Обложка Ген Дракона

Ген Дракона

Катрин Д'Амор

0% прочитано
Стандартный
Катрин Д'Амор

Ген Дракона

Глава 24. Радуга.

Рассвет застыл в серебристой росе, запутавшись в коротких, колючих иголках елей, сама ночь оставила на них свои тающие слёзы. Анаис протянула руку — и холодные капли, скатившись по пальцам, оставили на коже терпкий еловый след. Этот запах, острый и пьянящий, был совсем не похож на густую, сладкую ванильную негу тропиков, где прошло её детство. Там тишина была тягучей, как мёд, и полной скрытой жизни. Здесь же, в этой северной роще, тишина звенела иначе — она была прозрачной, и от неё захватывало дух.

Земля под ногами дышала холодом, прохлада проникала через ступни, поднималась выше, заставляя сердце биться чаще, гоня кровь по венам быстрее, и в этой свежести, Ноктус обнял её— он прижал её к себе так, словно боялся, что она растворится в утреннем рассвете. Его руки, сильные и тёплые, сомкнулись вокруг неё, и Анаис чувствовала, как два сердца — его и её — забились в едином, безумном ритме. Одно дыхание на двоих. Одна судьба, сплетённая из холода и страсти, одна дорога, с которой уже не свернуть.

Анаис коснулась еловой шишки — и вязкий, липкий след остался на руке, янтарной смолой въедаясь в кожу. Она поднесла пальцы к лицу, вдохнула этот освежающий — горький аромат, и возбужденние прошло по коже тысячами мурашек. Страсть терпкая, как хвоя, холодная, как роса, и такая же липкая, неотпускающая, как смола, — пожар, в котором она не одна. Ноктус смотрел на неё, и в его глазах, отражалось её собственное отражение — растрёпанное, раскрасневшееся, живое. Он не сказал ни слова, слова были не нужны. Ведь всё, что имело значение, уже было сказано прикосновениями, взглядами, дорогами судорожными вдохами на двоих.

И где-то глубоко в чаще, в этой чужой, северной тишине, Анаис чувствовала себя дома. Дом — это не про место рождения, это когда тот кто рядом смотрит так...чьи объятия сейчас пахнут хвоей и рассветом, чьё сердце бьётся в такт твоему, и чья рука, сжимающая твою ладонь, покрытую липкой смолой, никогда не разожмётся.

***

Ночь истончалась приближаясь к рассвету, таяла в туманной дымке, пока первые лучи солнца не пролились на землю — нежно заряным светом покрывала. Для Зармины и Рейнмара время так же остановилось, сон не шёл к ним — слишком живым, слишком ярким было пламя, вспыхнувшее в её душе от встречи с братом. Ее сердце безудержно колотилось всю ночь. Она прильнула к плечу своего волка, и в этом простом объятии было больше, чем близость, — трепетная, почти сакральная интимность, в которой сплелись нежность и безграничная радость. Рейнмар взял её ладонь и прижал к своей груди, и она чувствовала под пальцами его сердце — огромное, отчаянное, громкое, оно билось ровно и мощно, даря ритм защиты и покоя. И в этом стуке, в этом тепле, в этом рассветном свете, что скользил по их лицам, Рейнмар не хотел её выпускать из рук. Никогда.

Утро пробуждало стаю медленно, лениво, словно сама земля потягивалась после долгой ночи, воздух наполнялся шумом — живым, дышащим, как единый организм. Стая тоже отпустила тот тяжкий груз боли, что ранил и тлел в душе дочери Сумерек, и волки, чьи сердца бились в унисон с чужой тоской, чувствовали это освобождение острее всех. В их единстве была дикая, первобытная страсть — умение впитывать чужую боль и возвращать взамен тихую, глубокую нежность. Дети носились по лагерю с неудержимой яростью, их смех звенел, как серебряные колокольчики, вплетаясь в утренний воздух; взрослые занимались кто чем — кто-то чинил сети, кто-то разводил огонь, — но во всём этом хаосе движений царила абсолютная, почти осязаемая безмятежность. Она струилась в воздухе, обволакивала лес и казалось, что сама земля под ногами дышала в такт с этим лагерем.

