживает не просто порицания, а сильнейшей выволочки…

Именно в этот момент в дверь кабинета штабс-ротмистра, где он предавался негодованию, аккуратно постучали. Канареев зло скрипнул зубами: «Ну вот, кого-то нелегкая принесла! Скорее всего Петеньку фон Готтена. Небось на мою кислую физиономию полюбоваться пришел. У-у-у, немецкая морда! Точно уже слухи о моей выволочке по отделению разошлись. Да и то, шеф-то орал так, что явно в коридоре слышно было… Однако почему это он не заходит? Похоже, не фон Готтен, тот бы уже ввалился…» И штабс-ротмистр, кашлянув, громко произнес:

– Да, прошу!

Дверь отворилась, на пороге кабинета возник молодой человек в форме флотского лейтенанта. Штабс-ротмистр озадаченно воззрился на него. Что же такого неслыханного могло произойти, чтобы флотский офицер, белая, так сказать, кость и голубая кровь, оказался здесь, в здании Санкт-Петербургского охранного отделения? Эти же снобы не то что руки́ таким, как штабс-ротмистр, никогда не подадут – они и заметить не всегда соизволят. Противно, так сказать, их незамутненной дворянской чести.

– Разрешите?

Ого, этот морячок еще и разрешение спрашивает. Интересно…

– Да, прошу вас. – Штабс-ротмистр искривил губы в максимально близком подобии любезной улыбки, то есть сделал все, на что был способен в нынешнем расположении духа.

Моряк вошел и, повинуясь указующему жесту хозяина, опустил свою худую задницу на скрипучий венский стул, стоявший перед столом штабс-ротмистра.

– Итак, чем обязан, милостивый государь?

Моряк глубоко вдохнул, а затем с возникшим в глазах отчаянным выражением произнес:

– Я имею честь пригласить вас для приватной беседы к его императорскому высочеству великому князю Алексею Александровичу.

Штабс-ротмистр ответил не сразу. Пару минут он настойчиво сверлил взглядом молодое и слегка зарумянившееся лицо сидящего перед ним морского офицера. После чего, по-видимому не найдя на лице лейтенанта признаков, указывающих на то, что это дурацкий розыгрыш, неторопливо и этак с демонстративной ленцой спросил:

– И зачем я ему понадобился?

Лицо лейтенанта озарилось улыбкой, сразу же сделавшей его похожим на мальчишку, а не на солидного морского офицера, каковым он все это время пытался выглядеть. Похоже, этот крайне невежливый (особенно учитывая особу, от которой исходила просьба) вопрос ему очень понравился.

– Этого я не знаю, – голос лейтенанта также был пропитан нотками удовлетворения, – но смею надеяться, что его императорское высочество сам вам все объяснит.

– Вот как? – Штабс-ротмистр удивленно и даже несколько картинно вскинул брови. – И откуда же его императорское высочество обо мне узнал?

– А он о вас еще и не знает, – с простодушной улыбкой сообщил ему лейтенант.

– Как это?

– Его императорское высочество поставил мне задачу найти жандармского офицера. И я подошел к ней с инженерной точки зрения, то есть попытался сформулировать некие требования к тому, каким должен быть этот офицер… ну, какими качествами обладать, каким складом характера, навыками, умениями… и так далее.

– Хм… – Штабс-ротмистр окинул моряка заинтересованным взглядом. – И как же вам удалось это сделать?

Лейтенант смутился:

– Ну… я это… подумал. Потом порасспрашивал других… и его высочество тоже.

– Постойте, – прервал его Канареев, – каких других?

– Так его высочество не только мне такую задачу ставил, а еще и другим слушателям моего курса Морской академии.

– И что?

Лейтенант пожал плечами:

– Ничего. Те, кого привели они, его высочеству не подошли.

– А если не секрет, можете назвать фамилии этих господ?

– Лейтенант Ганушкин, мичман Разумовский…

– Нет, я имел в виду моих коллег из жандармского корпуса, которые уже имели честь предстать перед очами его императорского высочества.

– А… нет, тех я не знаю. Хотя… по-моему, фамилия одного звучала – что-то вроде Штерн…

– Вот как? – Штабс-ротмистр задумался. Штерна он знал. Тот был известным лизоблюдом и очень ловким карьеристом, но в уме и хватке ему было не отказать. Так что шансом приблизиться, а то и войти в ближний круг члена императорской фамилии он должен был воспользоваться на все сто. Просто в лепешку разбиться должен был. Интересно, почему Штерн не подошел? – А вы не скажете, почему его отвергли?

– Не знаю, – пожал плечами лейтенант. – Возможно, он не продемонстрировал тех черт характера, которые его высочество искал.

– Да? И каких же это?

Лейтенант улыбнулся:

– Например, въедливости.

Штабс-ротмистр снова вскинул брови и расхохотался:

– Да, пожалуй, за въедливостью – это именно ко мне. Тут вы правы. Но что же еще?

– Самостоятельность. Нацеленность на реальный, а не на формальный результат. Привычка доводить дело до конца, невзирая ни на препятствия, ни на мнение начальства.

Штабс-ротмистр резко посерьезнел.

– Вот как… – задумчиво произнес он и надолго замолчал.

Лейтенант же спокойно ждал, глядя на задумавшегося жандарма.

– Значит, его императорское высочество ищет непослушного подчиненного, – произнес Канареев спустя некоторое время.

– Насколько я мог заметить, – отозвался лейтенант, – его императорское высочество любит использовать слово «эффективный».

Штабс-ротмистр бросил на собеседника острый взгляд, но ничего не сказал и снова задумался. Нет, особого интереса в том, чтобы оказаться в ближнем круге великого князя, у Канареева не было. Он пришел в жандармский корпус с определенной целью и все прошедшие четыре года неуклонно продвигался в ее достижении. А попадание в орбиту столь высокопоставленного лица скорее не приближало, а удаляло его от этой цели. Но рассказ моряка его заинтересовал. Действия великого князя выглядели, мягко говоря, странно. Но в этой странности просматривалось некое второе дно. Какое, штабс-ротмистр пока определить затруднялся, но за то, что оно было, мог бы дать руку на отсечение. И это его сильно заинтересовало, поскольку за четыре года своего продвижения к цели Канареев начал испытывать непреодолимое отвращение к стандартным процедурам. По всему выходило, что приглашение надобно принять… тем более что у него и так не было шансов от него отказаться.

– И как скоро меня ждет его императорское высочество?

– Ну, точных сроков исполнения своего распоряжения он нам не поставил, – отозвался лейтенант, – но думаю, чем раньше вы его посетите, тем будет лучше. И для вас тоже, – усмехнулся он, явно намекая на зажегшийся в глазах штабс-ротмистра интерес.

Канареев несколько мгновений буравил молодого человека напряженным взглядом, а затем снова рассмеялся:

– Да уж, вы правы. Если я явлюсь завтра с утра, это будет удобно?

– Да, только приходите не ранее десяти. Завтра до десяти у его императорского высочества еженедельный врачебный осмотр. – Лейтенант поднялся. – По прибытии попросите вызвать лейтенанта Нессельроде, и я вас провожу к его высочеству.

Оставшееся время до вечера и почти половину ночи Канареев потратил на то, чтобы собрать сведения о великом князе. Узнал он не слишком много – уж больно фигура была высокопоставленная, и пристальное внимание к ней могло выйти боком. В дела подобных господ нос совать чревато. Но кое-что выяснить удалось. Однако ничего из того, что штабс-ротмистр сумел разнюхать, так и не дало ответа на вопрос, за каким чертом его императорскому высочеству понадобился жандармский офицер. Великий князь был типичным представителем царствующего семейства. Достаточно молодой человек с приличным образованием, боевой офицер, как, впрочем, и все Романовы, понюхал и пороху во время русско-турецкой войны, и соленых брызг в дальних океанских походах, бывал и в Америке, и в Китае. Светский лев… ну да еще бы, с таким-то происхождением! Транжира… опять же вполне объяснимо! Известный дамский угодник… ну а как иначе-то? Все ж таки родной брат государя – да такому дамы сами на шею вешаются. Но не пропащий, не картежник… На кой черт ему строптивый жандарм?

Так что следующим утром штабс-ротмистр Канареев в отутюженном мундире спрыгнул с пролетки около особняка, занимаемого великим князем и генерал-адмиралом Российского флота, по-прежнему теряясь в догадках относительно того, зачем он нужен столь высокопоставленной особе.

Лейтенант Нессельроде уже его ждал.

– Идемте, – нетерпеливо произнес он после короткого приветствия. – Врачи закончили, и его высочество вас ждет.

– Ждет?

– Да, – кивнул лейтенант, – я доложил ему о вас еще вчера. А сегодня, буквально пару минут назад, он вызвал меня и велел встретить вас и немедля проводить к нему.

– Вот как? – удивился штабс-ротмистр, и у него засосало под ложечкой. С чего бы это великому князю испытывать такое нетерпение в ожидании жандармского офицера? Ох не к добру сие, не к добру…

Великий князь встретил Канареева в небольшом кабинете – стоял у окна, опираясь на трость, и смотрел на улицу. Штабс-ротмистр вытянулся и с порога бодро отрапортовал. Его императорское высочество молча выслушал рапорт и расслабленно махнул рукой, указывая на кресло у большого двухтумбового стола. Канареев, отчеканив четыре шага, сел, сохраняя прямую спину. В кабинете установилась настороженная тишина.

– Вероятно, гадаете, почему лейтенант встретил вас при входе? – Голос великого князя оказался глухим и сиплым. Впрочем, возможно, это были последствия болезни. О том, что его визави слег после неудачного падения с лошади, штабс-ротмистру было известно давно. В середине мая это происшествие несколько дней составляло содержание первых полос большинства столичных газет. Да и сейчас время от времени появлялись сообщения о том, что его императорское высочество все никак не выздоровеет.

– Никак нет-с, – вскинулся Канареев, – я…

– Гадаете, – оборвал его великий князь, – а ответ прост. Я увидел вас из окна и решил не мурыжить в приемной.

«Мурыжить…» Штабс-ротмистр автоматически засек незнакомое слово, но счел за лучшее промолчать. Если его императорскому высочеству захотелось объяснить вышеприведенный факт, значит, так тому и быть. У Канареева никаких возражений нет и быть не может. Да и если бы были, он еще не сошел с ума, чтобы их озвучивать…

Между тем великий князь прошелся по кабинету, развернулся и, окинув напряженно замершего жандармского штабс-ротмистра спокойным и даже каким-то неуловимо насмешливым взглядом, сообщил:

– Вот доктора советуют ходить, утверждают, что после столь долгого неподвижного лежания мышцы нуждаются в упражнениях. – И совершенно без перехода, тем же тоном, каким говорил о рекомендациях врачей, попросил… а вернее, приказал: – Расскажите о себе, ротмистр.

– Конечно, ваше императорское высочество! – мгновенно отозвался Канареев, вскакивая на ноги.

– Сидите, – махнул рукой великий князь.

– Как пожелаете! Я родился пятнадцатого сентября одна тысяча восемьсот…

– Интересно, – задумчиво пробормотал его императорское высочество спустя несколько минут после того, как штабс-ротмистр закончил свой рассказ. – У вас в отдельном корпусе жандармов все такие?

– Какие-с?

– Ну, умеют наговорить много слов, ничего не сказав по существу, – усмехнулся великий князь. – Я считал, что подобным даром обладают дипломаты и придворные. Да вы, оказывается, полны неоткрытых талантов, Викентий Зиновьевич.

Штабс-ротмистр едва не вздрогнул. Вот как, великий князь запомнил его имя… «Интересно, что еще он знает обо мне?»

– Многое, – отозвался его императорское высочество.

И на этот раз жандарм действительно вздрогнул – не удержался. А вы бы удержались, услышав ответ на вопрос, заданный лишь в собственной голове?

– Но главного я пока не знаю, – продолжил великий князь. – А именно – подходите ли вы мне. – И он воткнул в штабс-ротмистра испытующий взгляд.

Канареев молча встретил его и в свою очередь дерзко уставился в лицо представителю императорской фамилии. Несколько минут они бодались взглядами, не уступая друг другу, что со стороны жандарма являлось откровенным вызовом, а затем штабс-ротмистр отвел свой. Но именно отвел, а не сдался… И похоже, великий князь понял это. И оценил. Потому что усмехнулся, после чего, постукивая палочкой, подошел к креслу, стоящему за столом, и уселся – впервые со времени начала беседы.

– Расскажите мне о себе, ротмистр, только по-настоящему. Я хочу знать, что вы за человек. Что вас волнует, что нет, о чем вы мечтаете, что ненавидите, а к чему равнодушны. Я понимаю, что для вас это сродни… канкану[6]. Но все же рискните. Мне надобно понять, насколько вы мне подходите.

– Для чего? – напряженно спросил штабс-ротмистр.

– Для моих целей, – довольно жестко сказал великий князь. – Кстати, о ваших разногласиях с Григорием Порфирьевичем Судейкиным можете не упоминать. Он мне сам поведал о них не далее как вчера вечером. Кстати, он намерен подать прошение об увольнении вас со службы.

Канареев стиснул зубы. Вот, значит, как… Ну что ж, об этом подумаем позже. Сначала удовлетворим любопытство его императорского высочества. Причем, похоже, можно уже особенно и не скрывать свои взгляды – все одно карьера кончена…

Когда штабс-ротмистр замолчал, его императорское высочество еще некоторое время сидел, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, затем выпрямился и помассировал шею.

– Я расскажу вам одну историю, – негромко начал он. – В одной далекой стране умами молодых отпрысков из богатых семей завладела идея… – Великий князь сделал эффектный жест, ранее штабс-ротмистру не встречавшийся: согнул левую руку в локте и щелкнул вскинутыми вверх пальцами. – Назовем это идеей всеобщего счастия. Нынешние времена благосклонны к наукам, которые демонстрируют поразительные успехи во всех областях. Успехи химии дают нам возможность пользоваться различными веществами и материалами, каковых никогда не было в природе. Успехи механики позволяют нам пересекать океаны, опускаться в водные глубины, преодолевать огромные леса и бескрайние степи в мгновение ока. – (От внимательного взгляда ротмистра не ускользнул легкий намек на усмешку, как будто на самом деле его высочество совершенно не считал это «мгновение ока» таким уж мгновением.) – Успехи в области электричества позволяют нам обмениваться молниеносными сообщениями, находясь за тысячи верст друг от друга. – Великий князь усмехнулся эдак печально. – Вот многие и решили, что и вопрос, как сделать всех счастливыми, тоже можно решить по науке. Высчитать, так сказать, счастие алгеброй. Создать настоящую теорию полного человеческого счастия и совершенной справедливости. – Он запнулся и отчетливо скрипнул зубами, отчего штабс-ротмистр слегка ошалел.

«Столь сильные чувства по отношению к каким-то отвлеченным теориям?.. Впрочем, те же народовольцы были уверены, что убивают во имя светлого будущего. Неужели его высочество…» – тут Канареев отбросил все свои мысли и жадно уставился на сидящего перед ним человека.

– Их уже сейчас много, – продолжил между тем великий князь, – самых точных, научных, истинных, на любой вкус: социализм, как классический[7], так и марксистского толка, анархизм господина Прудона, старый добрый либерализм, а будет еще больше… я в этом уверен… – Его императорское высочество вздохнул. – Я не знаю, как в будущем назовут новую, самую верную теорию, объясняющую всё, – возможно, теорией этногенеза, или геополитикой, или солидаризмом, а может, как-то еще, но знаю точно: для ее приверженцев она так же будет полной и абсолютной истиной. Впрочем, я отвлекся… Так вот, молодые люди желали всеобщего счастья. И побыстрее. И естественно, с собой во главе. Как я уже говорил, они были по большей части из богатых или просто обеспеченных семей, так что вопросы зарабатывания денег для ежедневного выживания их не особенно волновали. А вот свободного времени у них было много, и они тратили его на обсуждение того, что надобно сделать, дабы это всеобщее счастие побыстрее наступило. Вам надо объяснять, к чему они в конце концов пришли?

– К убийству, – хрипло сказал штабс-ротмистр.

– Естественно, – усмехнулся великий князь. – Отчего-то все стремящиеся к всеобщему счастью или справедливости рано или поздно непременно приходят к убийству. Это прямо закон природы какой-то… Ну и соответственно первыми в их списках оказались те, кто изо всех сил противится установлению всеобщего счастья под предводительством означенных молодых людей, а именно – полицейские, государственные чиновники и прокуроры. Впрочем, вполне логично, не правда ли?

Штабс-ротмистр кивнул.

– Ну, значит, эти скучающие и пресыщенные детки богатых родителей решили, что так дело оставлять нельзя и, нанюхавшись кокаина – как же без оного-то, это ж первейший признак того, что ты отрицаешь прогнившие нормы и мораль отсталого и косного общества, переполненного лицемерными ханжами, и демонстрируешь всем, какой ты передовой и свободолюбивый… Так вот, нанюхавшись кокаина, они устроили террористический акт. Ко всеобщему удивлению, успешный. А затем второй, третий… – Великий князь, замолчав, бросил на Канареева испытующий взгляд.

И штабс-ротмистр едва удержался, чтобы не заскрипеть зубами. Похоже, его императорское высочество отлично знает, что предвзятое отношение сидящего перед ним жандармского офицера к террористам вызвано личными причинами.

– Понятно, что через некоторое время террористы попались. Они же были дилетантами, да еще и вследствие своего происхождения непугаными. Не могли не попасться. Однако, как я уже говорил, большинство этих борцов за свободу были детьми состоятельных родителей. Поэтому для них были наняты самые дорогие и успешные адвокаты. К тому же состояние умов в том государстве было таково, что наиболее деятельная часть общества сочувствовала идеям, которые исповедовали юные борцы за всеобщее счастие. Среди адвокатов началась настоящая свара за право защищать даже тех, кто был беден и не готов заплатить. Эти лисьи дети посчитали, что сделают себе на процессе отличную рекламу и затем, став модными адвокатами, возместят затраты сторицей… Впрочем, возможно, кто-то из них действительно разделял идеи молодых террористов. Да и среди этих молодых террористов не все пошли на преступление от скуки или желания возвыситься на людьми. Но в моих глазах ни первых, ни вторых это совсем не извиняет… Так вот, этих молодых людей, совершивших убийство не из жадности, не от нищеты и безысходности, а во имя великой идеи, защищали лучшие адвокаты, а самые популярные газеты каждый день публиковали статьи, в которых утверждалось, что подсудимые чисты душой и вообще борцы за народное счастие, а потому заслуживают самого немыслимого снисхождения. И их судьи тоже жили не на Луне и не в нашей Сибири, так что и газеты читали, и разговоры, ведущиеся в модных салонах, слушали, да и с родителями многих обвиняемых были знакомы, а то и дружили или имели некие общие интересы. В конце концов молодые люди были оправданы. Но, – его императорское высочество воздел указательный палец, – сие приключение… А как иначе это назвать? Убил, но не только не ответил за убийство, а еще и стал звездой, кумиром, чрезвычайно популярной личностью! Так вот, сие приключение на этом не закончилось. Поскольку число тех, кто стоял между молодыми людьми и всеобщим счастием, хоть и уменьшилось изрядно – в первую очередь, конечно, потому, что популярность сделала их властителями дум такой же обеспеченной и скучающей молодежи, – но отнюдь не достигло исчезающе малой величины, они вернулись к прежнему занятию. Да еще и не одни, а со множеством последователей. Но следующий суд закончился почти так же. А затем и еще один. И так герои моего рассказа довольно долго увлекательно проводили время, пока… – его высочество окинул взглядом напряженно слушавшего его штабс-ротмистра, – не выяснилось, что есть люди, которых все это очень не устраивает. Это оказались простые полицейские. Ведь все те люди, которых убивали молодые, горячие сердца, желающие всеобщего счастья, были весьма высокопоставленными персонами, имеющими охрану. И чтобы до них добраться, надо было эту самую охрану одолеть. Но молодых людей это почему-то не волновало. Одним полицейским больше – пятью меньше. Главное, чтобы верный пес режима и прихвостень тирана заплатил за всё. А если что-то сорвалось или их просто выследили и арестовали – подумаешь. Нанятые папочкой дорогие адвокаты и владеющие пером журналисты сделают все, чтобы очередное пребывание на нарах оказалось не слишком долгим и не особо тяжким… – Великий князь покачал головой. – Они довольно долго были уверены, что все будет так. Довольно долго… Пока те, кого они убивали походя, не решили вырваться из замкнутого круга: смерть друзей и сослуживцев – арест виноватых – суд – освобождение под восторженные вопли экзальтированной толпы – новая смерть. И обнаружив убийц в очередной раз, они не стали передавать их в руки правосудия, а решили судить самочинно и честно, избрав из своих рядов и прокурора, и адвоката, четко придерживаясь действующих законов и иных правоустанавливающих актов. Убийц приговорили к тому, чего они уже давно заслужили, – к смерти. – Его высочество замолчал.

Штабс-ротмистр несколько мгновений сидел неподвижно, завороженный рассказом, а затем облизнул внезапно пересохшие губы и хрипло спросил:

– И что?

– Убийцы были казнены сразу же после вынесения приговора. Напрасно они возмущались, требуя законного суда, настоящих адвокатов и прокуроров, обвиняя своих судей в пренебрежении законом, присягой и обзывая их самих преступниками. Их судьи и палачи не обратили на их вопли внимания. Они сами все это уже давно обсудили между собой. Да, все было так. Но у них уже не осталось веры в официальное правосудие. А каждый из тех, кто судил этих борцов за всеобщее счастие, потерял от их рук кого-то близкого – кто брата, кто сына, кто отца. Так что вопли террористов остались без ответа. Они были казнены. А затем и те, кто пришел им на смену. А потом и следующие. И в этой стране всем стало ясно, что больше нельзя убивать полицейских, и судей, и прокуроров – никого нельзя убивать, даже если это делается ради всеобщего счастия, а не из жадности либо от нищеты и безысходности, – аккуратно закруглил речь его императорское высочество.

Канареев удовлетворенно улыбнулся. Его лицо просветлело, как будто этот рассказ подсказал ему ответ на вопрос, который его очень сильно угнетал. Великий князь некоторое время с легкой усмешкой рассматривал жандарма, затем внезапно спросил:

– А знаете, что было дальше?

– Что же? – несколько отвлеченно спросил штабс-ротмистр.

– Они, эти полицейские, убили несколько тысяч человек. Не помню точно сколько. Уж больно много оказалось последователей у молодых людей из богатых или просто обеспеченных семей. Впрочем, среди этих нескольких тысяч таковых было менее половины.

– Вот как… – Улыбка штабс-ротмистра из удовлетворенной стала настороженной.

– А затем государство, которому полицейские, как они сами считали, служили, рухнуло, – голос великого князя молотом ударил по штабс-ротмистру, – и к власти пришли идейные последователи тех, на кого охотились эти полицейские. И их самих стали травить как собак. Тем более что после нескольких первых казней… ну ладно, после пары десятков казней эти люди привыкли к роли судьи и палача, более того, вошли во вкус, совсем как те, кого они сами казнили. И постепенно они стали убивать не только тех, кто действительно заслуживал казни, но и других, тех, кто, возможно, заслуживал наказания, даже тюрьмы, но никак не смерти. А затем и тех, кто вообще не был преступником, но мешал им или просто считал их методы неприемлемыми и говорил об этом вслух. Так что к тому моменту, как государство рухнуло, их считали бешеными собаками не только идейные противники, но и все население этой страны. Абсолютно все в ней живущие. – Великий князь замолчал, спокойно глядя на крайне озадаченного жандарма.

Некоторое время в кабинете царила напряженная тишина. Наконец штабс-ротмистр тихо спросил:

– Зачем вы мне все это рассказали?

– Я знаю, чем вызван переход блестящего гвардейского офицера из кавалергардского полка в отдельный корпус жандармов, – так же тихо ответил великий князь и после короткой паузы добавил: – И полностью разделяю ваши чувства.

– Вот как?

– Да.

В кабинете снова установилась тишина, затем штабс-ротмистр хрипло произнес:

– И что вы хотите мне предложить?

– Месть.

Канареев воткнул в сидящего перед ним человека горящий взгляд. Тот невозмутимо выдержал его и продолжил:

– Именно месть, но правильную. Такую, которая не сожжет вас изнутри и не уничтожит как члена общества, а, наоборот, позволит занять в нем достойное место.

– Что вы имеете в виду? – уточнил штабс-ротмистр после нескольких минут напряженного размышления.

– Бороться с революционерами, только лишь убивая или, скажем, сажая их в тюрьму и отправляя на каторгу, бессмысленно.

– Знаю, – губы штабс-ротмистра искривились в презрительной усмешке, – читал. Вы думаете…

– Не перебивайте меня. – На этот раз голос великого князя был холоден, как петербургский лед на Крещение.

Канареев мгновенно опомнился:

– Э-э… прошу простить, ваше императорское высочество.

Великий князь кивнул, дав понять, что извинения приняты, и продолжил:

– Вы невнимательны. Я же сказал «только лишь убивая». – Он подался вперед, уперев в жандарма ледяной взгляд. – Мы будем их убивать. А также перевербовывать. И выставлять дураками или наймитами иностранного капитала, причем в последнем случае это отнюдь не всегда будет являться ложью. И так далее. Но в первую очередь мы займемся не этим. Мы будем зарабатывать деньги, много денег – десятки, а если все пойдет, как я планирую, сотни миллионов рублей. И на эти деньги мы будем плавить сталь, растить хлеб, возводить плотины, строить корабли, дома и заводские корпуса. Но и это не все. Мы будем растить новых людей. Людей, которым некогда будет заниматься разными революционными бреднями, потому что у них будет свое дело, дело их жизни, дело, которое они передадут своим детям. И эти господа, мечтающие о варианте всеобщего счастия с собой во главе, окажутся бессильны перед такими людьми. Поэтому, если мы сможем сделать так, что через тридцать – сорок лет именно такие люди окажутся в нашей стране в большинстве, господа бомбисты проиграют. Навсегда. И… более никто невинный не погибнет от их бомб. Так, как это произошло с вашей старшей сестрой. И разве не это будет самой правильной местью?

Штабс-ротмистр склонил голову:

– Несомненно, ваше императорское высочество.

Великий князь усмехнулся:

– Перестаньте. Мне нужен единомышленник, а не тупой исполнитель. Тем более, повторюсь, я сказал «только лишь». Извольте сделать правильный вывод из моей фразы.

Жандарм несколько мгновений молча буравил взглядом собеседника и наконец тихо спросил:

– А если мне… нам попадутся те, кто… кто виноват в смерти моей сестры?

Великий князь слегка искривил губы в легкой усмешке:

– Вы жаждете крови?

– Этих – да! – жестко ответил ротмистр.

– Что ж… – Его императорское высочество задумчиво покачал головой. – Если их смерть в тот момент, когда они нам попадутся, не помешает исполнению наших главных, да и текущих задач, то… я думаю, мы не будем обременять императорское правосудие теми проблемами, которые сможем решить сами.

Лицо Канареева озарило злое торжество:

– Я немедленно подаю в отставку! И отдаю себя в ваше полное распоряж…

– А вот торопиться не надо. Я думаю, ваша отставка преждевременна. Вы мне понадобитесь и в этом синем мундире. Кроме всего прочего, я еще и генерал-адмирал, и сдается мне, пришла пора навести порядок в морском ведомстве. А то что-то не нравится мне, как там обстоят дела…

Штабс-ротмистр молча наклонил голову. Если требуется остаться на службе, значит, так тому и быть. Нет, он не забыл, как великий князь в начале разговора упоминал, что Судейкин собирается подавать прошение об увольнении его, Канареева, со службы. Но против воли его императорского высочества Судейкин никак не тянул. Если его высочество решил, что Канарееву полезнее остаться на службе, – быть по сему.

– Отлично, а теперь давайте поговорим о том, для чего вы мне понадобились…

За забором, у которого притаился штабс-ротмистр в необычном наряде, послышался скрип отворяемой двери парадной. Канареев приподнялся и заглянул в щель. Он! Штабс-ротмистр развернулся и, выудив из-за пазухи тонкий белый платок, так не вязавшийся с его нынешним обликом, несколько раз взмахнул им в сторону дальнего угла дома. Пару мгновений ничего не происходило, затем из-за угла послышались шум, крики и почти сразу пронзительный свисток городового. А спустя еще одно мгновение из-за угла выметнулись две темные фигуры и, топоча сношенными башмаками, пронеслись мимо штабс-ротмистра, снова затаившегося в зарослях бузины.

