Гендер-сёнэн

Глава 1. В отдельно взятой стране.

14 апреля 1957 года отца Владилена посадили в тюрьму.

Это произошло как-то само собой. Просто мама вернулась с работы позже обычного и сказала, что папу можно больше не ждать. За что он туда попал, Владилен понял смутно: то ли порезал кого-то в драке, то ли начудил по пьяному делу. Новости он принял даже с облегчением, да и мать, как она ни старалась заставить себя плакать, была счастлива сбросить гнёт домашнего деспота. По крайней мере, Владилен теперь выучится, уедет, и больше никогда не увидит своего непутёвого папку. А там и инженером станет...

Владилен не разделял ни этих маминых надежд, ни папиного «на завод пойдёт, настоящим мужиком будет». Он в свои 15 смутно представлял себе будущее, но знал твёрдо, что там будет счастье всем и даром, и никто не уйдёт обиженным. Хрущёв ещё не озвучил своего знаменитого прогноза, обещавшего молодому поколению коммунизм к началу восьмидесятых, но это самое поколение было уверено, что так оно и будет. Они уже не помнили войны, зато читали только начавшую выходить «Туманность Андромеды». Сталин уже не бросал своей чёрной тени, а Эйзенхауэр ещё не грозил атомной дубинкой. Деятельные романтики-комсомольцы ехали на целину, а пионеры готовились ринуться в большой и прекрасный мир за ними следом. Словом, была оттепель.

Поплакав немного через силу, мама улеглась спать, разрешив сыну не идти завтра в школу. Владилен со вздохом облегчения отодвинул в сторону ненавистную алгебру, промокнул перо и закрыл чернильницу. Завтра можно будет понежиться в кровати и забыть о таких чужих цифрах. Несмотря на звучное имя, — больше, чем водку, отец уважал только коммунистическую партию — Владилен был из тех, кого не сразу заметишь. Он не любил шумных компаний, учился на 4-3, сидел в одиночестве за задней партой полупустого класса, где витал в облаках или рисовал что-нибудь в тетради.

Особенно часто на полях возникали два образа: Александры — девушки в очках, облика которой Владилен никак не мог уловить и изобразить, олицетворявшей для него всё прекрасное и светлое, и Егора — страшного, заросшего мужика с застывшим на лице выражением вселенской большой печали, внешне, почему-то, напоминавшего отца. Впрочем, мальчик рисовал плохо, и эти двое визуально не очень сильно отличались.

Не то чтобы у Владилена не было друзей, он просто не любил буйных развлечений своих сверстников. Мальчик был не замкнутым чудаком, а скорее простым тихоней — из таких вырастают маньяки, математики и работники паспортных столов.

Раздевшись и погасив свет, Владилен лёг на раскладушку, но сон долго не приходил, отгоняемый мыслями об отце, вернее, о том, что будет без него, и что будет, когда он вернётся. Реальность незаметно перетекла в грёзы. Снилось ему, будто он плывёт на корабле. Он точно знал, что плывёт по Илворскому морю в Гаанис и был твёрдо уверен, как это бывает во снах, что знает, что это такое. Алираин Гаанисский нуждался в солдатах, чтобы пойти войной на других архонтов, освободить рабов и сокрушить империю Брадианно. А такие, как он, нужны были особенно. Его способность исцелять раны и подчинять животных, столь презираемая в империи и столь ценимая в Гаанисе, позволила бы ему безбедно прожить на жаловании до сорока лет, а потом умереть от потери контроля над силой.

— Пираты! — воскликнул матрос на вороньем гнезде.

Владилен — то есть не Владилен, конечно, а Шакилар, — отправил одну из ос на разведку.

И действительно, в фасетках показался корабль без флага с головорезами на палубе. Девушка, — видимо, тоже маг — ускоряла его, а длинноволосый капитан смотрел вперёд и хищно улыбался. Что ж, вот и испытание боем.

Когда Владилен проснулся, он сразу почувствовал неладное. Тело слушалось его с трудом. Повернув кое-как голову, мальчик взглянул на часы. Полдесятого. Мама уже на работе. Встать стоило ещё больших усилий. Владилен даже немного испугался: это напоминало одну из многочисленных жутких африканских болезней, о которых он читал в журналах. Через силу отдёрнув занавески, мальчик оказался в лучах советского солнца, которое, как известно, в полтора раза ярче американского. Это произвело неожиданное действие. Владилен почувствовал, будто в его отдельно взятом теле вдруг разом возник социализм — только в таких словах можно было описать это безграничное счастье. Его вдруг охватило неудержимое желание просто лечь и лежать, испытывая это до бесконечности. И он лежал в центре комнаты, пока солнце не поднялось слишком высоко.

Двигаться стало гораздо легче, и Владилен выбрался во двор и сел на качели. Здесь можно было греться ещё очень долго. И Владилен грелся, не шевелясь, пока его не вывели из такого приятного оцепенения. Из школы вернулся Лёня Горшков. Он заметил Владилена, выходя из-за угла, и помахал ему рукой, но не получил ответа. Тогда он подошёл к качелям и пихнул Владилена в плечо. Мальчик вздрогнул и недоумевающе посмотрел на друга.

— Влад, чего не здороваешься?

— А, здравствуй, — ответил Владилен немного отстранённо.

— Чего прогуливаешь?

— Отца посадили.

— В тюрьму? — спросил Лёня, широко раскрыв глаза.

— В тюрьму, — грустно согласился Владилен.

— А как там, в тюрьме? — Лёня подозрительно оглянулся по сторонам и перешёл на шёпот. — Правда, что кормят хлебом с опилками?

— Не знаю. Посмотри, какое солнце!

— Солнце?

— Ну да! Неужели тебе не приятно? Сядь, погрейся!

— Солнце и солнце, — недоуменно сказал Лёня.

— Нет, ты понимаешь, такое чувство, как будто... Как будто коммунизм!

— Революционное вполне, — хмыкнул Лёня. — Странный ты какой-то сегодня.

— А мне хорошо.

— Ну и замечательно. Пойдёшь на футбол вечером?

— Не хочется.

— Ну и хрен с тобой, — Лёня сплюнул на землю и пошёл домой.

Владилен сидел на качелях, пока солнце не скрылось в облаках. Тогда он поплёлся домой. Утренняя слабость потихоньку возвращалась. Мальчик лёг на кровать. Он не понимал, что с ним происходит. Вскоре вернулась с работы мама. Апатия сына вызвала у неё беспокойство.

— Сын, ты заболел? — спросила она, присев у кровати.

— Да. Наверное... — ответил Владилен через силу.

Мать потрогала его лоб и как-то странно взглянула на свою руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как... кристалл.

Да, это было абсолютно точно подобранное слово. Кристалл.

— Кристалл?

— Не знаю...

Мать вызвала скорую помощь по коммунальному телефону. Врач послушал грудь мальчика, измерил температуру и, не найдя ничего необычного, принялся щупать живот. Тут начались странности. Доктор, прошедший окопы Сталинграда, не боялся так под обстрелами, как сейчас. Кожа была абсолютно твёрдой и гладкой. Убедившись, что ему не померещилось, врач отвёл мать на кухню.

