Ген Империи. От Смоленска до Москвы.

Пролог

— Нет! Нет, нет, нет! Ты не лом держишь, а шпагу. Не буду, как некоторые, требовать проявления уважения к оружию, но всё же. Не нужно сжимать рукоять со всех сил, это не помешает мне выбить оружие из твоей руки, но при этом сильно ограничивает возможность маневрирования клинком. Основную работу по удержанию клинка выполняют только большой, указательный и средний пальцы, остальные расслаблены и напрягаются только в момент удара, — я демонстративно показал оппоненту, как именно держу клинок, и потом сделал пару взмахов направо и налево. Конечно, по большому счёту, все эти объяснения были что мёртвому припарка. Пока сам всё не прочувствуешь, не пропустишь через себя, толку не будет. — Давай, атакуй, Саня, попробуем ещё раз.

Мы находились в небольшом подвальном помещении, где официально располагался клуб исторической реконструкции при местном вузе. Низкий потолок, выкрашенные казённой подозрительно-коричневатого цвета краской стены, стойки с оружием и вечный запах смеси пота, кожи, оружейного масла и чего-то еще совершенно неуловимого. Тестостерона. В углу громоздился видавший виды диван, обивка которого помнила, кажется, ещё Брежнева, к дальней стене приделано большое, надыбанное в какой-то танцевальной студии зеркало с одним отбитым углом: собственно причиной почему такой недешевый предмет отдали бесплатно.

Но фактически это была точка притяжения для всех подряд — и ИСБшников, и ХЕМАистов, и даже, прости господи, городских «толконутых». Последние, что удивительно, в 2026 году ещё не вымерли окончательно и нет-нет да устраивали свои сходки, где эльфы, гномы и прочие гоблины, хвастаясь друг перед другом текстолитовыми мечами, надирались до поросячьего визга у костра и потом устраивали всякие непотребства. Впрочем, кто я такой, чтобы их судить? Поди, не самый худший по нынешним временам способ проведения времени. Особенно если технику безопасности соблюдать.

— Ан гард! — Я поморщился мимоходом: вот все эти крики, они, конечно, в спорте важны, но в реальном бою… Хотя где он, реальный бой на шпагах? Мой противник замахнулся своим клинком, подшагнул и выполнил батман. То есть ударил своим клинком по моей шпаге, которую я предварительно выставил вперёд параллельно полу. Я быстрым движением убрал кончик оружия в сторону и неожиданно для противника перешёл в контратаку, обозначив широкий сабельный удар сверху. Александр не стал пытаться парировать и просто разорвал дистанцию.

— Ещё!

Оппонент тут же ринулся в атаку, на этот раз куда энергичнее: сбил выставленный в его сторону в третьей позиции клинок и обозначил укол в мою переднюю ногу, но сделал это слишком осторожно. Я не поверил. Попытался в ответ атаковать правую руку, вновь получил батман, на этот раз ещё более резкий, и тут же выпад с попыткой достать корпус. Я ответил первой защитой и тут же «вошёл в противника», обозначив удар гардой в лицо. В спортивном фехтовании очков за такое, конечно, не дали бы, а дали бы «черную карточку» и дисквалифицировали бы к чертям, но зато в реальном поединке противник был бы уверенно выведен из строя и мог бы насладиться всей гаммой непередаваемых впечатлений — от выбитых зубов до сломанного носа.

— Стоп. На позицию… Не нужно так сильно махать шпагой, это не сабля. Движения чётче, мы пытаемся уколоть, а не разрубить… Ещё раз, атакуй!

Под подошвами негромко поскрипывало протертое до белизны покрытие пола. Клинки то и дело встречались с характерным металлическим звоном, который в тесном помещении казался особенно громким. Саня уже заметно запыхался, но упрямо продолжал лезть вперёд. Что поделаешь: характер такой.

Чисто на автомате отбивая очередной укол ученика — ну а как, фактически Саня был учеником, тут и по возрасту, и по опыту слишком большая разница у нас была — я как-то неосознанно погрузился в собственные мысли. Как я тут оказался на исходе четвёртого десятка лет? Да, в общем-то, не от хорошей жизни. С другой стороны, именно сейчас я занимаюсь любимым делом, и мне за это ещё и платят очень даже неплохо, грех жаловаться. Ну и общение со студентами, которые по большей части на двадцать лет меня младше, тоже не позволяет закиснуть. Грустно признавать, но значительная часть моих одногодков к этому возрасту уже давно перестала хоть немного двигаться, в лучшем случае используя ноги, чтобы пересесть из рабочего кресла в автомобильное, а потом из него — на диван. И так по кругу.

Я всегда любил историю и всё, что с ней связано, успел спортивным фехтованием позаниматься на вполне взрослом уровне, в универе отучился по «исторической» специальности — больше, правда, «чтобы диплом был», чем реально собираясь двигать науку — в бизнесе себя попробовал, поездить успел — мир посмотреть, себя показать — в более «жирные времена».

Было время — мотался по странам, ввязывался в какие-то авантюры, строил планы на десятилетия вперёд и искренне считал, что всё самое интересное ещё впереди. Потом как-то незаметно выяснилось, что планы имеют неприятное свойство расходиться с реальностью, а запас прочности у человеческого организма не бесконечен.

Ну а то, что к окончанию четвёртого десятка в итоге оказался с подорванным здоровьем, без семьи и своего дома… Жизнь, она штука такая. Как говорил один известный киноперсонаж: «Сегодня ты ешь медведя, завтра медведь ест тебя». Бывает.

— Ещё раз! В стойку!

На этот раз атаковать начал я. Батман, удар сверху, Саня закрылся пятой защитой и попытался атаковать меня в четвёртый сектор. Я просто сделал пару коротких шагов вправо, показывая ещё раз, что мы не на дорожке: тут можно перемещаться не только вперёд-назад, но и вправо-влево. Удар-ответ, удар-ответ, после чего ученик достаточно агрессивно сократил дистанцию и по-киношному скрестил шпаги, заблокировав мне возможную атаку. При этом парень совершенно беззастенчиво пользовался своим преимуществом в массе и габаритах и с явной улыбкой, чувствуя своё превосходство, попытался надавить. И очень удивился, получив несильный, скорее демонстрационный, тычок коленом в причинное место.

— Ну ты же не думал, что я просто так позволю себя задавить? А был бы у меня на поясе нож, я бы тебе его в печень воткнул. Такие вот клинчи, они только в фильмах могут длиться дольше пары секунд, чтобы герои поболтать успели, а в жизни оно примерно вот так и заканчивается. Жив? Я вроде не сильно бил.

— Жив. Больше испугался, если честно.

— Ну и ладно, — я бросил взгляд на висящие на стене часы. Стрелки показывали начало десятого. — Всё, баста, карапузики. На сегодня хватит. Мне ещё пожрать нужно что-то купить и приготовить. В холодильнике хоть шаром покати.

Попрощался с учеником, расставил оружие по стойкам, разложил на свои места элементы защитной экипировки — устал не устал, а порядок должен быть всегда — быстро принял имевшийся, к счастью, в подвальчике душ, переоделся и, подхватив рюкзак со всякой привычной любому мужчине мелочёвкой, выбрался на белый свет. Вернее, уже на чёрный: на дворе стояла поздняя осень, и к десяти вечера уже совсем стемнело.

А ещё с неба начало что-то падать. Дождём это назвать нельзя, такой очень крупный туман. Мельчайшие капли висели в воздухе сплошной сырой взвесью, оседали на лице, забирались за воротник и словно просачивались сквозь одежду. В русском языке подходящего слова для такой погоды нет, словарь предлагает использовать слово «изморось», но оно для данного явления всё же недостаточно мерзкое. А вот прожившая большую часть жизни в Малороссии бабушка назвала бы эту гадость «мрякой». Вот это слово, кажется, подходит куда лучше.

Накинул капюшон, воткнул наушники и двинул в сторону ближайшей станции метро. Темно, мокро, отвратительно… Асфальт тускло поблёскивал под фонарями, редкие машины шуршали шинами по мокрой дороге, а свет витрин расплывался в сыром воздухе мутными жёлтыми пятнами. Только нестареющий Клаус Майне в наушниках, утверждающий, что «лучшее ещё только предстоит», хоть немного помогал справиться с общей серостью вокруг.

— And the best is yet to come… — мурлыкнул я под нос, и, как оказалось, это и были мои последние слова в этом мире.

Из темноты прилегающей подворотни совершенно бесшумно, с выключенными фарами, что вообще не оставило мне возможности среагировать, вынырнул, разбрасывая в разные стороны брызги, грузовичок и, даже не попытавшись остановиться, снёс меня прямо на пешеходном переходе.

Всё произошло настолько быстро, что я даже испугаться толком не успел. Только краем глаза уловил внезапно выросшую из темноты громаду, услышал короткий визг шин по мокрому асфальту — и мир сорвался с привычного места.

Вспышка боли и последний кадр: расширившиеся от удивления глаза ценного иностранного специалиста, который, естественно, находился за рулём грузовой машины. Впрочем, вполне возможно, что это мне уже привиделось, потому что в следующее мгновение сознание померкло окончательно и меня поглотила вязкая темнота окончательного небытия.

И мысль: «Ну почему грузовик, это же так пошло…»

Глава 1

Пришёл в себя я как-то совсем буднично. Даже не сразу понял, что вокруг что-то не так. Осознание пришло спустя несколько минут. Кровать не моя. И постельное бельё. И уж точно мне не пришло бы в голову отказаться от привычного зимнего «тяжёлого» одеяла в пользу какой-то странной накидки на меху. На меху? Какого хрена!

Я открыл глаза и рывком сел на кровати. На мою привычную спальню в съёмной однушке обстановка вокруг была не похожа совершенно. Тотально, я бы даже сказал. Здоровенная кровать под балдахином, какие-то сундуки у стен, небольшой столик, стул. Масляная лампа давала немного непривычный, неровный, слегка пляшущий свет, отбрасывая во все стороны причудливые тени. Тяжёлые складки балдахина терялись в полумраке, а откуда-то снаружи доносился приглушённый гул, на который я поначалу даже не обратил внимания.

На столе умывальный прибор, как будто вытащенный из какого-то краеведческого музея: расписанный тазик и кувшин с высоким горлышком, кусок полированной железки, видимо выполняющий роль зеркала. На полу толстые, явно дорогие ковры. Я всегда к этому предмету обстановки относился со скепсисом, но конкретно эти представители ворсистого искусства даже на вид выглядели дорого.

На дальней стене крест и какие-то явно религиозного характера причиндалы. Я почему-то, глядя на крест, автоматически перекрестился. Причём по-католически, слева направо. Собственно, и сам крест был явно католическим, тут противоречие отсутствовало. Но я-то был православным! Не самым ярым, больше рассматривающим религию как пласт культуры и посещающим церковь в среднем раз в год, чтобы «куличи посвятить», но православным. Так какого же хера!?

И тут мой взгляд упал ниже, на ту руку, которой я крестился, и на всё остальное, что было к этой руке приклеено. И вот это уже едва ли не заставило меня закричать в ужасе: тело было мало того что не моё, так ещё и откровенно подростковое. Нет, я в свои почти сорок тоже ещё не совсем в эталонного скуфа превратился, держал себя в форме, мышцы опять же из-за занятий спортом имелись в разных нужных местах, но общую-то потасканность никуда не денешь. Морщины всякие, мозоли… Хотя мозоли и у этого тела вполне имелись. Судя по состоянию рук, данный персонаж совсем не чужд был размахиванию всяким заточенным железом, очень уж характерные кожные утолщения. У легкоатлетов, например, которые на перекладине крутятся, совсем другие. Да и ладони были не по-детски крепкими, с хорошо заметными следами регулярной работы с оружием.

А ещё шрама на ноге не было. Его я по молодости во время излишне активной фехтовальной тренировки получил и потом полгода хромал, ну и метка осталась на всю жизнь. А тут чистое бедро, ни следа этого давнего повреждения.

Я откинул одеяло и встал. Все полагающиеся органы чисто визуально имелись в наличии. Ну хоть не в девушку меня закинуло, и то слава богу — я вновь машинально перекрестился по-католически, но на этот раз не стал акцентировать внимание на данной детали: потом разберёмся. Ну и странная длинная рубаха, в которой спал реципиент, тоже вызывала вопросы. Впрочем, вопросов было вообще сильно больше, чем ответов.

Подошёл к «зеркалу». На меня с той стороны смотрел вполне себе складный подросток лет пятнадцати. Среднего роста, с правильными чертами лица и едва заметно начавшими пробиваться над верхней губой усиками. Теми самыми, которые вызывают гордость у самого подростка и являются предметом для шуток всех окружающих мужчин постарше. Тёмные волосы, гладкая кожа, совершенно незнакомое лицо. Я повертел головой, попробовал состроить пару гримас и убедился, что отражение исправно повторяет все мои движения. Увы, никакого подвоха.

А ещё было шумно. Я только сейчас это понял, но ограждавшая пространство ткань по бокам и сверху была не странными обоями, а собственно, стенами и потолком. Судя по всему, это был какой-то большой шатёр, чем и объясняется шум: там снаружи явно тусила целая куча народу. Ржали лошади, где-то в отдалении кто-то ритмично стучал железкой по железке, от криков и разговоров стоял этакий смешанный, трудноразличимый гул, плохо заглушаемый мягкими стенами шатра.

И пахло. Очень странно. Навозом, летом, костром, чем-то съедобным. Всё это смешивалось в густой, совершенно непривычный для городского жителя запах, в котором не было ни малейшего намёка на автомобильные выхлопы, асфальт или бытовую химию. Как в деревне, когда бабушка варила свиньям еду на открытом очаге. От тех далёких воспоминаний по позвоночнику прокатились мурашки, впрочем, я быстро совладал с накатившей ностальгией, сейчас для неё было совершенно не время. На кону стоял тот самый сакраментальный вопрос: «Что делать?»

Впрочем, тело и тут мне помогло, дав направление, в какую сторону двигаться. Видимо, его хозяин повторял утренний ритуал слишком много раз и успел выработать привычку. Подошёл к кровати: рядом лежал подготовленный комплект одежды. Широкие штаны, не шаровары, в каких любят показывать казаков, но явно кавалерийского типа. Расшитый золотом и даже на вид очень богатый, длинный, ниже пояса, камзол, плотный, с застёжками спереди. Сел как влитой, явно по фигуре хозяина подгонялся, а не в ближайшем секонд-хенде купленный. Пояс тоже весь расшитый какими-то узорами, попеременно цветочными и геометрическими. Как его завязывать, было не совсем понятно, но и тут механическая память рук не подвела, изобразив какой-то сложный узел, повторить который я бы с первого раза и не взялся, а вот дальше…

— Ух ты… Какая цаца…

К стойке кровати была прислонена сабля в богатых, украшенных золотом и камнями ножнах. Я, даже не пытаясь сдерживаться, ухватил рукоять и выдернул клинок наружу. Стальная полоса тускло блеснула в свете масляной лампы. Длинное лезвие, под метр длиной, сразу намекало на кавалерийское назначение данного оружия, в пешем строю такой махать не слишком удобно — длинновата. Зато рукоять удобная — массивная, но при этом простая гарда в виде загнутой под прямым углом передней части крестовины, навершие слегка загнуто вперёд, образуя этакий уступ, упрощающий широкие рубящие удары с оттягом.