– Никшни, Тятеря, – хрипло просипел на бегу один, – скидывай хабар! Заметут!

Второй зло взвыл, и тотчас в заросли у забора полетели какие-то свертки, кульки, тряпки, а еще через несколько вздохов обе фигуры исчезли в ближайшей подворотне. Но за секунду до этого из-за того же угла появились грузно бегущий городовой, продолжавший отчаянно дуть в свисток, и топающий за ним дюжий мужик в грязноватом белом фартуке и картузе, с метлой наперевес. Впрочем, назвать метлой монументальное сооружение, которое он держал в руках, можно было с очень большой натяжкой – скорее дубина, просто замаскированная под этот дворницкий инструмент. Преследователи промчались по переулку не останавливаясь и, пыхтя как два паровоза, скрылись в той же подворотне, где исчезли двое грабителей. Потому что в профессиональной принадлежности первой парочки после всего произошедшего мог бы усомниться только слепой. Некоторое время в переулке стояла испуганная тишина, но затем у ворот, ведущих во двор дома, около забора которого притаился штабс-ротмистр, послышался шорох и следом удивленный возглас:

– Господи боже!

Штабс-ротмистр довольно ухмыльнулся. Ну-ну, господин инженер нашел кошелек и обнаружил там деньги, причем немалые. Теперь посмотрим, как он поступит. Если пойдет в полицию и сообщит о находке – значит, работать с ним Канареев будет по первому варианту, как с честным и порядочным человеком, а если нет – Канареев все равно будет работать с господином инженером, но методы этой работы господину инженеру вряд ли понравятся. Ну что ж, как сказал великий князь, каждый рано или поздно сталкивается с выбором, остаться ему честным человеком или отбросить «эти глупые предрассудки» ради собственной выгоды. И одна из главных задач штабс-ротмистра состоит отнюдь не в том, чтобы побудить работающих на его императорское высочество людей оставаться честными. Это, в конце концов, невозможно, ибо строго индивидуально. Задача штабс-ротмистра в этой области заключается в том, чтобы выбор, сделанный человеком в самый неподходящий момент, не нанес серьезного вреда их делу. Почему бы для этого немного не подтолкнуть ситуацию, не создать ее несколько раньше, чем ее создадут другие, скорее всего ставящие своей целью нанести вред планам великого князя?..

– Вот ведь незадача, – снова послышалось от ворот. – Этак я точно опоздаю.

И зазвучали торопливые шаги в направлении полицейского участка.

Канареев дождался, пока они утихнут, выпрямился и с хрустом потянулся. Похоже, господин инженер оказался честным. Что ж, штабс-ротмистр был рад за него. Пока. До следующей проверки…

Глава 4

Глава 4

– Алексей Александрович, почта.

Я оторвался от толстой папки с личными данными и поднял взгляд на Диму:

– Уже три?

– Да, – наклонил голову секретарь.

Я потер глаза. Вот черт, время-то как летит! Вроде только сел…

– Спасибо. Есть что-то по особому списку?

– Да, два письма, от заводчика Трындина из Москвы и от профессора Менделеева.

– Отлично. Давай их первыми и… принеси-ка чайку. С лимончиком.

Пока Дима ходил за чаем, я быстро распечатал письмо Трындина. С Петром Егоровичем я познакомился в Москве. Трындины были крупнейшими производителями оптических, физических и геодезических приборов в России. На Петра Егоровича меня вывел полковник в отставке Курилицин, который исполнял в моем небольшом штабе обязанности кадровика. Да, за прошедшее время я обзавелся небольшим штабом. Пока в нем состояли лишь три человека: Курилицин, штабс-ротмистр Канареев, назначенный мною руководителем службы безопасности, и… осужденный Кац. Да-да, именно осужденный. Яков Соломонович Кац, сорока двух лет от роду, осужденный на двадцать лет тюрьмы за мошенничество в особо крупных размерах. Его мне порекомендовал Канареев. Мы как раз обсуждали структуру и штат его собственной службы, когда я обмолвился, что ищу человека, способного заняться финансами, а спустя десять минут заметил, что штабс-ротмистр временами выпадает из разговора.

– Что с вами, Викентий Зиновьевич? Вы стали довольно рассеянны.

– Прошу простить, Алексей Александрович. Просто вы тут упомянули о том, что ищете финансиста…

– Да, а что?

– Э-эм… мне кажется, я знаю человека, который мог бы вам подойти.

Я усмехнулся:

– Вы разбираетесь в финансах?

– Нет, – усмехнулся в ответ жандарм, – в людях.

– Хм, интересно. И кто же эта таинственная личность?

– Осужденный Кац.

Я удивленно воздел брови:

– Осужденный?

– Да, Алексей Александрович. – Штабс-ротмистр явно наслаждался произведенным впечатлением.

– Да еще и Кац?

– Именно. Кац Яков Соломонович!

Я несколько мгновений непонимающе сверлил штабс-ротмистра взглядом. Еще в самом начале нашего общения, когда мы с ним обсуждали общие принципы деятельности его службы, я настоятельно рекомендовал ему не брать в нее евреев. Хотя бы на руководящие посты. Нет, антисемитизмом я не страдал. В моей команде, оставшейся в прошлом, вернее, в будущем, двое из семи членов ближнего, так сказать, круга носили фамилии Цеперович и Нудельман. Так что ничего против людей этой крови я не имел. Вопрос был в другом. Здесь, в этом времени, евреи все еще были изгоями. То есть очень сплоченной и насквозь пронизанной мощными неформальными, в первую очередь родственными и общинными связями группой. Причем большое влияние в еврейских общинах имели раввины. Из чего вытекало, что даже самая искренняя вера в меня и верность этих людей будут подвергаться сильнейшему воздействию со стороны. И в один прекрасный день к ним может прийти какой-нибудь двоюродный брат жены дяди внучатого племянника свекра шурина, приехавший из какого-нибудь Бирмингема навестить родственников, и попросить о ма-а-аленькой услуге. Ну, или при очередном посещении синагоги раввин попросит их задержаться и ответить на пару вопросов вот этого уважаемого человека, который сильно помог общине и через пару дней уедет к себе в Бостон. Но если, зная все это, штабс-ротмистр все равно предлагает мне Якова Соломоновича Каца, значит, дело обстоит не совсем так, как кажется на первый взгляд.

– Поясните.

– Дело в том, что он русский.

– С такими-то именем и фамилией? – Я недоверчиво хмыкнул.

Жандарм усмехнулся:

– Да, по их законам. Соломон Кац – его отец, а матушку звали Авдотья Микулина. У евреев же родство исчисляется по матери.

Я понимающе кивнул. Действительно, у евреев родство исчисляется по матери. Впрочем, не только у евреев – подобные традиции имеют и другие народы, например туареги или некоторые племена аборигенов Австралии, и связаны они, как правило, с тем, что в определенный момент истории такой народ оказался на грани вымирания, потеряв гигантское число мужчин, и женщинам пришлось рожать детей от кого попало – от солдат-оккупантов или от собственных рабов. Именно в этот момент и произошла смена традиции признания родства от классической, по мужчине, к обратной – по женщине. Прямым подтверждением тому служит, например, Ветхий Завет, собрание древнейших текстов еврейского народа. В той же Книге Бытия, в которой рассказывается о родословной первых людей, написано: «У Еноха родился Ирад [Гаидад]; Ирад родил Мехиаеля [Малелеила]; Мехиаель родил Мафусала; Мафусал родил Ламеха». Ни о каких матерях и их национальной принадлежности пока не упоминается. Не важны они – родство идет по отцу.

– К тому же папаша его был в свое время за что-то изгнан из таманской общины и просто ненавидит соплеменников, каковую ненависть передал и сыну. Большего антисемита, чем Яков Кац, я не встречал.

– Ну, антисемиты мне тоже ни к чему, – покачал я головой. – Особенно на этом месте. Так или иначе моему финансисту придется общаться с банкирами, а среди них представителей этого… вероисповедания[8] непропорционально много. И мне совершенно не нужны лишние проблемы.

– Не беспокойтесь, – усмешка штабс-ротмистра превратилась в откровенную насмешку, – в этом отношении Яков Кац – стопроцентный еврей и никогда не позволит личным чувствам помешать возможной прибыли. К тому же он – гений. Причем признанный. Именно этим и вызван его столь долгий срок заключения – отвергнутые им родственнички постарались, после того как он несколько раз очень чувствительно прихватил их за самое дорогое, за их мошны. Вот они и проплатили всем, кому только можно, чтобы отбившуюся от стада овцу примерно наказали. Нет, если бы он, как большинство этих господ, доил государственную казну, они бы и пальцем не пошевелили. Но покуситься на их собственную мошну… есть ли преступление более подлое и гнусное?

Я снова помолчал, а затем осторожно произнес:

– Как я понимаю, господин Кац – ловкий финансовый мошенник. Мне же нужно нечто другое.

– Он – гениальный финансист, – парировал Канареев. – И покажите мне финансиста, который при этом не являлся бы мошенником. К тому же он ухватил за мошну не только местных, но и своих соплеменников… ну ладно, формальных соплеменников из Германии, Франции и Великобритании. Ходят слухи, что его ареста добивался сам Ротшильд.

– То есть вы хотите поссорить меня с Ротшильдами?

Штабс-ротмистр пожал плечами:

– Решать вам. Но я уверен, что никого лучше разбирающегося во всех этих цифрах, счетах и переводах вы не найдете. В конце концов, его не обязательно светить. Но не использовать его мозги я считал бы, как вы говорите, непродуктивной растратой ресурсов, – щегольнул Канареев фразой из моего лексикона.

– Хорошо, я с ним встречусь, а там посмотрим, – дипломатично отозвался я. И не пожалел о принятом решении, вследствие которого Яков Соломонович Кац сменил одиночную камеру Крестов на комфортабельную трехкомнатную квартиру в Кронштадте. Я не стал добиваться его освобождения и снятия с него обвинений, тем более что все они были правдой. Я просто изменил ему режим содержания. Обо всем остальном мы уговорились пообщаться немного позже. Лет через пять. Когда (и если) он докажет мне свою полезность…

– Ваш чай, Алексей Александрович.

– Спасибо, Дима, – кивнул я, пробегая глазами текст письма Петра Егоровича.

Трындин писал, что опыты по созданию оптической системы дальноизмерений продвигаются отлично и что откомандированные в помощь инженеры Петухов и Курдюмов очень помогли в этом деле – действующий образец оптической системы дальноизмерений с базой в сажень будет готов уже к концу этого года, а подготовку документов для получения международного патента он уже начал. Я усмехнулся. Что ж, приятно не ошибиться. Идею оптических дальномеров Петр Егорович уловил с полунамека. А когда я еще пообещал под это дело усилить его химиком-оптиком и инженером-механиком, согласился даже начать разработку оного устройства на свой кошт… И это означало, что на сей раз русский флот получит серийные оптические дальномеры первым среди всех.

Я отложил письмо и задумался.

Повышать боеготовность и боеспособность русского флота я решил не какими-то коренными изменениями проектов и конструкций кораблей, а преобразованием системы подготовки экипажей и модернизацией вспомогательных механизмов. В кораблестроении я не смыслил ничего. Вообще. Поэтому влезать со всякими там «гениальными» идеями и раздавать указания делать «так, как я скажу» не собирался. Даже если какие-то отдельные идеи мне самому казались приемлемыми. Всякому овощу свой срок. Иногда даже гениальные изобретения, которые кто-то пытался внедрить до того, как для их воплощения созреет среда, то есть появятся технологии и необходимая инфраструктура, не только не давали выигрыш, но еще и ухудшали положение внедрившей их стороны. Так что в генеральном плане пусть все идет своим чередом и все принятые кораблестроительные программы движутся так, как задумано. Я же послежу лишь за тем, чтобы они воплощались в жизнь без особенного воровства и иных нарушений. А вот оснастить разработанные современными мне нынешнему кораблестроителями боевые корабли всяческими сервисными механизмами – дальномерами, радиостанциями, электромеханическими системами управления огнем, успокоителями качки, ускорителями заряжания и так далее, и натренировать экипажи так, чтобы они использовали новшества максимально эффективно, – почему бы и нет? Уж хуже-то точно не будет.

Вследствие этого я почти сразу после того, как получил в свое распоряжение полковника в отставке Курилицина, велел ему собрать сведения о крупнейших российских промышленниках и параллельно – о российских изобретателях. Сам я из таковых помнил только о Попове, Мосине и Барановском. Но Барановский уже погиб, Мосин, как выяснилось, пока еще ничем себя не проявил, и Попов тоже. Из числа же тех, кто носил фамилию Попов и Мосин, наиболее вероятными кандидатами на ту роль, какую им предстояло сыграть в истории, были некто Александр Степанович Попов, оказавшийся некоторым образом моим подчиненным, поскольку в настоящее время он являлся преподавателем физики, математики и электротехники в Минном офицерском классе в Кронштадте, и начальник инструментальной мастерской Тульского оружейного завода Сергей Иванович Мосин. Но те ли это Мосин и Попов, мне оставалось только гадать. Впрочем, очень вероятно, что те, поскольку во время посещения Кронштадтской военно-морской базы, когда я не преминул проинспектировать Минный класс, Попов признался мне, что предпочел эту должность в первую очередь потому, что при Минном офицерском классе имеется хорошо оборудованный физический кабинет, что позволяет производить научные исследования в области электричества. Я благосклонно выслушал его рассуждения и поощрил энтузиазм исследователя пятьюдесятью рублями премии, а также выделил еще сто рублей на закупку необходимых материалов для продолжения исследований и велел командованию базы всячески помогать горящему на работе преподавателю. Может, это ему чем-то поможет побыстрее изобрести радио. Хотя с подобными поощрениями надо быть осторожным – а ну как господин изобретатель, получив большее финансирование, увлечется чем-то таким, чем в ином случае не стал бы заниматься как раз из-за недостатка средств, и пройдет мимо того, что требует не столь больших затрат, но потом окажется куда как более эффективным. Так что не получить бы мне вместо радио какой-нибудь сырой радиополукомпас или типа того, короче то, что довести до ума в ближайшие тридцать – сорок лет не представится возможным вследствие общего отставания технологий, а вот приоритет в создании радио будет потерян. Ну да ладно, Кронштадт под боком, буду время от времени навещать изобретателя. Если его не туда занесет – наставим на путь истинный.

Мосина же я посетил во время пребывания в Москве, аккурат после встречи с московскими купцами и промышленниками, среди которых был и Трындин. Сергей Иванович, краснея от смущения и удовольствия – член императорской фамилии заинтересовался его скромными трудами! – показал мне разработанный им восьми-патронный магазин к винтовке Бердана и посетовал, что Главное артиллеристское управление считает это излишеством, потворствующим, так сказать, расходу боеприпасов. Я посочувствовал изобретателю, а затем аккуратненько так начал капать ему на мозги – мол, жизнь так устроена, что наиболее востребованными являются не самые совершенные устройства и механизмы, а самые дешевые, так что в процессе изобретения стоит подумать и над усовершенствованием, и над удешевлением технологии. Например, англичане придумали использовать так называемые вырубные прессы, которые сразу, за одно действие, не только отрубают от листа нужный кусок металла, но и этаким хитрым образом заворачивают его так, что получается уже почти готовая деталь, требующая минимальной обработки. Что же касается требований Главного артиллеристского управления, кои кажутся ему не слишком разумными, – пусть их. Просто надобно попытаться изначально предусмотреть в конструкции возможности модернизации. Скажем, сделать магазин пятизарядным, но оставить место, чтобы из однорядного магазина сделать полутора, а то и двурядный. И тогда при необходимости – раз! – оружие без особых проблем становится восьми-, а то и десятизарядным. Ну, где-то так… А для того я советую ему наладить отношения с инженерами-технологами и отслеживать новинки в станкостроении. И готов поспособствовать в стажировке на зарубежных оружейных заводах.

Последнее обещание я уже почти выполнил: в январе будущего 1884 года Мосин и еще три человека по его выбору поедут на оружейные заводы в САСШ, Великобританию, Францию и Германию на полгода. Это необходимо. К сожалению, гремевшей в мое время русской школы конструирования стрелкового оружия покамест не существует, уже десятки лет русская армия закупает оружие, созданное иностранцами – Берданом, Наганом, Смитом и Вессоном, Норденфельдом. Отечественную же оружейную школу надо создавать заново, причем на максимально передовой основе. Поэтому я и употребил все свое влияние, чтобы сначала сформировать на базе Тульского завода группу по стрелковому оружию под руководством Мосина, включив в нее пару инженеров, химика-технолога и нескольких опытных мастеров-оружейников, пусть и преклонного возраста, но обладающих гигантским опытом, коим как раз вследствие возраста грозило скорое увольнение с завода, а затем, после нескольких месяцев притирки, отправить основную часть группы на стажировку. Кроме того, каждому из них Главное артиллеристское управление выделяло достаточную сумму на закупку наиболее интересных образцов оружия и оснастки. Но это был максимум того, что я мог для них сделать. Стрелковое оружие – не моя епархия. Во флоте властвуют пушки.

Письмо Менделеева оказалось более пространным. Дело в том, что я собирался создать нечто вроде лаборатории по совершенствованию конструкции кораблей и корабельного вооружения. В том числе и для проверки и доработки тех, по большей части обрывочных, воспоминаний, которые присутствовали у меня в голове. Например, о разнесенном бронировании или о том, что русские снаряды в Русско-японскую войну имели крайне грубые взрыватели, благодаря которым наши снаряды могли взрываться даже после того, как пробивали корабль насквозь. Или не взрываться вовсе. Ну и еще кое-что было. Но насколько то, что я запомнил, имеет отношение к действительности – надо было еще установить. Я вон пару лет принадлежал к числу правоверных резуноидов и свято верил в ту чушь, что написал этот выкормыш британской разведки, пока мой однокашник по училищу Серега Пономаренко, работавший системным аналитиком в банке, во время очередной пьянки на день выпуска не разложил все резуновское вранье по полочкам. И не только резуновское, впрочем, – начиная со всей системы немецкого блицкрига, предусматривающей превентивное, опережающее нападение на противника. Что, Польша тоже собиралась атаковать Германию, а также Бельгия, Франция, Норвегия, Греция и так далее или со всеми этими странами Гитлер был вероломным подонком и только с Советским Союзом внезапно решил показать себя честным и соблюдающим все международные правила, которого «спровоцировал» бяка Сталин? Или как соотносится стремление Гитлера упредить вот-вот надвигающееся нападение на него Сталина с переносом сроков начала «Барбароссы» более чем на месяц в связи с отвлечением сил на Греческую операцию? Он что, настолько точно знал дату нападения Сталина, что ничтоже сумняшеся отвел ударные части от границы и задействовал их на второстепенном театре военных действий? Или все-таки был точно уверен, что со стороны СССР ему ничего не угрожает и война начнется только тогда, когда он сам отдаст приказ? Не говоря уж о таких перлах Резуна, как автострадные танки. Впрочем, этот его перл я сразу оценил по достоинству. Танк, сбросивший гусеницы, – это же мечта любого артиллериста-ПТОшника[9]. Поставил в удобном месте одну-две пушки и расстреливай танки батальонами и полками. Куда они с автострады без гусениц денутся-то?..

Так вот, чтобы быть уверенным, что мои отрывочные воспоминания не являются точно такими же перлами, я и решил заложить эту лабораторию. Причем идея была в том, чтобы привлечь к работе наряду со специалистами еще и ученых широкого профиля. Для чего мне и потребовались рекомендации Дмитрия Ивановича, ибо его авторитет в научных кругах был чрезвычайно высок, хотя верхушка академии его не жаловала. Ну а он, воспользовавшись случаем, решил вывалить на меня еще и множество идей, которые теснились в его гениальной голове. И одной из них оказался проект чего бы вы думали? Ледокола! Интересно, а у нас изобретателем ледокола считают адмирала (вернее, пока еще капитана первого ранга) Макарова…

Допив чай, я закончил разбираться с почтой. Большинство писем оказались мусором типа приглашений на различные пати, балы и в салоны. К счастью, у меня пока отличная отговорка для того, чтобы игнорировать эти приглашения, – болезнь! За последний месяц я изрядно окреп и уже мог передвигаться без палочки, да и уставал не так быстро, но чувствовал себя все еще не слишком хорошо. Так что был вполне в своем праве. Впрочем, встречаться с врачами я не перестал – были у меня в отношении медицины кое-какие мысли. Чем больше медицинских светил меня посетят, тем больше таковых я смогу оценить, а стало быть, окажусь более подготовленным к тому моменту, когда настанет время воплощать в жизнь мои планы…

В четыре пополудни дверь кабинета приоткрылась, и просунувшаяся в щель голова Димы сообщила:

– Алексей Александрович, к вам Давыдов и Однер.

– Отлично, зови! – кивнул я, поднимаясь.

Эти господа являлись совладельцами созданной мной Санкт-Петербургской электро-математической артели. Вот такое оригинальное название имело это практически еще не существующее предприятие. Алексей Павлович Давыдов был создателем первой в мире системы управления огнем корабельной артиллерии. Разработка относилась к 1870 году и даже прошла во время русско-турецкой войны боевые испытания на вооруженном пароходе «Веста», одержавшем блестящую победу над турецким броненосцем «Фехти-бахри». Я был сильно удивлен этому факту, поскольку до сего момента не сомневался, что все значимые усовершенствования в военный флот всегда приходили из-за рубежа, ну, как минимум где-то до конца 40-х годов XX века.

Житель Петербурга с пятнадцатилетним стажем, швед по происхождению, Вильгодт Теофил Однер был известен как изобретатель в области арифмометров. Вот уже шесть лет арифмометры Однера выпускал санкт-петербургский завод Нобеля. И мой план заключался в том, чтобы соединить этих двух чрезвычайно одаренных людей, Однера и Давыдова, чьи мозги работали в очень похожем направлении (ибо что такое система управления огнем? Да тот же вычислитель!), – пусть образуют коммерческое товарищество, которое займется не только совершенствованием военных технологий, но еще и будет делать это за свой счет, финансируя военные разработки из прибыли от производства гражданских счетных машин. А возможно, они мне и какой-нибудь электромеханический компьютер изобретут. Он весьма кстати будет и в других областях – нам тут еще столько мостов и каналов строить, да и дорогами через некоторое время заняться стоит…

– Присаживайтесь, господа, – радушно указал я на диван у стены кабинета, в свою очередь опускаясь в кресло, стоящее рядом с диваном. – Чаю?

– Благодарим покорно, ваше императорское высочество, – воодушевленно отозвался Алексей Павлович. Флегматичный швед промолчал.

– Итак, как у нас обстоят дела?

– Отлично, ваше…

– Мы же договаривались, – прервал я Давыдова, – наедине я для вас – Алексей Александрович.

– Кхм… прошу простить. Так вот я о том, что дела обстоят просто блестяще. Вычислительные машинки господина Однера прекрасно подошли к моему орудийному вычислителю. По существу, мы сейчас имеем уже практически готовую систему, способную сопрягать огонь орудий двух и даже трех калибров. Осталось сделать ее сопряжение с приводами орудийных башен, и она станет полностью автоматической.

– Хм… – Я покивал. – Что ж, неплохо. Но насколько мне помнится, в нашем прошлом разговоре я упоминал о взаимном обогащении идеями, не так ли, Алексей Павлович?

Давыдов смутился:

– Да-да, конечно, я помню.

– И как с этим делом? – Я перевел взгляд на Вильгодта Теофила.

Лицо шведа было непроницаемым, а ответ оказался спокойно-нейтральным:

– Мы над этим работаем, Алексей Александрович.

Я снова посмотрел на Давыдова. Он выглядел смущенным. Поня-атно. Увлекся совершенствованием своего детища, системы управления огнем, и забыл обо всем. Я неодобрительно покачал головой:

– Ах, Алексей Павлович, Алексей Павлович, ну как вы не понимаете? Счетные машинки господина Однера – это не только деньги. Это еще и ускорение… ну, например, навигационных расчетов. Это более точные расчеты проектов кораблей. Ну сами же видите, что многие наши корабли выходят перетяжеленными. А к чему это приводит? Да к тому, что главный броневой пояс по большей части оказывается под водой и перестает выполнять свою основную функцию – защиту борта по ватерлинии. И о какой живучести корабля в бою тогда говорить?.. И еще это ускорение расчетов новых паровых машин, новых винтов, да просто мостов, станков и много чего другого. А вы?

О лицо изобретателя, казалось, можно было прикурить папиросу.

– Прошу простить, ваше импера… Алексей Александрович. По возвращении от вас я немедленно засяду за совершенствование машинок господина Однера. Я… у меня есть идеи, как существенно повысить их производительность. И как сделать так, что они будут способны производить достаточно сложные инженерные расчеты.

– Вот и хорошо. А теперь вернемся к нашим баранам, – усмехнулся я. – Вы готовы представить мне расчет потребных средств для развертывания производства простых арифмометров?

– М-м-м, Алексей Александрович, – оживился швед, – я уже усовершенствовал конструкцию. Новая модель будет заметно дешевле…

– Отлично, – кивнул я. – Она и будет базовой. Но я бы еще запланировал и несколько более сложных моделей с теми усовершенствованиями, которые может предложить Алексей Павлович. Пусть их рыночная ниша будет заметно меньше, зато они помогут привлечь внимание и добиться авторитета. Например, системы, способные заметно повысить инженерные расчеты при проектировании зданий, мостов, плотин. Как скоро вы сможете сделать действующий образец?

– Я думаю, уже к декабрю! – воодушевленно воскликнул Алексей Павлович.

– Это потребует заметного увеличения сметы, – охладил его восторги Однер. – Если вашему императорскому высочеству будет угодно ее утвердить, мы только на следующей неделе закажем необходимое оборудование, а его установка и набор рабочих и мастеров начнутся лишь в середине осени. Следовательно, все детали для этой сложной модели математического вычислителя нам пока придется заказывать на стороне.

Я кивнул:

– Ничего, пусть. Кстати, у вас в руках смета?

– Да, вот пожалуйста, прошу ознакомиться. Всего на начальном этапе потребуется восемьдесят две тысячи сто сорок два рубля. Это с учетом закупки стали, меди, латуни и бронзы для производства двухсот арифмометров. Дальше, если будет спрос, мы перейдем на самообеспечение… – Швед запнулся, мгновение помолчал и осторожно добавил: – Но это при условии, что мы планируем производить, как вы указали, по пятьдесят тысяч арифмометров в год. Если мы, как я предлагал ранее, ограничимся сотней в неделю, то расходы можно снизить в шесть раз.

– Нет. Будем делать как запланировали. Кстати, смету потребуется еще увеличить. Во-первых, при артели надобно создать школу, обучающую пользованию нашими устройствами. Причем со временем – всей номенклатурой. И во-вторых, необходимо предусмотреть некие усилия по продвижению. Скажем, взять из архивов какие-нибудь приходно-расходные книги, финансовые отчеты, строительные расчеты, да и устроить публичные соревнования между счетчиками со счетами и с нашими арифмометрами. Только надобно все продумать, чтобы не опростоволоситься. А то есть такие уникумы, что любые счетные машинки за пояс заткнут…

Спустя час я проводил гостей и вышел в приемную. Дима стоял за бюро, разбирая какие-то бумаги.

– Что-то срочное? – поинтересовался я.

– Нет, Алексей Александрович, – отозвался он. – Мефодий Степанович попросил помочь. Это в связи с вашим заданием по всяческим изобретениям.

– Уже что-то есть?

Дима улыбнулся. Улыбка у него была открытой и доброй.

– Конечно, есть, ваше высочество. Но полковник сказал, что представит вам первый доклад в пятницу, как вы и велели.

Я кивнул. Нехрен нарушать тот распорядок, какой сам же и установил. Так можно просто закопаться в делах. А я и так в них скоро закопаюсь… В этот момент двери приемной приоткрылись и в приемную просунулась косматая голова Потапа. Он разинул рот, собираясь что-то спросить, но заметил меня и, ойкнув, юркнул обратно. Однако через оставленную щель до нас явственно донеслись запахи борща и жареного мяса. Я невольно сглотнул слюну. Встал-то в шесть, а сейчас уже почти полпятого…

– Обед готов, – тут же сказал Дима, – и гости собираются. А Потап уже час мается в угловой, вас дожидаючись.

– Ну, тогда пойду посмотрю, что он принес, – кивнул я, двинувшись в сторону дверей.

Потап, слесарь-единоличник, тиская в руках картуз, торчал у огромного стола, занимавшего едва ли не половину угловой комнаты. Я подошел к столу и уставился на разложенные им образцы.