— Похоже, болезнь вашего сына неизвестна науке. Нам придётся положить его в стационар. Мать расплакалась — совсем не так, как вчера, а по-настоящему.

— С ним всё будет хорошо? Вы его вылечите?

— Вылечим. Для советской медицины нет никаких преград, — «Кроме бюрократических», — подумал доктор и тут же отогнал эту мысль.

Два санитара с носилками поднялись в коммуналку и унесли неподвижного мальчика в стоявший внизу кремовый автобус. Когда машина тронулась, Владилен слегка подпрыгнул на носилках, задев деревянную стенку и оставив на ней вмятину. Ни врач, ни санитары этого не заметили. По приезде доктор оставил мальчика в машине, а сам отправился в здание больницы, так как решительно не знал, в какое отделение его следует определить. Ожидание несколько затянулось, заскучавшие санитары достали шахматы и разыграли английское начало, сицилианскую защиту, староиндийскую защиту, снова сицилианскую, снова английское...

Наконец, вместо врача пришла девушка лет двадцати пяти. Одетая в измазанную засохшей краской спецовку, ширококостная, краснощёкая, с носом картошкой и большими голубыми глазами, она выглядела совершенно по-пролетарски. Мозолистой рукой она достала удостоверение из кармана рабочих штанов.

— Сержант Лукьяненко, КГБ-2. Оставьте меня с ребёнком.

Санитары подозрительно осмотрели корочку, но не решились спорить тем, кто представлялся сотрудником органов, и ушли со своими шахматами на ближайшую лавочку. Девушка склонилась над Владиленом, достала из кармана небольшой прибор, вложила ему в зубы и переключила тумблер. После нескольких минут странного массажа с этой штукой во рту мальчик почувствовал, что его конечности возвращают былую подвижность. Наконец, девушка выключила прибор и спрятала его в карман. Владилен пошевелил пальцами, что далось ему совсем без труда. На лице застыла счастливая улыбка.

— Лучше?

— Да. А что это у вас за прибор?

— Это тебе пока знать не положено. Как тебя зовут?

— Владилен.

— Меня — Света. Я из КГБ-2.

— КГБ-2? — Владилен удивился.

— Комитет гендерной безопасности. Похоже, у тебя есть гендерные способности, — Девушка улыбнулась так, будто говорила что-то очевидное.

— Какие? — Владилен всё более терялся.

— Долго объяснять. Короче, ты можешь то, чего не могут многие другие. Эта твоя болезнь — последствие выхода твоих способностей наружу. Теперь я отвезу тебя туда, где тебе помогут их обуздать и направить в нужное русло.

Владилен окончательно растерялся. Уж слишком это всё походило на его сны. Он ущипнул себя, но ничего не произошло.

— А если я откажусь?

— Поздно отказываться. На тебя подписан приказ. Так что мне придётся увезти тебя силой, — девушка говорила всё это, не переставая улыбаться.

— А мама, одноклассники?..

— Для них ты тяжело заболел и проходишь лечение в Москве. Потом мы скажем, что ты умер.

— Я больше никогда их не увижу?

— Речь идёт о безопасности страны, — Света пожала плечами. — Здесь приходится многим жертвовать. Твой отец, верно, воевал? Наверняка он рассказывал тебе, как это.

— Нет, не рассказывал. Не любил вспоминать.

Девушка почему-то казалось Владилену заслуживающей доверия, причём тем больше, чем более странные и страшные вещи она говорила.

— Надеюсь, тебе будет полегче. Ну что, пошли?

Владилен рассудил, что выбора у него нет, встал с носилок и оделся.

— Ведите.

Идти пришлось недалеко — у ближайшего дома стояла «Победа». Света села за руль.

— Не грустно?

— Грустно.

— Ничего. Скоро будет лучше. Познакомишься с ребятами, с Костровским... Садись спереди. Тебя как, не укачивает?

Владилен помотал головой, и девушка повернула ключ зажигания. Когда автомобиль разогнался до ста километров в час, Владилен с облегчением подумал, что машина всё-таки чекистская, а значит, его и правда везут по каким-то государственным делам. Это сильно облегчало ситуацию, а если точнее, делало её не такой катастрофической.

— Сколько мы будем ехать?

— Всю ночь. Можешь поспать.

— Куда уж тут спать! У вас ГАЗ-М-20-Г? — восторженно спросил мальчик.

— Не знаю. Служебная машина, какую уж выдали. А что, ты интересуешься автомобилями?

— Немного, — ответил Владилен.

— Тогда вы точно поладите с Костровским. Он очень увлечён техникой.

— Кто такой Костровский? Вы его уже второй раз упоминаете.

— Узнаешь.

Разговор прервался. Вскоре Владилен заснул. На этот раз ему снились не дороги Илвора или окопы Конмайера, а мама, Лёня и изрисованная тетрадь по алгебре. Мальчик не удивлялся: во снах никогда ничему не удивляешься.

Глава 2. Пионерлагерь "Далёкая радуга".

Владилен проснулся и посмотрел в окно. Светало. Голый сиреневый лес внезапно отступил, обнажая заснеженную распаханную землю.

— Долго нам ехать? — спросил Владилен у Светы.

— Уже проснулся? Совсем недолго. Посмотри внимательно.

Действительно, по правую сторону дороги из утреннего тумана выплывала пулемётная вышка. Вслед за ней показалась ещё одна, а вскоре и весь периметр.

— Как будто крепость, — подумал Владилен. — Хотя почему «как будто»? Это и есть крепость, как та, которую защищал отец в войну. Или тюрьма, как та, где он теперь сидит.

Машина остановилась у ворот.

— Выходим.

Света открыла дверь, Владилен последовал её примеру. Выйдя из машины, он поёжился и обхватил себя руками, пытаясь согреться. Из бетонной будки вышел мужчина в военной форме с погонами старшины. Он был плохо выбрит и заспан, на его молодом ещё лице пролегли глубокие складки. Крупные полузакрытые карие глаза скрывались под массивными надбровьями.

— Идёт медведь по лесу, — сказал он заученно.

— Видит, машина горит, — ответила Света.

— Сел в неё и сгорел, — закончил военный. Удостоверение?

<tab>Света показала корочку.

— Сержант Лукьяненко, КГБ-2.

— Майор Рыбаков, КГБ-2. Недавно у нас работаете?

— Да, товарищ майор, — Света покраснела.

— Зачем приехали? Пацана везёте? — спросил Рыбаков, махнув головой в сторону Владилена.

— Так точно, товарищ майор, — Света сразу как-то подтянулась.

— Хорошо, товарищ сержант. Можете быть свободны.

— Бывай, Владилен! — сказала Света и села в машину. Раздалось тарахтение.

— Как там тебя, хлопец? Владилен? Хорошее имя, коммунистическое. Пойдём, тебя уже ждут.

«Победа» развернулась и уехала, разрывая последнюю ниточку, связывавшую мальчика с миром, в котором он прожил всю жизнь.