В палатке Талы царил иной мир — мир трав и древней магии.

Квира сидела неподвижно, затаив дыхание, пока Тала заботливо перевязывала ей руки чистыми бинтами из крапивы. Ткань, пропитанная соком трав, холодила кожу, но под ней уже разливалось тепло — волчья магия творила своё страстное чудо, и раны затягивались с пугающей быстротой. Квира смотрела на свои ладони, на тонкие полоски бинтов, и в её голосе дрожало изумление:

— Как ты это делаешь? Здесь не только трава… здесь что-то ещё…

Тала подняла на неё глаза, и в её тёплом взгляде светилась мудрость. В нём читалась память тысяч лун, света и тьмы, память о том, под какой луной какую траву собирать, чтобы она впитала силу земли и неба. Это была мудрость, не только прожитыми годами, но и знаниями тех, кто был до неё — шёпотом предков, что жил в её крови.

— Я могу тебя научить, — улыбнулась она.

Она подошла к столу, где были разложены свежесобранные травы, и Квира невольно подалась вперёд, ловя каждое движение. Волчица взяла пучок полыни, и в воздухе резко, дурманяще запахло горечью.

— Вот смотри, полынь, — её голос звучал тихо.

— Когда ты касаешься её, она пахнет как дурман, резко… но если собрать её в ночь под Голубой Луной… — Тала помолчала, и в её глазах зажёгся опасный, манящий огонь. — Истереть в порошок и смешать со слезами… она откроет для тебя любой путь. Да-да, тот, где ты никогда не была.

Квира замерла, от предвкушения. Тала склонила голову набок, и в её улыбке была лукавство.

— Для тебя это мелочь, ты — свободная птица, летаешь меж мирами… — она коснулась пальцами воздуха, словно чертя невидимую линию. — Но волкам многие дороги до сих пор не известны. И это знание… — её голос упал до шёпота, — оно пахнет кровью, луной и слезами. Оно жжёт пальцы и сладко сжимает сердце. Хочешь прикоснуться?

И в этой палатке, среди запаха крапивы и полыни, между двумя женщинами повисло дрожание — тонкое, как паутина.

Пальцы Квиры скользили по травам — медленно, почти ласкающе, каждая травинка отзывалась на её прикосновение. Она касалась одной, другой, и магия буквально вливалась в её руки — тёплая и живая. Она струилась под кожей, пульсировала в венах, наполняла кончики пальцев покалыванием, от которого по спине бежала сладкая дрожь. Это было не просто ощущение — это было вторжение, интимное и неотвратимое, как шёпот возлюбленного у самого уха.

— Это возбуждает, — смешок сорвался с её губ.

Взгляд Квиры задержался на лаванде — сиреневой, едва светящейся в полумраке палатки. Она вопросительно подняла глаза на волчицу, и в её взгляде читалось недоверие пополам с восторгом.

— Лаванда? Но она не растёт в здешних местах…здесь слишком холодно.

Тала улыбнулась, и она склонилась ближе, и её дыхание коснулось щеки Квиры .

— Наши женщины иногда уходят очень далеко в поисках сокровищ, — под голосом волчицы пряталась сталь. — Смотри внимательно. Ты ничего не видишь?

Квира напряглась, вглядываясь в сиреневую дымку, что поднималась над пучком лаванды, и вдруг пространство поплыло. Дымка заклубилась, завихрилась, и пророчества — одно за другим — начали обретать голос. Они звучали не в ушах, а где-то глубоко в самом сознании, и каждое слово было как удар пульса, как прикосновение к обнажённому нерву.

— Скоро тебе эти знания понадобятся, — продолжала Тала.

Квира испуганно отпрянула, и сердце её забилось отчаянно, как птица в силках. Сиреневый туман рассыпался, но эхо пророчества всё ещё дрожало в воздухе, густое и жаркое.

— Что это? — выдохнула она, и в её голосе был страх, смешанный с чем-то ещё — с тёмным, пьянящим восторгом.

Тала не отстранилась. Её глаза сияли, как две красные луны.