– Что ж, – хмыкнул я, – вижу, молодец, молодец. Все как надо работает?

– Не извольте беспокоиться, ваш сочсво, – прогудел слесарь, – все как есть отлично!

– А это что?

– Дык это, как вы говорили, двустороннюю змейку сделал. Энту вон можно совсем разъять.

– А на кого шили-то? – поинтересовался я, поднимая со стола щегольской драповый пиджак-полупальто с застежкой-«молнией». Впрочем, ответ я уже знал.

– Дык ведь это… – Потап пошел пятнами. – Оно того… Примерки требовали. А кого ж я на примерку-то зазову? Вон оно того и пришлось… значит… мне…

– Молодец, – похвалил я его. – Правильно сделал. И когда пиджак более не понадобится, можешь себе забрать.

Потап облегченно выдохнул, а я окинул взглядом лежащие на столе предметы. Шесть видов застежек-«молний» – латунные, медные, стальные – и несколько предметов, изготовленных с их использованием. Модные кожаные женские боты, уже упомянутый драповый пиджак-полупальто и роскошный кожаный саквояж. А также пара верхних жакетов, пиджак на кнопках и такая же папка, вместе с образцами тех же кнопок россыпью на кусочках ткани. Ну и россыпь обычных для моего оставленного времени бутылочных пробок. А в дальнем углу лежали горки обычных офисных скрепок разного размера и из разных материалов и несколько видов канцелярских кнопок с отогнутым язычком-острием. Конечно, обычными они казались только мне, ибо в этом времени ни «молнии», ни кнопки, ни банальные скрепки известны еще не были.

– Ваше императорское высочество, гости собрались, – отвлек меня голос Димы от разглядывания простых вещей, которые, однако, должны были принести мне очень серьезные деньги.

– Да-да, иду. – И я, развернувшись, проследовал в столовую.

Там меня ждали двадцать пять человек, являющихся моей надеждой на ускорение развития России. Двадцать пять купцов, промышленников и инженеров. Не слишком богатые, не сильно известные, но обладающие деловой хваткой и уже успевшие проявить себя. Курилицин собрал на каждого из них довольно солидное досье, или, как это называлось здесь и сейчас, «памятливую папку». Впрочем, не только на них. Мефодий Степанович включился в работу весьма активно. Эти двадцать пять человек были отобраны мною из почти восьми десятков кандидатов. Остальные были отложены на будущее, на те проекты, которые еще предстоят. Если, конечно, они смогут пройти через сито проверок Канареева. Штабс-ротмистр оказался очень восприимчив к опыту, так сказать, будущих поколений. Хотя тишком, вероятно, удивлялся заковыристости мышления и развитой паранойе своего работодателя. Ну да ничего, главное, чтобы работу свою делал хорошо. А с этой стороны я к нему пока никаких претензий не имел. Хорошего безопасника мне подобрал Дима, да и Потап – тоже его заслуга. Хоть и пьет, а руки – золотые. Смог из моих корявых набросков и сумбурных рассказов сделать то, что надобно. Впрочем, «молнии» – это уже его шестая попытка. Предыдущие либо плохо застегивались, либо не расстегивались, либо просто разваливались. Да и эти были почитай эксклюзивной работой, каждое звено обрабатывалось и подгонялось вручную. До массового производства еще ой как далеко, но что показать гостям, у меня уже есть…

Я распахнул дверь в столовую, окинул взглядом накрытый стол, на котором наряду с вином и коньяками возвышалось несколько дюжин бутылок со сладкой газировкой и разными видами газированного же кваса, закрытых опять же моими пробками, и громко поздоровался:

– Добрый день, господа, рад вас видеть у себя. – Дождавшись воодушевленных приветствий, я радушно указал на стол: – Прошу, отведайте, что бог послал!

Деловые переговоры в этом времени традиционно начинались с обильного угощения.

Глава 5

Глава 5

– Эй, барин, ты, что ля, прохвессор будешь?

Климент Аркадьевич обернулся. К их небольшой группке, выгрузившейся с баржи на пристани станицы Магнитной, шагом подъезжал казак с буйным чубом, картинно выбивавшимся из-под лихо заломленной фуражки.

– Э-э, да… Позвольте представиться, руководитель полевой экспедиции, профессор Петровской сельскохозяйственной академии Климент Аркадьевич Тимирязев.

Вместо ответа казак привстал на стременах и, повернув голову, проорал:

– Подъесаул! Здеся прохвессор!

Это необычное, странное, сумбурное путешествие началось для Климента Аркадьевича с неожиданного приезда в академию великого князя Алексея Александровича. Академия по нынешним временам была заведением не шибко престижным – молодежь все больше в технические науки бросается, сельским хозяйством ей заниматься неинтересно, а того не понимает, что Россия – страна крестьянская и на хребте русского крестьянина держится… Так что появление в стенах Петровской сельскохозяйственной академии члена императорской фамилии оказалось для всех непредвиденным. Великий князь поздоровался с ректором, выслушал славословия и извинения за то, что принять его достойно академия не имеет возможности в виду незапланированности визита, прошелся по кафедрам, сунул нос к опытным участкам, а затем сел в ректорском кабинете и велел вызвать к себе профессора Тимирязева.

Климент Аркадьевич к тому моменту едва не ушел. Характер у него был ершистый, с начальством он ладил не очень, вследствие чего статус у него в академии был… неопределенный. С одной стороны, вроде как и профессор, и докторскую степень имеет, а с другой… В общем, нагнали его уже в фойе.

– Меня видеть? – изумился Климент Аркадьевич, когда ему сообщили о столь странном желании его императорского высочества. – Лично?! Но позвольте…

– Ох, оставьте, Климент Аркадьевич, – тяжело отдуваясь, махнул рукой заведующий кафедрой почвоведения, мужчина в теле, передвигавшийся по этой причине весьма и весьма степенно. Сейчас же он, похоже, так торопился, что, может быть, даже бежал. – Великий князь потребовал именно вас.

Климент Аркадьевич нахмурился. Вот ведь незадача… Откуда такое внимание к его скромной персоне? И о чем ему говорить-то с этим… с великим князем, короче?

Алексей Романов ждал его в кабинете, и не один. Однако вторым лицом оказался отнюдь не ректор, как можно было бы предположить, а довольно молодой мужчина, на взгляд не старше тридцати лет. Когда профессор вошел, великий князь приятно его удивил, поднявшись навстречу и первым протянув руку для приветствия:

– Добрый день, Климент Аркадьевич, рад знакомству.

– Также весьма рад, ваше императорское высо…

– Для вас – Алексей Александрович, – прервал его великий князь. – Вот, познакомьтесь, Иван Владимирович Мичурин, дворянин Тамбовской губернии, служащий по Железнодорожному ведомству и… селекционер-любитель.

Тимирязев бросил испытующий взгляд на молодого человека. К селекционерам-любителям он относился с большой настороженностью.

– Присаживайтесь, господа. – Великий князь указал на удобный кожаный диван и два кресла, стоявшие в углу обширного ректорского кабинета.

Несмотря на то что Климент Аркадьевич преподавал в академии уже шесть лет, чести посидеть на этом диване он удостоился в первый раз. До сего момента все его посещения этого кабинета, как правило, были связаны с начальственными разносами… то есть с мягкими увещеваниями господина ректора, ибо характер профессора как-то не способствовал тому, чтобы его кто бы то ни было смел разносить.

– Итак, вы ломаете голову, зачем я вас пригласил, – не стал тянуть быка за рога великий князь, едва все расселись. – Дело в том, что я хочу предложить вам работу. – Он обвел присутствующих внимательным взглядом.

Тамбовский дворянин промолчал, а вот Климент Александрович недоуменно вскинулся:

– Но позвольте, ваше импера… да-да, я помню, Алексей Александрович. У меня уже есть работа, и она меня полностью устраивает. И я бы не хотел… – Закончить фразу он не успел, потому что великий князь улыбнулся и тихо произнес:

– Вы ведь еще даже не знаете, какую работу я собираюсь вам предложить.

Профессор Тимирязев выдержал паузу, потом смущенно кашлянул и нехотя осведомился:

– Ну и какую же? – Спохватившись, что самопроизвольно перешел на тон, которым разговаривал с коллегами и начальством, если они принуждали его к тому, чему противилась его честная и деятельная натура, он извинился: – Прошу простить, ва… Алексей Александрович, я несколько…

– Пустое, – махнул рукой великий князь. Опершись на трость, он поднялся с кресла и подошел к большой карте районирования почв центральных губерний, висевшей на стене ректорского кабинета. Несколько мгновений разглядывал ее, а затем сделал два шага вправо и, указав рукой на нижнюю часть стены, далеко за пределами карты, заговорил: – Вот здесь через несколько лет будет построен огромный металлургический комбинат. А вслед за ним и еще несколько заводов – металлопрокатный, паровозостроительный, подшипниковый, мостовых и строительных конструкций, а также сельскохозяйственного инвентаря и оборудования. Здесь, в голой степи, возникнет город. Возможно, и не один. Здесь будут жить десятки тысяч человек. И я хочу спросить вас, господа, чем мне всю эту прорву народа кормить?

Тимирязев и Мичурин озадаченно переглянулись. Великий князь усмехнулся:

– Да-да, господа, я понимаю ваше недоумение. Но вот что я вам предлагаю. Вот сюда, – он снова ткнул в стену, – на Южный Урал и в Северный Казахстан, я собираюсь организовать переселение десятков тысяч крестьян из перенаселенных центральных и западных губерний. Из мест, регулярно поражаемых голодом. И здесь, на этом месте, намерен заложить основу нового сельского хозяйства всей России. Сельского хозяйства на базе передовых технологий, новейших агротехнических приемов. И не только агротехнических, но и, скажем, экономических, финансовых и так далее. Сельского хозяйства такой эффективности, при которой каждый его работник будет способен прокормить сорок, пятьдесят, а то и восемьдесят таковых в других отраслях, а не двое – третьего, как сейчас… И создать его я предлагаю вам двоим. А уж в процессе решения этой задачи вы поможете мне снабдить продовольствием мощный промышленный район. В этом я обещаю вам свою всемерную помощь и поддержку. – Великий князь замолчал.

Некоторое время в кабинете стояла тишина, затем Климент Аркадьевич вздрогнул, как будто очнувшись от созерцания нарисованных собеседником картин, и несколько сварливо, но даже не заметив этого, спросил:

– И как вы себе это представляете… Алексей Александрович?

– А вот об этом я предлагаю подумать вместе. Вы оба – энтузиасты своего дела, а это для меня главный показатель. И вы занимаетесь своим делом во многом не благодаря, а вопреки складывающимся в вашей жизни обстоятельствам. Именно по этому признаку я вас и выбрал. Теперь я готов выслушать, что вам потребуется, чтобы уже в этом году развернуть в бассейне реки Урал неподалеку от казачьей станицы Магнитная опытовую сельскохозяйственную станцию…

– В этом году? Да вы с ума сошли!.. Ой, прошу меня извинить, ваше императорское высочество… Но это же совершеннейший бре… совершенно невозможно. Уже заканчивается июль! На подготовку экспедиции такого рода требуются месяцы, если не годы. Необходимо сделать запас семян, подобрать людей…

– Уволиться со службы, – наконец-то подал голос молодой человек по фамилии Мичурин.

– Да, и это тоже. В конце концов, кто нам откроет финансирование посреди года?

– Я, – коротко сказал великий князь.

– Вы?

Алексей Александрович кивнул, после чего заговорил быстро и резко:

– Сроки не обсуждаются. Через неделю вы и основной состав экспедиции выедете по железной дороге в Казань. Список необходимого оборудования, ну хотя бы на первое время, я жду от вас через два дня. Примерный состав экспедиции тоже. Количество людей не ограничено. Если вам потребуется сто человек – берите. Но помните, что управляться с ними вам придется самим, до ближайшего полицейского участка оттуда сотни и сотни верст, причем по степи. Сельхозинвентарь берите какой доступен. Но сразу же составляйте списки того, что предпочтительно. Если потребуются немецкие плуги, американские бороны и английские лошади – пишите, через год они у вас будут. Как и весь необходимый семенной материал и саженцы деревьев и кустарников.

При этих словах Мичурин отчетливо всхлипнул.

– Да, когда будете составлять списки, обязательно учтите в них метеорологов. Нам нужно заложить несколько метеорологических станций. Исследования климата совершенно необходимы. Семьи пока брать не советую, обустраиваться будете с колес, а позже мы их к вам переправим. Если будет у вас на то желание.

– Но позвольте, к чему такая спешка?

– К тому, что уже через два года у вас появятся первые переселенцы.

– Два года?! Да вы с ума сошли!!! – взвился профессор. – Вы себе хотя бы представляете, сколько времени занимают работы по районированию хотя бы одного сорта…

– Два года, – оборвал его великий князь. – И к тому моменту вы должны будете выдать им первые рекомендации. Какие сможете. А с чем напортачите, то сами потом исправлять и будете. В процессе, так сказать. Кстати, насчет ста человек – это не шутка, и в дальнейшем их число увеличится. Короче, вполне вероятно образование там нового сельскохозяйственного учебного заведения высшего уровня, да поболее этой академии. Так что готовьтесь и преподавать, господа. Кстати, Климент Аркадьевич, можете взять с собой несколько студентов. Дипломы им выдадим прямо там по вашему представлению и итогам практической работы. Есть еще какие вопросы?..

– Здравия желаем, господин прохвессор! – Громкий бас оторвал Тимирязева от воспоминаний. – Подъесаул Уральского казачьего войска Кондратьев. Станичный голова.

– Очень рад знакомству. – Профессор слегка наклонил голову. – Руководитель полевой экспедиции профессор Петровской сельскохозяйственной академии Климент Аркадьевич Тимирязев. Со мной сорок два человека. И чрезвычайно ценный груз…

Подъесаул, дюжий черноволосый мужчина со слегка раскосыми глазами, выдававшими наличие среди его предков башкир, киргизов или калмыков[10], слушал, слегка кивая косматой головой, хотя с каждой фразой ему становилось все яснее, что московского прохвессора надобно этак аккуратненько завернуть на обсуждение сугубо практических вещей, а то эвон как заливается – и половины слов непонятно.

– …Придерживаться норфолкской системы земледелия. И активно развивать животноводство. Так что необходимо уже сейчас разметить поля под посевы клевера и турнепса.

– Кхм… звиняйте, господин прохвессор, но я, это, телеги уже вызвал, – воспользовавшись коротким мгновением, пока Тимирязев набирал воздух в легкие, встрял подъесаул. – Так что надобно велеть, чтоб грузиться начинали. До заката всего ничего.

– Да-да, конечно, – спохватился Климент Аркадьевич. За долгую дорогу он уже столько всего передумал и обговорил со спутниками, что его уже просто распирало, так хотелось приступить к работе.

– А завтрева поедем место смотреть, – продолжил подъесаул. – Место хорошее. Наши там выселки думали ставить, но коль такое дело, что о нем сам великий князь заботу проявил, – вам отдаем. И насчет коней тоже все сговорено. Киргизы хоть завтра пригонят.

– Да-да, конечно, – закивал Тимирязев, – и вот еще что, мне велено полностью возместить вам все предварительные расходы. Сколько надобно?

Подъесаул подвернул подол рубахи и, выудив из штанов смятую бумажку, сморщил лоб.

– Вот. Тута все расписано. Поскольку атаману сам великий князь написал, значится, мы всё из войсковой кассы брали. Сто двадцать три рубля сорок восемь копеек. Но это мы еще с плотогонами, что лес пригнали, не расплачивались. И опять же плотники и печники токмо аванс получили.

– Отлично, отлично. – Тимирязев удовлетворенно кивнул. Перед отъездом его императорское высочество выделил ему на расходы почти семь тысяч рублей ассигнациями. И хотя на найм людей и закупки в дороге он уже потратил почти три тысячи, оставшейся суммы должно было хватить на год с запасом. – Как закончим разгрузку, я сразу же и расплачу́сь.

Почему он тогда согласился, профессор Тимирязев не знал. Это было похоже на какое-то наваждение. Возможно, сыграло роль то, что великий князь обратился не в руководство академии, а напрямую к нему. Возможно, то, что Тимирязев чувствовал себя в Петровской академии на птичьих правах, а тут ему предложили создать новый научный центр, способный со временем затмить саму академию. Возможно, на него произвел впечатление размах задач. Как бы то ни было, он согласился.

Второй разговор с великим князем состоялся через три дня после первого. Его высочество немного дольше, чем планировал, задержался в Туле, но Клименту Аркадьевичу пришлось по душе, что великий князь прислал телеграмму с извинением, – деятельная натура ученого, уже давно склонявшаяся к идеалам республики, даже слегка поколебалась в прежних убеждениях… На третий день у кабинета Климента Аркадьевича нарисовался рослый городовой, который со всем уважением отвез его на пролетке к Кремлю, где передал местной охране, каковая и доставила профессора в приемную великого князя.

Прочитав длинный список, составленный профессором, великий князь задумался, а затем протянул его профессору обратно:

– Прошу вас, Климент Аркадьевич, подумайте – возможно, кому-то из указанных вами людей необходимо сразу же выдать подъемные? Или помочь решить какую-нибудь проблему? У кого мать или отец хворые или иная какая помощь нужна? Укажите – помогу. И потом, как мне кажется, ваш список не совсем полон. Местность там степная, бураны бывают, а летом пылевые бури. Возможно, лесополосы придется высаживать, а вы в список только культурные растения внесли.

Тимирязев смутился и сварливо отозвался:

– Так вы все бегом-бегом требуете, ваше императорское…

– Алексей Александрович.

– Кхм, прошу простить… Вообще эта экспедиция – верх авантюризма. Даже представить не могу, сколько я еще всего позабыл!

Великий князь улыбнулся:

– Ладно, чего не хватит в этом году – привезем в следующем. Как на Урале лед сойдет – сразу же отправляйте нарочного в Астрахань, а оттуда пусть мне телеграфирует. Но ежели чего надо с предварительным заказом – постарайтесь успеть до осени. То есть еще в дороге подумайте и телеграфируйте.

Тимирязев нахмурился:

– То есть если я вам закажу аризонские сеялки или немецкие плуги…

– Я же вам сказал: они у вас будут, – мягко улыбнулся его высочество. – Причем именно такие, которые вам нужны. Поймите, Климент Аркадьевич, я слов на ветер не бросаю. И если я сказал, что хочу создать в тех местах новый крупный сельскохозяйственный научный и учебный центр, то так тому и быть. Мозги для него обеспечиваете вы, а все остальное – я.

Тимирязев недоверчиво покачал головой, но ответил:

– Ну что ж, Алексей Александрович, попробуем.

– Отлично. И кстати, попытайтесь если не сразу, то хотя бы через год-два наметить места размещения специализированных семеноводческих и племенных хозяйств. Я вижу структуру таковой: опытовые хозяйства, далее сеть семенных, а в животноводстве – племенных хозяйств и уж только затем – товарные хозяйства. Специализированные или многопрофильные – решать вам, а вернее, их хозяевам. Да и это мое ви́дение – только прикидки. Ежели решите, что лучше будет как-то иначе всё устроить – скажем, сделать опытовые хозяйства сразу и семенными, – так и поступим.

Тимирязев ошеломленно кивнул. Надо же, его императорское высочество, похоже, совсем не шутил, когда говорил о том, что один крестьянин будет кормить несколько десятков работников других областей. Вполне осуществимо при таком-то подходе. «Ежели пуп не разорвется!» – ернически подумал Тимирязев, поймав себя на приступе этакого восторженного верноподданничества, кое всегда почитал отвратительным и осуждал в других людях. А тут, эвон, сам не удержался…

Ночь в станице прошла довольно спокойно. И не удивительно – кабака там не было, а большинство участников экспедиции были нанятыми профессором в Астрахани работниками-татарами, коих казаки себе ровней не считали. Как, впрочем, и дюжину русских работяг из Москвы, полдюжины толковых студентов, приват-доцента Книппельниха, единственного из коллег, согласившегося ехать с Тимирязевым неизвестно куда, тамбовского дворянина Мичурина, который, несмотря на свой любительский статус, оказался вполне вменяемым и очень увлеченным селекционной наукой человеком, и самого профессора. Хотя к Тимирязеву и студентам вкупе с Книппельнихом и Мичуриным местные отнеслись с подчеркнутым уважением. Но самогонки все равно никому не налили…

Рано утром профессор с подъесаулом отправились к месту, которое казаки предлагали для обустройства опытовой станции. Оно располагалось на другой стороне реки, верстах в двенадцати – пятнадцати от станицы.

– Хорошее место, – еще раз сказал подъесаул, когда они добрались. – Эвон там ручей бежит. И вода тут близко – глубокий колодец копать не надобно. И до речки недалече, скотину поить есть где. А вон тот бугор от ветра защищать будет. Два десятка изб тут вполне поставить можно. Добрая деревня получится.

Профессор молча рассматривал из-под руки открывшуюся панораму. Место действительно было хорошим.

– А зимы здесь сильно холодные?

– Да по-разному бывает. Когда шибко, когда не очень. Но не Болгария, точно, – ухмыльнулся подъесаул.

А Климент Аркадьевич оторвался от разглядывания балки и бросил на него испытующий взгляд. Похоже, казак успел повоевать в последней русско-турецкой. По возрасту как раз подходит.

– Не Болгария, – продолжил между тем подъесаул, – а и там наши померзли. На Шипке-то. Потому обустраиваться надобно хорошо. Лесу у вас на двенадцать изб запасено. Лес добрый и подсох уже. Да и горбыля всякого и чурок на дрова с лихвой. Так что перезимуете. Хотя здесь чаще кизяком топят, но откуда у вас кизяк возьмется? Скотины-то нет еще. Хотя коней и овец мы у киргизов для вас сторговали. Через пять-шесть дён должны пригнать.

Тимирязев вскинулся было, собираясь отказаться. Ну на что ему местный мелкий и беспородный скот – на опытовой станции, которая виделась ему в мечтах, все должно быть по высшему разряду. А затем вспомнил, что им еще здесь зимовать, и промолчал. Кто знает, как оно все повернется? Овцы, а в крайнем случае и киргизские лошадки на мясо пойдут.

– Ежли что понадобится – милости просим. Чем могу – помогу. И сено можем продать. В этом годе с запасом накосили, – с намеком сообщил подъесаул. Заметив, что собеседник задумался, он наклонился с седла и, дружески хлопнув Тимирязева по плечу, пообещал: – Не боись, господин прохвессор, лишку не возьмем. Сам прослежу.

Столь благодушное настроение казака, похоже, было вызвано еще и тем, что вчера при расплате профессор, кроме возмещения расходов, пожертвовал в станичную войсковую казну пятьдесят рублей. И кроме того, еще пятнадцать самому подъесаулу и десять на поощрение иных должностных лиц, помогавших подъесаулу в заботах об их размещении «по его личному разумению». Так что если вчера в манере казака нет-нет, да и проскальзывало что-то вроде «вот ведь навязались вы на мою голову», сегодня он был куда более благодушен и расположен к сотрудничеству.

– Ну что ж, – профессор склонил голову, – позвольте еще раз вас поблагодарить. Мы воспользуемся вашим предложением и расположимся здесь. Времени на то, чтобы обустроиться, у нас не так много, поэтому завтра же и начнем. Кстати, если кто из казаков желает заработать – милости прошу. Рабочие руки лишними не будут. Мы через неделю собираемся начать распашку полей и подготовку к высеву озимых. Да и другой работы будет много. Мы привезли семена и саженцы, так что будем закладывать сад и огороды.

– А почем платить будете? – тут же заинтересовался подъесаул.

– Со своим инвентарем и лошадью при условии хорошей работы – по двадцать пять копеек в день.

Подъесаул сдвинул на затылок фуражку. Для этой местности деньги вроде и неплохие, но у прохвессора их явно куры не клюют. И подъесаул попробовал слегка поторговаться:

– Маловато выходит. Гривенничек бы добавить.

– Пять копеек, – отрезал Тимирязев.

Подъесаул повеселел. Это было добре. Да и работа недалеко от дома. А что придется здесь ночевать, чтобы не гонять лошадей каждый день за столько верст до станицы, так, чай, не баре, в степи ночевать привычные.

– Будут, – махнул он рукой. – Как со своими делами управятся, так и до вас пойдут.

Избы поставили быстро, за неделю – как-никак бригада плотников с набежавшими казаками составила две сотни рабочих рук. Правда, Книппельних ворчал, что это «истинное средневековье» – да и то, окошки у изб были маленькие, квадратные, со стороной в пол-аршина, свет сквозь них пробивался туго, и керосиновые лампы приходилось жечь даже днем, отчего стало ясно, что привезенный керосин кончится до Рождества. Попутно выяснилось, что Тимирязев забыл или не предусмотрел много чего еще. Ну да опыта организации таких экспедиций у профессора не было. Всю свою жизнь он провел в городах – в Петербурге, Гейдельберге, Берлине, Париже[11]. В результате списки того, что он посчитал необходимым для обустройства на новом месте, оказались далеко не полными. И это привело профессора в крайне раздраженное состояние – он был довольно самолюбив и совершенно уверен в том, что развитый, овладевший знаниями разум способен справиться с любой поставленной перед ним задачей. А тут столько проколов…

Впрочем, ничего катастрофического не случилось. Многое можно было закупить на месте, чему станичники во главе с подъесаулом весьма обрадовались, кое-что подвезти еще до ледостава, а по поводу остального подъесаул обещал сразу после того, как профессор окончательно определится, отправить нарочного со списком в Оренбург, чтобы тот оттуда передал его великому князю по телеграфу. А уж князь по весне пришлет все необходимое.

В бытовом обустройстве профессору очень помог артельщик татар, пятидесятипятилетний Фарид, оказавшийся опытным и расторопным хозяйственником. Он почти всю свою жизнь проработал артельщиком – то бурлацким, то плотницким, то артели землекопов, и только пару лет назад решил остепениться и осесть в Балыкши. Но прошедшие два года выдались не слишком удачными, так что уже этой весной Фарид решил вернуться к оставленным промыслам и сбил артель из земляков. Причем, не зная, какая работа может подвернуться, артель сбил на все случаи жизни. И вероятно, именно поэтому заработок за лето у них вышел скудный. Купцы нанимали знакомые артели, да к тому же заточенные под конкретные задачи. В итоге, несмотря на то что Фарид вроде как отошел от дел не так давно и кое-какие связи у него остались, все наиболее выгодные подряды проплыли мимо него. Когда в самом конце сезона Фарид с земляками собирался уже отправиться домой, почти ничего не заработав, в Астрахани вдруг объявился Тимирязев и начал искать людей на долгий найм. Разумеется, Фарид воспринял его предложение как манну небесную – уж больно туго у артельщиков обстояли дела дома. Выторговав согласие не слишком опытного в таких делах профессора на выплату аванса, они с облегчением и даже радостью нанялись к нему на три года. Тем более что плыть предстояло мимо их Балыкши и они успевали передать деньги семьям.

К середине октября практически обустроились. Изб поставили всего девять: восемь у подножия холма, а одну почти у вершины – там Тимирязев велел обустроить метеостанцию, следить за которой и снимать показания всех шести ее приборов, от термометра и осадкомера до анемометра и гигрометра, вменялось в обязанность приват-доценту Книппельниху и одному из студентов. Кроме изб, построили конюшню на два десятка лошадей, закупленных у киргизов, и овчарню на отару в сорок пять овец.

В конце октября ударили первые морозы, а спустя две недели Урал встал. Профессор очень надеялся, что до этого времени успеют доставить заказанный им керосин, бумагу и все остальное, но не случилось. Однако отменять запланированные на зимний период занятия со студентами Климент Аркадьевич не стал, хотя теперь занятия проходили либо в сумерках, царивших в избах день напролет, либо при сальных свечах – единственных источниках освещения, которыми смогли закупиться на месте. Драгоценный керосин профессор берег и лампы зажигал только на уроках с учениками из числа нанятых русских и татар. Тех, кто пожелал обучаться грамоте, оказалось пятнадцать человек, и Тимирязев посчитал глупым отказывать себе в возможности подготовить грамотных помощников. По его планам, через год число работников на опытовой станции должно было вплотную подойти к цифре в сто человек, а в сезон и преумножиться, так что образованный персонал очень пригодится. Возились с ними студенты – обучали читать и писать, преподавали счет и основы сельскохозяйственных наук. Тут без света никак было не обойтись. Со студентами же занимались в основном устно. Но при таком соотношении студентов и преподавательского состава и при наличии у последнего свободного времени, которое тратить было не на что, кроме как на просвещение, качество обучения Климента Аркадьевича вполне устраивало. Хотя студенты от таких занятий иногда подвывали и покряхтывали.