Я прямо вот так, стоя на ковре, сделал несколько фехтовальных движений. Удар в первый сектор, финт, тычок в восьмой. Удар сверху слева, справа и потом немного понтовая и редко применявшаяся в реальном бою, но красиво выглядящая мельница над головой. Воздух негромко свистнул под рассекающим его клинком, а тяжёлая ткань балдахина едва заметно колыхнулась от движения. Сабля лежала в руке как влитая, и, что было особо приятно, тело явно знало и умело работать с этим оружием, все нужные мышцы и связки отрабатывали как и положено.

— Прекрасное оружие, хотя я бы, конечно, предпочёл нормальную шпагу, — пробурчал я себе под нос.

Судя по оружию, меня занесло куда-то в XVI–XVII век, потому что со второй половины XVII века сабли начали потихоньку уменьшаться и в длине, и в массивности, да и изгиб становился меньше. Развитие огнестрела потихоньку отталкивало «белое оружие» на второй план, его чаще носили для статуса, а не для реального боя. Опять же фехтовать таким веслом достаточно сложно, а реальное использование холодного оружия всё больше уходило с полей сражений в плоскость защиты собственной чести. Боевая сабля превратилась в дуэльную, а потом и в церемониальную шашку, потеряв по дороге тяжёлую и дорогую гарду.

Я попытался прицепить саблю к поясу, но понял, что сначала нужно обуться, и вот тут у меня возникли определённые проблемы. В качестве обуви мне были предложены тяжёлые ботинки с массивными желтоватыми — золотыми, что ли, или просто позолоченными — пряжками и… Обмотки? Портянки? Чёрт его знает, что это такое и как этим пользоваться.

Я покрутил в руках длинную полосу ткани, примерился было намотать её на ногу, но быстро понял, что с таким подходом рискую стереть о сползшую портянку, все что только можно. Эх, где мои привычные носки?

И в этот самый момент кусок шатра в одном месте сдвинулся в сторону, и внутрь вошёл какой-то немолодой бородатый дядька в куда более простой одежде, нежели та, что была на мне. Мужик был крепкий, широкоплечий хоть и не слишком высокий, с обветренным лицом и густой бородой, в которой уже заметно пробивалась седина.

— Wasza Książęca Mość już wstał? Po co Wasza Miłość sam się ubiera? Trzeba było mnie zawołać, zaraz bym pomógł, — произнёс бородач по… Польски, судя по набору звуков, и тут я с удивлением понял, что знаю этот язык. Странное ощущение. Это был не встроенный в мозг переводчик, нет, я действительно прекрасно понимал то, что мне говорят, как носитель языка. Бородач назвал меня королевским высочеством и предложил свои услуги в деле утреннего туалета. Это было немного странно, учитывая, что последние лет тридцать пять в этом плане я как-то обходился собственными силами.

— Слей воды для умывания, Казимир, и помоги обуться, — совершенно на автомате ответил я тоже на польском.

Это было ещё более странно, чем понимание языка, который ты никогда не учил. Ну потому что польский всё же родственен русскому, да и малороссийское наречие я тоже в принципе понимал, спасибо всё той же бабушке, а там и до польского не так далеко. А вот говорить на незнакомом языке я бы не смог даже под страхом смертной казни. А поди ж ты.

— Сейчас, конечно, — слуга, а это был очевидно именно он, тут же просеменил к умывальному столику, схватил кувшин и быстро-быстро покинул шатёр, очевидно отправившись за водой, при этом я остался наедине с собой и предметами быта… А я даже слабо представляю, какого они столетия.

Быстро подскочил и принялся в темпе вальса изучать содержимое сундуков и прочих ящиков, которые имелись в моей спальне. Если хозяин тела был «королевским высочеством», то есть принцем, то рубль за сто, у него имелись какие-то документы, письма, хоть какой-то текстовый материал, изучив который можно было получить больше информации о происходящем вокруг. Надеяться, что знания будут всплывать в голове сами, как уже появившийся сам собой польский язык, — это конечно хорошо, но не слишком надёжно, я всё же предпочёл бы разобраться в том, куда меня занесло, самостоятельно.

Шмотки, шмотки, какая-то утварь, барахло, всё не то. А вот!

Наконец один из сундуков порадовал меня «печатной продукцией». Первым, что логично, нашёлся молитвенник, в богатом окладе, с золотыми уголками… Им тут что, некуда девать драгоценности, что они золото повсюду лепят… Хотя если реципиент королевич, то конечно…

Молитвенник оказался ожидаемо на латыни, впрочем — что опять же несказанно обрадовало — этот язык я тоже, оказывается, знал. Причём не в университетском объёме, чтобы знать, что «Lingua latina non penis canina» правильно произносить как «Lingua latina non penis canis est», а по-серьёзному. Судя по всему, подростка дрючили мёртвым языком без всяких скидок.

Быстро осмотрев форзац и нахзац и не обнаружив никаких дарственных или других интересных в данной ситуации надписей, я принялся шарить по сундуку дальше. Какие-то тетради, с учебными по виду записями, сделанными красивым каллиграфическим почерком, дальше пара учебников — по математике и по словесности, «Записки о Галльской войне» Цезаря, тоже на латыни и тоже без дополнительных опознавательных знаков, и на самом дне небольшая шкатулка, закрытая на солидный с виду навесной замок.

Шкатулка была деревянная, тёмная, с потемневшими от времени металлическими накладками по углам. Не сказать чтобы особенно красивая, зато достаточно крепкая, чтобы сразу возникло желание узнать, что именно в ней прячут.

Так, где может быть ключ от такого замка? Я немного панически оглядел «комнату»: шмотки, сундуки, ничего похожего на сейф или какой-то секретер, где можно хранить мелочёвку. Карманов на одежде тоже не завезли, кстати, интересная мысль, они вроде в эти времена совсем не распространены, вполне себе тема для прогрессорства…

Тряхнул головой, отгоняя несвоевременные мысли, ну какие нахрен сейчас карманы? Похлопал себя по поясу, вернулся к приготовленной одежде и под верхней «курткой» — «кунтуш», всплыло из глубин сознания слово, а то, что уже на мне, не «камзол», а «жупан», и мне очень повезло, что хозяин тела был не модником, потому как он вполне мог иметь длинные, чуть ли не до земли, рукава, те самые, которые породили присказку про работу «спустя рукава», — обнаружился мешочек с всякой мелочью. Какие-то монеты, их изучение я оставил на потом, и, собственно, ключ нашёлся тут же.

Вскрыл шкатулку, в ней, судя по всему, хранилась личная переписка королевича. Так-так-так… Развернул первое попавшееся письмо — которое оказалось на трёх листах, это вам не в мессенджере «палец вверх» собеседнику кидать, всё серьёзно — и сразу скользнул глазами вниз.

И да. Подпись и дата тут имелись: «Zygmunt, z Bożej łaski król polski etc.» и дата 8 октября 1609 года. И гербовый оттиск с польскими орлами и небольшим пшеничным снопом в центре, который, собственно, и дал имя «нашей» фамилии. Ваза.

Я ещё раз посмотрел на дату. Потом на подпись. Потом снова на дату, словно поставленные в конце документа цифры за полсекунды могли каким-то чудом измениться. Не изменились.

Ну как минимум с личностью реципиента мы, кажется, разобрались, а вот что делать дальше…

Глава 2-1

Казимир вернулся минут через пять, большую часть этого времени я просто сидел на кровати и смотрел в одну точку, пытаясь осознать всё происходящее. Нет, конечно, заделаться королевичем — это интересное жизненное приключение, но не в XVII же веке. И то, что у меня ножны на сабле золотом отделанные, совсем не компенсирует отсутствия всего спектра привычных удобств. Тёплого туалета, горячего душа. Возможности быстро путешествовать по миру.

Опять же просто мысль о реальной перспективе загнуться от первой попавшейся царапины в отсутствие антибиотиков не могла не вогнать в уныние. Местные коновалы в лучшем случае кровопускание сделать могут грязным скальпелем, и, думается мне, что с такой медициной к врачам лучше вообще не обращаться. А стоматология? Я с ужасом пробежался языком по зубам. Вроде всё в наличии, особых дырок или подозрительных ощущений не обнаружилось. Нужно поменьше есть сладкого и крахмального, побольше мяса и овощей, тогда, глядишь, получится отсрочить ближайший кариес на неопределённое время. А ещё неплохо бы уточнить как тут обстоят дела со средствами гигиены полости рта, подозреваю, что ни нормальной зубной пасты ни даже уже почти забытого в привычном обиходе зубного порошка тут нет даже близко, но может хотя бы щетки есть...

— Тёплая вода для умывания, ваша королевская милость, — слуга как-то очень привычно и буднично выразил почтение к высокому титулу реципиента, было понятно, что мужчина давно привык находиться рядом с принцем. Учитывая сорокалетний на вид возраст — впрочем, времена тут такие, что он легко может быть на десяток лет младше, — Казимир мог оказаться слугой принца с самого раннего детства последнего и проходить уже скорее по категории семьи, чем обслуги.

— Лей, — я встал с кровати, подошёл к умывальному тазику и сложил ладони ковшиком. Немного странно, но плотный жупан из какой-то тёплой ткани, который я умудрился как-то надеть самостоятельно, успел за это время меня прилично разогреть. По ощущениям, на улице было совсем не холодно, куда тут добавлять ещё одну верхнюю одежду сверху, было не совсем понятно.

И тут случилось то, что ещё немного позволило уточнить время, в котором я оказался. Жахнул взрыв. Вернее, я так сначала подумал, что жахнул взрыв, аж подпрыгнув на месте и расплескав воду из ладоней. Глухой, тяжёлый удар прокатился над лагерем, заставив дрогнуть натянутую ткань шатра. Где-то снаружи коротко заржала испуганная лошадь.

— Сегодня поздно начали, ваш отец будет недоволен, — с максимальной невозмутимостью произнёс Казимир, после чего до меня дошло, что это пушка бахнула. Вообще-то стены шатра не так уж плохо глушили звуки снаружи, и если уж тут, внутри, я подпрыгнул от неожиданности, представляю, каково тем, кто находится под открытым небом. Впрочем, вероятно, они уже привыкли. — Позвольте я вас обую, ваша королевская милость.

— Обувай, — я не стал противиться привычному ходу вещей, как минимум нужно сначала осмотреться, а уж потом думать, что делать дальше. Если палит тяжёлая артиллерия, то, вероятно, мы где-то под Смоленском. Осада этого города во время Смуты длилась долго, чуть ли не два года, и, учитывая явно тёплый сезон на дворе, то сейчас либо 1610, либо 1611 годы. Лучше бы, конечно, первый вариант, там совершенно точно больше возможностей… Для всего.

Всё это думал я — параллельно вторым мысленным потоком поражаясь пластичности своей психики, которая вместо паники уже начала подкидывать возможные варианты развития будущих событий, — сидя на кровати и подставляя слуге по очереди правую и левую ноги. Что интересно, ботинки с обмотками он на меня надевать не стал, вместо этого достал откуда-то короткие… Чулки? Ну а как ещё это можно назвать? Высокие такие носки, шёлковые, что характерно, с завязками под коленом, и потом всунул ноги в сапоги. В сапогах я, если честно, не разбирался вообще, поэтому дать данному предмету какую-то характеристику затрудняюсь. Просто сапоги. Мягкая кожа, невысокий каблук, декоративная пряжка на боку, довольно широкое голенище. На вид вполне удобные, хотя проверить это ещё предстояло.

— Есть какие-то новости? — Тщательно подбирая слова у себя в голове, задал я вопрос Казимиру. — Что в лагере говорят?

— Всё по-старому, ваша милость. Говорят, от гетмана Жолкевича прискакал гонец. С вестями.

— Что за вести? — Я тут же сделал стойку, прям как собака, почуявшая дичь. Тут, кажется, виднелась возможность всё же прояснить окончательно своё местоположение. И в пространстве, и во времени. Хотя с первым, судя по всему, уже и так ясно.

— Только вашему отцу известно, — мужчина качнул головой, но, напоровшись на мой скептический взгляд, позволил себе, кажется, в первый раз выдать какую-то эмоцию. Дёрнув краешком губы в подобии улыбки, Казимир выдал ещё порцию информации. — Говорят, что навстречу гетману идёт большое русское войско во главе с московским боярином Шуйским. Говорят, что будет большая битва.

Большая битва с участием Жолкевича и армии, возглавляемой боярином Шуйским, — это может быть только Клушин. Не скажу, что помнил историю Смуты так уж хорошо, но вроде бы больше нигде данное сочетание не встречалось. Если, конечно, имеется в виду не Скопин-Шуйский. Но нет, того уже должны были уморить, письмо было от осени 1609, а сейчас тепло, то есть этот полководец, чья судьба так неудачно оборвалась из-за интриг при царском дворе, уже точно должен быть мёртв. При условии, что события тут вообще аналогичны нашей истории, потому что если нет, то вообще смысл гадать отсутствует напрочь.

— Битва — это здорово, — продолжая тактику аккуратного выдавливания информации из собеседника, я наконец прицепил ту самую саблю себе на пояс, чем фактически и закончил своё облачение. Теперь нужно было выйти на улицу, и это простое, в общем-то, действие вызывало настоящий мандраж. Внутреннее пространство шатра как будто оберегало меня от реальности. Вроде как до сих пор, даже несмотря на чужое тело и непривычную обстановку, всё можно было списать на какой-нибудь розыгрыш, но если я выйду и увижу толпы людей в средневековых одеждах, лагерь, лошадей, пушки, палящие по древним стенам Смоленска, то последняя ниточка надежды на сохранение привычной реальности тут же оборвётся. И сделать это своими руками казалось откровенно кощунственным. — Что у нас сегодня по плану?

— Урок латыни после обеда, также Михаэль собирался позаниматься с вами перед ужином с саблей. Кроме того, вы просили напомнить о необходимости написать наконец ответ на те письма, что лежат у вас в столе уже неделю. А сейчас ваш отец ждёт вас у артиллерийских позиций на восточной стороне.

— Хорошо, — я вздохнул, чуть расслабившись. Хоть какая-то определённость, наличие распорядка дня — это хорошо, это позволит втянуться в местную жизнь, не слишком сильно выдав себя. А ещё хорошо бы понять, в кого именно я попал, потому что список сыновей Сигизмунда в голове у меня совершенно не сохранился, помнил я точно, что их было несколько. В письме король обращался к получателю как «к сыну», без имени, а то, что меня называли «королевской милостью», вообще ни о чём не говорило, потому как Речь Посполитая — выборная монархия и сын короля оставался только сыном короля без собственного правового статуса. Так что собственную личность ещё предстояло прояснить.

— Наденете делию, ваша королевская милость? — Слуга указал на подготовленную… Куртку? Пальто? Кафтан? Короче, верхнюю одежду, от вида которой меня автоматически бросало в дрожь. Тут и в жупане жарко, а мне ещё сверху тёплую одежду предлагают надеть.

— Там сегодня тепло?

— Да, лето полностью вступило в свои права, — склонил голову слуга.

— Тогда обойдусь. Веди.

Последнее я добавил в последний момент, осознав, что даже не представляю, где у осаждаемого города восточная сторона и вообще сомнительно, что я без посторонней помощи смогу ориентироваться в военном лагере.

— Прошу, — если Казимир и удивился, то вида не подал, а только откинул полог шатра и выпустил меня наружу. Вернее, сначала выпустил в тамбур, от которого имелось и другое ответвление, где, судя по всему, находился кабинет принца, и только из него уже мы выбрались наружу.