— Ну что ты встал? — сердито спросил майор.

Владилен отвёл взгляд от удалявшейся машины и пошёл вслед за майором. Тот достал из кармана ключи и отпер калитку в высоких воротах. Владилен, стараясь не задеть холодного металла, неуклюже шагнул в неё.

— Привет. Как тебя зовут?

Владилен повернул голову. На обочине, возле странного вида агрегата на колёсах, стоял невысокий мужчина с аккуратным носом, правильным небольшим подбородком, коротко остриженными русыми волосами и в массивных очках, из-за которых глядели внимательные серые глаза.

— Владилен. А вы…

— Семён Костровский, капитан КГБ-2. Я буду твоим учителем, — Костровский улыбнулся обезоруживающе. — Садись в кузов, поедем.

— Вы сами собрали эту штуку?

— Да, сварил из списанного, — Костровский любовно погладил руль своей странной телеги. — А ты интересуешься механикой?

— Не совсем… — ответил Владилен.

— Жаль. Какой у тебя гендер?

— Я не знаю, — признался мальчик.

— А как бы ты сам его описал? Ты же наверняка чувствовал что-то определённое? — допытывался Костровский.

— Да, чувствовал. Будто я… кристалл или что-то такое, — Владилен спрятал руки под рубашку, чтобы согреть их.

— Кристалл? Интересно. Похожего ученика у меня не было. Ну тем интереснее, правда? — сказал Костровский, не оборачиваясь.

— Наверное. А какой… гендер у вас?

— Я — гендерплазма. Умею дать огоньку, если можно так выразиться, — сказал Костровский, предвосхищая следующий вопрос.

— А Света? А майор? — спросил Владилен.

— У них нет особого гендера. Что они делают в КГБ-2? Служат Родине и Революции, — ответил Костровский, снова предвосхищая вопрос ученика.

— А что такое вообще этот гендер? Откуда он берётся?

— Узнаешь, — пообещал Костровский. — Это в двух словах не рассказать.

Владилен оглянулся. Периметра не было видно. Во все стороны простиралась плешивая заснеженная пашня.

— Сейчас мы приедем в лагерь, — возобновил разговор Костровский. — Заселим тебя, сегодня отдохнёшь, познакомишься с соседями, а завтра — в школу. Да, небинарным людям тоже надо учиться. Особенно им, — вновь предвосхитил вопрос Владилена капитан.

Рассвело, и из отступающего тумана показался низкий деревянный забор, из-за которого скромно выглядывали двухэтажные домики. Мальчик больше не задавал вопросов — просто вглядывался. Очертания треугольных крыш становились всё отчётливее, между ними показались желтовато-зелёные верхушки сосен. Наконец, драндулет проехал под зелёной аркой, на которой было гордо, плакатным шрифтом выведено: «Пионерский лагерь «Далёкая радуга». Агрегат выехал к плацу, окружённому какими-то ангарами, и остановился. Изнутри «Далёкая радуга» ничем не выделялась, разве что вместо корпусов стояли те самые деревянные домики. На краю плаца стоял памятник Ленину, голову которого украшала почему-то огромная шляпка гриба-боровика.

— Почему «Далёкая радуга»? — спросил Владилен.

— Это Сикорский придумал. Другие лагеря называются скучнее: «Горький-40», «Особая школа им. Чапаева»… Пойдём за мной.

Костровский спрыгнул на влажную плитку плаца и медленно пошёл по тропинке в сосняк. Владилен последовал за ним сквозь тишину готовящегося к пробуждению лагеря. Неизвестные ещё мальчику небинарные ловили каждую минуту драгоценного сна, который, как и во всякой военной части, был здесь подчинён неумолимому распорядку. Тропинка вывела к домику номер одиннадцать. Перед жилищем стояли деревянный стол и две простые скамейки из полутора брёвен. Здание почти не было украшено, только на двери было написано красной краской «Не вхадить!», а правее, на стене крыльца, красовалось плохо нарисованное животное. Владилен понял только, что у него четыре лапы. Чем-то эта жертва неизвестного художника напоминала Александру. Костровский и его ученик поднялись по деревянной лестнице на балкон второго этажа. Здесь на верёвочках сушились две белых рубашки, одна из которых была заметно меньше другой. Костровский постучал в дверь. Постучал снова, громче.

— Кто? — раздался приглушённый голос.

— Костровский.

— Почему так рано? — возмущённо проворчал голос. Дверь открыл высокий, переросший Костровского на полголовы, желтоволосый голубоглазый мальчик в неправильно застёгнутой рубашке и повязанном кое-как пионерском галстуке. Потирая заспанные глаза, он недоумённо смотрел на гостей.

— Никита, это ваш новый сосед Владилен. Сегодня вы двое не учитесь, вместо этого покажете ему лагерь и расскажете про местные порядки. Вы ребята надёжные, я вам доверяю. Отведи его в прачечную пока, пусть получит форму и бельё. Ты заходи, не трусь, — сказал он, обращаясь уже к Владилену.

Сонливость Никиты как рукой сняло. Он подпрыгнул на месте, глубоко вдохнул и затараторил:

— Привет, я Никита, а ты Владилен, да? Сколько тебе лет, из какого ты города? А гендер какой? А…

— Никита, дай поспать, — оборвал его голос из-под одеяла.

— Джохар, к нам сосед приехал! Нас теперь трое!

— Ну сосед и сосед. До подъёма ещё полчаса, — выдал Джохар. — Так что заткнись.

— Никита, сходите в прачечную, а Джохар пусть поспит, — вмешался Костровский. — Не забудьте про завтрак, а я пойду заполню бумаги.

— Хорошо, учитель! — выкрикнул Никита, вызвав у Джохара обречённый вздох. — Ну, чего стоишь-молчишь? — обратился он к Владилену, который молча наблюдал за этой сценой, переминаясь с ноги на ногу.

— Ничего.

— Ну так пошли сюда, — Никита схватил Владилена за руку и втащил его внутрь. — Смотри, здесь шкаф, здесь кровати, там окно. Понял? Пошли вниз.

<tab>Не давая новому соседу опомниться, блондин поволок его вниз по лестнице, однако Владилен вырвался.

— Куда ты торопишься-то?

— И верно, я ж ключи забыл! — Никита резко развернулся и столь же стремительно кинулся наверх.

Пока в спальне что-то шумело и бухало, — видимо, Никита искал ключ в свойственной ему манере — Владилен, облокотившись на перила, смотрел на сосны, на домики и на простиравшуюся до горизонта голую полузакрытую снегом землю, чуть-чуть проглядывавшую между стволов. Где-то там, за этим бесплодным полем и за периметром, был его дом, были люди, которых он называл друзьями и родными. Он знал, что Александра и Егор всё ещё где-то тут, рядом, просятся на бумагу, и это немного успокаивало. Но от мыслей, что он больше никогда не увидит ничего из прошлой жизни, становилось жутковато.

— Куда же завалилась эта хероборина, ёлки-палки? — Никита вышел из комнаты. — Пойдём за инвентарём, а первый этаж потом покажу.