А перед самым Рождеством Климент Аркадьевич проснулся от отчаянного визга, донесшегося с другого края их небольшого поселка, оттуда, где были устроены конюшня и овчарня. Он вскочил, трясущимися руками натянул одежду, накинул тулуп и выскочил наружу. Следом бросился и квартировавший с ним в одной избе Книппельних, который чуть замешкался, надевая очки. У самого-то Тимирязева зрение было идеальное, и увиденная картина заставили профессора замереть на месте. Ворота конюшни были распахнуты, жердь, запирающая ограду вокруг оной, скинута наземь. А довольно далеко за околицей маячил не слишком быстро, поскольку его гнали прямо по снежной целине, но неуклонно удаляющийся табунок – все их два десятка лошадей. Вдобавок к тому из точно так же распахнутой овчарни несколько кривоногих и одетых в потрепанные халаты человек торопливо выгоняли овец.

Из остолбенения Климента Аркадьевича вывел срывающийся голос приват-доцента:

– Профессор, ну что же вы, стреляйте!

– А-а? Что?

– Ну у вас же есть револьвер! – напомнил Книппельних. – Стреляйте!

Климент Аркадьевич заполошно взмахнул руками и кинулся в избу. Револьвер ему вручил помощник великого князя Викентий Зиновьевич, весьма деятельный господин, оказавший немалую помощь в подготовке к отъезду. Содействовать в снаряжении экспедиции его высочество повелел Канарееву уже после второй встречи с Тимирязевым и Мичуриным. И с того момента фигура, одетая в безупречный, даже несколько щегольской костюм из английского твида, постоянно была заметна где-нибудь неподалеку от профессора. Кстати, ничем, кроме как его присутствием, Тимирязев не мог объяснить то, как быстро разрешились проблемы, например, с выделением вагонов для погрузки имущества экспедиции или с быстрой закупкой семян и рассады. Так вот именно Викентий Зиновьевич и вручил ему перед отъездом большой четырехлинейный револьвер системы «Смит и Вессон», а на отговорку профессора, что он-де никогда такого оружия в руках не держал и обращаться с ним не умеет, только усмехнулся и в несколько движений показал, что и как с револьвером делать: «Вот, это же, видите, довольно просто. Потренируйтесь по дороге. Все равно делать будет особо нечего. А едете вы в места глухие – мало ли что…» – «Вы что же, милостивый государь, – возмутился Климент Аркадьевич, – думаете, что я буду стрелять в людей?! Да никогда! Я – ученый, а не какой-то там жандарм, и…» – «Ну, ежели не стрелять в людей, так попугать пригодится. Да и не только люди там опасные. Другие угрозы есть. Скажем, волки. Хотя люди, конечно, куда как опаснее, – усмехнулся помощник великого князя и почти насильно сунул револьвер Тимирязеву. – Берите». Пришлось взять, хотя потренироваться по дороге профессор так и не удосужился. А по приезде сюда и вовсе времени не было.

Так что, когда Тимирязев, ругаясь под нос, извлек из задвинутого в угол чемодана злополучный револьвер и выскочил наружу, он еще с минуту нелепо дергал железяку и жал на всякие крючки, кнопки и просто непонятные выступы, пытаясь вспомнить, что там делал Канареев, прежде чем револьвер в руках грохнул, выкинув клуб сизого дыма. На его счастье – и на счастье тех, кто стоял в этот момент рядом с профессором, да и тех, кто вступил в схватку с похитителями, тоже, – пуля ушла почти вертикально вверх.

– Их ты! – охнул кто-то за спиной.

Профессор оглянулся. Рядом стоял татарин-кашевар, самый старый и самый тихий во всей нанятой артели, и оторопело пялился на него. А вернее, на револьвер в его руках. Нет, огнестрельное оружие уже давно нигде на просторах Российской империи не было в новинку и уж тем более в диковинку, однако о том, что оно может быть не только в виде ружья или винтовки, а еще вот таким компактным, кое-кто не знал. И для татарина, пусть и весьма преклонного возраста, но, похоже, всю жизнь прожившего в глухом ауле и лишь недавно в первый раз отъехавшего от него более чем на несколько верст, это тоже оказалось неожиданностью. А может, он просто испугался.

– Ну вот, другое дело! – Голос Книппельниха вывел профессора из легкого ступора, в который его вверг факт собственноручной стрельбы из револьвера. – Побежали.

Тимирязев перевел взгляд на околицу. Табун уже скрылся из виду, а вот те налетчики, которые занимались отарой и до сего момента успешно отбивались от сбежавшихся жителей, отгоняя их конями и ногайками, услышав выстрел, бросили овец и, вскочив на своих низкорослых лошадок, пустились наутек. Так что овец удалось отстоять. Всех, кроме двух, коих в суматохе ненароком прибили. Но это за убыток профессор не посчитал, поскольку овцы и так приобретались скорее на мясо, ну и еще чтобы заиметь практический опыт содержания отары в этой местности, – разводить здесь Тимирязев планировал мериносов или каракульскую породу. А вот потеря табуна нанесла сильный удар по его планам. Как теперь проводить весенние полевые работы? Привлечь казаков не представлялось возможным – в ту пору, коя является предпочтительной для сева, им свои поля обрабатывать надобно. Денег же оставалось не слишком много – если снова покупать лошадей, может не хватить на что-нибудь другое.

Подъесаул, за которым профессор послал сразу после налета, прискакал к вечеру.

– Кони меченые? – сразу спросил он, едва войдя в горницу и боднув злым взглядом красный угол, где отсутствовали привычные образа. В остальных избах они были, хотя и дешевые, бумажные, а в своей Климент Аркадьевич как-то этим не озаботился, а когда подъесаул ему на это указал, выяснилось, что уже поздно – запас икон в маленькой станичной церквушке у батюшки кончился, новые обещались подвезти только к Рождеству или даже позже. Впрочем, профессор не считал это таким уж недостатком и даже слегка, тайком гордился своей прогрессивностью. Нет, как и любой русский, он был крещеный, но, как любой образованный и широко мыслящий человек, в Бога верить давно перестал, а служителей церкви почитал за нахлебников и мракобесов.

– Э-э, что? – не понял сразу Климент Аркадьевич.

– Меченые, меченые, – отозвался Фарид, с утра безвылазно сидевший в избе ученых. – Вот клеймо. – Он протянул кусок кожи. – Ваш же кузнец ставил.

Профессор недоуменно покосился на татарина. Таких тонкостей хозяйствования он не отслеживал.

– Тогда добре. – Лицо подъесаула разгладилось. – Отыщем. Погоды навроде должны стоять спокойные, далеко не уйдут. Куды им с табуном-то? Завтра с утра и выйдем.

– Э-э, я был бы очень благодарен, – заулыбался Тимирязев, у которого после этих слов от сердца отлегло. – И, господин подъесаул, я был бы очень признателен, если б вы смогли выделить нам для охраны нескольких казаков во избежание повторения подобных случаев.

Подъесаул, прищурившись, окинул профессора взглядом:

– Да выделить-то можно. Отчего ж не выделить-то. Токмо, – он сдвинул папаху набок и почесал за ухом, – кто ж этим за просто так заниматься будет? Мы, чай, не драгуны, у нас дом, хозяйство, оно забот да пригляда требует. А ныне не война, чтобы казака обязывать хозяйство бросить да другим делом заняться.

– Но позвольте, я думал… – Профессор запнулся. Представление о правах и обязанностях казаков он имел довольно смутное, к тому же у него внезапно возникло опасение, что, если начать ругаться, подъесаул может выставить счет и за то, что пойдет со своими людьми за похитителями лошадей. Он же, в конце концов, не полицмейстер, призванный это делать по долгу службы. – Хорошо, я согласен. Буду платить по… по… по пятнадцать копеек в день.

– Вот и ладно. – Усы подъесаула разошлись в довольной улыбке. – Пока одного из своих орлов у вас оставлю, а как вернемся с табуном – казачат буду присылать.

– Казачат? Но позвольте, – возмущенно начал Тимирязев, – я не…

– Не боись, прохвессор, ребята опытные. С оружием. А что молодые – так никто из казаков за столько денег тебя охранять не согласится. Да и пару собак тебе пришлю. Негоже без собак-то… И что казачата – не бойся. Мне твой гонец рассказал, что киргизы, после того как ты пальнул, сразу в бега ударились. А казачата сумеют не только в воздух пальнуть, а и по супостату.

Украденный табун пригнали через четыре дня. Аккурат наутро после Рождества. Климент Аркадьевич слегка расчувствовался из-за такого служебного рвения и наградил подъесаула и четверых казаков, участвовавших в возвращении, двадцатью рублями. Все равно это обошлось намного дешевле, чем заново покупать лошадей. К тому же табун увеличился еще на четыре лошади, правда совершенно заморенных – потому-то, наверное, казаки их себе и не забрали. Одну из них татары тут же забили, пока сама не издохла, и пустили на заготовки для праздничного стола – уже через пять дней должен был наступить новый, 1884 год. И что-то он принесет?..

Глава 6

Глава 6

– Значит, тройки?

– Да, – кивнул я.

Сидевшие передо мной трое членов моего штаба переглянулись. Штабс-ротмистр нахмурился:

– Что-то мне это напоминает, Алексей Александрович… – Он прищелкнул пальцами. – А-а, ну как же, управление сатрапиями в государстве Ахеменидов. Там тоже назначался сатрап, который был главой провинции, но не имел права собирать налоги и не командовал войсками, а также отдельно сборщик налогов и отдельно командующий войсками.

– Похоже, – усмехнулся я, слегка позавидовав эрудиции штабс-ротмистра. Все-таки классическое гуманитарное образование, и в XXI веке остающееся основой в большинстве элитных школ, особенным образом организует мозги. А что оно дает более слабую математическую и естественно-научную базу – не беда, зато аналитические и управленческие способности развивает очень заметно. – Итак, что я думаю, – продолжил я. – Кандидатами в руководители проектов я вижу в первую очередь отставных армейских офицеров из бедного дворянства и разночинцев. То есть тех, кто едва перебивается на пенсии. Люди это по большей части закаленные, много повидавшие, помотавшиеся по таким дырам, что их более ничем испугать невозможно. А те деньги, что мы им предлагаем, окажутся для них неплохим подспорьем. Да и лестно им будет поработать на самого́ великого князя.

– Так ведь пьют, – коротко обозначил проблему Курилицин, блеснув очками.

Я вздохнул:

– Будем отбирать. Совсем непьющих, как я думаю, среди них нет. Но и пить можно по-разному. К тому же надобно искать не только среди них, но и где только можно. Среди приказчиков, служащих по Горному ведомству, и так далее. Главное, чтобы имелся опыт самостоятельной работы и принятия решений. Нам-то и надобно пока десяток, ну полтора.

Курилицин молча кивнул и заскрипел пером – похоже, уже набрасывал свои предложения.

– Что же касается казначеев, то тут база более размытая и скромная…

– Среди почтовиков можно поискать, – подал голос Кац. – Они тоже дело с деньгами имеют.

Курилицин молча покосился на Якова Соломоновича. К тому, что он работает рука об руку с действующим жандармом, полковник Генерального штаба в отставке и потомственный дворянин в шестом поколении уже привык. А вот то, что рядом с ним сидит осужденный на двадцать лет тюрьмы да к тому же в настоящий момент все еще вроде как отбывающий наказание преступник, его пока напрягало. Но Кац действительно себя показал отлично. Ему была поставлена задача искать деньги – и найти как можно больше. И за те три месяца, что Кац работал на меня, ему удалось консолидировать бюджет объемом почти в два и три четверти миллиона рублей! Сумасшедшая сумма по нынешним временам. Но я опасался, что и их не хватит. К тому же большая часть этих денег являлась кредитами. Вернее, должна была явиться, поскольку кредитные средства в размере двух с лишним миллионов рублей были уже обговорены, но пока не взяты.

– Ну а откуда брать тех, кого вы определили как контролеров?

– Я думаю, пока из студентов.

– Из студентов?! – Удивление моего штаба было необычайно единодушным.

– Ну да, из студентов или из недавних выпускников, пока не нашедших хорошего места. – Я улыбнулся. – Ну сами посудите. Число проверяющих можно множить бесконечно. И все одно, гарантировать, что не будут воровать, невозможно. К тому же проверяющие, конечно, нужны, но более того мне нужны как раз руководители проектов. В первую голову они. И казначеи тоже. Здесь же очень удобная позиция, чтобы обучиться и первому, и второму. Ну а функции контроля они будут исполнять дополнительно и негласно – мол, в обучение молодежь даем, посмотреть, как опытные люди дела делают. А у молодых опять же стимул повнимательнее в дела вникать будет. И свою значимость они при этом будут чувствовать. – Я замолчал.

Трое моих соратников некоторое время тоже сидели молча, обдумывая мои слова, а затем Кац удовлетворенно кивнул:

– А что, подходит. Во всяком случае, если кто запьет – телеграмму дать вполне смогут. Только в таком случае их контролерами лучше не называть. Скорее помощниками или там младшими столоначальниками. Подумать надо…

– Вот и отлично, подумаем. Тем более что как назвать – это самая меньшая из проблем. А у нас их еще много, – подытожил я. – Перейдем к следующему пункту. Со штатами своих служб определились?

Ответом были три кивка и переданные мне папки. Я их быстро просмотрел. В принципе, содержание я знал уже наизусть, поскольку над штатным расписанием и конкретными кандидатурами мы с каждым из троих работали уже почти полтора месяца. С начала сентября. И последнее обсуждение этого вопроса с Курилициным у меня состоялось не далее как четыре дня назад. Но мало ли…

– Что ж, отлично, утверждаю. – Я отложил папки. – Мефодий Степанович, а что там у нас с ремонтом общежития?

– После Нового года начнем ремонт, Алексей Александрович. Но все равно это будет временное решение. Чтобы обустроить все, как вы сказали, надобно будет покупать землю и строить самим.

Это был как раз один из проектов, которыми предстояло заняться тем самым тройкам. После памятного обеда с купцами, когда я показал уже закрытые патентами практически во всех странах образцы новых товаров широкого потребления – кнопок, застежек-«молний», пробок и скрепок, – в долю со мной пожелали вступить двенадцать купцов, сразу уловивших, какой будет на эти товары спрос. Однако я сообщил господам купцам и заводчикам, что потребую от них участия в благотворительном Обществе вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей и что на означенные цели господа должны будут выделять не менее трети полученной прибыли. Это заставило моих будущих партнеров призадуматься, но не надолго. Уж больно доходы ожидались крупные. Так что все согласились с ограничением или, вернее, благонравным начинанием. Мне же это было нужно для того, чтобы создать резерв кадров для своих проектов. Нет, я и так тягал людей откуда только можно, но в связи с этим у меня возникло некоторое опасение, что, выдергивая талантливого человека из привычной, уже обустроенной жизни, я могу некоторым образом нарушить его дальнейшее развитие и не дать ему превратиться в того корифея науки или инженерного дела, каковым он стал бы, не появись я в этом времени. Конечно, тех, о ком знал, я старался либо не трогать, либо всячески им помогать. Но кого я знал-то? Попов, Мосин, Менделеев, Барановский, еще слышал о Шухове, Вернадском и Боткине. С последним был уже знаком, хотя тот ли это Боткин, именем которого назван гепатит, уточнить так и не удосужился. И вот как раз поэтому я и решил ковать себе кадры, не руша карьеру будущим корифеям (ну, по возможности), а готовя других. Тем более что этих «других» я собирался набрать в той среде, из которой без моего благотворительного проекта никаких корифеев самостоятельно выйти не могло. Пацанва с заводских окраин, дети бедных крестьян, сезонных рабочих, шахтеров, переселенцев и так далее… Жить в процессе учебы они должны были несколько иначе, чем остальные студенты. Вернее, совсем иначе. Во-первых, я намеревался создать… пионерскую организацию. Ну, не пионерскую, конечно, и даже не скаутскую, но что-то вроде. Тем более никаких пионеров и скаутов в это время еще и в помине не было. Я перебрал несколько вариантов названия и остановился на «сакмагонах». Слово, может, и не по-русски звучит, но я в детстве прочитал отличную книжку «Эхо Непрядвы» Владимира Возовикова, главный герой которой был как раз воеводой этих сакмагонов. А ныне, когда я размышлял, каким образом отвлечь энергию подростков от всяческой революционной дребедени, мне пришла в голову мысль, как одним выстрелом убить даже не трех, а нескольких зайцев… Ну как же – сакмагонские дозоры!

Союз сакмагонских дозоров. Во-первых, мы создаем некий идеологический полюс, способный отвратить взгляды хотя бы некоторой части молодежи (на то, что удастся отвратить всех, у меня надежд не было) от революцинных идей и направить к идеям национальным. То есть появляется некая иная идеология. Ну, не совсем иная – русофилы и почвенники здесь есть, и довольно активны, – но иным образом оформленная и закрепленная. К тому же овеществленная не в пространных рассуждениях и заумном философствовании, а в очень привлекательных для молодежи вещах – тусовках, походах, песнях и всяком таком.

Во-вторых, работа в сакмагонских дозорах займет свободное время студентов заботой и обучением молодежи школьного возраста, а не спорами о путях осуществления социальной революции. То есть времени у них на революционную деятельность также не будет.

В-третьих, эта работа даст тем, кого я уже изначально видел в роли своего кадрового резерва, навыки руководства и управления коллективом.

Было еще и в-четвертых, и в-пятых, и в-шестых… а если подумать, можно увеличивать этот перечень бесконечно. Тем более что ограничиваться Россией я не собирался. Хотя идеологическую подложку у меня будет разрабатывать Дмитрий Иванович Иловайский[12], о чем я уже имел с ним беседу, в процессе которой он пришел в восторг от моей идеи. Ее основным ядром станет даже не столько конкретная русская история, сколько вообще противостояние «цивилизация – варварство». То есть сакмагоны – охранители границ цивилизации против варварства. Даст Бог, на всю Европу движение сакмагонов распространим, а то и далее. Скауты-то мировым движением стали. Мы чем хуже? Форма, атрибутика, ритуалы – с этим я помогу, пионерское детство забыть еще не успел. Так вот, для того чтобы ребята были способны исполнять обязанность мастеров-сакмагонов (а что тут голову ломать, возьмем уже привычные ранги) и старших дозора с требуемым уровнем эффективности, им нужно создать тренировочную базу и условия для работы. Ничего этого в выкупленном мною под общежитие доме не было.

– Займемся этим, Мефодий Степанович, непременно, – пообещал я. – А насчет руководителя программы еще не думали?

– Есть несколько кандидатов, – отозвался Курилицин. – Тоже из числа бывших офицеров. Я представлю.

– Хорошо. А проект ремонта как, согласован?

– Да, все как вы сказали. Комнаты на шесть – восемь человек. Туалеты и умывальные комнаты на каждом этаже, водяное отопление на все здание. На первом этаже столовая, кухня, читальня и спортивный зал с тяжестями. Во дворе еще тяжести, турники и брусья. А также баня и лыжный сарай. Селить опять же предусматривается, как вы сказали, по одному человеку с факультета в комнату. То есть инженер, химик, биолог, финансист или там инженер, оптик, геолог, юрист. Инженеров будем набирать более всего, – пояснил Курилицин остальным.

– А правила внутреннего распорядка еще не прикидывали?

– Это я думаю поручить кандидатам на должность коменданта. Заодно посмотрим, на что человек настроен. А то некоторые слишком много вольности дают, а другие – наоборот, так гайки завернуть пытаются, что люди от них куда ни попадя кидаются. В ту же «Народную волю», например.

Я усмехнулся:

– Ну, в народовольцы отнюдь не из-за закрученных гаек шли. Но я понял, что вы имели в виду. Отлично, так и поступим. Только потом покажите мне, что они вам напишут. И окончательный выбор буду делать тоже я сам. Закончите отбор на четырех – пяти кандидатах и приведите их ко мне на беседу. Тут ошибиться никак нельзя. Если все пойдет как хочется, мы такие общежития скоро и в других городах открывать будем. А их коменданты станут в нашем первом практику проходить, чтобы не запороли чего. Нам ведь толковые специалисты надобны, а не пламенные революционеры.

И все присутствующие обменялись усмешками.

В принципе, шанс на то, что все пойдет так, как я планировал, был. И немалый. Я ведь рассчитывал не только на идеологическую обработку и контроль со стороны персонала (а задачу присматривать за мальчишками я собирался возложить не на одного лишь коменданта – на нем будет все замыкаться, – но и на поварих, истопника и остальную обслугу), а еще и на то, что на нужные мне цели будет работать и обычная человеческая благодарность. Сироты и мальчишки из бедных семей получат ведь не кусок хлеба Христа ради, а профессию, причем хлебную, да еще и почти гарантированное рабочее место. Если закончат обучение. Если – потому что я не собирался держать в этой программе бездельников. Право на проживание в общежитии и питание за мой счет получат только те, кто будет учиться. Причем хорошо. Нет, я понимал, что мальчишки, посещавшие церковно-приходские школы, в первое время будут заметно отставать от выпускников классических гимназий, коим по действующим ныне правилам одним и было разрешено поступать в университет. Поэтому в первый год им будет послабление. Но за год они должны подтянуться. И уже со второго года обучения всем, кто не способен осилить программу не более чем с одним «удовлетворительно», грозит оказаться на улице. А с третьего проходной оценкой станет считаться уже «хорошо». Так что если учитывать, что поступать в университет и институты эти ребята должны по моему личному именному прошению (иначе их как не окончивших классическую гимназию никто не возьмет), то вылет из моей программы будет означать для них не только лишение бесплатного питания и проживания, но еще и невозможность продолжить образование. То есть мотивация для того, чтобы учиться, у них – ого-го!

– Что по подбору людей для сего проекта?

– Только начали, – снова отозвался Курилицин. Штабс-ротмистр молча кивнул. – Некому было подбирать. Но по университету и институту инженеров путей сообщения уже кандидатуры есть. А первоначальный отбор думаем возложить на студентов. На тех, что из глубинки. Все одно на лето домой поедут – пущай и поищут кого посмышленей. Да и поднатаскают за лето. А в августе пошлем человек трех-четырех проверить, кого отобрали. Кого возьмем – за тех заплатим, а кого нет – увы.

– И во сколько голову оцениваете? – усмехнулся я, но Курилицин ответил серьезно:

– Репетиторство господам студентам приносит максимум десять рублей в месяц, чаще же в разы ниже… Вот и заплатим за каждого, кого отберем, по червонцу. Ежели кто двух или там пятерых подготовит – неплохое подспорье выйдет.

– Эк ты сказанул, – улыбнулся Канареев. – Пятерых…

– Так ведь не бестолковых балбесов обучать будут, – все так же серьезно сказал Мефодий Степанович. – Та ребятня сама должна за такой шанс зубами уцепиться, ежели не дураки. А дураков нам не надобно.

Я молча кивнул. Все так.

– Как там с подбором кураторов на зарубежные стажировки?

– У меня все готово, – тут же откликнулся Курилицин. – Все кандидатуры на проверке у Викентия Зиновьевича. Тем более что там две трети – бывшие жандармы.

– Семерых уже проверили, двое отсеялись, – в свою очередь доложил штабс-ротмистр. – С остальными пока работаем.

– А почему отсеялись? – уточнил я.

– Вороваты оказались, – коротко доложил Канареев. – Но для первых двух групп, кои вы собираетесь отправить в ближайшее время, кандидатуры уже есть. Завтра представлю для беседы.

– Хорошо. Что еще?

– Вот, – Курилицин раскрыл папку и передал мне листок, – ежемесячный доклад по изобретателям. Ежели мне будет позволено высказать свое мнение, то более всего меня впечатлил только один. Некто Федор Блинов. Из крестьян.

– И чем же он вас так впечатлил, Мефодий Степанович? – слегка расслабившись, усмехнулся я.

– Настырностью, – сказал как отрубил Курилицин. – И неуемностью.

– А что он изобрел?

– Ну, в привилегии это называется… – Мефодий Степанович водрузил на нос только что снятые очки и, взяв положенный передо мной лист, прочитал: – «Вагон особого устройства с бесконечными рельсами для перевозки грузов по шоссейным и проселочным дорогам».

Я несколько мгновений вдумывался в эту фразу, а затем до меня дошло, и я резко подался вперед. Оп-па! Неужели гусеничный транспорт изобрели в России? Никогда бы не подумал! Или снова открываем уже открытое? Ладно, главное – привилегия у нас есть.

– Привилегия только российская или?..

– Российская, – улыбнулся Курилицин. – Откуда у крестьянина деньги на международные? Да и не думал он об этом.

– Так, Викентий Зиновьевич, озадачьте юриста, пусть прошерстит иностранные патенты, есть ли схожие и насколько. Если есть возможность, пусть готовит регистрацию. А вам, Мефодий Степанович, большое спасибо. А я-то все голову ломал по поводу экскаваторов…

Трое моих помощников многозначительно переглянулись – мол, еще одно незнакомое слово сорвалось с уст его высочества, так-так… Все трое уже давно пасли меня и думали, что я этого не замечаю. Но с этим словом у них – пролет. Экскаваторы уже вовсю существуют, хотя в России еще не слишком распространены. У нас по-прежнему главная сила по перемещению грунта – мужик с лопатой и носилками. С тачкой, в лучшем случае. Вот только эти экскаваторы почти все на железнодорожном ходу. То есть такие платформы с установленными на них паровой машиной и стрелой с ковшом. И я ломал голову над тем, как запустить в дело идею с гусеничным движителем, но так, чтобы она исходила не от меня – и без того за мной целый шлейф всяких новшеств тянется, хотя я и пытался объяснить каждое изобретение неким житейским образом и каждое в отдельности объяснение, даже на мой придирчивый взгляд, было вполне приемлемым. Но когда изобретений слишком много, это уже не сработает. А тут такой подарок – мужик, самородок, из глубинки… наверное.

– Откуда он?

– Из Саратовской губернии.

– И этот свой вагон уже построил?

Курилицин пожал плечами:

– Нет еще вроде как. Я туда человечка отправил – должен посмотреть. Но по слухам, строит с тысяча восемьсот восемьдесят первого года.

– Хорошо. Если этот ваш человечек Блинова найдет, пусть присмотрится и пригласит его ко мне. А вы пока подберите ему пару помощников – инженера, механика, может, еще кого. Если договоримся – войду в долю, нет – просто купим патент. Хотя… – Я задумался. – Коли такой настырный – лучше бы договориться. Значит, способен при минимальной поддержке довести идею до реального воплощения… Ладно, посмотрим. Еще что есть, господа?

Курилицин и Канареев молча качнули головами, а Кац не выдержал и пробурчал:

– Ну вот, снова непредвиденные расходы, а кому деньги на это искать?

– Тогда более вас не задерживаю, – подытожил я наше совещание.

Все трое встали и, коротко поклонившись, вышли из кабинета.

У нас уже сложились некоторые традиции, одной из них было то, что сразу после совещания нашего мозгового центра ни один из его членов не оставался, чтобы переговорить со мной наедине. Мол, друг от друга у нас никаких секретов нет, если что требуется обсудить – милости прошу на общем совещании. Сразу после подобных совещаний Канареев возвращался к себе, в жандармское управление, Курилицин ехал в свой старый кабинет в Главном штабе, который ему снова выделили по моей личной просьбе (просто там был доступ к архивам и личным делам, коим Мефодий Степанович беззастенчиво пользовался), а привезенный из Кронштадта на паровом катере и в закрытой карете Кац оставался в доме дожидаться, пока его не отправят обратно. Обратно он обычно возвращался вместе со мной, поскольку я регулярно наведывался в Кронштадт, и не столько на военно-морскую базу – общение с моряками я пока старался ограничивать, – сколько к Попову и к отцу Иоанну.

Ограничение моего общения с моряками было вызвано вовсе не боязнью ответственности, а… боязнью разоблачения. Что бы там ни говорили после, к настоящему времени великий князь Алексей Александрович был опытным и боевым морским офицером. Может, уже слегка расслабившимся, но в свое время понюхавшим пороху, хлебнувшим соленой воды из нескольких океанов, побывавшим и в Африке, и в Америке, и в Китае и потому прекрасно разбирающимся в морском деле. А в любом деле, не говоря уж о таком специфическом, как морское, всегда есть и свой сленг, и свои традиции, к тому же столь долгая служба великого князя во флоте должна была породить и множество знакомств, несомненно обремененных и множеством совместных историй, пережитых приключений, долгих разговоров во время вахт. Я же из всего этого не знал ничего. Поэтому разоблачить меня людям, ранее близко знакомым с великим князем, было раз плюнуть. А людей таких хватало в двух группах современного мне российского общества – в свете, общение с которым я уже ограничил, и среди моряков.