Военный лагерь снаружи мгновенно превзошёл все мои даже самые смелые ожидания. На улице было жарко и влажно, судя по всему, ночью прошёл дождь и теперь лагерь активно утопал в грязи, да уж, тут ботинками не обойдёшься, только сапоги. Между рядами шатров тянулись раскисшие колеи, местами заполненные мутной коричневой водой. То тут, то там виднелись доски и охапки хвороста, которыми кто-то пытался сделать это болото хотя бы отдалённо проходимым.

А ещё тут воняло. Нет, обрывки запахов, которые я улавливал внутри шатра, совершенно не передавали реальную какофонию запахов, ворвавшуюся мне в нос, едва я высунул его из своего жилища. Воняло навозом и дымом. Кожей, потом, сгоревшим порохом. Сыростью, сеном, какой-то едой и чёрт знает ещё чем. У меня аж в горле запершило от такого амбре, идея дышать через смоченный в ароматной воде платок, как это показывают порой в фильмах о средневековых дворянах, резко перестала мне казаться совсем бредовой.

— Бабах! — Вновь донёсся до нас звук выстрела осадной пушки. Судя по темпу стрельбы — раз в десять минут, — осадные работы тут велись, мягко говоря, не слишком активно. Неудивительно, что всё на два года в реале затянулось.

— Вперёд, — я махнул рукой примерно в том направлении, откуда только что пришла звуковая волна, и мы не торопясь, перепрыгивая через лужи и стараясь не утонуть совсем в окружающем нас болоте, двинули в сторону стен Смоленска. Мы — это не я с Казимиром, а ещё мгновенно образовавшая «коробочку» охрана в составе шести хмурых мужиков, которые взяли меня в кольцо, отрезая таким образом от «внешнего мира». Судя по ухваткам и манере движения, волки были ещё те. Крепкие, вооружённые до зубов, щеголяющие шрамами на открытых частях тела и двигающиеся с той особой экономностью и ленивой плавностью, которая свойственна людям, сильно не первый раз взявшим в руки оружие смертоубийства. Они не особо торопятся что-то доказывать окружающим, но при этом люди вокруг и без наглядных демонстраций чувствуют силу.

И да, насчёт манеры движения — только сейчас я понял, насколько неудобно на мне «сидит» чужое тело.

Мое привычное тело было старше, больше, массивнее. Другая походка, другие локомоторные привычки. И теперь мне приходилось тратить всё своё внимание не на разглядывание антуража вокруг — а посмотреть было на что, я как будто в историческую картину какого-нибудь Ежи Гофмана попал, — а на то, чтобы просто не упасть в грязь лицом. В прямом смысле — не упасть. Ноги были короче привычных, центр тяжести ощущался совершенно иначе, и даже простое движение по неровной земле требовало какого-то сознательного контроля. Будто пересел за руль незнакомой машины, у которой всё вроде бы на своих местах, но педали и руль реагируют немного не так, как привык.

А ещё из неожиданных наблюдений первых минут — огромное количество всякой мошкары, комаров и прочей летающей и жужжащей гадости. Я как человек, привыкший жить в городе, фактически уже и не помнил о таком неудобстве. Кажется, последние десятилетия из городов всякий гнус пропал совсем, даже неистребимые раньше комары уже давно не мешали спать своим противным писком над ухом. А тут… Над лагерем в воздухе висела натурально чёрная туча из мошкары, она садилась на всё, лезла в глаза и нос, казалось, ещё чуть-чуть, и тебя летучие твари просто утащат по воздуху себе в гнездо и сожрут. Впрочем, жрать они начинали, что называется, не отходя от кассы, и что самое страшное — никто вокруг на данное неудобство внимания особо не обращал. Отмахивались, хлопали особо наглых кусючих сволочей и всё… Терпели. Полцарства за баллон дихлофоса!

Вынырнув из-за очередной палатки, мы наконец оказались на окраине лагеря, откуда открывался вид на стены древнего Смоленска… Что сказать? Смотрелось это, конечно, солидно. Здоровенная выбеленная, высотой в семь-восемь человеческих ростов, стена, массивные выступающие вперёд башни, ров, насыпь, вбитые остриями наружу колья. Крепостные сооружения тянулись вдоль холмов, то скрываясь за складками местности, то снова появляясь на возвышенностях. Над зубцами местами поднимались тонкие струйки дыма, а на башнях можно было различить крошечные фигурки защитников. Оно так, когда на такие вещи в XXI веке смотришь, о защитной функции древней фортификации не думаешь. А вот если с точки зрения потенциального штурма смотреть… Мне лично бы на эти стены лезть вот совсем не хотелось бы. Неблагодарное это дело, особенно когда по тебе сверху из пушек стреляют да всякую гадость на голову уронить норовят. Вероятно, примерно из тех же соображений поляки решительно штурмовать Смоленск так и не решились, измором в итоге взяли.

Пересекли циркумвалационную линию — весьма хлипкую, на мой взгляд, состоящую из рва в рост человека глубиной и вала — и вышли к позициям осадной артиллерии. Заметить тут короля оказалось несложно — кто громче всех кричит и при этом одет богаче других, тот и король. Прямо сейчас Сигизмунд выговаривал какому-то мужику в немецком платье, судя по всему, из наёмников, за то, что пушки у того стреляют слишком медленно и всё время не туда. Артиллерист в ответ только пожимал плечами и, кажется, своей вины в происходящем совершенно не чувствовал.

Я бросил ещё один взгляд в сторону стен Смоленска: ну да, в нескольких местах были видны следы попаданий, в одном месте внешняя часть кладки вместе с зубцами обрушилась вниз, создавая потенциально «уязвимое место» для штурма, однако как для осады длительностью в восемь месяцев данные результаты действительно не впечатляли. Каменная крошка белела у подножия стены, но сама громада укреплений выглядела вполне невредимой, словно многомесячная канонада была для неё не более чем неприятной мелочью.

Глава 2-2

— Ваше величество, я не раз говорил, что снабжение порохом совершенно неудовлетворительно. А последняя партия и вовсе была порченой, сила выстрела на десятую часть меньше, ядра летят хуже, приходится орудия ставить на другое возвышение, отчего снаряды падают на стену более отвесно и наносят меньше вреда кладке. А ещё вы у нас опытных пушкарей забрали, отправив их к гетману Жолкевскому, от этого падает и скорострельность, и меткость! — Произнёс артиллерист на совершенно точно немецком языке, который, как оказалось, я тоже знал. Поразительно разносторонний в плане образования юноша мне достался, можно только порадоваться. Я-то в прошлой жизни только английский превозмог, и то… Как любили писать в анкетах: «Со словарём».

— Меня не волнуют ваши проблемы, мне нужен результат! — С очень знакомыми интонациями выдал свой ответ король. Идут столетия, и манера руководителей требовать результата, не обеспечивая подчинённых средствами его достижения, не меняется, видимо, это где-то на подкорке зашито у некоторых людей. — Уже наступило лето, а пробить брешь вы так и не сподобились. Мы топчемся на месте, а я должен был быть уже под Москвой в это время!

Забавно, что отвечал Сигизмунд на польском, но, видимо, немецкого наёмника это вообще никак не смущало. Видимо, мультиязычная среда тут была обычным делом и понимание сразу нескольких языков не являлось каким-то выдающимся навыком.

Что сказать про короля Речи Посполитой, учитывая что я никогда не обладал даром излишне цветастого словесного портретирования? Среднего роста мужчина, лет пятьдесят на на первый взгляд, хотя учитывая местные реальности может быть и меньше. Дорогая но не слишком вычурная одежда, похожая на ту, что была надета на меня, тонкие торчащие в стороны усы, жиденькая бородка, какое-то странное выражения лица на котором как будто застыл перманентный налет легкой брезгливости. Хотя последнее — вполне возможно, что уже игра моего воображения...

— Wasza Królewska Mość, ojcze, — я подошёл к королю сквозь расступившуюся свиту и коротко кивнул, как бы соблюдая субординацию, но при этом не сваливаясь в ненужное для королевича лизоблюдство. Толпящиеся вокруг придворные, разодетые в такие же яркие одежды, на появление наследника отреагировали вяло, было видно, что особого собственного веса подросток пока не имеет и видится местным этаким приложением к отцу. Пара кивков, несколько приветственных слов, большего дождаться от них не удалось. — Вы желали меня видеть?

Первую фразу, надо признать, я выдавил из себя с определённым трудом. Всё время было ощущение, что окружающие видят меня насквозь и сейчас, в любую секунду, произойдёт разоблачение.

— Я требую от вас результата! Мне нужна дыра в этой чёртовой стене, мне нужна наконец победа над проклятыми схизматиками! — Мне почему-то показалось, возможно, это было ощущение реципиента, а может, наоборот, слишком всё вокруг выглядело нереальным и «кинематографичным», что Сигизмунд немного переигрывал. Давал эмоции, которых реально не испытывал, впрочем, это было только первое впечатление.

Что я вообще знал об этом польском короле? Не так уж и мало, на самом деле, надо признать, наследил Сигизмунд III в истории немало. Воевал со всеми соседями, пытался добыть для себя сначала шведскую, потом русскую корону, но из-за того, что был ревностным католиком и ставил религию впереди целесообразности, успешно просрал оба направления. Относительно успешно давил восстания на своей территории и при этом постепенно терял влияние на польские дела как король. Можно сказать, что именно при Сигизмунде Речь Посполитая достигла пика и потихоньку начала разлагаться. На плесень, липовый мёд и шляхетские вольности, что в итоге и закончилось спустя сто пятьдесят лет тремя разделами Польши. Противоречивая, короче говоря, фигура, и есть у меня ощущение, что во взглядах мы с ним не сойдёмся.

— Владислав, сын мой! — Опять же, по ощущениям, немного переигрывая, король повернулся в мою сторону. Ну хорошо, во всяком случае с личностью реципиента разобрались, не скажу, что я в восторге, имелись в истории человечества и поинтереснее варианты, но всё лучше, чем в смерда какого-то попасть, чтобы всю жизнь землю пахать и коровам хвосты крутить. И сдохнуть в тридцать пять от простуды. — Полюбуйся на этот ужас. Зачем, спрашивается, было тащить эти пушки, если от них никакого толка?

— Артиллерия — бог войны, — вырвалась у меня совершенно автоматически заученная сентенция. Сигизмунд в ответ дёрнул щекой и пошевелил своими роскошными «мушкетёрскими» усами. — Чем больше пушек, тем лучше. Хотя, конечно, она требует лучшего снабжения и своевременного подвоза припасов гораздо более жёстко, чем пехота или кавалерия.

Я ещё раз огляделся: брешь-батарея, расположенная напротив куртины, соединяющей Авраамиевскую воротную башню и угловую Заалтарную, — названия опять же всплыли в голове сами собой, как будто так и нужно, — выглядела куцо. Нет, сами пушки выглядели солидно: массивные дуры четырёх метров в длину и калибра… Ну моя голова внутрь вполне могла бы пролезть, наверное. А вот всё остальное выглядело на взгляд человека из будущего максимально убого.

Лафеты как таковые нормальные отсутствовали, стволы были практически закопаны в землю для уменьшения отдачи. Наведение по фронту осуществлялось поворотом всей конструкции, а по высоте — подбивкой деревянных клиньев. Страшно даже представить себе эту работу в отсутствие хотя бы автокрана, неудивительно, что скорострельность каждой отдельной пушки была удручающей. Особенно с учётом того, что фактически за наводку всех орудий тут, судя по всему, отвечал только один «специалист», а все остальные были нужны для выполнения тяжёлой физической работы.

Ну и в целом: грязь, мусор под ногами валяется, ящики с порохом прямо вот тут лежат между орудиями. Сюда бы нормального советского прапорщика, он бы показал местным олухам, как родину любить.

— Это хорошо, что ты понимаешь такие вещи, сын, однако в данном случае мы вынужденно делаем ставку не на орудия, а на подкоп, а эти бездельники… — Король махнул рукой, как бы показывая своё разочарование.

— Ваша королевская милость, не стоит задерживаться на батарее, — немца-артиллериста присутствие начальства заметно нервировало. — Схизматики могут попробовать достать нас своей артиллерией, заметив слишком большое количество важных целей в одном месте.

Тут нужно признать, осадную батарею местные догадались окопать, превратив в небольшую вынесенную вперёд земляную крепость. Непосредственно позиции осадных орудий были прикрыты большими плетёными корзинами, набитыми камнями. "Габионами" — всплыло в голове встреченное когда-то слово. Отдельно были установлены пушки поменьше, которые явно несли защитную функцию, и длинные кулеврины, из которых вёлся огонь непосредственно по защитникам на стенах.

— Бабах! — Как будто в подтверждение прозвучавших только что слов, на стене осаждённого города вспухло небольшое облачко, и над нашими головами достаточно медленно, чтобы его было видно невооружённым глазом, пролетело ядро, упав примерно в пятидесяти шагах за позициями артиллеристов и подняв в воздух небольшой фонтанчик влажной земли. Звук удара дошёл до нас с едва заметным запозданием, а из места падения в разные стороны полетели комья грязи.

Мне в этот момент захотелось прямо на месте упасть на влажную, подмокшую от дождя землю и как можно быстрее свалить из опасного места по-пластунски. Вот только все остальные, кажется, выстрелом со стороны крепости вообще не были впечатлены. А скорее, просто шляхетский гонор не позволял им показывать свой страх перед товарищами. Лучше сдохнуть, чем потерять лицо — в эти времена дворян таким принципом было сложно удивить.

— Эти схизматики отвратительно стреляют, ещё хуже вас, Ганс. Да и пороха у них, вероятно, совсем немного осталось, — поморщился король. — Я повторяю — от вас требуется результат, а не отговорки. Ладно… Пойдёмте, господа, а то действительно накроют, будет глупо сложить свою голову в этой дыре, когда победа уже, считай, у нас в руках!

Свита загомонила, королю тут же начали поддакивать, что, мол, да, ещё чуть-чуть, и мы всех победим. Никаких подсказок по поводу приближённых к королю вельмож у меня в голове почему-то не всплывало, что несколько нервировало и одновременно не позволяло понять, насколько вообще эти люди имеют влияние на происходящие вокруг события.

Шагая на негнущихся от страха ногах прочь с оказавшейся опасным местом брешь-батареи, я одновременно радовался, что король и по совместительству отец реципиента явно был не так уж близок с сыном. Совершенно точно эмоционально участливые расспросы о том, как Владислав себя чувствует, как покушал и чем собирается заниматься в течение дня, выдержать было бы сложнее, чем такую вот отстранённую холодность. Впрочем, едва мы отошли на безопасную дистанцию — а именно ещё метров семьдесят от батареи в сторону лагеря, хотя я бы с гораздо большим удовольствием отошёл бы ещё метров на двести просто на всякий случай, — Его Величество соизволил-таки обратить на сына более пристальное внимание.

— Сын, мне на тебя жаловался Михаэль. Он говорит, что тебя книги интересуют гораздо больше, чем занятия саблей и верховой ездой. Я в целом согласен, что для будущего короля умение сражаться лично не так важно, как умение управлять государством, однако воинские науки закаляют тело и дух. Не стоит ими пренебрегать! — На обратном пути Сигизмунд наконец нашёл время для общения с отпрыском, хотя я, конечно, предпочёл бы, чтобы меня на время оставили в покое, чтобы как минимум просто собраться с мыслями и осознать немного происходящее вокруг. Придворные, проявляя деликатность, немного отстали и позволили монарху немного отвлечься на дела семейные.