Блондин повёл Владилена по тропинке в лес, естественно, не умолкая ни на минуту.

— Какой у тебя гендер-то? У меня вот — лис! Представляешь? Нюх, как у лисы, и зимой не мерзнёшь!

И действительно, Никита, казалось, совсем не чувствовал холода, хотя одет был не сильно теплее Владилена.

— А я… Костровский сказал, что я кристалл.

— Кристалл? Это как? Что умеешь?

— Не знаю. Я как будто окаменел. И было приятно принимать свет. Меня увезли в больницу, а оттуда забрали в КГБ-2.

— Значит, ты не контролировал гендерфлакс? Да он ещё был такой сильный? Меня вот из детдома забрали — кидаться на всех начал да норки рыть. Думали, кукухой поехал, ёлки-палки.

Может, он и вправду кукухой поехал. И все они здесь опасные психи, которых держат за периметром, чтобы не досталось честным гражданам. А Костровский — врач, выбранный, впрочем, из числа пациентов.

— А что такое гендерфлакс? — спросил Владилен.

— Сложно объяснить. Как будто ты делаешь свой гендер сильнее или слабее или направляешь его в определённую часть тела. Сёма тебе скоро сам пояснит. Нас ведь для этого здесь и собирают. Учимся эту фигню контролировать — и вперёд, служить Советскому Союзу!

— Сёма?

— Ну, Костровский. Он нас троих тренирует. Вообще-то тут двадцать домиков на четверых каждый, и за каждым закреплён тренер. Мы с ним и на задания будем ездить.

— На задания?

— Да пока фигня всякая, картошку там копать или там милиции помогать, в общем, от каждого по способностям, каждому по шапке, ёлки-палки!

Дошли до прачечной — серого двухэтажного здания, будто бы прижавшегося к забору. Никита потянул соседа за собой внутрь. Здесь топили, и было куда теплее, чем на улице. По табличкам на дверях Владилен понял, что это — не просто прачечная, а целый хозблок. Наконец, Никита остановился у кабинета, на табличке рядом с которым значилось «Ответственный за личный инвентарь», и постучал.

Открыла грузная немолодая женщина в халате.

— Вихрев, опять ты как чушка ходишь! В следующий раз новую рубаху не выдадим! — сразу набросилась она на Никиту.

— Виноват, Анна Ильинична, больше не повторится! — бодро ответил тот. Пока он застёгивал рубашку правильно, ответственная обратилась к Владилену.

— А ты кто? Новенький?

— Так точно, Анна Ильинична, новенький.

— Значит так, новенький. Все вещи здесь — казённые, ты за них перед государством отвечаешь, а потому обращаться аккуратно, а не как этот недотёпа. Всё по счёту, поэтому потерял — пеняй на себя. У нас тут КГБ-2, а не детский сад, большой уже, понимать должен. Усёк?

— Усёк.

— Тогда подожди, я принесу всё, что тебе положено.

Тётка удалилась в другую комнату, и Владилен смог хорошо разглядеть кабинет. Он был заполнен всяческими бумагами. На столе стояла чашка и лежал недоеденный бутерброд с колбасой. На подоконнике из ящика робко выглядывала какая-то зелень. На стене висела картина — Ленин, с той же грибной шляпкой, как и на плацу, стоял на броневике, пронизанном нитями грибницы.

— Слушай, — спросил Владилен у Никиты. — А почему здесь Владимира Ильича так странно изображают?

— Так он тоже гендером владел, грибным. Самый сильный во все времена, говорят, был. Когда я вырасту, я тоже стану таким, ёлки-палки!

— Вот, держи.

Анна Ильинична вернулась и дала Владилену в руки брюки, рубашку, красный галстук, ботинки, валенки, пилотку, ушанку, курточку, стопку тетрадей, чернильницу, перо, карандаш, зубную щётку, полотенце, комплект постельного белья, мочалку, гребешок, семь пар носков, три пары трусов, бритву и значок. На значке был изображён всё тот же Ленин-гриб, а на красном знамени золотыми буквами значилось «КГБ-2».

— Значит так. Свою старую одежду нужно оставить здеся — так уж по уставу. Иди переоденься пока. А ты, Вихрев, подержи всё это богатство. Да не урони, попрыгун!

Владилен ушёл в боковую комнату. Здесь стопками лежали рассортированные вещи. Ничего интересного на полках не было. Он медленно расстёгивал пуговицы рубашки, понимая, что у него отбирают последнее, что связывало его с прошлым. Наконец, Владилен переоделся и вышел.

— Прекрасно выглядишь.

— Анна Ильинична, — вдруг спросил он. — А как вы подобрали вещи по размеру?

— Досье на тебя пришло ещё вчера вечером. У нас всё рассчитано — дело-то сам понимаешь какое. Важнее атомщиков да космоса.

— Почему?

— Это уж тебе твой учитель объяснит. К кому ты там попал, к Костровскому? Ой, не завидую я тебе, не завидую. Молодой он, дурак ещё совсем, ни жизни, ни войны не повидал, вот и скидывают ему всяких… — Анна Ильинична многозначительно посмотрела на Никиту. — Ну всё, бегите. Смена вещей — через неделю.

— Спасибо, Анна Ильинична, — хором ответили мальчики.

Когда они вышли из кабинета, Никита тут же отдал все вещи обратно Владилену.

— Форма тебе в самый раз. Будто пионер с плаката!

— Спасибо, — ответил Владилен. — Куда теперь?

— Сейчас вернёмся домой, и ты сложишь весь этот хлам.

Домой. Для Никиты дом теперь — в «Далёкой радуге». А для него, Владилена, где? Вроде бы уже и не там, но ещё и не тут.

Мальчики вышли на тропинку и двинулись в домику. Неожиданно по воздуху разлился гул горна.

— Подъём трубят, — пояснил Никита.

Глава 3. Бессильные мира сего.

— Все в сборе? — голос председателя Горовица звучал как всегда грозно, — Лорд Джексон?

— Здесь, — лениво отозвался один из людей в белых плащах.

— Герцог Сатерленд?

— Здесь, — ответил, несколько гнусавя, гладко выбритый старик в углу.

— Мистер Розенфельд?

— Здясь, — выкрикнул носатый еврей.

— Генерал Пласенсио?

— Здесь, — ответил густобровый смуглый мексиканец с изукрашенным шрамами жирным лицом.

— Генерал Мотидзуки?

— Зесь, — несколько присвистывая, отозвался низенький японец.

— Герр Вейсгейм?

— Здесь, — пробурчал хмурый голубоглазый толстяк.

— Эмиссар Т’Рье’Кет?

— Здесссь, — ответила несколько неестественно скорчившаяся фигура, почти переходя в шипение.

— Превосходно. Генерал Пласенсио, огласите последние донесения.

Генерал откашлялся.

— Кубинская революция идёт в полном соответствии с планом, председатель Горовиц. Братья Кастро берут город за городом, и, что куда важнее, становятся народными героями. Эйзенхауэр получил указания не вмешиваться до поры до времени. Или нам всё же устроить небольшую провальную операцию?..