С моряками все было не так просто. В принципе, самым разумным было бы, сославшись на плохое состояние здоровья, подать в отставку и уехать куда-нибудь, где великого князя никто не знает. Но туда, где я собирался найти деньги для своих глобальных проектов, можно было попасть только на корабле. Да и в той войне, которая должна была разразиться через каких-то двадцать лет, флоту предстояло сыграть ключевую роль. И я не видел никого, кто сумел бы подготовить его к этой роли лучше, чем я… Так что вмешательства во флотские дела мне было не избежать. И я к тому усиленно готовился, обложившись всякими справочниками и морскими руководствами. Начинать пришлось с парусного такелажа – век паруса в военном флоте уже уходил, но пока еще не ушел до конца. Даже новейшие броненосные крейсера, еще только строящиеся на наших верфях, продолжали нести на мачтах комплект парусов, и всю службу великий князь провел в тени этих белых крыльев кораблей… Разумеется, таким факультативным способом я мог постичь только небольшую толику необходимой мне информации. Наработать минимальный опыт, чтобы более-менее свободно оперировать заученными терминами, мне было негде, да и проблему взаимоотношений с офицерами это не решало. Значит, необходимо было каким-то образом замотивировать серьезные изменения привычек и наклонностей князя, причем без потери авторитета и возможностей влияния на ситуацию, но с объяснением, почему я, уже выздоровев, по-прежнему сторонюсь светской жизни и нос не кажу на военно-морской базе.

Единственной убедительной причиной изменения повседневных привычек человека высшего света, которую я смог придумать, было обращение к Богу. Над этой легендой я и работал изо всех сил. Достаточно сказать, что за последние три месяца я совершил паломничество уже по трем десяткам монастырей. Даже поездка в Москву была официально замотивирована как посещение Троице-Сергиевой лавры и Свято-Донского монастыря. Все остальное – встречи с московским купечеством, с Тимирязевым, Мичуриным, поездка в Тулу, отправка экспедиции в станицу Магнитную – осуществлялось «попутно». А протоиерей отец Иоанн официально считался моим духовником, что немало способствовало поднятию и его собственного авторитета в церковной среде. У прихожан он и так им пользовался, причем безоговорочно. Кстати, очень интересный дядька – страстный, искренний, такому начинаешь верить даже вопреки собственным установкам.

Я, как и большинство тех, кто вырос в советское время, к религии относился не слишком позитивно. Впрочем, на такое отношение не только советское время повлияло, но и постсоветское в немалой степени тоже. А как, скажите, относиться к организации, которая проповедует чистоту помыслов и спасение души, а сама вовсю гонит в страну импортный алкоголь и табачные изделия, поскольку выбила у государства право поставлять сии продукты беспошлинно или с минимальной пошлиной? А именно этим наша церковь во времена перестройки и правления Борьки-алкоголика и занималась. Потом, правда, она вроде как от этого отошла и даже подобную практику осудила, но как говорится в известном анекдоте, осадочек-то остался. Да и современные мне батюшки в массе своей ярым благочестием не отличались, предпочитая подходить к работе как к набору бюрократических процедур, а к храмам как к отданным им в пользование объектам малого бизнеса.

Но отец Иоанн внезапно открыл мне и другую церковь. Ту, каковой она должна быть… В результате я не так давно поймал себя на мысли, что моя игра на публику мало-помалу начинает становиться и не совсем игрой.

В Кронштадте я бывал почитай каждую неделю, а оттуда по всему флоту и Военно-морскому ведомству, по дворцам и светским салонам кругами расходились слухи о том, что генерал-адмирал и великий князь Алексей Романов, блестящий офицер, светский лев и изрядный бабник, сильно изменился…

– Алексей Александрович, к вам Месмахер.

Я выплыл из своих мыслей и, поднявшись из-за стола, двинулся навстречу архитектору:

– Добрый день, Максимилиан Егорович. Чем порадуете?

Месмахер пожал мою протянутую руку и, перехватив торчащую под мышкой большую папку с рисунками и чертежами, уже привычно поинтересовался:

– В угловую гостиную пойдем, Алексей Александрович?

Там находился самый большой – если не считать обеденного – в особняке стол, на котором было удобно раскладывать эскизы.

– Да-да, конечно…

– Вот, ваше высочество, все исправил, как вы сказали.

Я наклонился над разложенными чертежами. Месмахер продолжал:

– Как вы и желали, проект переделан под водяное отопление. Предусмотрены здание флотского детского приюта со спортивным и фехтовальным залами, а также конюшня и каретный сарай. В здании, примыкающем к крылу личных покоев, – несколько жилых апартаментов, крытый переход от этого крыла ведет в большой трехэтажный корпус, который, по вашей просьбе, спроектирован как присутственное место.

Я молча кивал, слушая Максимилиана Егоровича. Мой дворец, строительство которого финансировалось Дворцовым ведомством, претерпел по сравнению с первоначальным проектом, вчерне одобренным еще тем Алексеем Романовым, значительные изменения. Во-первых, общие площади увеличились в три раза. Во-вторых, из дворца светского льва и принца крови комплекс функционально преобразился в штаб-квартиру крупной корпорации, расположенную в каком-нибудь опасном месте и потому включающую в себя, кроме помещений под офисы и службы, казармы охраны, арсенал, тренажерные залы и хорошо защищенные апартаменты для размещения высшего руководства. В качестве казарм выступали как раз помещения флотского детского приюта – из первого набора я планировал полностью сформировать свою службу охраны. Для этого через несколько лет, когда я уже совершенно осяду в стране, нужно будет увеличить штат находящегося в моем прямом подчинении Гвардейского флотского экипажа, то есть добавить ему еще одну роту, которая и будет расквартирована в этих казармах. А приют к тому моменту переедет в новое здание. Построю. Ну, если все пойдет по плану…

Внешний стиль оформления дворца я менять не стал, и он напоминал романтические замки средневековой Франции.

– Что ж, Максимилиан Егорович, на мой взгляд, вы учли все мои пожелания. Как скоро вы намерены начать строительство?

– Это зависит от того, когда Дворцовое ведомство выделит деньги на стройку, – развел руками Месмахер, – а согласно тому, что я смог узнать, выделение денег планируется не ранее восемьдесят пятого года. – Архитектор украдкой вздохнул, но, когда вновь заговорил, голос его звучал довольно бодро: – Впрочем, я буду дорабатывать проект. Я уже понял, что ваше высочество желает оснастить дворец самыми передовыми устройствами и механизмами, так что я еще раз затребую всю информацию на сей счет, и если что-то привлечет мое внимание – немедленно внесу изменения и доложу вам.

Я задумался. Тысяча восемьсот восемьдесят пятый… да еще строить и украшать будут года три-четыре… Что ж, раньше 90-х мне он и не понадобится. Скорее даже и в 90-х не понадобится. Все одно по большей части буду торчать либо в Магнитогорске, либо… за морем. Ключевые моменты своих планов я пока боялся озвучивать даже мысленно. А вот позже…

Распрощавшись с архитектором, я пообедал вместе с Кацем, обсудив с ним заодно кое-какие финансовые дела, а затем отправился в порт, где для меня еще с утра был приготовлен паровой катер для поездки в Кронштадт. Каца привезли на этот катер в закрытой карете, впрочем, я до причала добирался в похожем экипаже, да еще и бронированном. Ну, слегка. Ибо к опасностям покушения на свою особу относился весьма серьезно. Так что днище и стенки кареты были усилены железными вставками, а в дверь вделано толстое стекло. Бронированным оно не было – не существовало пока такой технологии, – но пулю из револьвера Смита и Вессона заметно ослабляло, а также препятствовало возможности закинуть бомбу внутрь кареты. Вообще, надо бы положить начало автопрому. Даймлер и Бенц как раз где-то в это время должны были запатентовать свой автомобиль… Эх, будь у меня время и деньги, как много можно было бы сделать! Автомобили, авиация, да здесь еще даже кинематографа нет! Но и с временем, и с деньгами у меня пока было напряженно, поэтому пришлось расставить приоритеты и сосредоточиться на двух направлениях – флот и промышленное развитие. И на это времени не хватало-то! А о деньгах я уже не говорю. К тому же приоритет – не главное. Даст Бог, позднее и этим займемся…

До Кронштадта мы добрались за полтора часа. Можно было и быстрее, но у меня что-то разболелась голова. Несмотря на то что я уже считай выздоровел, а трость таскал больше для того, чтобы демонстрировать окружающим свою «немощь» и тем расширить себе свободу маневра, мое самочувствие по-прежнему оставляло желать лучшего. Регулярно болела голова, после завтрака я мучился изжогой, утром слегка опухали суставы рук. Да и в целом сохранялось ощущение нездоровья, которое я, по зрелом размышлении, отнес к рассогласованию между телом и сознанием. Хотя с момента моего «попадания» в тело Алексея Романова прошло уже почти полгода. Это что же, я теперь здесь все оставшееся время буду себя так чувствовать? Гадство!

Впрочем, вопреки всем известному утверждению насчет здорового тела и здорового духа, главным все-таки является дух. А вернее – воля. Бетховен вон, став глухим, все равно продолжал сочинять музыку. А сколько молодых и пышущих здоровьем людей, по существу, спустили свою жизнь в унитаз, обидевшись на весь свет и перестав бороться? Или промотали ее в пьянках, лени и ожиданиях того, что вот-вот случится что-нибудь такое, из-за чего они сразу же станут богатыми и знаменитыми. Нет, господа, с человеком по большей части случается только какое-нибудь дерьмо. А успех в жизни надо делать самому, выгрызать его зубами, надрывая жилы. Ведь даже к шансу на удачу надобно быть готовым. Потому что если ты не готов, окажется, что это был не твой шанс. Мой школьный приятель Димка четыре года ходил в Дом пионеров учиться французскому языку. Ух как он ненавидел этот кружок, в который его запихнула мама! Ох как он завидовал нам, пацанам, играющим во дворе или уматывающим на рыбалку в тот момент, когда ему надо было плестись на урок! И зачем ему этот проклятый французский сдался?! Ведь всем же понятно, что жизнь у нас в СССР устроена так, что во Францию он не попадет НИКОГДА. Плохо ли это, хорошо – не важно, нас оно, в общем-то, особенно не напрягало, нам и так неплохо жилось, просто жизнь такова, и все. Так что французский Димке тогда нужен был как собаке пятая нога… Но именно благодаря пусть и не очень хорошему знанию французского он смог одним из первых получить работу в только что открытой российской «дочке» крупнейшего французского банка «BNP Paribas» и к моменту моего исчезновения из начала XXI века был уже в шаге от вхождения в члены совета директоров головного банка. Жизнь изменилась, и он с помощью когда-то вроде бы совершенно бесполезных знаний сумел поймать свой шанс, который в ином случае просто был бы не его шансом. Ой, верно говорится, что бесполезных знаний и умений не бывает. Чем больше наберешь – тем больше шансов станут твоими… А из числа тех, кто тогда бегал на рыбалку, поймать свой шанс смог один только я. Остальные растолстели, пристрастились к пиву и привыкли по вечерам на кухне ругать олигархов, правительство, евреев, масонов и еще тучу всех, кто обязательно наворовал и теперь не дает народу нормально жить. Причем эти нехорошие люди одновременно с тем, что не дают народу нормально жить в России, еще и скрываются за границей. Как это можно делать одновременно – не представляю. И вообще, если тебе не нравится твоя жизнь, не ищи тех, кто, возможно, как-то и виноват в том, что она такая. Уж от твоей ругани она точно не изменится. Просто возьми и измени ее сам. Хотя… можно продолжать тратить время на ругань и на выискивание причин тому, что изменить свою жизнь у тебя никогда не получится. Это куда легче…

В Андреевском соборе уже шла вечерняя служба. Я тихонько вошел в храм и встал сбоку, в полутемной арке. Мое появление в этом храме для большинства прихожан уже было привычным, поэтому я удостоился всего трех-четырех взглядов. Службу вел отец Иоанн, оттого храм был набит битком. Люди молились истово, осеняя себя крестным знамением так, что во лбу, после того как они касались его собранными в щепоть пальцами, оставались заметные вмятинки. И тут меня пробрало, как никогда до сих пор. На глаза навернулись слезы. Я стоял и… молился. Губы шептали молитвы, которые я несколько месяцев назад выучил, всерьез собираясь всего лишь напустить туману и разыграть операцию прикрытия, а в голове метался вопль: «Господи! Спаси и сохрани! Но не меня, а все, что я тут затеваю. Не дай рухнуть надеждам на то, что удастся избежать стольких смертей. Не попусти лукавым обрушить мир православный и ввергнуть его в пучину войн и страданий. Дай нам, верным тебе, возможность воспрянуть духом. Ведь на волоске ж все висит! Если завтра меня какой-нибудь бомбист на клочки разорвет или просто сумасшедшим объявят и в дурку упекут – все посыпется. Экспедиция Тимирязева просто вымрет. Об успешной работе Мосина тоже можно будет забыть. Меня в его покровители записали, и если я помру – ему это припомнят. И Попову тоже. И Общество воспомоществования сиротам псу под хвост пойдет. Все, все, что я успел начать, всего лишь начать за эти полгода, на волоске держится. Дай мне возможность хотя бы начать по-настоящему. Удержи руку убийц! Не дай помереть от слабости здоровья! Позволь остаться в силе и при возможностях! Не оставь удачей! Не потому прошу, что жить хочу – да наплевать на это и забыть! Дело хочу сделать! Ведь явил же ты мне высшую благодать свою, дал возможность понять, зачем я вообще на свет появился, к какой задаче меня вся жизнь готовила, так не оставь и сейчас своей милостью! А уж я справлюсь…»

Глава 7

Глава 7

Зал заседаний Морского технического комитета выглядел впечатляюще. Впрочем, в это время присутственные места вообще оформляли с размахом. Не то что в мое – даже на метро уже экономят…

Сегодня я впервые появился в здании Военно-морского ведомства. Судя по докладам Канареева, необходимое мнение, оправдывающее мое изменившееся поведение, частью которого могло быть то, что я перестану узнавать давних знакомых или не буду поддерживать разговоры о прежних похождениях и случившихся со мной и моими знакомыми историях, уже было в общих чертах сформировано. А для того, чтобы оно сложилось окончательно, требовались уже мои собственные поступки.

Сегодняшнее заседание было вызвано необходимостью рассмотреть итоги воплощения в жизнь программы, принятой по итогам деятельности Особой комиссии под председательством великого князя Алексея Александровича, каковая комиссия, в свою очередь, была создана во исполнение решения Особого совещания, состоявшегося еще в августе 1881 года. В нем участвовали военный министр Ванновский, управляющий Морским министерством Пещуров и Гирс, руководивший Министерством иностранных дел вместо все еще числившегося тогда министром престарелого Горчакова. А также еще некоторое количество высокопоставленных лиц. По существу, то совещание было бенефисом великого князя Алексея Романова в роли руководителя российского флота. И потому он принимал крайне деятельное участие в разработке двадцатилетней кораблестроительной программы, выполнение которой и должно было начаться с этого, 1883 года… Ну, хотя бы на начальном этапе принимал, пока не охладел и не вернулся к светским развлечениям. Так что игнорировать это заседание я никак не мог. Тем более все уже было готово к тому, чтобы аккуратно приступить к вхождению в среду морских офицеров. Термины, начиная с названий бегучего такелажа и кончая «малым боцманским загибом» и «загибом Петра Великого», выучены. Нужные слухи распущены. Подготовка завершена – осталось появиться на сцене самому и отыграть хотя бы без грубых ошибок.

Заседание шло своим чередом. Я сидел во главе стола и ловил на себе заинтересованные взгляды всех присутствующих. Еще бы – почитай первое появление на людях. Нет, если подходить строго, то на людях я уже появлялся. В Кронштадте, на молебнах, на тезоименитстве брата-государя[13], но большинство присутствующих видели меня после болезни впервые. Да и те, кто меня навещал, – например, адмиралы Шестаков, Чихачев и пара других – наблюдали лежавшую в постели развалину, то и дело теряющую сознание (в основном, конечно, вследствие невозможности ответить на некоторые вопросы или поддержать разговор на затронутую тему).

Я молча выслушивал доклады, прикидывая, как перейти к запланированному бенефису. Его сценарий уже был мною разработан достаточно детально. Ибо мало было всего лишь продемонстрировать изменившуюся модель поведения великого князя. Нет, это было бы слишком простым действием. А отличие хорошего управленца в первую очередь как раз и заключается в умении планировать и осуществлять действия, которые одновременно решают несколько задач. Меня же многие считали именно хорошим управленцем. Даже очень хорошим. И потому я должен был еще и показать окружающим изменившуюся расстановку сил в само́м Военно-морском ведомстве, поскольку, чтобы сделать с флотом то, что я замыслил, надобно было вернуть себе возможности управления им. Формально они у меня были. Но ведь и Борька-алкоголик формально оставался нашим президентом до самой своей отставки, а вот кто рулил страной реально… Здесь дела обстояли почти так же. Реальные нити управления морским ведомством из рук генерал-адмирала уже почти уплыли. Впрочем, при полном его попустительстве – другие у него образовались интересы по большей части… Так вот, я собирался это изменить. Тем более повод для моего многопланового бенефиса был в прямом и переносном смысле железным: строительство новейшего броненосного крейсера «Дмитрий Донской». Вот уж многострадальный корабль оказался… Нет, я в своей жизни с маразмом встречался регулярно – и в советское время, и позже, но такого припомнить не мог. И отчего так, мне было совершенно непонятно. Ведь однотипный «Владимир Мономах», заложенный на пять месяцев позже, уже вовсю ходил по морям. Этим летом он, например, совершил представительское плавание в Копенгаген, конвоируя императорскую яхту «Держава». В то время как корпус «Дмитрия Донского» только в августе спустили на воду, и достраивать его надо было в лучшем случае еще не менее года. И ведь не скажешь, что именно казнокрадство тому причиной, хотя моментом господа казнокрады воспользовались по полной программе…

Так что, когда кандидат на публичную порку, дородный мужчина с роскошными брылями и наголо обритой головой, закончил доклад, я выдержал короткую паузу и, слегка подавшись вперед, задал вопрос:

– Когда должно было закончиться строительство крейсера «Дмитрий Донской»?

Присутствующие переглянулись. А я замер. Все должно было решиться сейчас. Ибо этот бенефис я разрабатывал лично, очень осторожно пользуясь услугами Канареева и Курилицина даже для сбора сведений. Соратникам своим я доверял в достаточной мере, но попытка привлечь их к разработке плана означала бы, что перед ними не великий князь Алексей Романов, а непонятно кто, ни хрена не разбирающийся в морском деле и ничего не знающий о военно-морской службе. Я же пока не был готов открыть перед ними свою главную тайну – у них уже и так накопилось ко мне множество вопросов по моему поведению и привычкам. Оставалось надеяться, что я их достаточно замотивировал для того, чтобы они держали свои подозрения глубоко в себе. В конце концов, не каждому предлагается шанс стать, причем не по блату, а по праву, одним из влиятельнейших людей страны, а возможно, и всей Европы (в это время считай и мира), да еще и обладателем миллионного состояния в придачу. И при этом не разворовать, не ослабить, а, наоборот, заметно усилить родную страну. Даст Бог, этого хватит, чтобы обеспечить их верность… ну, на каком-то этапе хотя бы.

– Э-э-э… – заблеял брылястый, – э-э, я уже докладывал вашему императорскому высочеству, что задержка с передачей флоту крейсера связана с объективными причинами.

– Какими?

– Э-э… это все изложено в моей докладной, которую вы изволили высочайше утвердить.

Я обвел взглядом присутствующих. Все неотрывно смотрели на меня. Некоторые скучающе, иные озадаченно, кое-кто этак верноподданнически, но большинство с неким внезапно вспыхнувшим интересом.

Я шумно вздохнул и пошевелил тростью.

– Господа, – тихо начал я, – как вы знаете, не так давно я сильно расшибся. Да так, что едва не стал инвалидом, а то и вовсе мог упокоиться с миром… Тогда, лежа на смертном одре в ожидании судьбы, которую мне уготовил Господь, я о многом передумал… – Тут я сделал паузу и держал ее долго, очень долго, так что кое-кто из присутствующих не выдержал и попытался украдкой протереть лоб или лысину крахмальными белыми платочками. – И теперь я считаю случившееся со мной предупреждением. Божеским предупреждением. Предупреждением мне как члену царствующего дома, ниспосланным, дабы наставить меня на путь истинный – напомнить о долге, какой несут все Романовы перед Господом нашим и народом. – Я гордо выпрямился и обвел всех тяжелым взглядом. Уж что-то, а это я всегда умел. – А посему, господа, отныне вы можете забыть о том, что я делал ранее как генерал-адмирал. С сегодняшнего дня все будет по-другому. Так, как повелевает мне долг офицера и члена правящей фамилии, отвечающего за страну перед Богом и народом русским. – Я снова обвел взглядом присутствующих.

На лицах – все та же озадаченность, недоумение, испуг, но в глазах двоих-троих я заметил радость и даже азарт. Так, стоит взять их на заметку. Похоже, эти люди готовы работать. Посмотрим, посмотрим…

– Итак, господа, – продолжил я спустя пару минут, когда некоторое возбуждение, вызванное моими последними словами, немного улеглось, – начать я хотел бы с того, чтобы мне вновь была представлена докладная о причинах, по которым столь затянулся срок передачи флоту крейсера «Дмитрий Донской». Причем мне нужны не отговорки, а конкретные факты: почему, кто в этом виноват, какие меры приняты для того, чтобы подобное более не повторилось. То есть все четко и конкретно, с фамилиями и предложениями по конфискации имущества и срокам каторги для виновных… – Я упер взгляд в мгновенно побледневшего брылястого и тихо закончил: – Ну или с указанием, кого следует повесить. Вам понятно?

– Э-э-э, ваше императорское высочество, я бы попросил…

– Вам что, непонятно? – все так же тихо оборвал я брылястого.

– Э-э… – Он осекся.

Я поднял взгляд на замершего на стуле у двери Дмитрия.

– Лейтенант Нессельроде, пригласите штабс-ротмистра Канареева, пожалуйста. Он должен ожидать в приемной.

Мой адъютант и секретарь молча выскользнул за дверь. А в зале поднялся взволнованный шум.

– Неслыханно…

– Жандармы здесь…

– Чудовищно…

– Нарушение всех и всяческих традиций…

В этот момент двери снова распахнулись, и на пороге вырос штабс-ротмистр.

– Викентий Зиновьевич, – негромко обратился я к нему, – я бы попросил вас провести расследование, связанное с растратой средств Военно-морского ведомства и с саботажем в его стенах. Начать вы должны с обыска кабинета и личного сейфа вот этого господина. Кроме того, я надеюсь, что вы также проведете обыск в его квартире, в квартирах его родственников, его любовницы и его подельников…

– Ва-ва-ваше императорское высочество, – брылястый рухнул на колени, – не погубите! Христом Богом молю! Отслужу! Бога молить за вас…

– Действуйте, штабс-ротмистр, – холодно бросил я.

Когда спустя пять минут брылястого на подгибающихся ногах вывели из зала заседаний, я снова обвел собрание тяжелым взглядом.

– Господа, – по-прежнему тихо заговорил я, – я не Господь Бог, а всего лишь человек. Я могу оказаться несправедливым к кому-то, я могу что-то упустить, не заметить, забыть. Но! У Российского императорского флота будут нужные ему корабли. И они будут укомплектованы в необходимой мере обученными экипажами. Если для этого потребуется приставить к каждому морскому офицеру по жандарму – я сделаю это. – Я обвел взглядом присутствующих и… не встретил ни одного понимающего. Даже те, кому, вероятно, пришлось по душе, что всем известный казнокрад получил по заслугам, весьма не одобряли мое обращение в жандармское ведомство. Каста, блин… И деваться некуда. Других нет. Только этих перевоспитывать. – Но я, – продолжил я спустя минуту, – все-таки надеюсь на то, что этого не потребуется и главной моей обязанностью вскоре станет чествование и награждение тех, кто обеспечил российскому флоту нужные ему корабли, причем точно и в срок или даже быстрее, чем уговорено, но не за счет потери качества. И тех, кто научил подчиненных ему моряков умело управлять этими кораблями, метко поражать цели и совершать дальние походы, дабы гордо нести флаг России на всех морях и океанах планеты. Отставание в качестве флота привело Россию к позору поражения в Крымской войне и в значительной мере утере результатов побед русского солдата в последней русско-турецкой[14]. Побед, оплаченных кровью русских солдат, матросов и офицеров. Более такого быть не должно.

– Но позвольте, ваше императорское высочество, это что же, вы собираетесь бросить вызов английскому флоту? – удивленно вскинулся адмирал Чихачев. – Но мы не имеем для этого ни достаточного финансирования, ни необходимых инженерных кадров, ни достаточных кораблестроительных мощностей. Да что там говорить, если мы до сих пор даже паровые машины для наших кораблей закупаем у англичан!

– Благодарю вас, адмирал, – улыбнулся я, – вот это конкретный разговор, которого я и хотел. – Я демонстративно распахнул блокнот и взял в руку карандаш. – Итак, какое финансирование вы бы хотели? Каким образом вы предлагаете решить вопрос с получением необходимых инженерных кадров? И что вас не устраивает в отношении наших кораблестроительных мощностей?

Адмирал Чихачев сморщил лоб и огладил бороду.

– Прошу меня простить, ваше императорское высочество, но я пока не готов дать ответ на заданные вами вопросы. Не готов… Все, что сегодня произошло, было столь неожиданно для всех нас. Да-с, очень неожиданно. Но я рад, что вы, ваше императорское высочество, продемонстрировали нам, сколь резко усилился в вас интерес к нуждам флота. Клянусь, большинство из нас, морских офицеров, пребывает сейчас в радостном возбуждении. Мы питаем надежду, что многие наши предложения, уже ранее выносившиеся на рассмотрение Военно-морского ведомства и отвергнутые как раз по причине недостаточного финансирования либо… – адмирал сердито тряхнул бородой, – вследствие того, что господа из морского ведомства не могли найти им подобных у тех, кого они считают более развитыми и цивилизованными народами… будут вновь рассмотрены и приняты к исполнению, что может обеспечить нашему флоту приоритет над многими иностранными флотами.

– Приоритет меня не интересует, адмирал, – мягко прервал я его. – То есть приоритет сам по себе. Мне нужны ваши предложения о том, как усилить российский флот, чтобы даже Владычица морей сто раз подумала, прежде чем ввязываться с ним в схватку. Нет, я не наивный романтик и понимаю, что нам никогда не достичь паритета с Британией. У нас действительно меньше денег, меньше производственные мощности и техническая база. Да и континентальное расположение нашей державы всегда будет заставлять ее направлять основные усилия на развитие и оснащение армии. Но сделать так, чтобы те же англичане никогда бы не рискнули вступить в схватку с равным по силе русским кораблем, справедливо опасаясь неминуемого поражения вследствие гораздо лучшей выучки русского экипажа, чтобы победа даже более сильной английской эскадры над русской обошлась ей неоправданно дорого, чтобы перед англичанами всегда маячил выбор: уничтожить российский флот, но лишиться большей части своего и остаться беззащитными перед другими врагами либо отступить, – мы просто обязаны. И именно этого я буду требовать от вас.

В зале установилась тишина. Я молча смотрел на ошеломленных присутствующих. Похоже, их пробрало. Что ж, новая ипостась генерал-адмирала (которого они знали как облупленного и давно перестали учитывать в каких бы то ни было расчетах, оставляя ему хоть и незавидную, но необременительную роль вешалки для морского мундира, потому что флот в его глазах был хоть и славным, но прошлым, а настоящее и будущее виделось лишь на паркете светских салонов и в любимом им Париже) впервые показала зубки. Да, милые мои, а то ли еще будет…

Я оперся на трость и, скорчив страдальческую гримасу, встал с кресла.

– Встретимся через месяц, господа. Жду ваших предложений. Причем четких: что предлагается, зачем, какой ожидается результат и в какие сроки, примерные расходы и так далее.