— Я не пренебрегаю, отец, я занимаюсь сам, отрабатываю удары, тренирую руку. Михаэль обещал тренировку вечером, я уверен, что смогу его удивить. — Ещё бы не смог. Что бы там кто ни говорил, но за пять веков искусство фехтования продвинулось очень далеко вперёд, а если говорить совсем честно, то в эти годы оно только-только начало зарождаться именно как искусство и находилось на достаточно примитивном ещё уровне.

— Удивить? — Сигизмунд повернул ко мне голову, и я, внутренне поморщившись, мысленно прикусил себя за язык, ну нахрена я выделываюсь, молчи, слушай и поддакивай. К чему эти пререкания от мальчишки, на которого наставник жалуется отцу из-за недостаточного прилежания? Мне же сорок лет, я умею держать себя в руках! — Удивлять наставника не должно быть твоей целью, Владислав. Твоя цель — учиться.

— Да, отец, — я чуть склонил голову. Опять с трудом поборов какое-то странное, идущее изнутри желание показать всем вокруг, насколько крутым я могу быть.

Король хмыкнул. Кажется, без каких-то особо негативных эмоций.

— Это говорит в тебе мальчик, которому наскучила сабля.

— Мне не наскучила сабля, отец. Просто…

— Это неважно… — Отмахнулся Сигизмунд, и в этом движении мне почудилось некоторое пренебрежение, как будто король не воспринимает своего сына всерьёз. И это, кстати, могло стать проблемой, если я захочу… Чего именно я захочу, сформулировать я ещё не успел, над стратегическими планами предстояло ещё крепко подумать, но такое отношение всё равно напрягало. Впрочем, монарх тут же переключился на другой вопрос: — Как твоя переписка с Елизаветой Стюарт?

— Ммм… — на этот раз я совсем не знал, что ответить, и просто выдавил из себя какой-то нечленораздельный звук, который мог теоретически означать всё что угодно. Благо Сигизмунд понял его по-своему и сам продолжил свою мысль.

— Ты знаешь, что я не одобряю общения с протестантами, предатели веры всегда будут нашими врагами, но если отбросить этот момент, англичанка — потенциально не худшая для Польши кандидатура будущей королевы. Британцы могут помочь нам в борьбе за шведскую корону на море, это как раз то, чего нам так сейчас не хватает.

Шведскую эпопею Сигизмунда я помнил без подробностей, однако даже то, что отыскалось в моей голове, говорило отнюдь не в пользу польского монарха. Он же вообще-то изначально претендовал на корону Швеции, а не Польши, — и успел даже немного поправить в этой северной стране, — но очень быстро сумел настроить своим религиозным радикализмом против себя буквально всех в принявшем идеи реформации Стокгольме, так что там предпочли отдать трон кому угодно, только не Сигизмунду. Это в итоге вылилось в войну, которая только оставила пятно на репутации польского правителя.

— Я думал, что шведская история теперь неактуальна? — Аккуратно поинтересовался я, перешагивая через очередную лужу, которую кто-то сверху «заботливо» присыпал сеном. — У нас теперь цель — взять власть в Русском царстве?

— Московия уже лежит у наших ног, осталось только её взять, — тут мне потребовалась вся сила воли, чтобы удержаться от ехидного хмыка. Ну да, в целом сейчас Русское царство действительно находилось не в лучших кондициях, вот только именно Речь Посполитая была точно не тем игроком, который был способен её проглотить. — А потом, взяв Москву, мы вернём себе и шведскую корону, и тут островитяне могут нам серьёзно помочь. Так что я прошу тебя не бросать переписку с Елизаветой, я, конечно, и сам общаюсь с королём Яковом, однако мнение принцессы в этом вопросе тоже может быть небесполезно.

Моё мнение, конечно, спросить Сигизмунд не посчитал нужным. Что я помнил про эту девушку? Ничего, если честно. Что она выйдет замуж за кого-то из протестантских владетелей Северной Германии, и потом их всех снесёт с политического поля приближающейся Тридцатилетней войной.

— Не думаю, что король Яков позволит дочери выйти замуж за католика. Он, как я понял из переписки, в религиозных делах достаточно терпим, но… Не настолько.

— Сын, необязательно жениться. Иногда достаточно только пообещать. Союз с англичанами нам нужен уже сейчас, а свадьба… Она либо будет в будущем, либо нет, кто знает? — С самодовольным видом выдал очередную гениальную мысль король, и я ещё раз подумал, что совсем не просто так Сигизмунда прокатили сначала со шведской, а потом с московской короной. Слишком уж он пытается быть хитрожопым, не имея на то, кажется, никаких оснований.

В целом разговор с монархом оставил весьма смешанные впечатления. Сигизмунд был явно не дурак, к Владиславу относился неплохо — правда, скорее не как к политическому «проекту» — но при этом был не лишён самолюбования и совершенно точно страдал раздутым эго. Впрочем, последним скорее он наслаждался, чем страдал, нужно признать.

Глава 2-3

После сеанса общения с отцом я отправился к своему шатру — к этому моменту мне уже более-менее удалось сложить у себя в голове примерную географию лагеря, благо с ориентированием на местности никогда не было проблем — чтобы перекусить. Солнце поднялось высоко и желудок вовсю бурчал, намекая, что неплохо было бы в него чего-нибудь закинуть.

— Что это?

— Рыба, ваша королевская милость. Сегодня пятница, постный день. Могу предложить вам фаршированную кашей щуку, тушёные грибы, блины с ревенем… — Да уж, представления местных о «лёгком завтраке» явно шли вразрез с моими пищевыми привычками из XXI века. Есть щуку с гречкой на завтрак… Да ещё и с вином? В пятнадцать лет? Отличная заявочка на то, чтобы печень к сорока годам сказала «до свидания».

— Налей чаю, — количеством еды, которое мне предложили «на завтрак», можно было накормить небольшой взвод солдат. Небольшой, но очень голодный. Ну и вообще, конечно, роскошь тут демонстрировать совсем не стеснялись. Вот зачем мне, скажите пожалуйста, золотые тарелки? Особенно учитывая, что ем я фактически в одиночку, если слуг не считать. Перед кем эти понты?

— Чаю, ваша милость? — с лёгким удивлением переспросил Казимир, указывая мне таким образом на ещё один прокол. Ну да, в эти годы нормального чая-то в Европе ещё и нет фактически.

— Травяного отвара, — поправился я, задумчиво покрутив в пальцах правой руки предложенную мне «вилку». Двузубый монстр больше напоминал вилы для скирдования сена по размеру, чем привычный столовый прибор, хотя, конечно, это уже было немалым достижением, ещё какие-то сто лет назад даже на королевских пирах ели руками и ножом, так что считай, тут повезло.

Ну и вкус у еды был… Непривычный. Неплохой, просто именно непривычный. Начало XVII века, с привычными нам специями в Европе было ещё достаточно сложно, поэтому, видимо, их при готовке заменяли всякими «домашними» травками, это давало несколько необычную вкусовую картину. С другой стороны — грех жаловаться, щуку я только попробовал, рыба оказалась очень даже ничего, белые грибы в сметане вообще божественны, блины с ревенем… Ну тоже предположим, вполне прилично. Пироги с той же рыбой, мёд, орехи, сушёные фрукты на десерт. От одного вида всего этого великолепия становилось понятно, что королевский стол способен обеспечить своему владельцу проблемы со здоровьем даже без помощи средневековой медицины. Праздник для адептов правильного питания: никакой химической гадости, никакой глубокой обработки, всё натуральное. Главное только не думать, чем питаются все остальные, кто к королевской семье не принадлежит, думается мне, разносолов там таких не встретишь.

Дальше по расписанию у меня был урок латыни, и вот здесь я, если честно, немного схалявил, хотя, конечно, иначе всё равно никак не получилось бы. Просто расслабился и позволил знаниям реципиента всплывать из подкорки без всякого сопротивления, тем более что значительную часть урока мы просто наизусть пересказывали заученные ранее тексты. Сомнительная, с какой стороны ни посмотри, у местных методология преподавания, но опять же кто я такой, чтобы их судить. Владислав латынь знает, а я — нет, значит, работает метода.

Ну и пока я автоматически декламировал отрывки из Библии и других классических текстов, другой частью сознания — на это наконец появилось время — я активно обдумывал сложившуюся ситуацию.

Конечно, то, что меня сбил грузовик, — это плохо, тут глупо спорить. Но с другой стороны, я не умер, или, вернее, умер не до конца — это хорошо. Опять же попал я в принца, а не в нищего — это прекрасно. Однако принц «образца» начала XVII века — это не очень приятно, чисто с бытовой точки зрения я бы предпочёл XX век или на худой конец — XIX, потому как окружающий меня уровень комфорта сложно назвать иначе как удручающим. Но при этом «провидение» — или Бог, или случай, тут тоже есть пространство для обдумывания — подарило мне лишних 25 лет жизни, из 40-летнего попасть в 15-летнего, когда ничего не болит, лёгкость во всём теле неимоверная, сил полно, энергии хоть залейся… Это, конечно, просто неописуемо.

— Ваша королевская милость, вы сегодня совсем невнимательны, уже третий раз подряд делаете ошибку в одном и том же месте, — попенял мне учитель латыни, коим оказался совершенно неприметный монах в простой рясе и с добрыми-добрыми глазами. Настолько добрыми, что поневоле появились мысли о принадлежности его к «структурам», с учётом окружающей действительности — о принадлежности его к ордену иезуитов, они вроде бы в Польше всегда были сильны.

— Да, конечно, отче, вы правы… — Буркнул я и вновь задумался о другом.

Я наконец сумел разобраться в датах, оказалось, что сегодня 11 июня 1610 года, до Клушина ещё три недели, и это ставило передо мной во весь рост всё тот же сакраментальный вопрос: «Что делать?» Какой вообще у меня план? Менять историю или нет? В принципе, у настоящего Владислава всё было нормально и без московской короны. Он стал королём Речи Посполитой и сколько-то там правил, сколько именно — не помню, правда. Можно немного подстегнуть историю, какие-нибудь технологии из будущего внедрить и в целом спокойно жить.

Но… Жить всю жизнь среди поляков? Давить рокоши, пытаться бороться с магнатами, отстаивая свою королевскую власть. Воевать потом со Швецией и Россией? А ведь середина XVII века для Речи Посполитой обещает стать очень тяжёлым временем, сначала Шведский, потом Русский потоп, вся страна в руинах, потерянные территории, зарождение той самой Пруссии, из которой потом Германская империя вырастет. И вообще, даже если я сумею удержать ситуацию в каких-то рамках, шансы, что мои потомки — а всё же хочется думать не только на 20–30 лет в будущее в такой ситуации, а на века — смогут сохранить польский трон и польскую государственность в условиях роста вокруг молодых хищников, скажем прямо, очень невелики. Слишком уж слаба польская государственная структура, в ней с самого рождения была заложена мина саморазрушения, и последовавшие три раздела являлись не случайностью, а закономерностью.

— Ваша королевская милость, я ещё раз прошу вас не отвлекаться…

— Да, конечно, отче, вы правы… — Монах, которого Казимир назвал отцом Матеушем, только недовольно покачал головой, явно такой нерадивости от ученика он не ожидал.

А какая альтернатива? Альтернатива очевидна и вытекает из самого места и времени попадания. Ведь не просто так меня закинули именно сюда, я вот в такие совпадения вообще не верю. От этой мысли по спине пробежала стая мурашек размером с кошку, стало как-то даже немного неуютно. Об этом я до сего момента старательно пытался не думать, но ведь не просто так я тут оказался. Нет, можно, конечно, рассмотреть разные варианты, например, что на самом деле я сейчас лежу на асфальте и это просто мой умирающий от недостатка кислорода мозг галлюцинирует в последние мгновения, или что меня успели спасти, заморозить и спустя 200 лет в качестве эксперимента подключили к оборудованию, которое формирует симуляцию прямо в мозгу человека.

Но как там Ленин писал: "материя — это реальность, данная нам в ощущениях". Вот она, реальность, — я незаметно под столом ущипнул себя за ляжку, боль при этом почувствовал вполне настоящую, — и неважно, в общем-то, как она формируется. Галлюцинация это, божественное вмешательство или сбой в матрице, вести себя всё равно имеет смысл так, как будто всё вокруг реально. Потому что если инквизиция вдруг решит, что в королевиче завёлся демон, и потащит Владислава на костёр, больно будет именно мне. И неважно, что инквизиция уже давно не та и особо не лютует, был бы человек, а кому его сжечь на очищающем костре, всегда найдутся желающие.

Возвращаясь же к вопросу стратегических планов, вариант с попыткой всё же занять московский трон выглядит в первом приближении гораздо более заманчиво. Во-первых, чисто культурно я считаю себя русским, хотя, конечно, есть некоторые сомнения в том, что местные русские, ещё не прошедшие петровский слом, будут так уж близки мне по духу.

Во-вторых, в Москве я получу больше самостоятельности, конечно, глупо рассчитывать, что Сигизмунд — да и местная верхушка тоже очевидно попытается меня играть в собственных интересах — сразу позволит мне реально управлять государством, но тут уже появится поле для игры. С одной стороны поляки, со второй — русские бояре, вот уже некая система сдержек и противовесов вырисовывается.

В-третьих, на Руси шанс оставить после себя долгоиграющее наследие гораздо более высок, чем в Польше, и опять же, если смотреть на этот момент с точки зрения неких высших сил, благодаря которым я сюда попал, с большой долей вероятности именно этого от меня ждут. Зачем помещать сознание человека из будущего в тело Владислава, если он — то есть я — будет повторять жизненный путь оригинала? Незачем.

После урока, который закончился ну… Не скандалом, но угрозой пожаловаться Сигизмунду на его отпрыска, я сел за письма…

Странное это ощущение — читать чужую переписку, как будто что-то нехорошее делаешь, в чужую личную жизнь лезешь, не имея на то никакого права. Было в этом что-то гадкое… Впрочем, ничего тут не поделаешь, письма в моём случае были едва ли не единственным доступным письменным источником, который реально мог помочь мне вжиться в образ польского королевича.

— Желаете что-то испить, ваша королевская милость? — из задумчивости меня вырвал Казимир.

— Давай пиво, — я кивнул, тот чай, который мне заварили утром, был отвратителен, как будто жидкого сена в кружку налили. Ну и среди других возможных напитков более-менее приличным было только пиво, которое тут имело совсем небольшой градус, больше напоминая какой-нибудь квас и за счёт заметной кислинки неплохо утоляло жажду.

Казимир склонил голову и удалился, а я взял в руки первый образец эпистолярного творчества. Письмо, написанное, судя по подписи, ещё три месяца назад — да уж, это вам не одним кликом сообщение отправлять — от принцессы Елизаветы было написано на латыни и занимало добрых пять листов, если примерно на формат А4 переводить. О том, что краткость — сестра таланта, тут, видимо, пока ещё никто не знал, я только вздохнул и принялся разбирать текст.

Сделать это было не так уж просто: во-первых, видимо, носитель тела тоже знал мёртвый язык далеко не идеально. Плюс почерк у принцессы — или кто там за неё писал, вполне и такое могло быть — был… Он был далеко не каллиграфический. Впрочем, немного поломав глаза, я всё же сумел приспособиться, и дело пошло быстрее.