— Нет, ещё не время, не-вре-мя! — вмешался Розенфельд своим полувизгливым голосом. — Если выставить Америку на посмешище сейчас, это может привести к необратимым последствиям! Не-об-ра-ти-мым, слышите меня, генерал?! Нам тогда придётся развязывать Третью Мировую!!! А это — такие убытки!!!

— Верно, мировая война нам сссейчас не нушшшшна, — подтвердил эмиссар.

— Что-то ещё, сеньор Пласенсио? — спросил председатель.

— Да. Индийский вопрос. Как мы понимаем, Индию ни в коем случае не стоит делать единой, однако столь же важно и изгнать из неё европейцев. После того как мы надавили на Францию три года назад, на полуострове остались только португальцы. Следует ли нам выгнать и их?

— Не следует, — вмешался Джексон. — У Неру может случиться головокружение от успехов, и он доставит хлопот. Кстати о Португалии, — не кажется ли вам, что Салазар выходит из повиновения?

— Мы сделаем ему намёк, — сказал Вейсгейм. — На ближайших президентских выборах оппозиция получит высокий процент. Не победит, но напугает. Скажем, треть.

— Треть? — Сатерленд усмехнулся. — Да Салазар тогда застрелится у себя в кабинете! Жаль, что мы ещё не научились контролировать смерть, — герцог повернулся к эмиссару и выразительно посмотрел на него из-под капюшона.

— Всссему сссвоё время, гертсссссог. Аннунаки всссё ещщщщё хотят уверитьссссся в вашшшшей лояльноссссти, — невозмутимо ответил Т’Рье’Кет.

— Неужели мы сделали мало? — возмутился Сатерленд.

— Не мне решшшать, — сказал аннунак и указал пальцем в потолок. — Я вссссего лишшшшшь посссол.

— Генерал Мотидзуки, — обратился к японцу председатель, — вы, кажется, хотели сказать нечто важное по советскому вопросу.

— Да, верно, Горовиц-сама. Мы считаем, что нужно запустить очередную волну чисток. Похоже, Советы готовы делать космические запуски.

— И когда чистки мешали Советам? — усмехнулся Сатерленд.

— Нет-нет, Сатерленд-сама, вы не поняли сути моего замысла. Выход человека в космос нам только на руку. Это позволит окончательно объявить тех, кто верит в аннунаков, сумасшедшими конспирологами. Прогресс всегда можно ограничить. Ничто так не укрепляет невежество, как вера в науку!

— А причём тут чистки? При-чём-тут-чис-тки?! — спросил Розенфельд.

— По мудрому замечанию Сатерленда-сама, чистки никогда не мешали Советам. Просто всегда найдётся тот, кто о чём-то догадывается, а в таком деле их особенно много. Поэтому надо убрать знающих.

— Раз прогресс влечёт за собой раскрытие наших тайн, не разумнее ли остановить его прямо сейчас? — осведомился Джексон.

— Лорд Джексон прав. Генерал Мотидзуки опять пытается перехитрить сам себя, — ответил Пласенсио.

— У меня есть ещё информация по советскому вопросу, — встрял Вейсгейм. — Похоже, Мессия всё-таки явился.

— Мессия? — усмехнулся Сатерленд. — Сколько уже раз нам обещали Мессию.

— В этот раз абсолютно точно. Мессия из Вавилона, всё как предсказано. Наши агенты чувствуют это.

— И тридтсссать лет назсссад вссссё было абссссолютно тотщщщщно, — спектически прошипел Т’Рье’Кет. — Но шшшшшшто-то мы не видим второго пришшшшесссствия.

— Это был Предтеча, Пред-те-ча, неужели не ясно?! — в своей манере прокрякал Розенфельд.

— Мне казалось, что для вас, эмиссар, пренебрежение подобными новостями опаснее всего, — обратился к аннунаку Горовиц.

— Так и есссссть. Но мы усссстали от ошшшшибок.

— Мы не бездействуем, — ответил Вейсгейм. — Он уже схвачен и доставлен в лагерь.

— И что вы планируете делать дальше? — осведомился Джексон.

— К нему приставлен наш человек. Мессия пока не догадывается о своей сути, и я полагаю, что убить его сейчас — лучшее решение. Он не станет символом и знаменем, а сгинет в безвестности, не успев причинить вреда, — ответил Вейсгейм.

— Не думаю, что это имеет смысл. Убить Мессию легко, но что делать, когда он воскреснет, Вейсгейм-сама? Ведь тогда его потаённая сущность выйдет наружу.

— Генерал Мотидзуки прав, — подтвердил Пласенсио. — Мессию так или иначе не удастся остановить — только задержать. А значит, нужно готовиться к войне.

— К войне против большей части человечества? — хмыкнул Сатерленд. — К войне, обречённой на поражение?

— Тридсссссать тыссссятщщщ лет назсссад мы сссссокрушшшшили Протоукраину. Две тысятщщщщщи лет назсссссад — Мессссссию. Потщщщщему мы не ссссссправимссся вновь? — прошипел Т’Рье’Кет.

— Мы не проиграем, эмиссар, — сказал Пласенсио. — Обязательно найдутся те, кто останется на нашей стороне. Вы думаете, зачем мы с герром Вейсгеймом разработали коммунизм и нацизм? Мы досыта накормили толпу ложными утопиями, а затем растоптали ей грудь мировым кулаком.

— К тому же, я добился успеха в работе над прогрессом, эмиссар-сама, — добавил Мотидзуки. — Научный метод и научный склад ума вытесняют религиозную веру. Протоукраина стала дешёвым политическим мифом.

— Перед появлением Христа будет череда Антихристов, — вмешался Розенфельд. — Если это не властолюбивые детища герра Вейсгейма и сеньора Пласенсио, то кто? Нет, пророчество сбывается, сбы-ва-ет-ся!

— Принятые меры хороши, но недостаточны. Что вы ещё планируете сделать, господа? — обратился к присутствующим Горовиц.

— Я продолжу насаждение наших идей. Мы сменим Папу Римского и окажем поддержку Рону Хаббарду, — ответил Джексон.

— Председатель-сама, мы в Японии нашли нечто невероятное. Вы слышали об Осаму Тэдзуке?

— Осаму Тэдзука? — переспросил Горовиц.

— Это молодой художник. Он вот-вот приблизится к изобретению универсального средства контроля над умами. Пройдёт лет сорок — и…

— И война будет уже проиграна, — перебил Розенфельд. — У нас нет столько времени, вре-ме-ни-нет, понимаете?

— И вы предлагаете бездействовать только из-за своей торопливости, мистер Розенфельд? — осведомился Сатерленд.

— С моей стороны всё сделано! — сказал еврей, переходя на полукрик-полукряк. — Валютные резервы, банковская система и промышленность контролируются полностью! А что насчёт вас, герцог Сатерленд?

Язвительный аристократ вдруг посерьёзнел.

— НАТО полностью под контролем. На первое время это обеспечит преимущество.