Уже спускаясь по ступеням к карете, я поймал восхищенный взгляд Димы. Похоже, мне все удалось. Если уж моего адъютанта и секретаря так пробрало…

На следующий день весь Санкт-Петербург гудел от слухов о том, что вчера произошло на заседании Морского технического комитета. Оценки деятельности наконец-то выздоровевшего генерал-адмирала разнились от восторженных до «он настоящий сумасшедший». За день мне попытались нанести с десяток визитов, но я принял только младшего брата Павла. Остальным было сказано, что «великий князь молится в домашней часовне». Впрочем, я действительно весь день проторчал там. Вот только молился я недолго – бо́льшую часть времени просто работал. Но младшего брата не принять было невозможно – не говоря уж о том, что это был родной брат, из всей моей семьи он оказался самым религиозным. Ну с кем мне еще общаться после всего, что обо мне теперь говорили, как не с Павлом? Хотя он, как и все Романовы, служил и уже пребывал в чине ротмистра гвардии… Именно во время его визита мы с ним и помолились. А затем он со слезами на глазах высказал мне, как счастлив моим обращением к Господу, ибо отныне у него появился лишний повод гордиться старшим братом. Честно признаться, после его посещения настроение у меня сильно испортилось. Ненавижу врать! Но надо было держаться.

Попытки прорваться ко мне продолжались три дня подряд. А на четвертый пришел вызов из Аничкова дворца. Меня желал видеть старший брат и государь Российский Александр III. А Зимний он отчего-то не любил.

На подъезде к Аничкову меня охватила легкая дрожь. Мне предстояло еще одно испытание: разговор с человеком, который знал меня с младенчества. Нет, мы не спали с ним в одной комнате, не делились поздними вечерами сокровенными тайнами, не лазили по чужим дворам, не бегали вместе на рыбалку, и даже учителя у нас были разные. Но это был мой старший брат, знавший меня все тридцать три с лишним года моей жизни, видевший меня не раз, не два и даже не сотню, а десятки тысяч раз, обсуждавший со мной множество тем, привыкший к моим жестам, мимике, типичным реакциям, манере смеяться и шутить. И как мне с ним говорить?.. Более того, говорить мне с ним предстояло уже без всяких ссылок на плохое самочувствие и пошатнувшееся здоровье. Хотя теоретически подобный вариант выхода из совсем уж двусмысленного положения сохранялся, но он был крайне нежелателен. Ибо я собирался вскорости отпроситься у императора в дальнее путешествие, играющее ключевое значение для моих планов. А не до конца выздоровевшего он меня вряд ли отпустит…

Ясное дело, по ступеням Аничкова дворца я поднимался, едва справляясь с нервной дрожью.

Государь принял меня в своем кабинете. Облапив, строго поинтересовался:

– Здоров?

Я кивнул:

– Да, государь.

– Ты это брось, Лешка! – громыхнул Александр. – Я тебе в первую голову брат, а государь уже после.

– Нет, государь, – упрямо произнес я. Вот еще, сейчас мне воспоминаний о детских годах недоставало. Слава богу, наша с ним маменька преставилась, а то бы уже давно меня раскусила. Это еще счастье, что брат все время проводит за городом, в Гатчине, Петергофе и Царском Селе, так что до сего момента мы почти и не встречались. – Нет, государь. Ты в первую голову государь мне и всему народу русскому, Богом на царство помазанный, а уж потом мне брат. И я о том теперь помню и помнить буду. И свою судьбу в том вижу, чтобы быть тебе перед Богом и людьми первой опорой. И тебе, и детям твоим, кои, даст Бог, случится это еще не скоро, после тебя по Божьему велению трон займут.

Похоже, эта речь стала для Александра большой неожиданностью. Но я бы не сказал, что она ему так уж не понравилась.

– Да, поменялся ты, Лешка, – качнул головой его величество после долгой паузы. – Ну да и ладно… – И опять замолчал. Похоже, мой горячий спич сломал все его планы относительно нашей встречи и сейчас он пребывал в некоторой растерянности. – Тут ведь вот какое дело… – Император погладил бороду, бросил на меня испытующий взгляд – а ну как у братца совсем крыша съехала и с ним ни о чем разговаривать нельзя? – но потом все-таки решился: – Бунге[15] мне насчет тебя сильно выговаривал.

Я старательно улыбнулся, что изрядно ободрило его величество.

– У нас же, сам знаешь, и так казна дырявая, все еще никак от турецкой войны не очухаемся, а тут твои экзерциции.

– Это какие же? – сыграл я легкое недоумение.

– Да все. Но особливо то, что ты какую-то морскую пехоту напридумывал. Ты еще какую-нибудь речную или озерную изобрети!

Ага, отлично. Значит, мы будем обсуждать не мое здоровье и душевное состояние и не те сплетни, что гуляли обо мне по Петербургу в последнее время, а мою докладную записку и мои требования по изменению бюджета Военно-морского ведомства на 1884 год.

– Так то не я, то еще наш с тобой великий предок изобрел – Петр Великий! – усмехнулся я.

Его величество озадаченно воззрился на меня:

– Как это?

Я раскрыл папку, которую держал в руках как раз на случай, если удастся перевести беседу на обсуждение важных вопросов (не очень-то я на это рассчитывал, но подготовился), ну или для переключения темы беседы, и положил перед Александром изрядно пожелтевший лист, найденный для меня в архиве Правительствующего сената Российской империи. Почему он оказался именно в этом архиве, я не знал, однако отыскали его именно там. Причем этот архив был третьим по счету, где искали. В архиве Адмиралтейства обнаружились лишь документы со ссылками на этот указ.

– Вот изволь, государь, приказ об учреждении Морского полка от шестнадцатого ноября тысяча семьсот пятого года. И собственноручная подпись на нем.

Брат некоторое время рассматривал пожелтевший лист, потом отложил его в сторону.

– И что? – спросил он. – Петр колокола с церквей повелел снимать да на пушки переливать. Что ж нам теперь, так же делать? Или, может, бороды рубить, как он? – Его величество покосился на свою роскошную окладистую бороду, перевел взгляд на мою. – Это ж с себя начать придется, Лешка. – И он весело расхохотался.

Я выждал несколько секунд, а затем присоединился к брату.

– Ну, с бородами, я думаю, нам идти по стопам государя-реформатора не стоит, – отсмеявшись, продолжил я, – а вот с Морским полком я бы ему последовал. Морская пехота у всех великих держав имеется. И не только. У тех же САСШ, например, хотя флот у них не в пример меньше нашего. Полезный вид войск, брат, точно тебе говорю.

– И в чем же его полезность-то?

– Во многом, брат. Ныне у нас в морских крепостях гарнизона почитай и нет. Только артиллеристы да обслуга флотская. А гарнизон нужен. Опять же разве помешают нам войска, специально обученные десанту? Вспомни турецкую войну, брат.

Император помрачнел.

– Да и на кораблях не мешало бы иметь вооруженную команду, пусть и подчиняющуюся капитану, но формально не входящую в состав экипажа. На случай всяких непредвиденных обстоятельств. Или, скажем, того же абордажа. Мы вон специальные корабли строим, кои можно быстро вооружить и использовать в качестве вспомогательных крейсеров для беспокойства английской торговли. А призовые команды для них в случае чего с бору по сосенке собирать? Или тех же моряков из экипажа в них ставить? Так два-три приза – и наш крейсер без команды останется.

Брат задумался. Я выдержал паузу и снова заговорил:

– Причем, заметьте, ваше императорское величество, по большому счету Морского полка нет только по недоразумению, ибо никакой следующий император указ Петра Великого не отменил – чинуши-бюрократы постарались тихой сапой. Это ж выходит, что у нас крапивное семя даже императорские указы по своему разумению отменять может?

Вот тут Александра проняло. Он насупился, бросил взгляд на пожелтевший листок с петровским указом и мотнул головой:

– Ладно, быть по сему! Делай свой Морской полк…

– Не мой, брат, – государя Петра, – уточнил я.

Он нервно махнул рукой:

– Полк – делай! Но с остальным-то что? Ты ж столько всего в своей записке навыдумывал. И испытательную лабораторию, и увеличение числа снарядов на пробные стрельбы, и эти… как их? Фотографические камеры? Этак мы из-за твоего флота страну по миру пустим.

– Брат мой и государь, – терпеливо начал я, – неужто ты полагаешь, что я, подавая эти предложения в бюджет будущего года, все хорошенько не обмыслил? Вот послушай, я тебе расскажу занятную историю со строительством только одного корабля, каковой еще и не достроен. Это крейсер «Дмитрий Донской», я с его постройкой только четыре дня назад на расширенном заседании Морского технического комитета разбирался. Так жандармов привлекать пришлось. Стапельную сборку сего корабля начали еще три года назад, десятого сентября тысяча восемьсот восьмидесятого года. Но не успели закрепить первые листы стали, как кому-то в Морском техническом комитете пришло в голову нагрузить корабль еще и миноноской. И бывший тогда генерал-адмиралом Константин Николаевич[16] сему не воспрепятствовал.

– Так я тебя потому и сделал генерал-адмиралом, чтобы ты на флоте порядок навел, – пробурчал государь, слегка помрачнев и снова бросая на меня испытующий взгляд. Видно, припомнил сплетни обо мне, которые по столице уже четвертый день гуляют. Точно же ему доложили – в таком-то гадюшнике, как двор, найдется кому.

– Все верно, сим и занимаюсь, – кивнул я, – но не о том речь. Далее… Уже в декабре тысяча восемьсот восьмидесятого заведующий минной частью на флоте контрадмирал Пилкин, опять же с подачи Константина Николаевича, потребовал, чтобы на строящемся броненосце были установлены в жилой палубе три или четыре неподвижные трубы[17] на стороне. В январе восемьдесят первого управляющий Морским министерством вице-адмирал Пещуров предложил МТК обсудить вопрос об установке на пока еще безымянном корабле вместо намеченных в проекте 203-миллиметровых орудий новых облегченных 229-миллиметровых. Но с мнением Артиллерийского отдела Морского технического комитета в свою очередь уже решительно не согласилось его же Кораблестроительное отделение, которое настаивало даже на замене части 152-миллиметровых орудий на значительно более легкие 107-миллиметровые орудия. Затем в том же январе восемьдесят первого главный инженер-механик флота Соколов обратил внимание на заложенный в проект уже строившегося корабля уклон линии гребного вала в нос. После трехмесячного обсуждения, во время которого было начато строительство второго корабля, «Владимира Мономаха», в апреле решили установить на обоих кораблях постоянные четырехлопастные винты меньшего диаметра, чем двухлопастный, и ликвидировать подъемную конструкцию гребного винта. А спустя неделю, уже седьмого апреля тысяча восемьсот восемьдесят первого года, изменили и установку главных паровых машин. На «Дмитрии Донском» машины оставили по утвержденному в свое время проекту, то есть две машины друг за другом работали на один гребной вал, а на заложенном позже «Владимире Мономахе» их поставили рядом, заново весь корабль перестроив и проект переделав.

– И к чему ты мне это рассказываешь?

– Так отчего все это творится-то, брат? Оттого, что мы, не имея возможности самим все спытать и всяких верхов и слухов из иных государств нахватавшись, мечемся. Это вроде как французы сделали, это – англичане, а вот так немцы у себя во флоте устроили. А как оно все друг с другом согласовывается и действительно ли нам сие нужно либо попусту тратим время и деньги – нам неведомо. А коль будет лаборатория, мы многое сумеем заранее испробовать и уже в новых наших проектах сразу учитывать, а не метаться как угорелые, в уже строящиеся корабли всяческие поправки внося.

– Ну, с лабораторией понятно, а вот десять тысяч рублей, кои ты просишь выделить господину контр-адмиралу Можайскому[18] на его эксперименты…

– И то надобно брат. Опять тебе говорю: обо всем, что предлагаю, много и напряженно думал. И о Можайском, и о Джевецком[19]. Обо всем, что прошу, – думал. Коль доверяешь мне – поддержи.

Государь император сдвинул брови, минуту поразмыслил и нехотя кивнул:

– Ладно, быть по сему. Велю Бунге на все денег сыскать.

– Я еще об одном хочу тебя попросить, брат, – осторожно сказал я, заметив, как братец-государь начал подниматься. Раз уж разговор так славно пошел, почему бы не двинуться чуть дальше, к темам, которые я еще только планировал затронуть? Нет, время, конечно, было, но кто знает, сколько мне придется ловить нужное настроение? А тут вроде бы одно к одному. Попытка – не пытка, не так ли, Лаврентий Павлович?

– Ну, чего еще?

– Тут дело такое… – Я сделал многозначительную паузу. – Нам уже сейчас, государь, не хватает стали для кораблей. От того на казенных предприятиях, кои имеют право только ту сталь использовать, что на российских заводах приобретена, строительство кораблей сильно затягивается. Не дай бог какая поломка, как вон на Ижорском заводе, где у них прокатный стан не так давно поломался, – сразу строительство останавливается. Потому как железа и стали такого качества, которое на корабли идет, в России производится мало. Да и с орудийной сталью тоже не все хорошо.

Государь нахмурился:

– О том я не хуже тебя ведаю. Что ты предлагаешь? Сталь на английских и немецких заводах закупать? Так уже закупаем. Неужто ты хочешь совсем от закупок на наших заводах отказаться? Тому не бывать! Пусть даже английская и немецкая сталь будет лучше и дешевле. Со своего промышленника я еще и налог возьму и тем разницу верну, а немцам да англичанам что отдано – то пропало. Да еще наши промышленники нашим же рабочим жалованье выдают, а те его на рынок да в кабак несут – и опять же их рубли с копейками в казну оборотом да налогом возвращаются, – сердито выговаривал он. – Совсем ты, Лешка, со своим флотом голову потерял…

– Да не о том речь, чтобы у иностранцев металл покупать! – ввернул я, когда его величество слегка утихомирился. – Наоборот. Думаю я в одном деле лично поучаствовать. Завод сталелитейный поднять.

– Чего? – удивился Александр. – Ты?!

– Ну да. На Южном Урале, неподалеку от станицы Магнитной, есть богатое месторождение. Железо там доброе, на нем сейчас Белецкие заводы работают. Только они от рудника далеко, почти в ста верстах, а я думаю прямо на месте завод ставить.

– И что? – слегка ошарашенно переспросил брат.

– Так ведь добираться туда неудобно, – пояснил я. – Глухомань сплошная. Дорогу бы туда проложить железную – иначе никак стройка не получится.

– Тьфу ты! – в сердцах воскликнул Александр. – Опять в расходы вводишь! Этого тебе мало?! – Он потряс моей запиской.

– Это другое, брат, – возразил я. – Завод же я за свой счет строить буду. Да и как построю, тебе от него налоги и иная прибыль пойдет, как ты мне тут и расписал. Может, когда развернемся, и вовсе перестанем сталь у англичан и немцев закупать. Только без железной дороги мне такое дело не осилить.

Брат ругался минут пятнадцать, но затем, воровато оглянувшись, сунул руку за голенище сапога и, достав фляжечку, плоскую и слегка изогнутую так, чтобы плотно прилегала к ноге и не топорщила голенище, отхлебнул из горлышка и перевел дух. Затем отхлебнул еще и махнул рукой:

– Ладно, давай свою бумагу. Ни за что не поверю, что она у тебя уже не заготовлена. Ох, Лешка, какой-то ты стал весь бумажный, после того как с лошади сверзился. Как-то тебя странно о землю приложило…

А у меня засосало под ложечкой. По лезвию ножа хожу… С другой стороны, куда деваться-то? К тому же к Николаю Христиановичу без подписанной государевой рукой бумажки идти – так я эту железную дорогу до морковкина заговения ждать буду. А я планирую в 1885-м уже стройку начать.

– Ну что, всё теперь? – поинтересовался брат, поставив на подсунутой мною записке размашистую подпись.

– Всё. – Я убрал подписанную бумагу в папку, размашисто перекрестился и низко, в пояс, поклонился императору. – Спасибо тебе и храни тебя Бог, брат мой и император.

Александр едва заметно дернулся, но затем махнул рукой:

– Ладно, иди. На Рождество ждем в гости.

Я еще раз поклонился и, выйдя из кабинета, едва не рухнул сразу за порогом. Похоже, получилось… Даст Бог, теперь император будет воспринимать меня по-прежнему своим родным братом, пусть слегка и свихнувшимся на религиозной почве, но при этом ставшим даже более полезным. А это хорошо… очень хорошо!

До своего особняка я добрался уже в сумерках. И, едва войдя в спальню, повалился на кровать не раздеваясь – только сейчас понял, как меня вымотали эти четыре дня. Но черт возьми, у меня получилось! Я прошел два самых главных экзамена. И хотя у меня впереди их еще будет множество, самое главное, что они будут. А раз так – прорвемся! Мы же русские…

Глава 8

Глава 8

– Здравия желаю, ваше императорское высочество!

– Заходи, Степан Осипович, присаживайся.

Я благожелательно указал рукой на диван у стены. Ну не за столом же мне принимать капитана первого ранга Макарова. Легендарная личность! Правда, основные события его жизни я помнил смутно. Он был, ну или считался изобретателем ледокола (правда, после письма Менделеева я уже не был в этом уверен). Полярный исследователь и артиллерист. Командующий Первой тихоокеанской эскадрой в Русско-японскую. Там же и погиб. Однако в настоящее время Степан Осипович был известен как лихой офицер-минер и деятельный военачальник, хотя многими и почитался за выскочку, чрезвычайно любящего себя подать и покрасоваться. Но на планируемую должность он мне подходил как никто другой. Оставалось его уговорить.

– Есть у меня для вас дело, Степан Осипович. Дело новое, незнаемое. Но ежели исполним его толково, нашему флоту помощь от него будет невероятная.

Макаров настороженно повел бородой. Ну еще бы – ему ли не знать, что обычно так уговаривают на какую-нибудь малозначимую береговую должность.

– А заключается дело в том, что я хочу поставить конструирование кораблей и оружия для них не на случайную, а на научную основу…

– Полезный замысел, – осторожно поддакнул Макаров.

– …и в связи с этим на будущий год планирую создать специальную опытовую станцию на Ладожском озере. Для ее организации мне требуется толковый и деятельный руководитель. Такой, как вы. – Я замолчал.

Степан Осипович некоторое время обкатывал мое предложение у себя в голове, затем осторожно спросил:

– Так неужели на это дело целый капитан первого ранга надобен? По моему разумению, тут и лейтенанта достаточно.

– Да, – кивнул я, – может, и достаточно. Ежели все постепенно да потихоньку делать будем. Сначала двумя десятками матросов и двумя механиками с одним минером обойдемся, затем артиллериста туда припишем. Через пару лет гальванер появится. Так, глядишь, через три-четыре года и раскачаемся. А через пять-шесть и что-то путное выйдет. Или не выйдет. Да и ладно, потому что денег из казны на сие начинание почти и не потрачено. – Я сделал паузу и с нажимом произнес: – А мне надобно, чтобы уже через два года путное вышло. Или ранее. И потому мне там нужен человек особенный – разбирающийся, к новому приглядывающийся, авторитетный. Вот я про вас и подумал.

Помимо вышесказанного, дело было еще и в том, что уже следующим летом, как раз когда организация опытовой станции будет идти полным ходом, я собирался покинуть страну как минимум на год, а то и на полтора. Затягивать же с запуском станции мне ой как не хотелось. И кроме Макарова, я не видел никого способного справиться с этой задачей в мое отсутствие.

– А что будет исследовать эта опытовая станция? – после короткого раздумья спросил Степан Осипович.

– Всё, – коротко ответил я. А затем пояснил: – Артиллеристские снаряды и пути повышения их убойного действия, наилучшую их конструкцию для условий длительного хранения без потери боевых качеств, оптимальный состав и способы размещения на корабле брони. Наилучшие двигательные установки для судов. Наилучшие обводы корпуса. Новые системы наведения орудий. Новые системы торпед. Новые системы связи между кораблями в море и кораблей с берегом. Короче, все, что имеет отношение к флоту и повышению его боеспособности.

Макаров замер. Похоже, при этом перечислении он впал в экстаз. Действительно, руководство подобной опытовой станцией сразу же выводило его на передовую научно-технического прогресса. А это, в представлении Степана Осиповича, означало такие карьерные перспективы, что закачаешься.

И он не ошибался. Это и правда означало карьерные перспективы. Во всяком случае, если у меня после моей самой главной авантюры останется во флоте хоть какое-то влияние.

– Но… насколько я знаю, этими вопросами занимаются заводы.

– Какими, Степан Осипович? – Я улыбнулся. – Вот у меня, например, есть такой вопрос по поводу брони. Является ли броневая плита толщиной в шесть дюймов равнозначной по прочности двум броневым плитам толщиной по три дюйма? Или трем по два дюйма? И нельзя ли использовать подобные разнесенные броневые плиты в качестве элементов конструкции корабля, а то и силового набора корпуса? И какой завод этим будет заниматься? Им же деньги зарабатывать надо. А вопросы-то интересные…

Макаров ошарашенно кивнул. Я усмехнулся про себя. Похоже, он уже мой.

– Но я… то есть… Понятно, ваше императорское высочество. – Капитан первого ранга решительно кивнул. – Готов приступить к своим обязанностям немедленно.

– Ну что вы, Степан Осипович, не надо гнать лошадей. Впереди Рождество, а затем и Новый год. Да и деньги на организацию сего предприятия предусмотрены только в бюджете следующего года, а когда они будут выделены – один Бог ведает. Поэтому пока готовьтесь, хорошенько поразмыслите над услышанным – прикиньте штат, определите первоочередные задачи и, очень вас прошу, продумайте, как будете выстраивать сотрудничество с учеными. Вот, ознакомьтесь, я попросил Дмитрия Ивановича Менделеева порекомендовать мне специалистов в разных областях, кои могут оказаться полезными для решения стоящих перед нашей станцией задач. Ну там химиков, металлургов, физиков… – Я протянул ему папку. – А также там есть некоторые мои мысли по сему поводу. Ознакомьтесь и, скажем, к Крещению представьте мне свои соображения. Хотя бы вчерне.

В переданной мною папке были именно прикидки. И перечень вопросов, которыми предстояло заняться различным лабораториям – артиллеристской, торпедной, двигательной и иным, которые еще будут организованы на опытовой станции. У меня самого было что предложить для исследования, и относилось это не только к конструкции орудий, но и, скажем, к наполнению снарядов. В настоящий момент единственным наполнителем снарядов по-прежнему являлся черный порох (ну, если быть точным, разные его модификации); даже пироксилин еще не применялся. Но из курса военной истории в училище я знал, что потом именно пироксилин будут применять в качестве взрывчатки для снаряжения снарядов, а те образцы пироксилина, которые станут использовать русские армия и флот в Русско-японской войне, окажутся жутко гигроскопичными, то есть будут сосать воду из воздуха как губка – и это приведет к тому, что некоторые снаряды вообще не взорвутся, а некоторые взорвутся с гораздо меньшей силой, чем должны. Впрочем, и японская шимоза, являвшаяся модификацией английского мелинита, тоже была не подарок, поскольку при хранении меняла химический состав и становилась очень взрывоопасной. Из-за этого японцы потеряли несколько кораблей, в том числе и свой знаменитый флагман «Микаса». Правда, к сожалению, это произошло уже после окончания Русско-японской войны.

В общем, я был твердо уверен в одном: наилучшим наполнителем для фугасных и бронебойных снарядов российского флота будет тринитротолуол. Недаром тринитротолуол, или по-простому тол, служил основным наполнителем снарядов артиллерии и был самым популярным взрывчатым веществом для производства минно-взрывных работ и снаряжения мин и подрывных зарядов на протяжении обеих мировых войн и долго после них. Значит, и мощности хватает, и хранить достаточно просто, и в производстве не шибко дорог. Известно здесь уже это вещество или нет – я пока не знал, но вроде как название его само по себе являлось формулой. Если что – откроют.

Однако пока я это предложение вносить не собирался. Так же как и идею лейнеров для орудийных стволов. Незачем. До войны еще далеко, и если внедрить новшество сейчас – все вокруг перенять успеют и перевооружатся куда быстрее России. Нет, сначала создадим промышленную базу, отработаем систему принятия на вооружение модернизированных образцов и лишь затем быстро, года за два-три, перевооружим флот. А пока пусть все идет своим чередом…

– Благодарю вас, ваше императорское высочество, – с неким благоговением в голосе отозвался Макаров. – Непременно почитаю и представлю свои соображения.

Проводив каперанга, я уселся за стол и задумался. Время все ускоряло и ускоряло свой бег, и я уже едва удерживался на его загривке. А с другой стороны, когда было иначе-то?

Рождество и Новый год прошли относительно спокойно. Я отстоял вместе с венценосным семейством рождественскую службу и, к своему удивлению, удостоился внимания наследника престола цесаревича Николая. Видеть-то я его уже видел – ничего особенного, худой и голенастый пятнадцатилетний подросток. Может, слегка более избалованный, чем его ровесники, но именно слегка, что, принимая во внимание его статус, было скорее достоинством, чем недостатком. До первой встречи мое отношение к будущему императору было резко негативным. Ну еще бы – такую страну просрал! Урод! Но впервые увидев этого мальчика, я пришел в некоторое замешательство. Как-то не получилось у меня продолжить презирать ребенка. А поразмыслив, я решил выкинуть эту проблему из головы. Других выше крыши! Все одно как-то влиять на племянника в настоящее время мне не светит, потому что это означает самому нарваться на общение с кучей родственников, что немедленно повысит опасность разоблачения даже не в разы, а на порядки.

Но сегодня после всенощной цесаревич сам подошел ко мне и, слегка стесняясь, попросил разрешения посетить новейший боевой корабль российского флота, броненосный крейсер «Владимир Мономах». И чего это его так растащило-то? Вроде Николай никогда не проявлял особого интереса к флоту. Нет, внимание он флоту уделял, но выраженного интереса у него не было. К чему бы?

С цесаревичем договорились на неделю перед Крещением.

А перед Новым годом у меня состоялась еще одна встреча – давно запланированная и необходимая для успешного продвижения моей главной авантюры. Сам факт встречи был необычен для этого времени тем, что неделя между Рождеством и Новым годом считалась праздничной и никаких важных дел в этот период не затевалось. И тем, что встречавшиеся лица уж слишком далеко отстояли друг от друга по статусу. Но мне недосуг было следовать традициям, и в полдень 27 декабря 1883 года Дима доложил мне о прибывших посетителях.

– Здравствуйте, господа, – поприветствовал я вошедших в мой кабинет. – Прошу вас, присаживайтесь.

Четверо довольно молодых людей, одетых в потертые инженерные тужурки, комкая в покрасневших от мороза руках нервно смятые фуражки, неловко разместились на гостевом диване, настороженно глядя на меня.

– Господа, – начал я, когда они наконец расселись, – то, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Могу ли я требовать от вас сохранения сказанного в тайне?

Четверо переглянулись, потом самый старший из приглашенных, коему, однако, на вид было не более тридцати лет, осторожно ответил:

– Несомненно, ваше императорское высочество.

– Что ж, отлично. – Я прошелся по кабинету, забыв ухватить трость. Ну да ладно, все одно эти люди через несколько минут будут знать куда более серьезные вещи, нежели то, что великий князь Алексей Александрович способен спокойно передвигаться без помощи трости. К тому же я в последнее время чувствовал себя все лучше и лучше. То ли молитва помогла, то ли это тело наконец-то сжилось с моим сознанием, но я начал чувствовать себя на реальный биологический возраст, то есть на неполные тридцать четыре года. – Дело в том, господа, что я решил заняться сибирскими приисками, – начал я, испытующе глядя на них, – и хочу устроить там все по самому последнему слову науки и техники.

Сидевшие на диване оживились.

– И потому я предлагаю вам поработать у меня. На добыче золота. Денежным окладом, сами понимаете, не обижу, хотя в первую очередь он будет зависеть от вас. Сумеете наладить добычу более того, что имеем сейчас, – будете получать много, нет – не обессудьте.

Четверо снова переглянулись, а затем старший негромко сказал:

– Это лестное предложение, ваше императорское высочество, но… что значит «более»? Мы не знаем, о каком прииске идет речь, не ведаем, как обстоят дела с содержанием золота в породе, не выработана ли жила, какой способ извлечения металла из породы используется…

– Это понятно, – улыбнулся я. – Но дело в том, что я еще и сам не знаю, на каком именно прииске войти в долю или вообще выкупить оный в собственность. Однако что мне известно абсолютно точно, искать передовые технологии добычи на наших сибирских приисках бесполезно. Основным способом добычи там до сих пор является старатель с лотком, меня же это категорически не устраивает. Поэтому я решил начать с того, чем, возможно, многие бы посчитали необходимым закончить. То есть прежде чем окончательно определиться с прииском, я хочу отправить вас четверых в САСШ и Австралию на тамошние прииски, дабы вы, отобрав среди них наиболее технически оснащенные, изучили организацию работ. И если посчитаете необходимым, уточнили бы, как можно быстро заказать изготовление используемых на приисках машин и механизмов там же, в САСШ, или, скажем, в Великобритании для оборудования подобного механизированного прииска у нас в Сибири. – Тут я улыбнулся. – С учетом, естественно, всех трудностей доставки сих механизмов из САСШ в Сибирь.