Сказать, что Елизавета писала о чём-то очень интересном, — честно говоря, не особо. Большую часть объёма текста занимало просто перечисление всяких придворных событий, слухов, прочей бытовухи, откровенно малоинтересной постороннему. Хотя нашлось даже здесь место «политической части» — скорее её отголоску даже, но не суть — принцесса упоминала Балтику и интерес английских купцов к этому региону, явно шло мягкое прощупывание польских настроений на сей счёт. И опять же, как сильно различалась ментальность польского «двора» и английского, чтобы Сигизмунд всерьёз упоминал как побудительный мотив во внешней политике мнение каких-то там купцов — ни в жизнь не поверю, а тут это упоминается как само собой разумеющееся.

Взял перо — гусиное, с остатками опахала и остро отточенным кончиком — повертел в руках. Именно в этот момент остро захотелось взвыть от безнадёги — я был просто не готов морально всю жизнь писать перьями, ставя бесконечные кляксы и портя бумагу. Недешёвую, кстати говоря.

Кстати, вот и первая идея для прогрессорства: писчее перо, благо был у меня в прошлой жизни период увлечения этим делом, когда мне хотелось казаться более солидным и почему-то перьевая ручка виделась отличным дополнением «образа успешного человека». Бред, конечно, зато примерное устройство самого пера я себе более-менее представлял и мог нарисовать.

Взять какого-нибудь ювелира, и, думается, больших проблем создать перо в металле не будет. Жаль только заработать на этом не получится, слишком уж легко это повторить, но хотя бы собственное бытие получится облегчить, а пока…

Обмакнул перо в чернильницу, расслабил максимально руку, давая наработанной моторике тела совершать привычные движения самостоятельно, и… Поставил кляксу едва ли не первым касанием.

— Твою мать… — Я только выругался от бессилия и закрыл глаза, понимая, что быстро освоить этот навык вряд ли получится…

В итоге на написание одного письма — на пять листов растянуть свои мысли у меня не получилось, пришлось ограничиться тремя, но для этого себя пришлось выжать буквально досуха — у меня ушло добрых два с половиной часа. Времени, с одной стороны, было жалко до слёз, а с другой… А чем ещё заняться в отсутствие привычного интернета под рукой, было решительно неясно.

Вторым письмом, которое требовало срочного ответа, было послание из Варшавы от мачехи реципиента Констанции, которая в отсутствие мужчин оставалась дома «на хозяйстве». Учитывая, что мачеха была старше Владислава всего на семь лет, отношения там, видимо, были сложными, во всяком случае письмо так и сквозило сухостью и официальщиной, да и объём его намекал на то, что написано оно было скорее вынужденно. Потому что так положено.

Ответ мачехе занял уже чуть меньше времени — как-то «синхронизировались», видимо, навыки тела с внедрившимся в него новым сознанием — и на втором послании я клякс и помарок сделал уже гораздо меньше. Ну и писать тут особо нечего было, вероятно, все самые интересные события Констанция и без меня знает.

Закончив «обязательную программу», я перешёл к «произвольной». Отбросил осточертевшее перо — третье подряд, оказалось, что кончики у них очень быстро измочаливаются и требуют замены — и взял другой «писчий прибор». Кусок графита, обмотанный тканью и грубой верёвкой — этакий примитивный карандаш, которым писать длинный текст не очень удобно, но зато делать короткие пометки самое то.

И сейчас, получив немного времени на размышления, мне казалось, что самое время прикинуть расстановку фигур на нашей шахматной доске.

В реале — ну, вернее, в известной мне истории, всё происходящее вокруг тоже выглядело вполне реальным — Владислав был очень близок к тому, чтобы занять трон в Москве. Ему не хватило самой малости — своей партии, которая бы могла помочь сделать последний рывок. Если прикинуть, то кого можно записать в «свою партию» вот так, «на берегу», исходя из общих соображений?

Первыми на ум приходят православные магнаты Литвы, которых всю дорогу давят в Речи Посполитой католики и которые выиграют больше всех от превращения двуединой монархии в «триединую». Даже если юридически и фактически Русь будет отдельным государством, всё равно связи сохранятся очень долго. Жаль только, что православных магнатов в Литве не так много осталось, большинство уже успели перейти в католичество и лютеранство…

С другой стороны, и литвинам-католикам с литвинами-протестантами потенциальный мир с Москвой тоже нужен как воздух. В Речи же Посполитой как всё происходит? Выгоды от войны с Русью приобретают в основном поляки, а основные тяготы ложатся на литвинов. Именно литовские города и сёла попадают под удар, когда русские войска совершают набеги, именно их территории разоряются, гибнут воины, хиреет торговля и так далее. Спокойная восточная граница — это такая морковка, ради которой литовская часть двуединого государства вполне может взять на себя какие-то обязательства.

И тут вопрос: какие? Что мне нужно, чтобы поменять историю в этой точке бифуркации? На первый взгляд ответ очевиден: деньги и солдаты, но на практике, конечно, всё сложнее… Для начала нужно собственного папеньку убедить, что не нужно быть сильно жадным и лучше съесть маленький кусочек, чем подавиться большим. Возможно ли это вообще, учитывая фигуру Сигизмунда? Ну это еще придется выяснить...

— Ваша королевская милость, время занятий с саблей, — внутрь шатра, вырвав меня из размышлений, вошёл Казимир и принял выжидательную позу, всем видом выражая готовность исполнять приказы молодого хозяина.

Я бросил взгляд на лист бумаги, по которому в процессе размышлений автоматически водил «карандашом»: кружочки, стрелочки, надписи, посреди с большом круге слово "Москва" с тремя восклицательными знаками и одним знаком вопроса… Такое лучше никому не показывать, я собрал все свои бумаги, сунул в шкатулку, закрыл на ключ и двинул за слугой.

Глава 3

Уже упоминавшийся учитель Михаэль, который жаловался отцу на нерадивость Владислава в деле овладения воинскими науками — насчёт того, являются ли фехтование и верховая езда науками, тут, конечно, можно поспорить, но не суть важно — оказался невысоким полноватым живчиком с не сходящей с лица лёгкой задумчивой полуулыбкой. Как будто он знал о каждом окружающем его человеке какую-то скабрезность, но при этом как бы прикидывал, рассказать о ней другим или нет.

Богатые, торчащие в разные стороны усы, дорогой жупан, шитый серебром пояс. Другие обращались к нему «пан Ломницкий», что странным образом контрастировало с немецкой формой имени «Михаил». Почему «Михаэль», если поляки обычно использовали форму «Михал», я так и не понял, впрочем, очень быстро мне стало не до того.

— Я надеюсь, его величество сделал вам внушение, на этот раз вы не будете сказываться больным или упирать на то, что королевичу не нужно самому участвовать в битвах с саблей, и покажете, чему научились, — Михаэль кивнул мне на стойку, где в ряд стояло несколько сабель, и сам вышел в центр небольшой утоптанной площадки, которая, видимо, служила этаким «ристалищем».

Я подошёл, быстро убедился, что сабли мне предлагают взять незаточенные, тренировочные, что немного добавляло уверенности в благополучном исходе тренировки, и выбрал ту, которая выглядела покороче и менее массивной. Пехотная сабля, более тонкая и короткая, с клинком не более 80 сантиметров и меньшим изгибом. Такой не столь удобно рубить с седла, но зато уже можно более-менее фехтовать. Свой клинок, с которым сегодня проходил целый день на поясе, я отстегнул и отставил в сторону.

И в этот момент, ещё не успев перехватить тренировочную саблю и встать в стойку, почувствовал сзади движение. Отмахнулся, не глядя назад — там металл громко лязгнул о металл — и сделал три больших прыжка, разрывая дистанцию. Обернулся — Михаэль стоял, ухмыляясь и всем видом показывая, что вообще не переживает из-за попытки атаковать в спину неготового к этому противника.

Сердце неприятно дёрнулось, зато тело сработало на удивление правильно. Вот ведь интересно: рефлексы, похоже, у нас с реципиентом начали постепенно договариваться между собой. Как там говорил колоритный персонаж одной знаменитой сказки: «Постоянная бдительность!» Ну что же, мы тоже в такие игры умеем играть.

Учитель фехтования стоял в центре утоптанной площадки, слегка расставив ноги и держа саблю в опущенной руке, словно приглашая меня начать. Классическая польская стойка — корпус чуть повёрнут боком, центр тяжести на задней ноге, рука с оружием почти выпрямлена. В двадцать первом веке такое назвали бы «выставил пузо под удар».

Я встал напротив и поднял клинок в более привычную мне третью позицию — компактную, с чуть согнутой рукой и клинком, направленным остриём в лицо противника. Тренировочная сабля была заметно легче моей «парадной», но всё равно тяжеловата по сравнению со шпагой.

— Ну что, ваша королевская милость, — с лёгкой насмешкой произнёс Михаэль, — покажете, чему научились за последние месяцы?

И атаковал первым. Несмотря на явное наличие лишнего веса, двигался поляк быстро и как-то… Плавно, что ли. Не суетился, чувствовал превосходство, уверенность в своих силах.

Классический широкий рубящий удар сверху слева — не слишком мощный, чтобы ненароком не убить меня, и оттого очень предсказуемый. Я ушёл в правую сторону, одновременно отбив его клинок своим в пятой защите, и сразу же ответил уколом в предплечье. Несильным, скорее демонстрационным.

Михаэль едва успел отдёрнуть руку. В его глазах мелькнуло удивление, ну да, местные всё же предпочитают рубяще-режущие удары, они проще, в бою, тем более верхом, надёжнее, в общей свалке пока будешь выцеливать место для укола, тебя нашинкуют три раза. Вот только дуэль — это не конная сшибка, тут есть место и для более тонких приёмов.

Михаэль качнул головой, признавая, что я смог его удивить, и вторую атаку провёл уже без «форы». Он работал быстро, нанося удары по секторам попеременно: справа, слева, сверху, пару раз попытался резкими ударами сбить мой клинок в сторону, выиграть «дуэль» за контакт, но я просто защищался дистанцией, даже не пытаясь контратаковать.

И вот, кажется, в какой-то момент Михаэлю показалось, что он сумел «поймать ритм», отследить последовательность моих защит, и провёл «неожиданный» финт. После очередного удара не отдёрнул оружие обратно, а крутанул свою саблю вокруг моей, переведя её из внутреннего соединения во внешнее, после чего сбил мой клинок в сторону и попытался достать мою «переднюю ногу». Тоже уколом, что характерно.

Вот только я это движение предвидел и вместо того, чтобы разрывать дистанцию — я бы просто не успел это сделать, — наоборот, вошёл в противника, сокращая дистанцию до неудобной для него. Толчок — Михаэль весил килограмм на тридцать тяжелее Владислава, поэтому хорошенько бортануть противника не получилось, но я на это и не рассчитывал — поляк сбился с шага, и я успел поднять руку, проводя короткий, скорее режущий, чем рубящий удар в область плеча и шеи.

Михаэль в последний момент успел закрыться, однако моя сабля уже нырнула вниз и уколола его в бедро.

— Неплохо, — пробурчал он, потерев ушибленное место левой рукой. Сабли, конечно, тупые, но приятного в том, чтобы получить железкой по мышце, всё равно немного, после чего снова начал кружить вокруг меня. — Но слишком… по-итальянски.

А то я не знал! Сабля для меня, мягко говоря, не самое удобное оружие, однако приходится подстраиваться под то, что есть.

— Зато работает, пан Михаэль, — ответил я с улыбкой и тут же перехватил инициативу в этом поединке.

Начал играть с дистанцией: шаг вперёд, полшага назад, внезапный выпад. Для него это выглядело странно. Местные привыкли к более прямолинейным атакам и мощным рубящим связкам. А я использовал мелкие, быстрые движения кистью, которых в 1610 году ещё почти ни у кого не было. Может быть в Италии, но точно не в Польше.

Он попытался ответить парой мощных широких ударов, явно пытаясь выбить оружие у меня из руки. Благо кисть у Владислава была крепкой, ставка на грубую силу тут не сыграла. Грязный, вообще говоря, приём, так работать с заведомо более слабым учеником — просто фу! Но, видимо, более слабым поляк меня уже не считал.

Впрочем, надо признать, что не только я тут умудрялся демонстрировать свои навыки. Михаэль, осознав, что перед ним противник как минимум сравнимого с ним класса, перестал сдерживаться и начал работать в полную силу, тут-то мне и стало не до размышлений. Я только краем глаза отмечал, как вокруг площадки начали собираться досужие зеваки, чтобы посмотреть на бесплатное представление: поди, не каждый день можно увидеть такой цирк с конями…

Поначалу зрители переговаривались, отпускали какие-то шуточки, но постепенно разговоры стихли. Стало слышно только наше тяжёлое дыхание, шарканье сапог по утоптанной земле и частый металлический звон сталкивающихся клинков.

Удар справа — блок, удар слева — блок. Удар сверху — я делаю быстрый шаг назад, разрывая дистанцию, но учитель, уже войдя в раж, пытается меня «не отпустить» и тут же атакует вновь. Удар, удар, ещё удар. Атаки сыпались со всех сторон с какой-то поразительной скоростью, в какой-то момент я понял, что времени на контратаку у меня просто не остаётся, какие там уколы или финты, такое ощущение, что по мне в четыре руки работали, я только успевал отмахиваться и отступать, будь это реальный бой, я бы уже давно попробовал сбежать…

Мышцы предплечья начали наливаться тяжестью, дыхание сбилось, пот стал заливать глаза а времени чтобы смахнуть влагу со лба у меня просто не оставалось. Хуже всего было то, что я прекрасно видел ошибки противника, понимал, когда и как можно было бы ответить, но тело банально не успевало реализовать задуманное.

И в итоге меня всё же подвело молодое тело, Михаэль оказался банальным образом крепче и выносливее, при очередном ударе я неудачно подставил свой клинок, вместо того чтобы пустить саблю противника вскользь, принял всю тяжесть удара на сильную часть и чуть не выронил оружие. Этих мгновений замешательства учителю хватило, чтобы сблизиться и демонстративно «клюнуть» меня в грудь своей саблей.

— Пожалуй, что на сегодня хватит, — тяжело дыша, резюмировал пан Ломницкий, лицо которого сейчас по цвету напоминало спелый помидор. Ну да, лето на дворе, хоть и лето малого ледникового периода, но на солнышке всё равно жарко, тем более что надеты на нас были тяжёлые стёганые защитные поддоспешники, нужные, чтобы не допустить случайных травм и параллельно неплохо «согревающие» владельца. Было видно, что мужчина выложился по полной, так, гляди, удар хватит мужика, кто меня потом будет учить воинским наукам? — Я вынужден признать, что был несправедлив по поводу вашего нежелания заниматься фехтованием. Вы, ваша королевская милость, отлично дерётесь, не могу только понять, откуда появилась эта итальянская нота в вашем стиле. Под неё гораздо лучше подошла бы прямая шпага, чем сабля…

А то я не знал, со шпагой у тебя, дружище, не было бы ни единого шанса, ты бы просто подойти на дистанцию удара не смог бы.

— Я тренировался сам. Изучал фехтбухи и пытался повторять описанные там приёмы, — бред, конечно, полный, но никакого другого объяснения мне в голову не пришло в этот момент. Да и не могло, наверное, прийти вовсе, потому что нормального объяснения резкому изменению стиля быть просто не могло.