— ОВД тоже под контролем, — сказал Вейсгейм. — Советские танки готовы давить любое проявление мессианства.

— Отлищщщно, Нибиру приведёт лазссссеры в боевую готовносссссть. Месссссия не ссссможшшшет…

Аннунака прервал скрип открывающейся двери. Участники собрания повернули головы. В проёме стоял дородный мужчина в медицинском халате.

— Ой, извините, мистер Пауэлл. Палатой ошибся. Уокер, Грин, Джексону пора на инъекцию!

Толстяк отошёл в сторону. В палату вошли двое санитаров и уволокли Джексона, который бросил на товарищей тоскливый взгляд.

— Стойте, балахон с него снимите!

В палату влетела завязанная на манер плаща с капюшоном больничная простыня, после чего дверь захлопнулась.

— Что за чудики у вас там сидят, профессор? — спросил Пауэлл у толстого врача.

— Очередной эксперимент доктора Кэмерона. Посадили вместе нескольких шизофреников с манией величия. Они иногда говорят интересные вещи.

Психиатр заглянул в следующую палату.

— Полагаю, здесь тот, кого вы ищете.

— Отлично, профессор. Полагаю, я больше не нуждаюсь в вашей компании, — ответил Пауэлл тоном, не допускающим возражений.

— Хорошо, я буду внизу.

Пауэлл поглядел вслед семенившему по коридору врачу, повернул дверную ручку и вошёл.

— Александра? Егор? Арканант? — спросил настороженно единственный обитатель палаты.

Он сидел по-турецки, спиной к Пауэллу, в больничной пижаме. Его лысина чуть отсвечивала.

— Ричард Стюарт Пауэлл, директор АГИО. А вы, полагаю, Клемент Овьедольядос? Скажите мне вот что, сеньор Клемент. Знакомо ли вам имя Геннди Сикорски?

Овьедольядос не ответил. Пауэлл обошёл его и заглянул в прятавшиеся под густыми седыми бровями стеклянные глаза.

— Неужели призраки Конмайера снова преследуют меня? Неужели снова? — сказал Овьедольдос испуганно.

Пауэлл взял его за руку — безумец даже не шелохнулся — и усилил гендерфлакс.

— Знакомо ли вам имя Геннди Сикорски? — хладнокровно переспросил директор.

Мутные глаза Овьедольядоса несколько прояснились. Пауэлл почувствовал, что гендерфлакс безумца тоже усиливается.

— Геннди Сикорски? Где я? Геннди, это ты?

— Отлично, — быстро ответил Пауэлл. — Вопрос второй. Где он сейчас? — директор направил гендерфлакс в руку и ещё усилил его.

— Геннди? Ты не Геннди? Я не видел его ни в Моанде, ни в Мааре, ни в Лодоане. Может, в Старом Кеноре? Но что ему делать в Старом Кеноре? Или Каррагор…

— Третий вопрос, — прервал Овьедольядоса Пауэлл. — Что вы нашли в Каталонии в марте одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года?

Губы безумца дрогнули, лицо скривилось в ужасающей гримасе, напоминавшей выражение лица человека, сидящего на электрическом стуле. Глаза сделали несколько быстрых движений, будто осматриваясь, но ничего не видя.

— Геннди, Артур! Александра, Егор! — закричал он чудовищным голосом. — Геннди, Артур! Александра, Егор! Геннди, Артур! Александра, Егор! — вопил Овьедольядос, постепенно переходя в причитание. Геннди… Артур… Арканант? Он вне… Он сам…

Упомянув Аркананта, старый небинарий совершенно успокоился, а на лице его застыла умиротворённая бессмысленная улыбка. После этого он замолк. Пауэлл понял, что больше ничего добиться не удастся, и сбросил гендерфлакс. Овьедольядос застыл в прежнем положении, словно окаменев. Директор вышел из палаты. В коридоре его уже ожидал доктор Кэмерон, заспанный, с плохо зачёсанными на плешь седыми волосами и в черепаховых очках на массивном носу, походившем на клюв.

— Директор Пауэлл, рад вас видеть, — сказал психиатр без нотки радости в голосе и протянул ему руку. Небинарий быстро пожал её. — Выяснили что-нибудь?

— Да, — ответил Пауэлл. — Но, боюсь, вы не на том уровне доступа.

Пауэлл несколько опасался человека, который согласился ставить над людьми смертельно опасные опыты за небольшую прибавку к зарплате, а потому вёл себя крайне осторожно.

— Понимаю, — ответил учёный. — Гендерные дела секретнее ядерных…

— Да, доктор Кэмерон. Клемент Овьедольядос переходит под юрисдикцию АГИО.

В глазах психиатра промелькнул недобрый огонёк.

— Разве это имеет смысл? Профессионалы позаботятся о бедном старике куда как лучше…

— Разве вы имеете право оспаривать мои приказы?

— Конечно, не имею, директор. Это лишь дружеский совет.

— Вы мне не друг, доктор. И в ваших советах я не нуждаюсь.

— Жаль, — ответил Кэмерон и улыбнулся. — Жаль, что мнения специалистов никто не ценит.

— Обратитесь к мировому правительству, — сказал Пауэлл. — У них сейчас как раз не хватает одного члена.

Глава 4. Советские боги.

Резюме:

— человечество будет разделено на две неравные части;

— человечество будет разделено на две неравные части по неизвестному нам параметру;

— человечество будет разделено на две неравные части по неизвестному нам параметру, причем меньшая часть форсированно и навсегда обгонит большую.

Г. В. Плеханов. «К вопросу о роли гендера в истории».

На крыльце одиннадцатого домика Никита и Владилен столкнулись с бегущим Джохаром. Тот, не обратив на них внимания, опрометью понёсся в сторону плаца. Оставив вещи в спальне, где островком порядка среди полного разгрома казалась джохарова кровать, ребята последовали за ним.

На плацу, напротив памятника Ленину, в стороне от которого всё ещё находился агрегат Костровского, стоял строй из примерно полусотни человек: переднюю шеренгу составляли взрослые — видимо, наставники — остальные же четыре — ровесники Владилена в такой же, как у него, форме. Никита втянул его в одиннадцатую, предпоследнюю, колонну и встал сзади. Владилен оказался между ним и Джохаром. Возглавлял колонну Костровский. В узких пробелах между вытянувшимися в струнку школьниками был виден плац. Владилен, стараясь встать насколько возможно прямо, разглядел, что к подножию памятника вышли трое. Посередине оказалась высокая немолодая уже женщина в военной форме. Справа от неё стоял невысокий мужчина в спортивном костюме, слева — Анна Ильинична.

— Кто это там? — шепнул Владилен, обращаясь к Никите.

— Анну Ильиничну ты уже знаешь. Тот мужик — это наш физрук, Леонид Константинович. А посерёдке — Елизавета Леопольдовна, начлагеря. Ученица Троцкого, ёлки-палки!

— Троцкого? А разве он не предатель?

— Заткнитесь! — сквозь зубы сказал Джохар и пнул Владилена.