— Скоро откроются новые пути, — произнесла она, и каждое слово падало в тишину, как капля в воду. — Пути, которые должны быть пройдены. А я лишь накапливаю силу… — она коснулась пальцами своей груди.

— Чтобы потом отдать её тому, кому она будет нужна.

Между ними повисло молчание. В этом молчании было обещание, от которого кровь закипала в жилах, и тайна, от которой кружилась голова. Квира смотрела на Талу, и понимала: она уже коснулась чего то очень важного…

***

Рассвет продолжал разрывать тишину, прорезая её золотыми лучами света, день наполнялся радостью и чем-то живым. Стая волков — Ноктус, Дарий и Антонио устроили соревнование — и эта звериная радость, смешанная с яростью дракона и ведьмаков, будоражила древний лес. Тьма уходила, бережно передавая мир в объятия нового дня, и в нём было тепло. Волки метали ножи, и сталь сверкала на солнце, касаясь краем лезвия точно цели ;огромный лист, что был подвешен на самой макушке дерева, постепенно уменьшался... летящие ножи медленно, но верно отсекали край за краем.

Ведьмак и дракон делали это иначе — но так же точно, словно каждый бросок был ударом по самому краю сердца.

Анаис сидела одна, поджав колени к подбородку, и в этой позе было что-то беззащитное, тихое, почти молитвенное.

Она не заметила, как подошла Зармина.

Она была зачарована — взгляд её прикипел к нему, к сыну Тьмы, и она любовалась так, как любуются грозой или пламенем: затаив дыхание, боясь спугнуть. Его обнажённое тело, бледное от бесконечной ночи, при свете дня мерцало — словно сам мрак оставил на его коже свою прохладную, бархатную дрож. Отточенные движения, высеченные мышцы, длинные ноги — от него невозможно было оторвать глаз, и Анаис не отрывала. В ней всё сжималось и плавилось одновременно, и это чувство было сладким до боли.

Зармина тихо присела рядом, и Анаис вздрогнула от неожиданности — так близко прозвучало её дыхание, так внезапно коснулось плеча тепло чужого тела.

— Тогда, там, в зале испытаний, я была несправедлива с тобой.

Зармина не искала прощения. Она не чувствовала себя виноватой — ни в чём. Но она понимала, что должна была прервать это холодное молчание. В её голосе была не мольба, а обнаженная сила.

— Я ревновала. И сейчас ревную.

Эти слова упали тихо, и в них было столько откровенности. Анаис впервые повернулась к ней — медленно, словно преодолевая сопротивление самого времени, — и посмотрела в её открытое лицо. В её взгляде не было ни злости, ни холода.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — тихо улыбнулась она.

И в этой улыбке, в этом тихом голосе, в этом рассветном свете, что ложился на их лица, что-то треснуло между ними — и не разбилось.

— Я понимаю тебя, — так же тихо ответила Анаис, — его не возможно не любить и дело вовсе не в магии, что связала нас … дело в нём самом, однажды заглянув в его глаза, пепельные и холодные, как остывший вулкан..хочется снова и снова падать в их бездну …

Зармина ничего не ответила, а лишь тихо про себя улыбнулась…

А волки придумывали всё новые и новые испытания — и это было самое прекрасное из них.

Ноктус, ещё тёплый от солнечного света на поляне, с разбегу подлетел к Анаис и Зармине. Он обнял их обоих, а после протянул обе руки — одну для любимой, другую для сестры.

— Пойдём? Что тут сидите, как мышки? — сказал он, и в его голосе была только радость.

Над поляной повисла тишина. Старый волк Каэрол слегка приподнял бровь.

— Испытание «Песнь титевы», — произнёс он. И в воздухе — ниоткуда, словно лес сам выдохнул эти слова — перед каждым участником возникли магические луки. Светлые из белого дуба с прожилками серебристого мха и напротив с каждым участником — прозрачная малиновая сфера. Она пульсировала.

— Нужно натянуть тетиву. И настроить лук на мелодию своего сердца. Тогда, сонастроившись с магией леса, в руках появится стрела. Нужно попасть точно в сферу. Так. Кто у нас самый смелый?

Дарий сделал шаг вперёд. Он бросил на Квиру тот самый взгляд с тайной надеждой, и потянулся к тетиве, пальцы коснулись холодного дерева.