— Отличный результат, — Михаэль подошёл к стоящей тут же кадке с водой, зачерпнул ковшом добрых полтора литра и с жадностью влил живительную влагу в себя. Зачерпнул ещё раз, с фырканьем вылил себе на голову, может, мне почудилось, фантазия дорисовала, но от мужчины, кажется, аж пар пошёл в этот момент.

Поляк сам охладился и жестом предложил и мне «испить» водицы, на что я только отрицательно мотнул головой. Нет, пить хотелось, но вот насчёт воды имелись у меня сомнения, что её кто-то кипятил, а меж тем сырая вода в эти годы была едва ли не главной причиной смерти во время войны. Не металл и не порох, а дизентерия уничтожала армии, не делая различий между рядовыми бойцами и монаршими особами, любая аркебуза ржавчиной покроется от осознания, скольких людей положило в сырую землю простое нежелание — ну или отсутствие возможности, тут не всегда можно одно от другого отделить — кипятить питьевую воду. Не зря местные вино да пиво хлещут литрами, вообще не парясь насчёт «бытового алкоголизма» — это же простейшая защита, хоть и не стопроцентная, от подобных кишечных болезней.

Так что от питья я отказался, повернулся, поставил тренировочную саблю на стойку, кивнул служке, который подскочил, чтобы снять с меня порядком потяжелевший от пота поддоспешник, и в этот момент, будто почувствовав укол в висок, повернулся и перехватил внимательный взгляд стоящего чуть в стороне монаха. Того самого, который всего пару часов назад ругал меня за невнимательность на уроке по латинскому языку.

Отец Матеуш стоял неподвижно, сложив руки перед собой. Ни улыбки, ни удивления, ни даже обычного человеческого любопытства на лице. Просто смотрел. Слишком уж внимательно для человека, случайно оказавшегося поблизости.

И вот этот внимательный взгляд мне максимально не понравился. Нет, конечно, монах, когда понял, что я его заметил, деликатно поклонился и, развернувшись, засеменил прочь… Но это даже ещё хуже. Палюсь! Хуже того, палюсь перед иезуитами, а это сволочи умные, хитрые, и, что совсем неприятно, — системные.

И ведь прекрасно понимаю, что сам виноват. Нужно было тихо проиграть этот чёртов поединок, выслушать очередную лекцию о пользе усердных тренировок и отправиться заниматься своими делами. Но нет, захотелось показать, какой я молодец. Сорок лет человеку, а ума как у пятнадцатилетнего. Хотя теперь, получается, буквально.

Подцепил свою саблю обратно себе на пояс и, попрощавшись с Михаэлем, двинул в сторону своего шатра, продолжая прокручивать ситуацию в голове. А с другой стороны — что мне вообще могут предъявить? Одержимость демонами? Королевскому сыну? Сомнительно. То, что я двигаться начал по-другому и вообще в поведении изменился, — а это явно заметят все заинтересованные стороны, такие вещи скрыть просто невозможно — не преступление. Пятнадцать лет парню, гормоны, взросление, меняется тело, голос, поведение. Это, в общем-то, даже нормально…

Вот так, сам подбадривая себя мыслями о том, что ничего пока страшного не произошло, я и добрался до своего шатра, где меня уже ждало приглашение Сигизмунда на совместный ужин.

Глава 4

Ужин у короля парадоксальным образом одновременно соответствовал моим представлениям о таком мероприятии и не соответствовал совершенно. Соответствовал в том смысле, что стол был богатый, с поправкой на время года, конечно. Начало июня в XVII веке — это значит, что большая часть овощей ещё не созрела, грибы сушёные с прошлой осени, из свежих овощей — фактически только редис и огурцы. Плюс всякие травки: лук, щавель, молодая капуста, молодой горох. В общем, выбор не слишком богатый. Из основных овощных блюд на столе царствовала репа, которую я, если честно, даже не узнал — неудивительно, в общем-то, кто в XXI веке знает репу «в лицо» — и фактически этим разнообразие овощных блюд и заканчивалось, если квашеную капусту, конечно, оставить за скобками. Где моя картоха, где помидорчики, перчики, икра кабачковая, заморская баклажанная? Это всё ещё только предстояло освоить, благо Новый Свет уже был сто с лишним лет как открыт, данные растения уже успели пересечь океан и потихоньку распространялись по Европе, так что большой проблемы с этим не будет.

Зато на столе было много рыбы — постный же день — во всех видах. Рыбная похлёбка из какой-то речной мелочи, запечённые щуки, какие-то томлёные в сметане судачки, мелкая речная форель, наваленная серебристой горой посреди стола, здоровенные куски копчёного сома толщиной в руку, с тёмной, почти чёрной корочкой и нежно-розовой мякотью на срезе. Ни хрена себе монстр, наверное, кило на двести был.

А ещё пироги чуть ли не десятка видов, румяные, с блестящими от масла корочками, и я даже не пытался разобраться, что там по начинке имелось — желудок не резиновый, всё равно не получится попробовать каждую позицию. А с другой стороны — я же, вероятно, не последний раз в таком мероприятии участвую, так что нет смысла суетиться, успею ещё.

Это как раз была сторона — кулинарная, — которая мои ожидания полностью оправдала. А вот вторая — с людьми связанная — наоборот. Нет, я, конечно, понимал, что описанный в книгах сложный церемониал вряд ли в Речи Посполитой мог быть столь же сложным и унылым, как в той же Франции, Сигизмунд — не Людовик XIV, который, кстати, ещё и сам не родился на самом деле, ну и вообще обстановка не располагает.

Военный лагерь — это не дворец, знатных дам — в отличие от незнатных, которых в лагере удивительным образом имелось немало, очевидно, такое скопление относительно платёжеспособных мужчин в одном месте являлось настоящим раздольем для представительниц древнейшей профессии — тут не обнаружилось, и вообще личное общение на практике проходило как-то проще. Даже с королём общались почти на равных, сводя оказание полагающихся почестей к необходимому минимуму. То есть Сигизмунду, конечно, не хамили в лицо, кланялись там, по титулу обращались, но особого лизоблюдства не было и в помине. Король в Речи Посполитой был не богоизбранным помазанником, а только первым среди равных.

Ну и беседа застольная в итоге — хотя, конечно, судачки в сметане были божественны, этого не отнять — увлекла меня гораздо больше, чем еда.

— …Ещё месяц, Матка Боска, клянусь моими усами, и мы дожмём схизматиков! Подведём подкоп, заложим мину и наконец обрушим эту чёртову стену… — Горячился какой-то немолодой шляхтич с действительно примечательными усами, длинными, закрученными вверх и напоминавшими рога какого-то особенно воинственного жука.

— Я бы не был столь уверен, — покачал головой второй, худощавый, с узким лицом и аккуратно подстриженной бородкой, — пока они верят, что помощь придёт, будут держаться до последнего…

Насчёт осады мне, конечно, и самому было что сказать. Я, конечно, не Вобан, но даже беглый взгляд на всё происходящее вокруг Смоленска наводил на мысли о большом бардаке. И вообще — осадные работы даже визуально велись… Мягко говоря, лениво. Копать траншеи — не дело для настоящего шляхтича, для этих работ привлекали крестьян, в том числе из местных, те сбегали при первой же возможности… Про подводимый под стену крепости подкоп знали и трындели буквально все, какие шансы, что осаждаемые про него не знают? В общем, может быть, поляки и хороши были в открытом сражении, когда могли использовать свою тяжёлую конницу, однако осадные их умения на первый взгляд не впечатляли. Впрочем, помогать советами я папеньке совершенно точно не собирался, пусть лучше Смоленском занимается, чем Москвой.

— …Боюсь, что урожай в этом году будет не лучше прошлого… Очередная холодная весна, вы сами всё видели, ждать снижения цен на пшеницу просто глупо, уже сейчас нужно начинать думать, чем кормить воинов осенью и зимой. В противном случае начнутся повальный грабёж и разложение… — За другим концом стола обсуждали вопросы снабжения армии.

— Сейм не проголосует за выделение дополнительных средств…

— Боюсь, нам придётся изыскивать гроши собственными силами… — Несмотря на внешнее благополучие и условно успешное течение войны для Речи Посполитой, экономическая ситуация в стране оставалась тяжёлой. Сигизмунду бы взять паузу, зафиксировать прибыль, накопить жирка… Но нет, король был слишком большим максималистом для таких половинчатых решений.

Разговоры справа и слева. О том, как кто-то какую-то бабу трахнул, о том, что новую перевязь для сабли заказал, золотом расшитую, о том, что в Империи опять не всё в порядке, что Католическая уния, созданная в противовес «протестантской унии», не внушает доверия, что бывший лютеранин, перешедший в католическую веру Генрих IV — его вроде должны были убить где-то в эти месяцы, но то ли я перепутал даты, то ли до Смоленска весть об этом событии ещё не дошла, — в войне за Клевское наследство поддержал протестантов… Короче говоря, мужские разговоры и в начале XVII века были мужскими разговорами, разве что об очередном туре Английской премьер-лиги тут не спорили, просто по причине отсутствия таковой. Ну и в принципе со спортом в эти времена было бедновато.

Всё это сопровождалось шумом, чавканьем, стуком каблуков, криками с разных концов стола, звоном серебряных кубков и поскрипыванием тяжёлых деревянных лавок, перемежалось тостами — пили местные много и с большой охотой, правда, в основном разбавленные напитки, поэтому никто прямо так мощно не надирался — по любому поводу. В тёплом воздухе шатра смешивались запахи жареной рыбы, кислого вина, пряных трав и разгорячённых человеческих тел. Опять же, хоть вилки уже вполне имелись, большую часть еды поглощали руками, в лучшем случае разрезая ножом, или пользовались ложками. Руки при этом без всякого стеснения вытирались о скатерть, и вроде как даже сомнений в правильности такого этикета ни у кого не возникало. А вокруг бегали слуги, подносили новую снедь, подливали напитки, уносили пустые тарелки, судя по всему, ужин грозился растянуться сильно затемно. В общем, не скажу, что у меня был культурный шок, но…

А с другой стороны — чем еще тут заняться? Поди полежать с ноутом на диване да в сериальчик позалипать в обозримом будущем точно не светит, так или иначе придется в местную действительность врастать в том числе и по части досуга.

— Ты сегодня мало ешь, сын. Что-то случилось? — Сидящий рядом Сигизмунд отвлёкся от щуки и соизволил проявить толику заботы о своём отпрыске. Хотя, конечно, насчёт «мало» он загнул, я уже успел налупиться всяких вкусностей и теперь сидел, чувствуя себя подобно раздутому воздушному шарику.

— Хотел спросить, что там у гетмана Жолкевского. Что пишет пан Станислав, как идут у него дела? — Я долго думал, как вывести разговор на эту тему, и в итоге не придумал ничего умнее, чем спросить в лоб. Благо особыми военными тайнами тут вроде как никто не заморачивался и планы на кампанию обсуждались вполне открыто, как будто никто чужих ушей и не опасался.

— Гетман, как обычно, жалуется на недостаток сил, хотя у схизматиков уже нет ни нормальной армии, ни толкового военачальника, чтобы её возглавить. Тот сброд, который они нагнали, обозвав это армией, можно разогнать сотней гусар без всякой сложности. — Со всех сторон послышались слова одобрения, но что-то желающих отправиться на восток и лично возглавить победоносное шествие до столицы Московского царства почему-то не нашлось.

— Я бы хотел лично отправиться к Жолкевскому и поучаствовать в битве со схизматиками, — выдал я заготовленный заранее экспромт.

— Зачем это тебе, сын? — Сигизмунд был явно удивлён, видимо, раньше Владислав таких воинственных порывов не демонстрировал. Король даже отложил нож и повернулся ко мне всем корпусом, отчего тяжёлая золотая цепь на его груди негромко звякнула.

«Затем, что если в момент, когда откроется окно возможностей, я буду под твоим королевским крылом, ты хрен позволишь мне активно действовать, и история пойдёт по старому сценарию», — мысленно ответил я королю, но вслух, конечно, сказал совсем иное.

— Итог всей кампании будет решаться там. Осада Смоленска в данном случае имеет второстепенное значение, если удастся разбить русских и занять Москву, эта крепость не будет иметь никакого значения. Если нет — стояние под её стенами тем более становится бессмысленным.

— Разумные слова, ваша королевская милость, — с другой стороны стола отозвался ещё один «исторический» персонаж. Гетман Ходкевич — фактически «министр обороны» Великого княжества Литовского и один из лидеров «литовской партии» в Речи Посполитой. Суровое, обветренное лицо, густые брови, внимательный взгляд человека, привыкшего не столько говорить о войне, сколько вести её. — Стоя под стенами Смоленска, мы только теряем время, ничего не приобретая взамен.

— Смоленск — это ключ ко всему, господа, вы не правы. Возьмём Смоленск — дорога на Москву будет открыта. — Тут же возразил Сигизмунд, у которого, видимо, по поводу данной географической точки на карте имелся какой-то пунктик.

— Не смею спорить, ваша королевская милость, — пожал плечами Ходкевич, но сделал это так, что сомнений в его инакомыслии не осталось даже у самого наивного человека.

— Мне кажется, сын, тебе стоит больше думать о прилежании в учёбе, чем о возможных ратных подвигах, коих на твою жизнь ещё хватит во множестве.

— Но ведь это тоже часть обучения! Ведь в будущем умение командовать в битвах тоже будет полезным, иначе как же я стану достойным правителем, если не буду уметь командовать на поле брани? — Стараясь продемонстрировать подростковый запал, которого, в общем-то, не испытывал, ответил я. Мне казалось, что это в целом должно соответствовать профилю пятнадцатилетнего пацана — желание побывать в настоящем «деле». Учитывая, что, судя по всему, до этого Владислава отец от себя далеко не отпускал. — Ну а насчёт моей успеваемости можешь поинтересоваться у Михаэля, он сегодня остался полностью удовлетворён нашими занятиями.

Тут нужно дать немного исторического контекста, который, конечно же, не мог не влиять на происходящее вокруг. Сам я, если честно, об этом помнил слабо, большая часть знаний со времён изучения этого периода в вузе давно покинула мою память, поэтому часть озвученного была мной заново осознана чуть позже, что, впрочем, никак не влияет в данном случае на стройность повествования.

Всего год назад закончился так называемый «рокош Зебжидовского». Рокош — это вообще забавное, чисто польское изобретение, как бы узаконенный мятеж шляхты против короля, который пытается забрать себе слишком много власти. И вот в данном случае Сигизмунд пытался педалировать тему возможной автоматической наследственной передачи власти и вообще хотел подрезать шляхетские права. И тут случилось немного странное — восстание в итоге благополучно провалилось, но… Воспользоваться плодами победы король не смог и фактически вынужден был сдать назад, не только отменив реформы, но даже амнистировав рокошан.

Даже наоборот, победа короля напугала часть магнатов, и даже те, на кого опирался Сигизмунд, начали посматривать на него с подозрением. Короче говоря, выражаясь политическим языком XXI века, произошёл классический «ТАКО-момент», и это во многом заставило «папеньку» резко переключиться на внешнюю политику в попытке вернуть себе утраченные позиции через внешние победы.

И поэтому — в данный момент я этого не понимал, но тут как раз ничего страшного не было, потому как для пятнадцатилетнего подростка такие промашки нормальны — когда я за столом прямо высказался об «обучении правлению», выглядело это, мягко говоря, неуместно.