Гости снова переглянулись, но я уже видел, что у них в глазах зажегся горячечный огонек. Ну еще бы, эти четверо – двое геологов и двое инженеров-механиков – были отобраны Курилициным из двенадцати кандидатов. И условия отбора я ему задал довольно жесткие. Профессиональные, но не слишком обеспеченные, трудолюбивые, но послушные, способные проявить инициативу, но только в случае, если чувствуют мощную поддержку за спиной. И с незасоренными всяческим революционным мусором мозгами. За это головой отвечал штабс-ротмистр.

– Но, ваше императорское высочество, – снова робко начал все тот же старший, – это, конечно, хорошо, однако прежде чем думать о заказе оборудования и различных технологиях извлечения металла из породы, все равно стоит уточнить геологические особенности прииска. Ибо вполне может оказаться, что содержание металла делает использование машин и механизмов лишенным особого смысла – старатель с лотком принесет больше выгоды…

Я довольно улыбнулся. И честные. Это хорошо.

– Возможно, господа, но я готов рискнуть. И посему решил профинансировать вашу поездку по изучению передового опыта золотодобычи. Если, конечно, мы с вами придем к соглашению и вы подпишете со мной договор.

– А какое содержание положите? – наконец рискнул подать голос второй из присутствующих.

– Ну, на время поездки каждый из вас получит по две тысячи рублей. Но учтите, что вам еще придется оплачивать ваши переезды и проживание в американских и австралийских мотелях и гостиницах. Да и если билетами в ту сторону я вас обеспечу, обратные вам придется покупать за свой счет. С другой стороны, если вы посчитаете нужным устроиться на какой-нибудь прииск и поработать там некоторое время, то я не вижу необходимости вам в этом препятствовать. И естественно, все заработанные деньги останутся в вашем распоряжении.

– А каков срок поездки?

– Это не так существенно, – легкомысленно взмахнул я рукой. – Предполагаю, около года. Однако попрошу вас, если вы остановитесь где-то на срок более двух недель, сообщить мне об этом телеграфом, дабы я мог в случае каких-то изменений в своих планах вызвать вас обратно.

Четверка в очередной раз переглянулась. На лицах замелькали первые робкие улыбки. Нет, деньги ребятам предлагались не слишком большие, но ведь это же была стипендия, а не зарплата. Да и сам факт дальнего путешествия и возможность посмотреть мир привлекали не менее, чем обещание больших доходов.

Я подождал еще пару минут, а затем спросил:

– Итак, каково будет ваше решение?

– Мы согласны, ваше императорское высочество.

– Отлично. – Я снова улыбнулся и, подойдя к столу, нажал на кнопку электрического звонка.

Спустя мгновение на пороге кабинета возник Дима. Я развернулся к гостям:

– В таком случае мой секретарь сейчас проводит вас к стряпчему, у которого вы подпишете договоры о найме ко мне на службу. Сразу же после этого вам выплатят по сто рублей, дабы вы, если испытываете некоторое стеснение в деньгах, смогли решить какие-нибудь неотложные личные проблемы – скажем, отдать долги, – я старательно отвел глаза от старшего, поскольку знал, что тот должен двадцать пять рублей, Канареев вскрыл их подноготную вплоть до предпочитаемого цвета трусов, – оплатить лечение, обновить гардероб, чтобы выглядеть как должно русскому инженеру. На улаживание дел вам дается четыре дня, после чего вы опять прибудете в этот особняк и получите билеты на поезд до Парижа. Там вас встретят и переправят в Лондон, где снабдят деньгами и билетами до Нью-Йорка и Сиднея. Основная сумма выделенных вам денег будет ждать вас уже на месте. Там же, на месте, и определитесь с тем, куда вам разумнее направиться. Советую не торопиться покидать Нью-Йорк и Сидней, а сначала изучить вопрос и потом уже двигаться далее. – Я кивнул Диме и проводил ласковым взглядом возбужденно перешептывающихся инженеров.

Но когда за ними закрылась дверь кабинета, улыбка исчезла с моего лица. Я вздохнул, потер ладонью лоб и подошел к столу. Выдвинув ящик, достал толстую тетрадь и несколько мгновений смотрел на жирно выведенную цифру. Двести двадцать три тысячи сто сорок рублей… Именно столько составляли мои личные расходы с того момента, как я очухался в теле великого князя в этом времени. Именно личные. Общая цифра расходов была куда как существеннее, просто часть их покрывалась из бюджета Военно-морского ведомства, часть была отнесена к Дворцовому, часть проходила по Военному. И эти двести с лишним тысяч рублей были еще не окончательной суммой. Мне в ближайший год предстояло изыскать и истратить по самым скромным подсчетам еще от четырехсот тысяч рублей до миллиона.

Слава богу, Кац действительно оказался настоящим финансовым гением. Он умел находить деньги там, где мне, умудренному знанием о финансовых аферах бурного ХХ века, даже в голову не пришло бы их искать… Впрочем, бо́льшую часть этой суммы составляли взятые в банках кредиты – в основном в заграничных, ибо в Российской империи банки давали деньги под двадцать процентов годовых, а в иностранных можно было получить под шесть… Ну ладно, только с помощью Каца можно было получить под шесть, но все равно процент был куда меньше, чем в России. Всё, как и в моем времени… Хотя, если честно, главной причиной, по которой я пока не занимал деньги в российских банках, был вовсе не большой процент. Просто в отечественных банках мне как члену императорской фамилии взять деньги было легче – до того момента, пока слухи о том, что великий князь Алексей Александрович набрал кредитов и испытывает трудности с их возвращением, не начнут циркулировать, так что мы зарезервировали этот канал на самый последний этап, когда денег потребуется не только много, но и сразу. Ибо в первые два-три года я особенных поступлений от своей авантюры не ждал – все это время мы будем множить и множить долги, а отдавать их начнем лет через десять… в лучшем случае.

На крейсер «Владимир Мономах» мы с цесаревичем прибыли 3 января. Наутро после моего дня рождения. И хотя день рождения в это время не считался особенным праздником – именины были куда более значимыми, – а я к тому же постарался изо всех сил сократить число приглашенных, но два десятка человек принять пришлось. Причем в это число вошло императорское семейство в полном составе. Хотя, насколько мне удалось узнать, на прошлом дне рождения Алексея Романова император не присутствовал – ограничился посылкой поздравления и подарком. Он что, за мной присматривать решил, как за не совсем нормальным родственником? Как бы там ни было, это мероприятие я выдержал вполне достойно. Одним из подтверждений сего явилось то, что по его окончании цесаревич напросился заночевать у меня, чтобы с утра ехать на крейсер. Несмотря на то что дом, который я занимал, был не особо большим, Николаю с охраной и минимальной свитой там место нашлось. И император дал на то согласие.

В итоге, когда вечером после ужина я пробрался в кабинет, чтобы еще немного поработать, мне это не удалось, потому что спустя полчаса дверь тихонько приоткрылась и в щель просунулась голова мальчика.

– Николай! – Я улыбнулся со смешанными чувствами. Все-таки я пока до конца не определился со своим отношением к племяннику. – Заходи. Ты хочешь что-то спросить?

Цесаревич робко просочился внутрь. Ой, чувствуется нерешительность в характере будущего государя – результат воздействия волевого характера моего братца. Совсем зашугал пацана. И ко мне он так настороженно относится, потому что инстинктивно видит во мне копию отца. Я на мгновение задумался. А может, это шанс каким-то образом повлиять на некоторые жизненные установки будущего императора? Характер я ему уже, конечно, не перекрою́, но кое-что сделать смогу. Вероятно. Ладно, попытаемся, а там как Бог даст…

– Да, дядя, – отозвался Николай и, повинуясь моему жесту, уселся в кресло, стоящее у стола.

Я же выдвинул свое, чтобы оказаться не напротив, а рядом с племянником. Психологические установки еще никто не отменял, а расположение двух особей мужского пола друг напротив друга предусматривает либо отношения подчинения, либо конфликт. Мне же в предстоящем разговоре не нужно было ни того, ни другого.

– Отец мне рассказал, что ты собираешься ставить сталелитейный завод на Южном Урале. И мне стало интересно, зачем так далеко? – Тут он запнулся, слегка покраснел, а затем тихонько добавил: – И вообще – зачем?

Я некоторое время молча смотрел на сидящего передо мной подростка. О как! А мальчик-то, оказывается, думать умеет и задавать вопросы. Как же это его так вывернуло, что он в конце концов оказался в подвале Ипатьевского дома, причем вместе со всей своей семьей? Вы только представьте себе: жил человек, работал, старался, пусть где-то ошибался, но итогом его жизни стал расстрел. И расстреляли не только его самого, но и всех, кто был ему дорог, всех, кого он любил, – жену, дочерей, единственного сына. Они все были убиты вместе с ним, на его глазах… Бр-р-р-р! Даже не хочу представлять, что он чувствовал в последние мгновения своей жизни. И тут меня внезапно охватила щемящая жалость к мальчишке, который сидел напротив меня и смотрел ожидающим взглядом.

– Ну… – Я запнулся, протолкнул в горло комок, образовавшийся из-за всех этих промелькнувших в голове мыслей, и продолжил: – Это долгая история. Хочешь услышать?..

В тот вечер мы проговорили долго, часа три, и достаточно сумбурно. И главное, что я вынес из этого разговора, – мальчишка очень одинок. Любимцем отца и матери был его младший брат Георгий, а его самого отец гонял почем зря, частенько пеняя, что хоть он и наследник, но из Жорки толку вышло бы поболее – «уж больно, Никса, ты квелый». Все это способствовало развитию в мальчике неуверенности в себе и замкнутости. Его воспитатель, генерал Данилович, был более царедворцем, чем педагогом, к тому же по рождении Георгия он был назначен и его воспитателем и так же отдалился от первого воспитанника, потакая желаниям государя… Может быть, Николай именно потому впоследствии так безоглядно привязался к Аликс Гессенской, что впервые почувствовал в ком-то равном себе настоящую, искреннюю любовь. Я даже немного устыдился своего решения воспрепятствовать этому браку. Ибо, если это мне удастся, я лишу мальчишку его единственной и самой великой любви. Но иначе было нельзя. Больной ребенок – очень мощный рычаг, причем двойной, поскольку может послужить и в целях дискредитации венценосного отца, и для нелегитимного воздействия на него. Если получится, нельзя оставлять даже малейшего шанса на появление рядом с императором всяких авантюристов типа Распутина. Уж мне-то было прекрасно известно, чем это закончилось… Так что этот подросток искал в общении со своим необычно изменившимся дядей, о котором в последнее время в свете ходило так много слухов, возможность обрести не столько ответы, сколько родственную душу, так же, как он, пораженную страданием, одинокую и ищущую какую-нибудь опору. Например, в Боге. И пусть это желание, скорее всего, даже не осознавалось самим Николаем, я его почувствовал. И, каюсь, попытался им воспользоваться. Почему каюсь? Да просто… ребенок он еще. А с детьми так нельзя.

На крейсер мы прибыли в одиннадцать часов. Там нас уже ждали его командир, капитан первого ранга Тыртов, и Михаил Ильич Кази, начальник над Балтийским заводом.

– Угодно ли вашему императорскому высочеству самому провести экскурсию для цесаревича? – после отданного мне рапорта тихонько спросил Тыртов, покосившись на Николая, который стоял, озираясь, на палубе.

Я с деланым добродушием усмехнулся и махнул рукой:

– Нет уж, сами с Михаилом Ильичом показывайте племяннику свое хозяйство…

Ага, щас, три раза. Что я ему наговорю-то? Нет, кое-что я уже успел изучить. Скажем, чем отличается киль от клотика, представлял… и многое другое тоже. Но стоит мне только открыть рот и начать рассказывать хоть что-то – мореходы меня спалят на раз! А тут, может, и сам чему-то научусь.

Экскурсия действительно вышла очень познавательной, в том числе и для меня. Да еще мне совершенно случайно выпал шанс подтвердить свое зарождающееся реноме человека, озабоченного возрождением мощи флота. Дело в том, что приборы управления на крейсере располагались как-то по-дурацки. Штурвал – на юте, то бишь на корме, как это было в обычае на парусных судах, а машинный телеграф – на переднем мостике. Когда я обратил на это внимание, капитан Тыртов пожаловался, что на «Дмитрии Донском» на передний мостик вынесен и рулевой привод и он уже обращался к адмиралу Шестакову с просьбой сделать то же и на «Владимире Мономахе», но Иван Алексеевич отказал.

– Хм… – Я глубокомысленно наморщил лоб и развернулся к Кази: – Скажите-ка, Михаил Ильич, подобная переделка очень сложна?

– Да, довольно сложна, ваше императорское высочество, – тут же отозвался начальник над Балтийским заводом. – Тут же требуется паровую машину для рулевого привода ставить. Тяги-то рулевые через весь корабль пойдут, никаких сил их просто так ворочать не хватит. На «Дмитрия Донского»-то уже готовый привод поставили, который еще на «Генерал-адмирал» заказывали.

– А чего ж здесь не поставили?

Кази развел руками:

– Да уж больно велик оказался. В обводы не вместился.

Я плюнул. Опять головотяпство! Все вокруг благоговейно молчали – начальство гневается…

– Ладно. Вы вот что, прикиньте насчет привода – поместится ли, сколько времени займет переделка и как делать надобно, своими силами или опять в Англии заказывать.

– А почему в Англии? – обиделся Кази. – Неужели сами не спра…

– Михаил Ильич, – мягко оборвал я насупившегося Кази. – Вы сделайте, как я велю, а потом я приму решение. Мне к лету нужен боеготовый, а не полуразобранный крейсер. А мы еще даже в этом состоянии с его испытаниями не покончили. Как, кстати, вы с полковником Самойловым и штабс-капитаном Кутейниковым программу совместных испытаний подготовили? А то у двух однотипных крейсеров от одного и того же типа только корпус остался, всё остальное перекорежили под предлогом испытаний разной конструкции одних и тех же механизмов и выбора лучших решений. А никакой программы испытаний до сих пор нет. Крейсер летом в дальний поход уйдет – что делать будете?

– Так точно, ваше императорское высочество, – тут же опомнился Кази, – готова программа. Собирался представить сразу после Крещения.

– Вот и представьте, – буркнул я, более играя начальственное недовольство, чем действительно сердясь. – И кстати, надзирать за испытаниями будет капитан первого ранга Макаров. Он ныне начальник флотской опытовой станции, ему и карты в руки. Так что согласуйте с ним. Может быть, какие-то изменения внесет.

С племянником мы распрощались довольно тепло. Я пригласил его еще заезжать в гости, а затем заперся в кабинете и долго черкал бумагу, прикидывая, как и о чем мне с ним говорить на следующей встрече. Начеркал много, однако до конца января Николай более у меня не появился. Зато сдвинулось с места еще одно дело: я наконец выбрал архитектора, который должен был заняться проектированием моего города. Да, именно города, а не только завода. Черт, когда я в мечтах планировал будущий город, главным примером для меня было здание Исторического музея на Красной площади в Москве (он назывался Музеем имени Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича). Поэтому первым, к кому я обратился, был его архитектор Владимир Шервуд. Но он был вынужден мне отказать, поскольку как раз хлопотал на достройке этого самого Исторического музея. Я продолжил поиски, заодно подбирая инженеров, технологов и всех остальных потребных для возведения города людей. А сразу после Сретенья Господня получил от Шервуда письмо, в котором он рекомендовал мне архитектора, работавшего в том же стиле, что и сам Шервуд. То есть башенки, маковки и так далее, что вместе именовалось ложнорусским стилем. Я, конечно, понимал, что для промышленной архитектуры все это сплошные излишества, да и не везде они применимы. Ну да хоть где-нибудь. И вообще, как когда-то говаривал Колька, одно из основных предназначений человека – множить в мире красоту. Так что если можешь – сделай. А кто-то из великих конструкторов утверждал, что надежная и эффективная техника должна быть красивой. То есть отсутствие красоты – показатель и технического несовершенства конструкции. А это означает, что некрасивая техника хуже работает и чаще ломается. Так что мне нужны были и красота, и техническое совершенство.

Вот таким кружным, извилистым путем в моем кабинете и оказался Дмитрий Николаевич Чичагов. С полчаса он рассказывал мне о себе, демонстрировал свои эскизы, а затем я задал ему вопрос, который поверг его в оторопь:

– А скажите-ка, Дмитрий Николаевич, как вы смотрите на то, чтобы построить… город?

Чичагов замер, несколько мгновений ошеломленно хлопал глазами и наконец осторожно переспросил:

– Простите, что, ваше императорское высочество?

– Город, – повторил я. – Причем большой. Тысяч на сорок жителей. А то и больше. И спланировать его я бы хотел так, чтобы он и далее развивался по некоему генеральному плану. Ну, хотя бы пока не наберет тысяч двести жителей.

Чичагов, помолчав некоторое время, осторожно произнес:

– Ну… это можно, конечно, сделать. Но ваше императорское высочество представляет, какие понадобятся расходы?

Я кивнул:

– Да, и пока денег у меня на это нет. На завод я, пожалуй, найду, а вот на город – не скоро. Но планировать считаю необходимым сразу город. Тем более что заводов в нем будет несколько, да и жизнь я в этом городе собираюсь устроить немного по-другому, чем обычно. Вот посмотрите на мои прикидки. – И я вытащил свои корявые наброски.

Чичагов пару минут рассматривал накорябанные мною линии, потом этак застенчиво попросил:

– Не могли бы вы, ваше императорское высочество, пояснить свои идеи?

Я усмехнулся. Ну еще бы. С радостью.

– Это план стандартного жилого квартала. Вот здесь располагается школа, а это жилые комплексы. Четыре Г-образных пятиподъездных и пятиэтажных жилых дома, запитанных на одну котельную, образуют большой двор…

– Вы планируете водяное отопление?

– Да. И котельная одна, для того чтобы связать жителей двора общими финансовыми интересами. Причем эти интересы будут замыкаться не только вокруг котельной. Вот здесь, в центре, спортивные площадки, тут клумбы, столы, то есть во дворе будет общая на четыре дома инфраструктура, которую придется поддерживать самим жителям. И знаете, зачем мне это надо? – Я сделал паузу. Архитектор смотрел на меня несколько озадаченно. – Потому что я планирую создать в городе особую атмосферу сотрудничества. И широко применять самоуправление. С самого низа. Здесь будут избираемые старшие по квартире, потому что изначально в каждой квартире поселится несколько семей… Тесновато, но на фоне деревенской избы комната в квартире, оборудованной водяным отоплением, ванной и туалетом, этому поколению рабочих покажется раем. А там посмотрим.

Чичагов недоверчиво качнул головой. Похоже, вид великого князя и члена семьи самодержца российского, рассуждающего о самоуправлении, его слегка смутил. Я же продолжил:

– Так вот, старший по квартире, старший по подъезду, совет дома, совет двора, затем школьный совет, осуществляющий попечение над школой, а также и заботы по благоустройству всего квартала, а уж затем и городской.

– Это… очень прогрессивно, – выдохнул Чичагов.

Я грустно усмехнулся:

– Это пока всего лишь мечты. Все равно первым будет строиться завод. И вторым тоже – следующий. И третьим. Город в лучшем случае мы начнем строить лет через десять на те деньги, что будут заработаны этими заводами. Но вот план застройки стоит начать разрабатывать уже сейчас. Подыскать места для размещения городского парка, театра, публичной библиотеки и так далее. А проектировать мы будем именно завод. И бараки.

Чичагов, на лице которого появилось было мечтательное выражение, тихонько вздохнул:

– Я понимаю. Но все равно спасибо, ваше императорское высочество.

– За что?

– За мечту.

– Ну… тогда пожалуйста, – отозвался я. – А теперь перейдем к нашим непосредственным проблемам. Дело в том, что состояние проектирования промышленных объектов в Российской империи меня не слишком устраивает. Поэтому я хочу предложить вам, а также еще нескольким инженерам, которые будут заниматься технической частью, совершить небольшое путешествие за мой счет.

Дмитрий Николаевич улыбнулся:

– Ну, от подобного предложения отказался бы только глупец. А куда вы хотите меня отправить?

– К вашему сожалению, не в Италию. И не во Францию. Меня более всего интересуют заводы Карнеги в САСШ. И возможно, заводы Круппа. Кстати, если захотите взять с собой помощников – это можно, но не более двоих. И присматривайтесь там к людям. Я собираюсь нанять за границей некоторое количество специалистов, в том числе и по строительной отрасли. Причем не только высшего уровня, но и мастеров или механиков – например, механиков экскаваторов…

Когда окрыленный Чичагов ушел, я долго сидел, прикрыв глаза и размышляя над тем, не порвутся ли у меня штаны при таком широком шаге. А куда было деваться? Время, время…

Глава 9

Глава 9

– Ходко идем, – заметил старший офицер крейсера, капитан второго ранга Гильтебрандт.

Я кивнул и покосился на расправленные паруса. Они оказались не подспорьем, а обузой. Нет, сейчас при работающей паровой машине и при свежем ветре паруса добавляли к скорости где-то в районе узла, а при более сильном ветре могли добавить и до полутора узлов, но вот идти без помощи паровой машины «Владимир Мономах» был практически не способен: скорость в этом случае падала до двух-трех узлов, причем держать курс корабль, идущий только под парусами, мог лишь при направлении ветра строго в корму. Ни о каком движении галсами и речи не шло. В первую очередь виновата в этом была неподъемная конструкция винта, создающая гигантское сопротивление, – так мне сказал увязавшийся с нами Макаров, и не доверять ему у меня не было никаких оснований. Ну и на кой тогда паруса? Ведь они требуют совершенно другой конструкции мачт, которые должны быть прочнее и тяжелее – ведь добавляется лишний вес самих парусов и канатов, всяких там фалов, шкотов, горденей для управления ими, – и дополнительной команды, которой нужны место, где спать, и продукты для питания, то есть опять лишний вес. А если от всего этого избавиться, можно выиграть в водоизмещении, что даст возможность лучше забронировать корабль или поставить на нем более мощные орудия, либо в скорости, вследствие меньшей осадки и соответственно меньшего сопротивления воды движению судна, что увеличивает дальность плавания парадным ходом. Или же можно просто взять на борт на несколько десятков, а то и на сотню тонн угля больше. Что опять же даст нам бо́льшую автономность плавания. А плыть-то нам ой как далеко… Но ничего переделывать уже не буду. Некогда.

Мы возвращались из очередного учебного похода, за время которого снова посетили Копенгаген, а также Мальме, Стокгольм, Данциг и Кенигсберг. Основной задачей этого похода, кроме проверки работы механизмов корабля и уровня обученности экипажа, была еще стажировка моей команды фотографов. Вернее, разведчиков. Ибо как раз на базе этой группы я собирался развернуть флотскую разведку. Нет, разведка в это время и так уже была. Кое-какая. Военной занимался Главный штаб с помощью агентов – так называли вовсе не разведчиков-нелегалов, а просто офицеров, официально командированных в какую-либо страну для связи, контроля за закупками оружия и иных вещей, предназначенных Военному министерству. Дипломатической занимались послы. Кроме того, всякий честный подданный империи, пекущийся о ее благе, – от купцов до путешественников, отъехавших на воды, – мог отписать в Военное министерство либо куда еще по своему разумению о всем увиденном и услышанном за время вояжа, если считал, что эта информация каким-то образом послужит его отечеству. И так поступали многие. Еще неким образом разведкой занимались жандармы, но опосредованно, поскольку круг их интересов за рубежом ограничивался, как правило, живущими в эмиграции противниками «кровавого режима». Причем финансировалась эта деятельность довольно скудно, да и в полномочиях жандармы были ограничены – вы не поверите! – моральными обязательствами, принятыми на себя по велению государя. В итоге получалось, что никакой разведки и соответственно контрразведки у Российской империи почитай не было, ибо эти два направления неразрывно связаны между собой, и уровень одного, как в системе сообщающихся сосудов, воздействует на уровень другого. Меня такое положение дел категорически не устраивало, поскольку в реальной истории позволило, например, англичанам за полгода до начала Русско-японской войны резко, на порядки, увеличить финансирование русских революционных кружков, что привело к революции 1905 года, вследствие которой Россия, по всем ключевым показателям неспособная проиграть войну с Японией (даже после потери Второй Тихоокеанской эскадры), просто сдалась… Естественно, данный фактор был не единственным. Сыграли роль и неподготовленность жандармов, просмотревших увеличение финансирования революционеров и потому оказавшихся бессильными сдержать громадный всплеск революционной активности, и грубейшие ошибки руководства страны, наиболее серьезной из которых было Кровавое воскресенье, и общее разочарование общества поражениями русской армии и флота, вина за которые, как всегда бывает, возлагалась на правительство. Да и революционеры вовсе не являлись этакими английскими наймитами. По большей части они были романтиками, совершенно точно знавшими рецепт решения всех главных проблем российского общества (ой, сколько таких в оставленное мною время рубится друг с другом на форумах и в чатах!). И когда на них откуда-то, вроде как от пригревшихся за границей (то есть скрывающихся от людоедской царской охранки) вождей, свалились сумасшедшие деньги, они радостно принялись двигать общество к новому, более счастливому и справедливому миру, внося хаос и разрушение в жизнь страны. Что и требовалось тем, кто их профинансировал. Что уж там будет построено в грядущем – Бог его знает, а вот в том, что в настоящем страна проиграет войну, сомневаться не приходится. И обошлось это «спонсорам» дешевле, чем строительство одного броненосца. Отличный результат!

А чтобы избежать этого, перестройку всей системы обеспечения безопасности государства следовало начинать прямо сейчас. Поэтому я решил начать с того, к чему имел прямой доступ. С флота. И первым делом взялся за подбор и тестирование кадров, для чего морским ведомством в начале года было закуплено шесть фотоаппаратов французского производства и почти по тысяче фотопластинок на каждый. После этого я с помощью Курилицина отобрал пятерых молодых офицеров – двоих лейтенантов и троих мичманов, а затем поставил перед ними задачу научиться обращаться с этой сложной, но модной техникой. Им предстояло доказать мне свою пригодность к работе на неосвоенном поле деятельности. Обучались офицеры за свой счет у петербургских фотографов, а о том, что они будут выполнять не столько «летописную», сколько разведывательную миссию, их проинформировали уже на борту. Как раз после того, как я в очередной раз чуть не спалился на траверзе острова Гогланд. Слава богу, я с самого отхода держал себя в тонусе, поэтому вблизи острова быстро заметил, что на меня бросают какие-то ожидающие взгляды. Где-то с минуту я с непроницаемым лицом лихорадочно пытался догадаться, в чем дело и что не так, понял, что ни хрена уразуметь все равно не сумею, и решил воспользоваться отработанным мною в будущем приемом переключения внимания.

– Эй, любезный, – обратился я к вестовому. – А ну-ка позови сюда команду лейтенанта Бурова.

Тот мгновенно слетел по трапу с мостика, сопровождаемый взорами всех присутствующих, а я смог наконец-то свободно оглядеться по сторонам. Ого, матросов на палубе стало заметно больше… и они отчего-то принялись бросать в воду монеты. Похоже, какая-то флотская традиция… Черт, сколько же их! Нет, стиснуть зубы и пасти́ окружающее! Я справлюсь, справлюсь…

Я дождался момента, когда пятеро молодых офицеров поднялись на мостик, и, с невозмутимым видом достав из кармана пару монет, вручил их Бурову:

– Сначала исполним давнюю традицию, господа, а затем я немного расскажу вам о том, зачем вы появились на этом корабле.

Стоявший рядом со мной капитан корабля Тыртов слегка расслабился. Ну да, приверженность моряков суевериям сохранилась и в начале XXI века. А я прошел еще один тест на «своего»…

Во второй раз своих будущих разведчиков я созвал после захода в Кенигсберг. Они собрались у меня в каюте с готовыми отпечатками. Я пару минут рассматривал снимки, после чего спросил:

– И это всё?

Молодые офицеры переглянулись, и лейтенант Буров осторожно ответил:

– Так точно, ваше императорское высочество. – Причем в его голосе явно чувствовалось недоумение. Мол, все сделали как велено, чего еще надобно-то?