Щелк. И ничего.

Тетива была на месте, дерево было на месте, а стрелы — не было, лишь пустая ладонь, слегка покалывающая от странного тепла. Дарий сжал пальцы, ещё раз. Снова пустота. Он нахмурился.

— Что не так?

Он закрыл глаза.

И тут лёгкий шёпот листьев коснулся его уха — не ветер, а что-то живое, мягкое, как дыхание спящего леса.

«Не натягивай. Выслушай.»

И дрожь пробежала по телу — не от холода, а от чего-то гораздо более сильного, глубокого.

Малиновая сфера перед ним запульсировала в такт ударам его сердца, и в воздухе материализовалась стрела.

Он выстрелил, сфера вспыхнула, запела, разлетаясь на тысячу искр, и волки одобрительно завыли. Лес задрожал, первая нота окрасила траву в серебристый иней, который тут же под лучами солнца стал мокрой травой...капли мерцали прозрачным бисером разбросанным по поляне.

Квира, стоявшая в тени старого дуба, едва заметно улыбнулась и отвела взгляд.

— Следующий, — прогудел Каэрол, и его глаза остановились на Зармине. — Дочь Сумерек?

Зармина шагнула вперёд, но Рейнмар остановил её за руку:

— Подожди. — Он наклонился к её уху, и от его голоса по позвоночнику пробежала дрож. — Не думай о луке. Закрой глаза и вспомни самый яркий момент своей жизни. Тот, от которого сердце до сих пор бьётся чаще, мелодия уже там.

Зармина тем временем закрыла глаза и в её памяти всплыла ночь в лесу — та самая, когда Рейнмар впервые поцеловал её по настоящему, и мир вокруг взорвался звёздами, тетива натянулась сама собой, и стрела — не из света, а из живого пламени — сорвалась с лука, пронзая сферу.

— Ого, — выдохнул молодой волк рядом с Каэролом. — Огненная стрела. Давно такого не видел.

Каэрол кивнул, и в его старческих глазах мелькнуло что-то похожее на восторг.

И лес озарила яркая вспышка заряного света, та что бывает на рассвете, предвещая бурю.

— Испытание пройдено. Но не расслабляйтесь. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Следующий?

Ноктус сжал руку Анаис и прошептал на ухо:

— Веселье только начинается.

—Ты, — Каэлор указал на Селарию, стоявшую в стороне, и его голос разрезал напряжённый воздух: «Ты... удиви нас, покажи, как поёт мелодия твоего сердца».

Селария вздрогнула, её выдернули из своих мыслей, она нехотя оттолкнулась от ствола дерева, и сотни глаз — впились в неё, казалось, даже ветер перестал дышать. Ей было неловко, до дрожи в коленях, но она пересилила себя, она вышла в центр поляны с луком в руке.

Обхватив рукоять, и в ту же секунду её прорвало. Слёзы хлынули из глаз, горячие, обжигающие, они стекали по щекам, капали на тетиву. Губы задрожали, она зажмурилась, пытаясь остановить этот поток, сжалась вся, словно от удара. Но перед внутренним взором стояла Мира — её последний взгляд, её прощальная улыбка, её тихий шёпот, который до сих пор звучал в ушах. Память была ещё такой кровоточащей, что казалось, будто рана открылась заново.

Тетива натянулась, вибрируя под пальцами, готовая лопнуть, стрела обожгла кожу — резко, почти до боли, — и вылетела вперёд. И в то же мгновение посреди ясного неба грянул гром. Оглушительный, яростный, он расколол небо пополам, словно на два мира, и вслед за ним хлынул дождь — ливнем, потоком, что смывал всё на своём пути. Все с весёлыми криками бросились врассыпную, прячась под деревья, под навесы, прижимаясь и смеясь друг к другу. Поляна опустела в одно мгновение.

Но Антонио не двинулся с места, он смотрел на сестру — на её застывшую фигуру, на мокрые от слёз и дождя волосы, на дрожащие плечи — и сердце в его груди сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Он подошёл, чувствовав её боль, потому что её боль была и его болью, он обнял её защищая от всего мира — их ноги словно приросли к земле. И это бессилие было горше любого поражения. Илисс и Миррэн тоже были здесь.