— Я подумаю, — отрезал король и отвернулся, давая понять, что разговор на этом окончен. Он снова взялся за нож, словно предыдущих нескольких минут вообще не существовало.

Ужин длился потом ещё два часа, и значительную часть магнатов и прочих ясновельможных панов, несмотря на разбавленное до последней крайности вино, слуги уносили буквально в невменяемом состоянии. Причём никого это не смущало, видимо, такая картина была привычной и не выбивалась как-то из повседневной рутины. К концу застолья голоса стали громче, шутки — грубее, а дорогие шёлковые жупаны некоторых гостей украсились жирными пятнами и винными разводами.

Ну а у меня день закончился небольшим скандальчиком — я потребовал от Казимира тёплую воду перед сном, чтобы сполоснуться, как минимум смыть с себя дневной пот и пыль, чем вызвал у того настоящий шок. Не то чтобы тут все были такие уж грязнули, как это иногда любят показывать в фильмах про средневековье, но мыться каждый день было точно не принято. Сменить нижнюю рубаху, обтереться влажной тканью, умыться в лучшем случае… Короче говоря, мне за банальный тазик тёплой воды пришлось побороться.

А потом я ещё добрый час пытался заснуть под писк долбаных комаров, которых тут среди лесов и рядом с большой рекой было просто невиданное количество. Тонкое назойливое жужжание то приближалось к самому уху, то затихало где-то под балдахином, чтобы через пару секунд начаться снова. Уснул я с мыслью, что бытовая неустроенность делает жизнь в XVII веке отвратительной даже для монарших особ, про повседневный быт простых крестьян даже думать страшно.

Глава 5-1

— Насколько серьёзно вы настроены, ваша королевская милость, присоединиться к войскам гетмана Жолкевича?

— Максимально серьёзно, господин канцлер, — всё же не стоит недооценивать предков, пусть они были местами менее образованными, имели специфический взгляд на мир, но идиотов среди власть предержащих тут было, пожалуй, даже меньше, чем в нашем времени. Ну, во всяком случае, субъективно мне так показалось. — И судя по вашему приглашению, это желание нашло отклик среди… Кого?

— Об этом мы ещё поговорим чуть позже, а пока я бы хотел прояснить для себя, как вы видите расстановку сил на данный момент.

Записка от литовского вельможи с просьбой посетить его в собственном шатре пришла ко мне вместе с молчаливым слугой на третий день моего попаданства. Видимо, просьба отправиться на восток к Жолкевичу была услышана кем нужно, обдумана и признана заслуживающей внимания. Впрочем, пришлось отдельно по этому поводу интересоваться у Сигизмунда, насколько такой визит будет уместен, ещё не хватало с «папенькой» рассориться раньше времени, совсем это нам ни к чему.

А вообще дни проходили достаточно однообразно, если это слово вообще применимо по отношению к человеку, который на четыреста лет в прошлое неожиданно для себя ухнул без всякой к тому моральной или физической подготовки. Я учился, фехтовал, выезжал на охоту — сомнительное мероприятие, учитывая, что за восемь месяцев всю дичь в округе армия выбила напрочь и специально для короля бедных кабанов везли сюда на телегах, не охота, в общем, а онанизм сплошной — участвовал в пирушках. Один раз развлёкся, наблюдая за дуэлью двух повздоривших шляхтичей, которые решили выяснить свои разногласия на саблях, один раз прилюдно повесили какого-то бедолагу, причём я так даже и не понял — да и не пытался понять — за что. То есть повесили за шею, конечно, — отвратительное зрелище, мне этого никогда не понять, наверное, — но вот что послужило причиной… До сих пор перед глазами стояли дёргающиеся над землёй ноги и равнодушные лица наблюдавших за казнью солдат.

— Я думаю, что смысла в осаде Смоленска не так много. Крепость мощная, хорошо укреплённая, взять её штурмом, как уже показал опыт, сложно, осада может ещё год длиться, мы огромное количество солдат от болезней потеряем, стоя под стенами города, — Сапега благожелательно кивнул, предлагая продолжать.

Во мне в этот момент боролись два чувства. Во-первых, осторожность: высовываться было просто страшно, чёрт его знает, к чему моя самодеятельность может привести. А во-вторых, понимание того, что нужно действовать активнее. До Клушина осталось всего ничего, нужно за эти две-три недели определиться хотя бы примерно со своими потенциальными союзниками и соскочить с известных исторических рельс. И получается, что второе соображение в связи с нехваткой времени брало верх над первым. Нет, будь у меня лишних полгода, я бы, конечно, постарался вжиться в роль более основательно, однако точка бифуркации приближалась стремительно и откладывать резкие движения было просто некуда. Не начнёшь суетиться уже сегодня, завтра возможность будет упущена. Как пелось в мультике: «Шанс, он не получка, не аванс, он выпадает только раз», — и это был как раз тот самый случай.

— И что? — Подбодрил меня литвин, видя, что я на мгновение замолчал.

— Будь моя воля, я бы оставил под стенами только блокирующий отряд и повёл армию на восток.

— Однако его королевская милость видит ситуацию иначе, — Сапега чуть склонил голову, продолжая изучать меня внимательными, почти неподвижными глазами.

Шатёр литовского «премьер-министра» выглядел немного странно. Он больше напоминал рабочий кабинет: массивный стол, стулья, какой-то шкаф с кучей ящичков в углу, всё те же любимые местными сундуки, явно не шмотками набитые. На столе громоздились аккуратные стопки бумаг, придавленные тяжёлыми бронзовыми подсвечниками, а рядом лежала развёрнутая карта с россыпью мелких пометок сделанных разными цветами. Страшно даже представить, как всё это перемещается при необходимости, обозы, наверное, у польской армии километровые.

— Я не претендую на то, чтобы оспаривать видение его королевской милости, однако гетман Жолкевский пишет, — мне удалось получить разрешение знакомиться со сводками из передовой армии, которые раз в пару дней приходили под Смоленск, так что можно сказать, что я был в курсе самых последних новостей «с фронта», — что у противника существенное преимущество в силах…

— Поверьте, Владислав, — в самом начале разговора мы договорились общаться «без чинов», дабы было проще и мне, и ему, — каждый военачальник всегда жалуется, что у противника больше сил. В случае победы он будет героем, в случае поражения на него обрушится меньший гнев правителя. Так что как раз тут ничего необычного нет, и ваш отец, конечно, тоже это знает. Жолкевский пишет, что у московитов едва ли не пятьдесят тысяч солдат против его семи, но будь это правдой, противник уже двигался бы напрямую к Смоленску, не обращая внимания на угрозу нашей передовой армии.

— Я это понимаю, — я кивнул, соглашаясь с озвученным аргументом, — как понимаю, что при наличии таких сил Москве не было бы смысла заключать какие-либо соглашения со шведами, а меж тем царь, видимо, серьёзно рассчитывает на корпус Делагарди в кампании этого лета.

— Но… — Сапега был опытным вельможей, и, конечно, вести разговор со «школьником» для него не представляло никакого труда. Не представляло бы, будь на моём месте именно школьник.

— Но я хочу понять, почему вас высказанная мною мысль так заинтересовала и… Кого именно она заинтересовала. Вы ведь представляете не только себя, но и… Кого?

Литвин улыбнулся, принимая такой разворот диалога, встал со своего «кресла» — массивную деревянную конструкцию с тем же успехом можно было бы троном назвать, хотя, конечно, имелись сомнения в удобстве её использования по прямому назначению, эргономичной она не выглядела совершенно — подошёл к одному из сундуков, открыл крышку, достал оттуда бутылку вина, после чего вернулся к столу и, не спрашивая моего желания, налил жидкость в пару серебряных кубков. Тёмно-рубиновое вино глухо плеснуло о металл, оставив на стенках тонкие багровые дорожки.

Это, кстати, была ещё одна проблема полевого лагеря — мыши. Они были повсюду, и, кажется, местные даже не пытались как-то всерьёз бороться с хвостатыми тварями. То и дело из-под полога или между сундуками раздавалось подозрительное шуршание, а по утрам на коврах можно было обнаружить мелкие чёрные катышки мышиного помёта. Единственное, что реально работало, — это хранение съестных припасов вот в таких сундуках или бочках, куда мыши просто не могли пролезть.

— Знаете, ваша королевская милость, сколько стоит неделя осады Смоленска? Хотя бы примерный порядок величин?

— Даже не представляю, — вынужден был признать я, хотя уже тоже задумывался над этим вопросом. Польско-литовское войско тут насчитывало 12–13 тысяч человек. Плюс всякие обозные, челядь, слуги, торговцы, проститутки, суммарно как бы не в три раза больше. Плюс лошади. Огромное количество ртов. Плюс наёмники из Венгрии и Германии, которые вообще поглощали золото в огромных количествах. Еда, порох, ядра, фураж, снаряжение. Плюс логистика всего этого, охрана тыловых коммуникаций…

— Пятьдесят-семьдесят тысяч злотых в месяц суммарно, — в этот момент собеседник заметил, что на меня сумма не произвела впечатления, что неудивительно, я пока ещё сильно плавал в местных ценах, и добавил: — Суммарные доходы казны Великого княжества около 500 тысяч в год.

А вот это уже действительно впечатляло. Получается, что самостоятельно ВКЛ могло бы вести осаду Смоленска три-четыре месяца в лучшем случае. Хотя, насколько я помню, в данные времена совершенно нормальным явлением было, когда магнат буквально сам из своего кармана финансировал часть военной кампании, предполагая потом отбить её за счёт добычи или каких-то политических выгод. Что сказать: феодализм такой феодализм.

— Это много, — согласился я.

— Много. Может так случиться в итоге, что даже победа не компенсирует нам затраченных на неё средств. Есть группа… Вельмож, которые считают, что неплохо было бы ускорить течение событий.

— Вы же понимаете, что на конфликт с отцом я не пойду, — я вопросительно приподнял бровь. — И, конечно, мне хотелось бы услышать фамилии. А лучше — встретиться с этими людьми лично и услышать их предложения.

Конечно, Сапега темнил. Было бы глупо думать иначе, он, как любой политик, говорил лишь малую часть того, о чём думал. Например, был ещё такой интересный момент: отправка Владислава на московский трон не только делала Речь Посполитую сильнее, но одновременно била по власти самого Сигизмунда, который лишался прямого наследника. Конечно, у папеньки в прошлом году родился ещё один сын от второй жены, но ему только год, когда он ещё войдёт в тот возраст, чтобы реально влиять на политические расклады? Десятилетия пройдут. А если с королём что-то случится раньше? Кто встанет под знамёна ребёнка? А ведь именно литовцам жизненно важно разорвать династическую цепь Ваза, чтобы сама идея о возможной автоматической передаче власти по наследованию от отца к сыну в Речи Посполитой умерла на корню. Иначе вся литовская самостийность очень быстро превратится в фикцию.

— Как вы оцениваете положение царя Василия в Москве? — Отвечать на мои вопросы Сапега не торопился, вместо этого он перевёл разговор на другую тему.

— Как шаткое. У него практически не осталось людей, на которых можно опереться, слишком много поражений подряд, люди не любят неудачников.

— Этой зимой к нам приезжали послы от… Той коалиции вельмож, которые ранее поддержали «тушинского вора»…

— Царя Дмитрия, вы хотели сказать? Это ведь была ваша идея вложиться в данное мероприятие? Как там ваш двоюродный брат?

Это тоже был неудобный момент. Дело в том, что двоюродный брат литовского канцлера последние два года активно воевал на стороне Лжедмитрия II и прямо сейчас находился с отступившим к Калуге Вором. Очень сомнительно, что Ян Пётр Сапега делал это всё без влияния своего родственника, а уж в том, что канцлер выделил для сего предприятия начальный капитал, и вовсе сомнений почти не было.

— В Московии сейчас чёрт ногу сломит, кто у них царь, а кто не царь. Вот если бы нашёлся такой человек, который устроил бы все стороны, и чтобы за ним сила была… — А вот и деловой разговор пошёл, мысленно хмыкнул я. — Тушинский Дмитрий уже успел потерять большую часть своего авторитета, и то, что он так долго не может взять Москву, играет против него.

— А как же вопрос религии? — Кого именно собеседник имел в виду под устраивающей всех кандидатурой, я уточнять не стал. Идея посадить Владислава на московский трон, она не вчера появилась. Собственно, даже ещё в более широком смысле варианты с унией между Речью Посполитой и Русью прорабатывались ещё, дай бог, при Иване Грозном, если я ничего не путаю, тогда часть магнатов желала видеть русского царя в качестве своего суверена. Только там в объёме королевских полномочий не сошлись, магнаты хотели, чтобы Иван IV царствовал номинально, оставаясь в Москве, а русскому царю такие игры были не слишком интересны. Оно и понятно, Польша — это во все времена огромный геморрой, идут века, а в этом плане ничего не меняется.

— Один король, которого многие считают настоящим спасителем своей страны, однажды сказал, что «Париж стоит мессы». Думается, что Москва — конечно, не Париж, но тоже этого достойна, — очень обтекаемо произнёс литвин, но посыл в общем был очевиден. Сапега произнёс последнюю фразу почти небрежно, однако взгляд его оставался цепким, словно он пытался уловить малейшую перемену на моём лице.

Забавно, Сапега фактически сам себя переиграл. Ну, впрочем, откуда он мог бы знать, что в теле пятнадцатилетнего подростка находится сорокалетний мужик, которому, откровенно говоря, совершенно насрать, креститься нужно будет слева направо или справа налево. Если бы литовский канцлер чуть выждал, фразу насчёт Парижа, который стоит мессы, легко мог ему выдать я сам. А так получилось, что оппонент фактически поставил себя в положение, в котором ему нужно меня уговаривать сменить веру. И под это дело можно с него — и с тех господ, от чьего имени он говорит, — неплохо так поиметь. Ну как минимум некий стартовый капитал получить, чтобы не совсем зависеть от короля и иметь право на некое «собственное мнение».

— Давайте начнём с малого… Я считаю, что будет полезным, если у меня получится вырваться к гетману Жолкевскому и принять участие в сражении. Можете ли вы как-то повлиять на короля в этом вопросе?

— Это опасно… — Начал было Сапега, но тут уж я не выдержал и перебил.

— Я не собираюсь лезть в рубку, какая глупость. Нет ничего более тупого, чем лезть в первые ряды в большом сражении, пусть этим безземельные шляхтичи занимаются, которые на добычу рассчитывают. Мне нужно совсем иное.

— Похвально, молодой человек, что вы проявляете не по годам солидную мудрость. Но что именно вы хотите получить, поменяв обустроенный осадный лагерь под Смоленском на тяготы походной жизни передового войска?

— Авторитет. И самое приятное в этой ситуации, что я ничем не рискую. Победа — прекрасно, королевич Владислав одолел врагов. Поражение — прискорбно, но, конечно, виноват в нём гетман, а вовсе не пятнадцатилетний подросток, который и командовать-то никем не мог. Прекрасная ситуация, и я не хотел бы её упускать. Я думаю, если вы сможете поспособствовать тому, чтобы его королевская милость решила данный вопрос в мою пользу, это будет выгодно и вам тоже.