Я помолчал, а затем, попытавшись наполнить голос скепсисом, осведомился:

– Ну и зачем вы это снимали?

Буров удивленно воззрился на меня:

– Но ваше высочество, вы же сами приказали…

– Что?

– Снимать.

– А зачем?

– Ну, чтобы иметь возможность наглядно ознакомить других офицеров с условиями навигации, очертаниями берегов, расположением маяков и бакенов на фарватере и…

– И как, позвольте мне спросить, – едко поинтересовался я, – это можно сделать, используя ваши фотографии? Им место в альбоме какой-нибудь восторженной барышни, а не в Департаменте морской и береговой информации. – (Я именно так решил назвать вновь создаваемую мной военно-морскую разведку.) – Вот укажите мне, – я выложил перед ними сделанные для меня третьим штурманом крейсера кроки фарватера Кенигсберга, – в каком месте делались фотографии? Направление объектива по компа́су и относительно приметных береговых объектов? Примерное, а по возможности и точное расстояние до приметных береговых объектов, запечатленных на снимке? Мне продолжать?

На пятерых молодых офицеров было жалко смотреть. Я покачал головой. Если честно, то это, конечно, называлось подставой. Я действительно дал им в руки фотокамеры и поставил крайне общую задачу. И радость от того, что они оказались владельцами… ну ладно, пользователями столь модной и дорогой игрушки, лишила их малейшей способности к мышлению. А чего еще можно ожидать в этом-то возрасте? Откуда в двадцать лет в голове у человека возьмутся мозги? Только знания и гормоны. Да и знания лишь в лучшем случае…

Так что у них не было никакого шанса выполнить задачу правильно. Ну и что? Именно так люди и учатся наиболее эффективно – на собственных ошибках. И кого волнует, что эти ошибки были заранее запланированы умелым преподавателем?

– Эх, господа… Вам предстоит на пустом месте создать новую службу. Службу, которая будет глазами и ушами нашего флота. Службу, от которой будет зависеть больше, чем от парочки броненосцев. А вы? – Я махнул рукой. – Думать надо, господа, думать. Головой. А не ждать руководящих указаний. Думать не только над тем, как лучше всего исполнить уже отданный приказ. Хотя, конечно, над этим – в первую очередь. Но и над тем, зачем оный отдан, какую цель преследует. И попытаться сделать так, чтобы достигнуть этой цели наилучшим образом. Понятно?

До Кронштадта мы добрались к 1 мая. Я спешил, поскольку обещал племяннику непременно быть на его присяге, коя была назначена на день его совершеннолетия – 6 мая. Вообще-то, по плану похода, мы должны были прибыть на два дня раньше, но в районе Аландов сложилась довольно сложная ледовая обстановка, и скорость пришлось сильно снизить.

За прошедшие четыре месяца мы с Николаем встречались еще дважды. И оба раза проговорили довольно долго. Я рассказывал ему о своих планах, о том, почему решился влезть в строительство завода, об отставании страны в промышленном развитии. И очень аккуратно капал ему на мозги о правах и обязанностях правителя, о принципах формирования собственной команды, о подходах к браку…

– Значит, дядя, – задумчиво произнес Николай во время одной из таких бесед, – ты считаешь, что Павел Первый был не прав, когда сказал, что ему умные не надобны, а надобны верные?

– А ты сам подумай, – усмехнулся я.

– Ну… мне кажется, он был как раз прав. Его же предали. Значит, не хватило именно верности.

– На первый взгляд так и кажется, племянник. Но давай посмотрим на его историю немного под другим углом. Смотри, такая установка не сработала. Он изо всех сил окружал себя априори верными, отталкивая умных, и эти верные его предали. Какой вывод отсюда следует?

Николай задумался.

– Не знаю…

– Тогда вспомни историю еще одного императора, который пошел другим путем. Он сформировал свое правительство из умных, очень умных, но недостаточно верных. Более того, многие из них были его прямыми противниками.

– И что?

– Он сделал их верными. Он заставил их признать себя господином. И они помогли ему построить великую империю. – Я улыбнулся. – Я говорю о французском императоре Наполеоне Бонапарте.

Николай некоторое время сидел, морща лоб, затем мотнул головой:

– Но он ведь тоже проиграл, как и Павел.

– Нет. Проиграл, но не как Павел. Наполеон стал императором и оставался таковым десять лет – не имея никаких прав на корону, добившись всего сам и с помощью созданной им команды, в которую входили как верные ему люди, например его маршалы, так и многие недостаточно верные. Изначально. Но все они были умными… И отрешили его от власти внешние враги после проигранной большой войны. А когда через некоторое время он попытался вернуть себе трон, практически все его соратники снова отдали ему свою верность. Павел же, имея все права на престол и окружив себя теми, кого почитал верными, сумел за пять лет своего правления растерять верность большинства. И был свергнут своими бывшими соратниками.

Николай снова задумался.

– Значит, рядом должны быть умные? – через несколько минут напряженных размышлений спросил он.

Я усмехнулся:

– Ты еще подумай над этим. У тебя много времени впереди. И, мой будущий государь, решение-то все равно принимать тебе. Я лишь советчик, ты – самодержец…

Николай даже слегка вздрогнул, услышав от меня эти слова.

Сразу же по прибытии в Кронштадт я посетил Попова. Благодаря моим, пусть и смешным, финансовым вливаниям он уже оснастил лабораторию несколькими весьма громоздкими приборами собственной разработки. Но никаких поползновений к изобретению радио не предпринимал. И это меня слегка нервировало. В чем дело? Неужто я своим увеличенным финансированием сбил его с мысли и заставил заняться чем-то другим? Но того финансирования-то было – слезы. Рублей шестьсот всего за девять месяцев. И ведь сделать-то ничего нельзя – и так обо мне уже каких только слухов не ходит в связи с теми бытовыми патентами. Если я влезу еще и с идеей распространения электромагнитных волн и создания на этой основе новой системы связи, ой какая буча поднимется. Впрочем, время еще есть. Насколько я помнил, Попов и Маркони создали радиосвязь где-то в середине 90-х годов этого века, то есть у меня еще десять лет. И уменьшать сей срок стоит не более как на несколько лет. К тому же все опять упирается в промышленную базу. Если даже Попов придумает радио завтра, то ничего, кроме безусловного приоритета, это ни мне, ни России не принесет. Потому что быстро развернуть производство и поставку на рынок приемлемых образцов радиопередатчиков и радиоприемников я не смогу. А мне приоритета мало, мне прибыль нужна. Так что пусть лучше сделает свое открытие лет через шесть – восемь. Вот только знать бы наверняка, что все двигается в правильном направлении…

После Макарова я заехал к Кацу. Яков пребывал в расстроенных чувствах, и я знал почему. Бюджет, который я ему озвучил при первой встрече, уже был превышен в полтора раза. А ведь я еще не начал запланированных массовых закупок оборудования в САСШ и Великобритании. И строительство завода также еще не началось. Да еще Тимирязев прислал целый список своих потребностей, который потянул почти на сто двадцать тысяч рублей, и это без учета доставки. Но деваться Якову все равно было некуда. Кроме того, вскоре, буквально через полгода, в его режиме содержания должны были наступить первые важные изменения. Нет, никакого официального освобождения, но некоторую свободу… да что там некоторую – почти полную, он должен был получить. Правда, не в России.

Едва я появился в своем кабинете, Дима доложил, что прибыли Канареев и Курилицин.

– Зови, – кивнул я, встряхиваясь и усаживаясь за стол. – Чем порадуете?

Первым начал Курилицин:

– В Сибири закончили. Всего отобрано семьдесят три человека. Сорок восемь – бывшие содержанцы долговых тюрем. Профессии разные – портные, скорняки, плотники, столяры, стекольщики, три мебельщика, несколько поваров, а также лесорубы, охотники, рабочие железнодорожных мастерских.

– Эти-то как в долговую тюрьму попали? – удивился я.

– Эти попали уже после того, как были уволены. За воровство и пьянство, – коротко пояснил Курилицин. – Двадцать шесть имеют опыт мытья золота. От одного до восьми сезонов, в большинстве своем не менее трех.

В подробности авантюры я посвятил свой штаб еще в декабре, когда пошло непосредственное планирование. Вернее, особенных подробностей они не знали – только то, что мне откуда-то стало известно о наличии больших неосвоенных залежей золота где-то в Африке. И несмотря на явственно ощущаемый всеми тремя скептицизм по поводу того, что столь обширные планы основываются на столь зыбком фундаменте из непонятно откуда взятых сведений о полумифических запасах золота, над воплощением в жизнь всего задуманного они работали, как обычно, упорно. Даже, можно сказать, самоотверженно. Ибо уже имели возможность убедиться, что я иду к поставленной цели со всей решимостью. К тому же в мою пользу свидетельствовали заметные успехи в нескольких иных начинаниях – например, в связанных с патентами на пробки, кнопки и скрепки. Они уже выпускались на предприятиях моих партнеров по бизнесу, причем спрос на эту продукцию нарастал лавинообразно. Но денег она пока мне не приносила – наоборот, чинила расходы, ибо как раз развернулось строительство почти дюжины заводов в Санкт-Петербурге, Риге, Варшаве, Киеве, Одессе, Керчи и Баку по производству этих вещей. Кроме того, сразу после введения в строй этих заводов предполагалось построить еще несколько, в том числе во Владивостоке и даже за границей, в первую очередь в САСШ. Так что прибыль должна была закапать минимум года через полтора-два. Но в том, что она будет огромной, никто не сомневался. Себестоимость выходила копеечной, а то, что все образцы закрыты патентами, давало возможность назначать цену произвольно. Сейчас она составляла четыре себестоимости, и все равно товар выходил достаточно дешевый. А после ввода в строй больших производств, если не снижать цену изделий, чего мы первую пару лет делать и не собирались, она должна была составить не менее шести себестоимостей.

– Что с крестьянами?

– Этих набирали в южных губерниях – Харьковской, Одесской, Ростовской…

– Маршрут?

Тут подключился Канареев:

– Отправка из Одессы в июне пароходом РОПиТ до Стамбула. Там пересаживаются на арендованный португальский пароход и плывут до Лоренсу-Маркеша через Суэцкий канал. А уж оттуда пешим ходом до Претории Филадельфии.

Я кивнул:

– Что ж, маршрут продуман неплохо. А когда отправляются казаки?

– На две недели раньше. Оружие, согласно вашему указанию, мы не везем.

– Оружие уже погружено на «Мономаха». Полсотни винтовок Бердана и пять тысяч патронов. Пока хватит, а если будет нужно больше – позже подкину еще. – Я помолчал, затем уткнул взгляд в Курилицина. – Как, Мефодий Степанович, справитесь тут в одиночку?

Тот добродушно усмехнулся:

– Справлюсь, отчего ж не справиться. Да и не в одиночку вовсе – Викентий Зиновьевич себе толкового заместителя подобрал. И… – Он запнулся, но потом произнес достаточно твердо: – Яков Соломонович тоже не сразу меня покинет. Поможет на первых порах.

Я кивнул. Вопрос был, в общем, риторический. Всё давно уже обсудили, все решения приняты, обязанности распределены. Канареев мне нужен был там, куда я отправлялся. Кац тоже, хотя и не сразу. Так что, даже если бы произошло невероятное и Курилицин почему-то заявил, что не справится, все равно изменить ничего было нельзя. Я бы скорее остановил все свои проекты в России, коих насчитывалось более десяти, чем отказался от запланированного путешествия в Трансвааль. Дело в том, что именно в этом пока еще независимом государстве буров располагались самые богатые запасы золота. В покинутом мною времени подсчитали, что если за всю историю золотодобычи, то есть за несколько тысячелетий человечество, по оценкам аналитиков, добыло около ста двадцати тысяч тонн золота, то на долю золотых рудников ЮАР из этого количества приходилось более сорока семи тысяч тонн. То есть сорок процентов. И это всего за сто с небольшим лет. Я из этих сорока семи тысяч рассчитывал на тысячу, которую собирался добыть за десять с небольшим лет – пока англичане не заберут Трансвааль себе. Нет, если бы удалось добыть больше или удержать Трансвааль от захвата англичанами еще на несколько лет, отказываться я от этого не стал бы. Но все зависело от цены. Войны России с Англией мне было не нужно даже за лишнюю тысячу тонн золота. И уж тем более не нужно было, чтобы в будущей мировой войне Англия оказалась на стороне Германии. Поэтому Трансвааль, скорее всего, придется сдать. Хотя для того, чтобы победа в будущей Англобурской войне обошлась англичанам куда как дороже, чем в уже известной мне истории, я собирался предпринять все возможные усилия.

– А как дела с бакинскими проектами?

Канареев и Курилицин переглянулись, но ответил снова Мефодий Степанович, хотя эти проекты находились в прямом ведении штабс-ротмистра. Я участвовал в них пока только деньгами. И единственное, чем занимался в связи с ними мой штаб, – это контролем за расходованием средств. За этим, естественно, следил Кац, но опосредованно, по платежным ведомостям, счетам, выпискам о движении средств и письменным отчетам о расходах господ купцов и промышленников, добываемым как раз в основном подчиненными господина Канареева. А что вы хотели? Отдел штабс-ротмистра был в созданной мной структуре самым большим. У Каца работали четверо, у Курилицина – трое, а численность сотрудников Канареева уже перевалила за две дюжины, и я вполне ясно осознавал, что это далеко не предел. А общее число всех, заключивших со мной договоры, с учетом тех, кто был отправлен на стажировки и изучение передового опыта за рубеж, приближалось к сотне.

– Долги Ротшильду господа Бунге и Плашковский погасили. Дополнительные траты… в пределах.

Я кивнул. Значит, господа нефтепромышленники в наш совместный с ними карман залезли не слишком глубоко. Но все-таки залезли. Хорошо. Будет тема для выволочки. Тем более что главное они сделали, а именно – сорвались с крючка Ротшильдов. Первоначально я не собирался влезать в бакинскую нефть, у меня были планы на месторождения в районе Альметьево. На будущее. Причем на относительно далекое. Лет эдак через пятнадцать – двадцать. Но когда Кац принес мне очередной анализ состояния дел в различных отраслях российской промышленности – он теперь готовил мне отчеты раз в квартал, – я понял, что влезть придется. Потому что, если ничего не предпринимать, бакинские нефтепромыслы почти полностью перейдут под контроль двух фамилий – Нобелей и Ротшильдов. И если Нобелей еще некоторым образом можно было терпеть, все-таки на данный момент они являлись подданными русской короны, то насчет Ротшильдов никаких сомнений у меня не было. Нет, поймите меня правильно, я совершенно не против иностранных инвестиций. Сам собираюсь этим заняться. Но отдавать контроль над целой отраслью иностранцам – просто верх идиотизма. И вообще, когда в стране имеется сотня корпораций уровня «Сименс», «Тойота» или «IBM», действительно не так важно, кому принадлежат двадцать или тридцать из них. Но стоит превысить определенную планку – и всё, эта страна перестает контролировать собственную экономику. Вы скажете – а не бог бы с ним? Тем более что иностранные корпорации строят за свой, а не за наш счет новые производства, платят нашим людям деньги, отчисляют в нашу казну налоги, внедряют новые технологии и, что очень важно, приносят свои, чаще всего даже более высокие, чем местные, стандарты в области безопасности, экологии, надежности. Да, все так, и честь им за это и хвала – для того они и нужны, для того и пускаем. Но все это хорошо, пока… все хорошо. А вот когда начинается очередной кризис, падение производства и всякие другие бяки, увы, при рыночном ведении хозяйства совершенно неизбежные, тут же выясняется интересная разница. Там, где страна сохранила контроль над своей экономикой, присутствующие на ее территории господа иноземцы вынуждены играть по правилам: вкладывать деньги в использование самых передовых технологий, издержки сокращать разумно, с осторожностью, предпринимать усилия, чтобы удержаться не только в правовом, но и в нравственном поле, разделять тяготы с персоналом и так далее… А там, где этого нет, – получите закрытие производства и выкинутых на улицу рабочих и инженеров без выходного пособия либо нещадную эксплуатацию с полным забвением техники безопасности и экологических норм: давай-давай, сейчас главное – прибыль, главное – удержать на плаву головную компанию, а все претензии – в международный суд. Тут вам не ваше собственное государство. Забудьте. Тут правовое поле, сформированное капиталом, центры принятия решения у которого находятся за вашими границами. И теперь извольте играть по его правилам.

Так вот, совсем не допускать Ротшильдов в русский нефтяной бизнес я не собирался. Зачем? Пусть приходят. Пусть вкладываются. Пусть развиваются. Я даже помогу. По дружбе. В обмен на будущую помощь на европейских рынках. Но максимальной долей, которую они должны были получить, я определил двадцать процентов. Добиться же этого можно было только в том случае, если войти в капитал компаний, которые уж задолжали Ротшильдам. Причем вследствие спровоцированного ими самими резкого падения цены керосина на европейском рынке, которое и должно было привести должников в широкие объятия Ротшильдов (думаете, это подлость? Да упаси боже – обычная рейдерская практика), ожидать быстрых прибылей пока было невозможно. И вообще, в это время нефтепромышленники отнюдь не считались ухватившими удачу за хвост – основные деньги приносил такой бизнес, как строительство и эксплуатация железных дорог. Вот там были олигархи. А нефтяники пока больше перебивались с хлеба на воду. Ну кому тут особенно нужен керосин (бензина-то вообще еще не производится)? Корабли и паровозы ходят на угле, самолетов и автомобилей не существует, керосиновые лампы уже начали заменяться электрическими, так что рынок сбыта на данный момент крайне узок. Но я-то знал, что это пока…

Присяга племянника прошла ожидаемо нормально. Я поздравил его и подарил роскошно оформленный арифмометр производства Санкт-Петербургской электро-механической артели. А потом почти полчаса учил Николая считать на нем. Дело в том, что мои планы по продажам этих устройств оказались излишне оптимистичными, и сейчас трое владельцев предприятия, среди которых моя доля была самой большой и составляла более сорока процентов, несли убытки. То есть убытки нес я, поскольку только я вкладывал деньги; остальные просто не получали ожидаемых прибылей. Вот я и решил одновременно порадовать племянника необычным подарком и провести этакую промоакцию. Через полчаса Николай устройство освоил и счастливый убежал хвастаться приятелям. Совсем еще мальчишка…

А потом меня закрутила подготовка к дальней экспедиции. Официально я отправлялся на Дальний Восток для инспектирования состояния дел в Тихоокеанской эскадре. Ну и для демонстрации флага. Потому что ни одного броненосного корабля в составе Тихоокеанской эскадры не было, а отношения с Англией в последний год все ухудшались. Так что появление подобного новейшего броненосного боевого корабля, да еще столь солидного водоизмещения, на Дальнем Востоке должно было серьезно повлиять на рост авторитета России в том регионе. А еще на авторитет должно было сработать мое появление – ну как же, член царствующей фамилии, родной брат императора и прочая, прочая, прочая. Но главной для меня целью было добраться до Трансвааля, и я выговорил у брата разрешение ненадолго задержаться в Африке, дабы «поохотиться на львов»…

Совершенно понятно, что столь далекое путешествие предполагало серьезную подготовку. Кроме того, большого внимания требовали дела Военно-морского ведомства, которое пребывало в возбужденном состоянии. Дело в том, что Бунге добился своего, ни на грош не увеличив военно-морской бюджет, и финансирование моих нововведений произошло в рамках перераспределения уже выделенных средств. Поэтому и Морской полк, и опытовая станция создавались за счет сокращения финансирования строительства судов по двадцатилетней кораблестроительной программе. Так, было несколько заторможено строительство новейшего броненосца «Император Александр II» на заводе Нового адмиралтейства и фактически заморожено – крейсера «Адмирал Корнилов» во Франции. Управляющий Военно-морским ведомством адмирал Шестаков дрался как лев, но сделать ничего не смог. Впрочем, я не особенно расстроился – все равно эти корабли к началу Русско-японской войны должны были заметно устареть, а так, может, за год работы опытовой станции под руководством такого активного человека, как Макаров, кораблестроительное дело слегка продвинется, и глядишь, вместо допотопной калоши к началу войны получим… не совсем допотопную. Но это если мы вследствие моей трансваальской авантюры не вляпаемся в какой-нибудь конфликт с Англией.

Морской полк начали формировать в Пернове. Я специально избрал такое захолустье, чтобы сразу отсечь тех офицеров, кои желали служить в новом полку, непременно оставаясь в Петербурге. Ну и чтобы несколько убавить число интересующихся новой частью посторонних глаз. Да и финансово разворачивать полк там было более выгодно. В Пернове еще остались постройки с тех времен, когда город был русской крепостью. Их можно было приспособить под казармы.

Командир полка был уже назначен, им стал капитан второго ранга Рыльский, а ему в заместители я вытребовал офицера из казаков, знакомого со службой пластунов. С обоими я имел долгую беседу, основной мыслью которой было то, что они создают не просто новый род войск – они создают новую армию. Солдат морского полка должен быть способен пробежать с полной выкладкой пятьдесят верст, проплыть в ноябрьской балтийской водице милю с той же полной выкладкой, а затем вступить в бой один против трех, а то и четырех врагов. И победить. А для сего он должен уметь драться не только пулей и штыком, но и кулаком, кинжалом, подобранной палкой, оторванным леером, ременной пряжкой и всем, что попадется под руку. Должен уметь организовать засаду, незаметно подкрасться к врагу, снять часового, захватить «языка», справиться с противником на качающейся палубе корабля и в тесных корабельных отсеках, в чистом поле, в крепостных казематах и вообще где только оный противник ему попадется. Поэтому я не требую от господина Рыльского в первый же год довести численность полка до штатной. Нет. Главное – по-новому организовать процесс обучения бойцов и их командиров. И если он представит мне через год полк числом в батальон, пусть и потратив все деньги, выделенные на содержание целого полка, но оный батальон будет способен на все, что я требую, – его ждет не наказание, а награда. В обратном случае пусть они оба на мое благоволение не рассчитывают.

После этого разговора пребывавшим в недоумении офицерам стало ясно, почему на командование полком поставили двух столь разных людей. Впрочем, это открытие лишь прибавило им энтузиазма. Ну да недаром я выбрал именно их…

Кстати, Бунге и железную дорогу Челябинск – Магнитная собирался профинансировать за счет урезания бюджета флота. Но тут уж я встал на дыбы и обратился напрямую к брату. Так что обошлось.

А затем нагрянуло мероприятие международного масштаба – бракосочетание еще одного моего братца, Сергея, с… вы не поверите, Елизаветой Александрой Луизой Алисой, принцессой Гессен-Дармштадтской. Я охренел, когда узнал, что в России перед революцией было две гессенских мухи. И именно во время этого мероприятия я впервые увидел будущую императрицу Александру Федоровну.

Под гулкие рулады церковного хора я украдкой разглядывал тощую двенадцатилетнюю девочку, с восторженным выражением глаз изучавшую убранство придворной церкви Зимнего дворца. Впрочем, кроме восторга в этих глазах был и какой-то странный холодный блеск. Ну, вроде как у хозяек на рынке, что ли, когда они прицениваются к товару. Вот, значит, как, ваше высочество, присматриваетесь… Впрочем, для женщин это характерно. Мужики могут быть в каждый из моментов времени либо рациональными, либо эмоциальными. Женщины же умеют быть одновременно и теми, и другими. Женщина способна рыдать от горя и одновременно сдерживать себя, дабы не испортить тушь на ресницах. Женщина способна стонать от страсти во время любовного акта и одновременно придерживать рукой спинку кровати, чтобы та не билась о стенку и не тревожила соседей. И тут уж ничего не попишешь. Так они устроены. Впрочем, у нас, мужиков, тоже столько недостатков, что лучше помолчать…

Когда венчание закончилось и все потянулись к выходу, девочка подошла к стене и украдкой потерла пальцем золотой завиток. После чего удовлетворенно кивнула – подойдет…

Все время, пока длилось празднество, я присматривался к Николаю. Если любовь действительно посылает Господь, то все мои усилия должны сейчас рухнуть и мой племянник непременно воспылает страстью к этой девочке. Тем более Алиса Виктория Елена Луиза Беатрис Гессен-Дармштадтская прилагала активные усилия для того, чтобы раз за разом попадаться Николаю на глаза. Но несмотря на все ее усилия, он оставался к ней равнодушен. Что ж, значит, с любовью не все так однозначно… либо сказку о великой любви между Ники и Аликс просто придумали, а дело было в неких других, достаточно прагматичных соображениях. Стало быть, моя задача по предупреждению сего брака становится намного сложнее. В чем заключались эти соображения, я не знал, а влиять на брата, который этими соображениями руководствовался, даже пытаться не собирался. Ибо это означало резкое увеличение контактов с родственниками, что опасно. Все еще опасно. Да и времени у меня на это не будет – на свои планы катастрофически не хватает. Буду держаться своего, самим собой для себя определенного горизонта и не полезу выше…

Впрочем, еще одну интервенцию я сделать рискнул. И поймав момент, глядя на свежеиспеченную молодую пару, грустно произнес вроде как в пространство:

– Как жаль…

– Чего жаль, дядя? – удивленно спросил меня совершенно случайно оказавшийся рядом племянник.

Я улыбнулся ему. Грустно. И покачал головой:

– Да нет, я так, о своем. – При этом всей невербалкой – голосом, мимикой, короткими жестами – продемонстрировал, что если он задаст вопрос, то я, наверное… может быть… очень вероятно… отвечу.

И Николай меня не подвел:

– Нет, объясни. Почему тебе их жалко?

– Ох, Николай… – Я снова грустно вздохнул. – Помнишь, мы с тобой говорили о долге правителя перед страной?

– Да, – озадаченно кивнул племянник, перевел взгляд на жениха и продолжил: – Но я не понимаю…

– Да брат здесь ни при чем. Все дело в его невесте.

– А что с ней не так?

– Дело в том, что у нее имеется врожденное наследственное заболевание. Оно называется гемофилия. Так что их дети родятся больными. Во всяком случае, мальчики. – Я снова грустно вздохнул и, предупреждая следующий вопрос племянника, произнес: – Не спрашивай меня, откуда я это знаю, и сам никому об этом не говори. Это тайна, страшная тайна. Скажу лишь, что болезнь – наследство ее бабки, английской королевы Виктории. Практически все ее потомки по женской линии – носители гемофилии. То есть они не обязательно сами больны, но их дети мужского пола скорее всего будут ею страдать.

– А что это за болезнь? – после короткого размышления спросил Николай.

– Очень неприятная. Страдающий ею человек при любом порезе может умереть от потери крови. Его кровь почти не сворачивается. – Я опять вздохнул. – Остается надеяться, что у моего брата не будет детей, потому что это великая мука – видеть, как твой ребенок умирает у тебя на руках.

Николая слегка передернуло. И в этот момент к новобрачной подбежала ее сестра.

Я покачал головой:

– Бедная девочка. Не завидую ее мужу.

– Да уж… – тихо отозвался Николай, поспешно отводя взгляд от стрельнувшей в его сторону глазками Алисы Виктории.

А я подлил масла в огонь:

– Знаешь, ведь если она выйдет замуж за какого-нибудь властителя или наследника, который впоследствии станет властителем, а затем у них родится ребенок, подданные вряд ли будут разбираться, кто виноват, и скорее всего обвинят мужчину. Этот мир так устроен, что мужчина отвечает за всё. Представь, каково ему будет править людьми, уверенными, что у их властителя… – Я сделал короткую паузу и тихо произнес: – Гнилая кровь.

Николай повернул голову и несколько мгновений напряженно всматривался в новобрачную и стоявшую рядом ее младшую сестру, затем резко развернулся и двинулся в противоположную сторону. А я тихонько выдохнул. Что ж, я сделал все, что мог. Если и это его не остановит… будем жить с тем, что получится.

А уже двадцатого июня я снова вышел в море. И это означало, что моя авантюра началась. Канареев, который две недели назад подал в отставку, уже шесть дней как убыл поездом в Одессу в сопровождении двух своих помощников, владеющих португальским и голландским языками, а также отряда охотников, набранных из числа казаков, в составе сорока человек. Теперь настала очередь трогаться в путь и мне.

Когда проходили траверз Гогланда, я достал из кармана серебряный рубль и, широко размахнувшись, швырнул его в море. Прими дар, царь морской, и не оставь меня удачей. Она мне очень понадобится…

Конец ознакомительного фрагмента.

Полностью текст опубликован на Литрес.

В цикл входят четыре романа:

1. "Генерал-адмирал"

2. "На переломе веков"

3. "Взлёт"

4. "Война"