***

Дождь оборвался так же внезапно, как и начался, само небо, утолив ярость, шумно выдохнуло и над поляной, над мокрым лесом, над притихшим миром вспыхнула радуга — яркая, чистая. Земля жадно впитывала влагу, чернея и дыша паром, и солнце снова пролилось сквозь ветви — тёплое, золотое, дерзкое.

А в самой гуще леса, где свет едва пробивался сквозь сплетённые кроны, Зармина и Рейнмар укрылись ото всех. От глаз, от веселья, от самого мира и едва последние капли сорвались с листьев, как его выдержка рассыпалась в прах, он прижал её к дереву — сильно, дико, и в этом движении было столько голодной, звериной нежности, что у неё перехватило дыхание, за прошедшую ночь, он изголодался по ней так, будто провёл в лесу отшельником годы; терпеть до ночи больше не было сил, не было воздуха, не было ничего, кроме неё. Он жадно вдыхал её запах волос, мокрых, как листва на кронах деревьев. Вожак не медлил, стянув через голову с неё рубашку, обнажив её красивые плечи, грудь и жадно припал к шее, там где пульсировала рептильная чешуя. Зармина застонала, оперевшись ладонями в его грудь.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала она.

— Я чувствую, как учащается твое дыхание, когда касаюсь нежно этой части твоей кожи.

С её губ сорвался смешок, она ударила его кулачком в грудь и он ещё крепче притянул её к себе.

Он целовал её обжигающе, покрывая лицо поцелуями — лоб, виски, скулы, уголки губ, — и каждый поцелуй был как удар сердца, как вспышка молнии. Зармина положила ладони ему на грудь, чувствуя сквозь кожу жар его сердца, и замерла, ещё час назад оно билось размеренно, спокойно, теперь же оно колотилось в её ладонях — дико, неистово, словно загнанный зверь, рвущийся из груди. И она чувствовала этот ритм своим телом, каждой жилкой, каждой клеточкой, и её собственное сердце отвечало тем же бешеным стуком — страстью такой же дикой и первобытной, как сама жизнь.

Она попыталась отодвинуть его, ладони уперлись в твердые мышцы его груди, но Рейнмар лишь сузил глаза, и в них полыхнула сталь — холодная, беспощадная, обжигающая.

— Нет, Зарми… — его голос сорвался, дыхание стало сбивчивым, горячим, — Не пытайся вырваться. Не сейчас…

Он снова вдохнул запах ее влажных волос — терпкая нота дождя, смешавшаяся с ее собственной, дурманящий его разум. Этот аромат сводил с ума, с самого первого дня их встречи, оседал на языке, растекался по венам тягучим желанием.

Они смотрели друг на друга, и воздух между ними дрожал.

— Нет, Зарми, — выдохнул он снова протяжно, и ее имя прозвучало как приговор. Его рука скользнула в ее волосы, намотала прядь на кулак — собственнически, эгоистично, требуя отклика, вытягивая его из самых глубин ее существа.

Зармина не сопротивлялась, она тонула в том, как он смотрел на нее — голодными, восхищенными глазами, готовый поглотить целиком, это было опьяняюще, это было потрясающе.

— Смотри на меня так всегда, ты слышишь, Рейнм? — ее голос был шелковым, как и она сама в его руках и его имя, сорвавшееся с ее губ, прозвучало так сладко, что он глухо застонал.

Его ладонь медленно заскользила по линии ее бедра — дразняще, неторопливо, — и сжала сильнее, собственнически замирая на ягодицах. Другая рука нашла пояс ее штанов, потянула застежку, медленно, мучительно.

Рейнмар опустился на колени — вожак склоняющийся перед своей волчицей, — и стянул с нее штаны. Прохладный воздух обжег обнаженную кожу, Зармина инстинктивно вскинула руки, пытаясь прикрыть наготу, спрятаться от этого всепоглощающего взгляда и дневного света пробивающегося сквозь макушки деревьев.

Но он не позволил, пальцы сомкнулись на ее запястьях, развели руки в стороны — бережно, но непреклонно.