— Это долгая история. Потом расскажу.

Снова раздались звуки трубы. Владилен понял, что они исходили из громкоговорителя, что был закреплен на бетонном столбе чуть в стороне от плаца. Когда он умолк, заговорила Елизавета Леопольдовна.

— Здравия желаю, товарищи небинарии!

— Здравия желаю, товарищ начальник лагеря! — ответили дети хором. Владилен молчал.

— Первая пятёрка?

— Здесь! — раздалось слева.

— Вторая пятёрка?

— Здесь! — раздалось уже чуть ближе.

Когда очередь дошла до одиннадцатой пятёрки, Владилен крикнул вместе со всеми. На двенадцатой пятёрке перекличка закончилась.

— Товарищи, поприветствуем нового бойца гендерных войск СССР!

Костровский обернулся.

— Тебя. Пошли!

Не дожидаясь ответа, наставник взял Владилена за руку и вывел на середину плаца.

— Представься, — шепнул Костровский.

— Здравствуйте, товарищи, — начал юноша несколько неловко. — Меня зовут Владилен, мне пятнадцать лет, я из Вавиловска. Попал в одиннадцатую пятёрку. Служу Советскому Союзу!

— Здравия желаю, товарищ небинарий! — хором сказали остальные. Владилен оглядел их — девочки и мальчики, на первый взгляд такие же, как и везде. Кто-то смотрел на него презрительно, кто-то — с интересом, кто-то — не смотрел вовсе. Словом, они походили на нормальных подростков, на обычный пионерский отряд. И это немного обнадёживало.

Костровский вернул Владилена в строй. Елизавета Леопольдовна продолжила:

— Теперь объявление. Первого мая в честь дня весны и труда наш лагерь посетит товарищ Валиахметов, председатель КГБ-2.

Небинарии зашептались.

— Он тоже ученик Троцкого, был с Елизаветой Леопольдовной в одной пятёрке, — пояснил Никита, не дожидаясь неизбежного вопроса.

— В связи с этим в лагере вводится режим повышенной готовности, — сказала Едизавета Леопольдовна. — Всё должно быть в идеальном порядке и чистоте. Анна Ильинична, есть у вас что добавить по поводу чистоты?

— Не будем называть отдельных нарушителей бытовой дисциплины, — сказала она, укоризненно посмотрев в сторону Никиты. В строю раздались смешки. — Общих замечаний у меня нет.

— Леонид Константинович, у вас есть, что сказать?

— Нет, — отозвался низенький физрук чуть крякающим голосом.

— Тогда шагом марш на завтрак!

«Шагом марш» — это было громко сказано. Ни о каком марше никто и не думал. Все кинулись влево от Ленина, где в лесу скрывался одноэтажный корпус, — как нетрудно было догадаться, столовая. Отстояв привычную очередь к кранам, Владилен вымыл руки и, увлекаемый людской волной, оказался в обеденном зале.

— Эй, не зевай. Сидишь с нами, ёлки-палки! — крикнул Никита. Владилен увидел его золотистую шевелюру и протиснулся к столу, который уже заняли Никита и Джохар. На потёртой скатерти стояли три тарелки с овсянкой, три стакана чая, подставка для столовых приборов и блюдо с хлебом. Владилен притянул к себе кашу и начал есть.

— Куда пойдём? — спросил Никита. — Может, к памятникам? Или на полигон?

— Я пойду в школу, — сказал Джохар. — И вам советую.

— Нас же освободили! — воскликнул Никита.

— И что? Вы будете шесть часов по территории шляться? А потом опять скатывать мою домашку?

— Да брось ты, ёлки-палки! Не каждый день в команду человека добавляют!

— А учиться мне надо каждый день, — возразил Джохар. — Тебе-то без разницы, ты русский…

— Опять ты начинаешь! Все мы здесь советские, один ты со своим национализмом дремучим!..

— Я думаю, Джохар прав, — сказал Владилен неуверенно. Чего шляться без толку?

— Ну как хотите, — Никита надулся. — Тогда я тоже пойду. Одному делать нефиг, ёлки-палки.

Доели молча.

— У нас тут тарелки уносить положено, — сказал Никита Владилену. — Сегодня твоя очередь утаскивать хлеб.

Владилен отнёс посуду на раздачу. Никита ждал его у выхода. Они сходили в домик за писчими принадлежностями и вернулись в тот же корпус. Никита провёл Владилена по коридору налево.

— Смотри, тут классы. Здесь Ч, а здесь Н, — сказал Никита, показывая на двери по разные стороны коридора. — То есть нечётный и чётный. Мы в нечётном.

Никита вошёл в кабинет и сел рядом с Джохаром впереди. Владилен, по своему обыкновению, занял место за свободной последней партой. В кабинет вошла полная женщина лет тридцати. Её чёрные, как предательство Берии, волосы были заплетены в толстую блестящую косу, лицо было покрыто веснушками, с двух сторон наползавшими на курносый нос.

— Здравствуйте, дети, — сказала она мягким голосом. Все встали. — О, ты у нас новичок? Тебя Владилен зовут, так? Я Елена Петровна, твой школьный учитель. Возьми в шкафу учебник алгебры.

Владилен подошёл к деревянному монстру, который, видимо, до революции принадлежаль какому-нибудь барину, открыл дверцу и стал сосредоточенно изучать содержимое. На полках стояли как обычные школьные учебники, так и странные тома вроде подписанной именем А.А.Тирского «Гендерной истории коммунистической партии» или «Основ гендерной биологии» за авторством Т.Д.Лысенко.

— Ну что ты там копаешься?

Владилен отвлёкся от созерцания корешков, нашарил нужную книгу и вернулся на место.

— Вот ещё что. Садись за вторую парту, — продолжила учительница.

— Елена Петровна, мне и отсюда видно, — робко попытался возразить Владилен.

— И что? — безапелляционно ответила она вопросом на вопрос.

Владилен не нашёл, что возразить, смиренно перенёс свои вещи на вторую парту и сел рядом с черноволосой девочкой.

— Открываем тетради, пишем сегодняшнее число. Тема — геометрическая прогрессия.

Мел скрипел по коричневому прямоугольнику доски. Владилен медленно списывал ряды формул, но вскоре отвлёкся и изобразил на полях первый в новой жизни лик Александры. Вновь подняв глаза на доску, он понял, что что-то упустил, взглянул в конспект, снова на доску, где из чисел складывались всё новые этажи, и, наконец, запутался совсем. Немного огорчившись, мальчик изобразил под Александрой Егора, который в этот раз вышел каким-то особенно неприятным, и привычным жестом положил голову на руку, привычно подумав, что как-нибудь нагонит. Но дальше дело пошло не по-привычному. Соседка по парте спросила:

— Чего не пишешь?

Владилен нехотя поднял голову и ответил:

— Я отстал.

— Ничего страшного, — сказала она. — А что, ты и раньше плохо учился?