На самом деле я ещё до конца не решил, как себя вести в свете приближающегося разгрома русских войск под Клушином. С одной стороны, русская часть меня бурно протестовала внутри против того, чтобы вот так позволять уничтожать «своих». С другой стороны, без данного поражения вполне вероятно, что Шуйского свалить так быстро и не удастся и проект «Владислава на царство» может вообще остаться лишь на уровне разговоров. Да и просто не хотелось бы менять историю совсем бездумно, чтобы не лишаться некоторой форы за счёт послезнания, в этом смысле, возможно, лучше позволить событиям идти, как они идут сами, вмешиваясь только совсем незначительными касаниями, чтобы подправить ситуацию в свою пользу. В общем, тут ещё предстояло думать, и зависело решение во многом от того, какие ресурсы у меня получится аккумулировать.

— Интересные рассуждения, — литвин чуть нахмурился, плотно сжав губы и прищурив глаза. Взгляд его сделался холоднее, а тонкие морщины у переносицы обозначились резче. Тут мне показалось, что я всё же немного переборщил, в конце концов, Сапега явно не первый раз в жизни общался с Владиславом и не мог не обратить внимания на слишком уж коренные перемены в парне. Опять же я плохо себе представляю, каким был королевич до меня, но явно другим.

На этом, в общем-то, разговор и закончился. Литовский премьер-министр, видимо, составил обо мне некое впечатление и сделал собственные выводы. Продавить его на то, чтобы он назвал конкретные фамилии, интересы которых он представляет, мне не удалось, ничего обещать здесь и сейчас Сапега тоже не торопился. В общем, встреча, можно сказать, сама себя исчерпала.

После общения с литовцем я вернулся к себе в шатёр и хотел было сесть за бумаги, но меня тут же выдернул из намеченных дел посланец от папеньки, который срочно потребовал от королевича предстать перед высочайшими очами с отчётом. К сожалению, я был не в той ситуации, чтобы иметь возможность вести какую-то свою политическую линию — пока, во всяком случае, — поэтому пришлось идти к Сигизмунду.

— Значит, Лев Иванович тоже считает полезным отправить тебя в передовую армию, — Сигизмунд при всех своих заскоках идиотом, очевидно, не был и все резоны «за» и «против» представлял не хуже меня. Должность польского короля вообще была во многом «собачьей», ответственности много, а вот возможностей — как бы наоборот. Приходилось во многом лавировать между интересами магнатов, шляхты, торговцев, как бы их поляки ни презирали, пытаться одновременно работать на укрепление государства и собственной власти. Думается мне, именно отсюда маниакальная его идея фикс примерить на голову корону какого-то другого государства, ресурсы которого могли бы позволить королю взять верх в подковёрной борьбе с собственной оппозицией. И самое смешное, что если бы не упёртость в вопросах веры, всё бы у Сигизмунда вполне могло бы получиться.

— Он высказал такое мнение, — я старался в ответах обходиться общими фразами и давать поменьше конкретики. Просто ещё не до конца понимал, что говорить можно, а что — нет.

— И он ни о чём тебя не просил?

— Просил быть осторожным и не лезть в первые ряды, — немного глупая ситуация. Сигизмунд, очевидно, думает, что я на его стороне, а литовцы через «молодого глупого» королевича пытаются надавить на короля. Ну правда не может же сидящий передо мной мужчина догадываться, что в собеседниках у него не подросток, а вполне себе ровесник. Папенька пытается понять, где его хотят обмануть литовцы, а обмануть его хочу я на самом деле.

Разговор с королём в общем не задался. Сигизмунд был в плохом настроении, уже успел приложиться к бутылке и явно подозревал какие-то нехорошие движения вокруг себя, но не очень понимал их вектор. На столе рядом с ним стоял наполовину опустошённый винный кувшин, а пальцы короля то и дело нервно отстукивали по резному деревянному подлокотнику.

— Ну ничего! Осадный наряд должны подвезти со дня на день, — история со ставкой на подкоп, о которой Сигизмунд говорил ещё несколько дней назад, как будто забылась, и мы вновь вернулись к пушкам. — Мы наконец проломим стену и возьмём город решительным штурмом! Вытащим эту кость из горла и пойдём дальше на Москву!

И всё в таком духе… И вот тут, кажется, я впервые смог прочувствовать этого человека. Просто потому, что передо мной он не так крепко держал маску, мог позволить себе быть более искренним. В таких случаях, конечно, невозможно сказать достоверно, но почему-то мне почудилось, что сложись жизнь по-другому, родись папенька в иное время, он мог бы стать недурным театральным актёром. Широкие жесты, выразительные паузы, внезапные переходы от гнева к почти доверительной интонации — всё это выглядело словно хорошо отрепетированная роль. Только усталость в глазах была совершенно настоящей. Ну во всяком случае это мне так казалось.

А ещё ему явно было одиноко и банально не с кем поговорить по душам, при всём изобилии всякого народа в лагере, который с удовольствием выполнит любую монаршую волю. Может быть, в том числе и поэтому Сигизмунд не торопился исполнять желание сына и отпускать его — то есть меня — к гетману Жолкевскому.

В какой-то момент, видимо, наитие сыграло, опыт взрослого человека, который в жизни многое успел повидать, я просто встал, подошёл к Сигизмунду, обнял его и произнёс:

— Не беспокойся, отец, я тебя не подведу, — не знаю, какие отношения были в монаршей семье, в эти времена вообще на воспитание детей взгляды были более утилитарные, а в королевских семьях и вовсе… Но, видимо, я сумел задеть какие-то нити в душе короля, потому что он, явно напрягшись поначалу, быстро обмяк и тоже крепко обнял сына. На мгновение я почувствовал, как тяжёлая ладонь легла мне между лопаток, а потом пальцы с неожиданной силой сжали ткань жупана.

— Я знаю, Владислав, я знаю.

Глава 5-2

— Стой! К ноге!

А ещё вечером этого дня я впервые за время нахождения в этом мире увидел что-то похожее на учения войск. Для человека из XXI века это может показаться странным, но никакого регулярного обучения солдат в эти годы не практиковалось. Не было наставлений, не было зачётов по физподготовке, тактике, прости господи. В этом, кстати, имелась логика: подавляющее большинство времени средний пехотинец шагал, обустраивал лагерь, таскал, строил, штурмовал стены и так далее, на поле боя в лучшем случае он стоял в линии и делал один-два выстрела из мушкета, а потом прибегала тяжёлая конница и втаптывала его в грязь к известной матери.

— Кругом! Шагом марш!

Если брать Польшу, то какой-то регулярной пехоты Речь Посполитая вовсе не имела. Король на государственные деньги содержал в основном только гусар, а в случае войны пехотинцев набирали откуда только можно: немецкие и венгерские наёмники, городское ополчение, магнатские армии, казаки и прочей твари по паре. Качество такой армии было… Ну, скажем так — ожидаемым, в том числе и поэтому поляки так бодро гоняли армии соседей в полевых сражениях и так тяжело брали крепости. Верхом на стену ведь не заедешь, да и вообще невместно это благородному шляхтичу по лестницам лазить.

— Раздуть фитиль! К плечу! Залп! — Никакого залпа, конечно, не последовало, никто вот так на пустом месте тратить дефицитный порох не собирался. Всё это была только «сухая имитация», как и последующая «перезарядка».

Ну а собственно, обучением обычно занимались капралы, сержанты или опытные солдаты-ветераны. Хотя чему там учить? Десяток простейших действий для зарядки и выстрела. Ухаживать за мушкетом? Так там даже ломаться ещё нечему, фитильная дура, там механики ноль целых ноль десятых. Только за фитилём присматривать нужно, чтобы не намок или ещё как не испортился. А так — пережил первый поход, не сдох от дизентерии, не дезертировал, на поле боя пулю не поймал или удар острой железякой — считай, всё, что нужно, знаешь и умеешь. Ветеран полноценный.

— Раздуть фитиль! К полке! Заряд! Пуля! Шомпол!

Капрал выкрикивал команды, а гайдуки почти одновременно выполняли движения. Длинные мушкеты синхронно поднимались и опускались, деревянные приклады глухо постукивали о землю, а на металлических стволах поблёскивали отсветы вечернего солнца. Даже без настоящего пороха было видно, сколько времени занимает весь этот танец. Достать цилиндр, открыть, высыпать заряд, вернуть на место, насыпать затравку, закрыть полку, вложить пулю, достать шомпол, прибить заряд, убрать шомпол…

— Ваша королевская милость, — оторвал меня от наблюдений за ротой примерно из сотни венгерских гайдуков, которые считались одной из наиболее боеспособных частей польской пехоты, начальник моей охраны Пауль. Высокий, худой, с каким-то вытянутым лошадиным лицом и куцыми усиками. Узкие плечи, длинная жилистая шея, глубоко посаженные глаза, из-под тяжёлых век смотревшие на окружающих с неизменной подозрительностью. Это тоже стало для меня открытием, что телохранителей для королевича Сигизмунд набрал из немцев, явно не доверяя своим подданным. Милая такая черта, с какой стороны ни посмотри. — Что-то случилось?

Не любою немцев, еще больше чем поляков причем. У меня в той жизни оба деда во время Великой Отечественной погибли, один где-то в Киевском котле остался так и не похороненный как полагается, второй во время Висло-Одерской операции "пал смертью храбрых", только письма, медали да пара фотокарточек осталось. У нас почему-то любят рассуждать о возможном союзе России и Германии и о том, как такой альянс всех смог бы нагнуть, а у меня только от звуков немецкой речи, волосы на загривке начинают топорщится как у овчарки, которая волков к отаре подбирающихся почуяла. Причем неприязнь эта была во многом иррациональной, но я скорее считал что она просто уже в гены вошла, став такой же частью ДНК как карие глаза или русые волосы.

— Как ты оцениваешь венгров?

— Похуже, чем немцы, — Пауль вопросу не удивился, видимо, и раньше королевич обращался к нему за консультациями. — Неплохо стреляют, однако стойкости недостаёт. Из-за того, что не используют пики, слабы против тяжёлой конницы, гусары сомнут их в два счёта.

— А московиты?

— У московитов всегда была хорошая пехота, но сейчас из-за чехарды с царями дела у них идут совсем плохо.

— Понятно… — Протянул я, задумчиво глядя на занимающихся строевой подготовкой венгров.

Для местных, вероятно, всё выглядело достаточно прилично. Ну да, форма на солдатах была… Ну, скажем так, не слишком единообразной, было видно, что каждый шил себе кто во что горазд, хоть некая общность в цветовой гамме и соблюдалась. Разномастные куртки и штаны, потёртые кожаные ремни, шапки с обвисшими полями. У кого-то на локтях красовались заплаты, у кого-то из-под короткого кафтана торчала рубаха совершенно неподходящего цвета. Даже обувь выглядела так, словно солдаты собирались на службу на какой-то барахолке.

Но главное, конечно, заключалось вовсе не в одежде, я смотрел на другое. На груди венгров висели перевязи с берендейками — или, как их называют в Западной Европе, «бандольерами» — футлярами, в которых содержалась отмеренная для выстрела порция пороха. Небольшие деревянные ёмкости болтались на шнурах, постукивая друг о друга при каждом движении. Шаг вперёд по сравнению с насыпанием горючего зелья из пороховницы, но, конечно, ещё совсем не бумажный патрон.

И вообще весь процесс перезарядки, даже такой «сухой», выглядел жутко медленным. Сколько они с таким подходом могут давать выстрелов в минуту? Один? Два? Помнится, на излёте уже гладкоствольной дульнозарядной эры наиболее обученные стрелки могли давать по четыре выстрела в минуту. Четыре пули вместо одной — это очень серьёзный аргумент, который вполне способен изменить тактику на поле боя.

А ещё штыки. Изобретение, которое окончательно уничтожило такой вид пехоты, как пикинёры. И в отличие от бумажных патронов, которые уже вроде изобретены, но просто ещё не успели завоевать всеобщее признание, штык пока ещё вообще не знаком местным воякам. А если соединить скорострельность и штык, то само по себе напрашивается введение линейной тактики, которая в моей истории «вошла в силу» только в середине — конце XVII столетия. А пока тут ещё с терциями и их производными вовсю балуются.

— Посторонись! Посторонись! — Мимо, с влажным чавканьем переставляя копыта в вонючей грязи, проехала запряжённая флегматичной кобылой повозка, судя по установленным на ней бочкам, принадлежащая водовозу. Колёса глубоко продавливали размокшую землю, оставляя за собой две блестящие, наполненные мутной жижей колеи.

— Ты кому, морда… — Вызверился было Пауль, увидев в том ущемление королевского достоинства, но я только одёрнул его за плечо и покачал головой. Не хватало ещё каким-то мужикам тёмным взбучку устраивать на глазах у всех. Не знаю, как у других магнатов, но мне это точно никакого удовольствия не доставит.

А вообще забавно, дождя не было уже несколько дней, а грязь под ногами всё никак не высыхала до конца. Тёмная, жирная, перемешанная с соломой и конским навозом, она липла к сапогам тяжёлыми комьями и с каждым шагом пыталась утянуть их обратно в землю. Впрочем, учитывая количество лошадей в лагере… Нет, об этом лучше даже не думать, чтобы не блевануть ненароком.

И, конечно, нужно понимать, что военный лагерь, в частности польский под Смоленском, ничего общего с нарисованным в учебнике истории римским лагерем не имел. Это были настолько не синонимы, что скорее антонимы. Палатки стояли как попало, группируясь по принадлежности к тому или иному отряду. Пёстрые полотняные шатры теснились друг к другу, между ними вились кривые проходы, местами перегороженные телегами, поленницами дров или привязанными к кольям лошадьми. Никакой чёткой караульной службы не велось, благо имелась тут лёгкая кавалерия, которая рассылала патрули в разные стороны и отслеживала появление врагов, а то там можно ненароком проснуться на том свете оттого, что неприятель неожиданно на лагерь напал ночью. Что, кстати, не так редко и происходило в реальности.

Мусор, костры, животные, крысы, маркитантки. Про витающие над лагерем ароматы я уже упоминал. Алкоголь и скука, поди пару лет под стенами какой-нибудь крепости посиди, поневоле на всякие приключения потянет, дабы пятую точку развлечь. Драки, азартные игры. Короче говоря — балаган в самом худшем смысле этого слова. И это даже без непосредственно боевых действий или, например, случайной эпидемии, а если их в уравнение включить, то и вовсе…

Я вновь повернулся в сторону тренирующейся на небольшом плацу — слишком громкое слово, просто избавленный от палаток и слишком больших ям кусок земли — пехоты. Что ещё бросалось в глаза при взгляде «со стороны»? То, что капрал постоянно напоминал о необходимости раздувать фитиль, чтобы он не погас. И это при совершенно сухой погоде в спокойной обстановке. Какой там будет процент осечек? Процентов 10–20 в нормальном бою, а во время дождя вообще каждый выстрел лотерея. А ещё соседство открытого огня и пороха смущало неимоверно — вероятность взлететь на воздух ненароком в такой ситуации просто зашкаливала.

Один из гайдуков как раз возился с фитилём, поднося его к губам и осторожно раздувая тлеющий кончик. В вечернем полумраке на мгновение вспыхнула крошечная красная точка, осветившая загорелое лицо и щетинистые усы солдата. Затем он снова опустил фитиль к замку, и капрал рявкнул следующую команду. Почему-то мелькнула не к месту мысль, о том что при наличии такой фактуры сильно не хватает фотокамеры, сейчас бы таких фоток можно было бы наснимать....

В общем, — возвращаясь к думам о насущном — поле для прогрессорства просто бесконечное… Осталась только самая мелочь — получить в руки возможность для осуществления этих изменений.