— Не прячься от меня, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько голода, что у нее подкосились колени. — Никогда.

Окружающий мир смазался, и потерял очертания — деревья, капли дождя падающие с листвы — всё растворилось, остались только его руки, его дыхание, его губы. Зармина запустила пальцы в его влажные волосы, сжала, потянула, и Рейнмар глухо выдохнул ей в кожу.

— Ну же? — почти прорычал он, и в этом рыке было столько мольбы, сколько он никогда не позволил бы себе произнести вслух. — Поддайся мне.

Он припал к ней жадными губами — к самому средоточию жара между её ног — и Зармина вскрикнув выгнулась, рассыпавшись на тысячи радужных осколков. Каждый поцелуй Рейнмара обжигал, был беспощадным, нежным, и она больше не находила причины сдерживать дикую, первобытную силу, что поднималась из глубины живота. Не могла. Не хотела. И сдалась.

Ее пальцы в его волосах сжались сильнее, бедра дрогнули, а из горла вырвался звук — низкий, гортанный, почти животный. Рейнмар застонал в ответ, и этот вибрирующий стон прошел через нее горячей волной.

Он потянул ее вниз, на землю, на мягкий влажный мох, пахнущий дождем. Зармина почувствовала спиной прохладу и сырость, но тут же его тело накрыло ее — тяжелое, горячее, надежное. Рейнмар быстро расстегнул свои штаны, стянул их, и когда его раскаленная плоть коснулась ее бедра, Зармина выдохнула, подаваясь навстречу.

Он уложил ее под себя, заглянул в глаза — потемневшие, расплавленные, — и медленно, мучительно медленно вошел. Жар обжег ее изнутри, растянул, заполнил так полно, что у нее перехватило дыхание. Она вцепилась пальцами в его плечи, обхватила ногами, притягивая ближе, и Рейнмар застонал, уткнувшись лицом в ее шею.

Он двигался, мучительно медленно и она чувствовала каждый его толчок, каждое движение, глубокое и нежное.

Рейнмар отстранился лишь на мгновение — и Зармина выгнулась дугой, беззвучно ловя ртом воздух. Но он не позволил ей упасть обратно в реальность. Ладони, горячие и шершавые скользнули под её колени, приподнимая, раскрывая её перед собой.

Он снова припал к ней губами — медленно, мучительно медленно, будто пробовал снова её, смакуя каждый оттенок ее вкуса. Зармина стонала — низко, гортанно, и этот звук прокатился по лесу и ударился о стволы деревьев и вернулся к ним, удесятерённый эхом. Её пальцы впились в его волосы.

Рейнмар поднял голову, глаза — два тёмных омута, в которых отражалась страсть — не отрывались от её лица.

— Ты дрожишь, замёрзла? — произнёс он хрипло с издёвкой и в этом хрипе было больше нежности, чем в любом признании.

— Это ты… — она попыталась ответить колкостью, но голос сорвался, когда его большой палец описал медленный круг там, где всё её естество превратилось в один сплошной нерв. — Ты…

— Я, — согласился он, и улыбка, которую она не видела, но чувствовала кожей, была опасной.

Он наклонился снова и не спешил, и Зармина всхлипнула, выгибаясь навстречу. Её бёдра поднялись, задрожали в воздухе, и Рейнмар подхватил её, удерживая, не давая упасть, не давая сбежать от собственного наслаждения. Он пил её жадно и каждое движение его губ отзывалось в ней эхом.

А потом он добавил пальцы — один, второй, — и от этих ощущений: горячего рта, настойчивого языка, ритмичного, выверенного движения, которое находило и находило ту единственную точку, от которой по позвоночнику разливалось терло.

— Не сдерживайся, — прошептал Рейнмар, отрываясь на секунду. Его дыхание, горячее и влажное, обжигало разгорячённую плоть. — Я хочу слышать тебя, хочу, чтобы ты кричала. Здесь. Сейчас. В моих руках.

И она кричала.