— Раньше? Да, не очень хорошо…

Владилен посмотрел на девочку. Он видел её на построении — она стояла то ли в пятой, то ли в седьмой пятёрке. Круглое, но не полное, лицо, небольшие бледные губы, отмеченные печатью вечной грустной полуулыбки, идеальный нос, чуть выступающие скулы, голубые глаза под тонкими чёрными бровями, одна из которых рассечена пополам белым шрамиком, хрупкое телосложение — она чем-то напоминала светлый образ Александры, и потому показалась Владилену очень милой.

— Владилен, Бета, пишите давайте. Успеете наговориться за сорок лет службы.

Девочка замолкла и обмакнула перо в чернильницу. Владилен попытался заглянуть ей в тетрадь, чтобы восстановить недостающую часть конспекта, и Бета, заметив это, тихонько подвинула её ближе к середине парты.

Прозвенел звонок. Никита, сидевший прямо перед Владиленом, вылетел из-за парты, будто снаряд из дула танка, и выскочил из кабинета.

— Владилен… — сказала Бета. — Ну расскажи о себе.

— Что рассказать?

— Что-нибудь, — она пожала узкими плечиками.

— Ну… Мне пятнадцать лет, я из Вавиловска — это такой глухой городок в Поволжье. А ты?

— Мне ещё четырнадцать. Я здесь три года. Уже и не помню, откуда приехала. Откуда-то с Урала. Название села и не выговорить — башкирское. Да это теперь и не важно.

— Не важно? Почему? — удивился Владилен.

— Потому что нам теперь не жить обычной жизнью дома. Гендер — это навсегда, — её улыбка стала ещё более грустной.

Владилен промолчал. Вновь запел звонок. Никита опоздал на две минуты. Елена Петровна выписала на доску несколько задач и, пригрозив собрать тетради в конце урока, углубилась в чтение книги с изображёнными на обложке молодыми и счастливыми бойцами, бегущими в атаку.

— Ты хоть понял, как это решается? — спросила Бета шёпотом.

— Вроде да, — ответил Владилен. Тем не менее, ни одного примера он решить не смог. <tab>Тогда он открыл тетрадь в середине и вывел контуры двух огромных материков.

— Не бездельничай. Двойку ведь поставят, — строго шепнула Бета.

— Как это решается? — задал Владилен полуриторический вопрос.

Вместо ответа соседка вновь сдвинула тетрадь к середине. Первую задачу Владилен списал. Вторую — тоже. На третьей начал что-то понимать. Четвёртую решил сам — неправильно. Списал и её. В пятой допустил арифметическую ошибку и не стал исправлять. Худо-бедно справился с шестой и уткнулся в седьмую. Просидел над ней до очередной трели звонка.

— Бета… — начал Владилен.

— Что? — девочка посмотрела на него заинтересованно.

— Почему ты сидела одна? Разве в пятёрке не четверо учеников?

— Обычно четверо. Вас меньше, потому что пятёрка новособранная. Никиту перевели из четвёртой, Джохар приехал из другого лагеря, ты вообще появился только сегодня. Бывает и по-другому. У нас иногда случаются боевые практики. И с них возвращаются не все. Мы нарвались на какого-то буйного троцкиста… В общем, теперь нас тоже трое.

Она рассказывала спокойно и ровно, будто о чём-то постороннем. Будто это естественно и обыденно — что в бой идут четверо детей, а возвращаются трое.

— Понятно, — сказал Владилен. — Из какой ты пятёрки?

— Из седьмой. Заходи к нам после ужина, познакомишься.

— Хорошо, — пообещал он.

Бета повернулась на стуле и встала из-за парты. Владилен отметил её небольшой рост и тонкий стан.

— Тебе принести учебник?

— Нет, я сам, — сказал он зачем-то.

— Следующий — русский, — ответила она.

Владилен посмотрел на Джохара. Тот сосредоточенно что-то писал.

За русским последовала физкультура. Раздевалка напоминала станцию московского метро. Когда Владилену было семь, отец выбил на заводе командировку и поехал с семьёй в столицу. Мальчик почти ничего не помнил из тех двух недель — только товарища Сталина, которого видел издали с отцовских плеч, величественный Кремль да подземные туннели, с богато отделанных сводов которых смотрели вниз композиторы, художники, полководцы и большевики. Стены же раздевалки были расписаны героическими сюжетами советской истории. На первой картине были изображены два человека, но текстура фона выдавала, что когда-то их было шестеро. В центре стоял со своей неизменной грибной шляпой Владимир Ильич Ленин. Справа от него был изображён худощавый усатый еврей интеллигентного вида в очках с тонкой оправой, в котором Владилен узнал Якова Свердлова. Следующие три картины были замазаны целиком. Далее следовала серия, посвящённая Великой Отечественной Войне. На картинах известные и неизвестные Владилену люди, в числе которых были Маленков и Молотов, маршалы Жуков, Конев и Ворошилов и даже женщина, сильно походившая на Елизавету Леопольдовну, крушили гитлеровцев и японцев сюрреалистическими способами. Так, Жуков был изображён в небе на огромных белых крыльях сбивающим «Мессершмит», а Молотов — стоящим на айсберге, из которого торчал перископ подводной лодки.

Пока Владилен разглядывал роспись, остальные уже ушли. Он быстро переоделся в найденную в подписанном его именем шкафчике спортивную форму и побежал за ними. Лесная тропинка вывела его к футбольному полю. Новые одноклассники стояли в шеренге, перед которой прохаживался Леонид Константинович.

— Опаздываешь? — сказал он Владилену. — Позорище! Становись в строй!

Владилен нашёл своё место по росту — оно оказалось сразу за Никитой. Джохар как самый маленький замыкал строй мальчиков, за которым следовал строй девочек. Бета была в нём предпоследней.

— Ровняйсь! Отставить! Ровняйсь! Отставить! Что ж такое-то? Вы надежда Советского Союза или шпана уличная?! Ровняйсь! Смирно! Налево! В обход поля шагом марш! Бегом марш!

После получасовой разминки разбились на команды. Никита, будучи одним из капитанов, выбрал Владилена сразу же и определил на ворота. Второй капитан — крепкий мальчик из первой пятёрки — улыбнулся, предвкушая лёгкую победу.

— Посмотрю на тебя в деле, — объяснил Никита.

Играл Владилен из рук вон плохо и умудрился пропустить пять мячей за пятнадцать минут, один из которых забила Бета.

— Размазня! — сказал ему физрук по дороге к корпусу. — Тебе Родину защищать, одну шестую часть суши, а ты вот с этим небольшим пятачом справиться не можешь!

— Ну ты и чепушила, ёлки-палки! Моя бабка и то сейчас бы лучше стояла! — вторил ему Никита.

Владилену нечего было возразить. Он молча переоделся, вернулся в класс и сел на своё место рядом с Бетой.

— Сейчас тебе надо слушать очень внимательно, — сказала она.

— А не как на воротах, — вставил Никита.

— Почему? — удивился Владилен.

— Потому что это касается тебя непосредственно. У нас урок гендерной биологии.

Прозвенел звонок. Владилен убрал перо, чтобы не отвлекаться на рисунки, и приготовился слушать.