Волна накрыла её с головой — дикая, первобытная и Рейнмар поймал губами её крик, поднимаясь к ней, целуя её солёными губами, дрожащую, свою. Зармина обвила его шею руками, цепляясь за него, как за единственное, что удерживало её в этом мире, и чувствовала, как он улыбается ей в губы — удовлетворённо, собственнически, обещая, что это только начало.

— Следующий раз, — выдохнул он, утыкаясь лбом в её лоб, — ты будешь умолять меня. Громко.

Она хотела ответить что-то язвительное и колкое, но вместо этого лишь слабо усмехнулась и притянула его ближе, чувствуя, как его сердце колотится о её грудь — в том же безумном ритме, что и её собственное.

Она не стала ждать, пока он снова начнёт диктовать условия, её ладонь скользнула по его груди — медленно вниз и остановилась там, где пульс его плоти бился тяжёлым молотом. Под пальцами твердый и горячий, и она чувствовала, как он задерживает дыхание.

— Умолять? — прошептала она, и перекатившившись на бок, перевернула его на спину. В её глазах горело ликование и вызов. Спускаясь губами вниз по животу, волосы упали ей на лицо, и сквозь эту тёмную завесу глаза горели серым огнём.

— Ты забываешься, мой волк .. — и её губы обхватили его плоть, Рейнмар, не ожидавший такого, зарычал, но не дал ей взять над ним верх. Он притянул её к себе вновь, к своим губам и они снова встретились взглядами, голодные волчьи игры.

Зармина оказалась сверху, колени по обе стороны от его бёдер, и теперь уже он смотрел на неё снизу вверх — с тем самым выражением, которое она так любила: смесь изумления, голода и чего-то тёмного, что сворачивалось в его животе тугим узлом.

— Ты, — повторила она, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкасались. Её дыхание было всё ещё сбитым, но голос — ровным, с той ледяной сладостью, от которой у него перехватывало горло. — Ты будешь умолять. Сейчас.

Её пальцы обхватили его — горячего, тяжёлого, пульсирующего в её ладони, — и Рейнмар застонал сквозь зубы. Звук был низким, гортанным, почти звериным. Медленно, издевательски медленно она провела рукой вверх, большой палец скользнул по влажной плоти и всё его тело дёрнулось, как от удара молнии.

— Зарми… — выдохнул он, и в этом слове было столько предупреждения, что она едва не рассмеялась.

— Что? — Она наклонилась, опасно..

Он дёрнулся было перехватить инициативу — мышцы его напряглись, руки потянулись к её бёдрам, — но Зармина лишь сильнее прижала его к земле и он замер. В её улыбке была хищница, загнавшей добычу в угол.

Она опустилась на него медленно — так медленно, что оба застонали в унисон. Тело её, ещё дрожащее от недавнего взрыва, сжалось вокруг него, и Рейнмар выгнулся, впиваясь пальцами в её бёдра с такой силой, что завтра останутся следы. Зармина начала двигаться — плавно, ритмично, как волна накатывает на берег, — и с каждым движением её дыхание становилось всё более рваным, а его — всё более хриплым.

— Ты… — он попытался что-то сказать, но она накрыла его рот ладонью.

— Тише, — выдохнула она, повторяя его же слово. — Я хочу слышать, как ты умоляешь.

И он умолял. Сначала шёпотом — её имя, снова и снова. Потом громче, когда она ускорилась, когда ногти её впились в его плечи, когда лес наполнился запахом их тел и этим бесконечным, нарастающим сладким стоном..

А потом он сорвался — резко, отчаянно, с криком, который она поймала губами, — и она последовала за ним, содрогаясь, падая на его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся где-то у её щеки, как его руки смыкаются вокруг неё, крепко, собственнически, уже без всякой борьбы.

Некоторое время они лежали молча. Только дыхание — сбитое, горячее — и солнечный свет пробивающийся сквозь кроны.

— Ну что, — наконец прошептала Зармина, утыкаясь носом в его шею, — кто теперь будет умолять?

Рейнмар хрипло рассмеялся. Ладонь его легла ей на затылок, пальцы запутались в спутанных волосах.

— Дай мне минуту, — ответил он. — И умолять будешь ты…

Она улыбнулась — той улыбкой, которую он никогда не видел при свете дня, — и прикрыла глаза. Всё только начиналась.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге