Где найти Гинденбургов...
Глава 1
Влад Тарханов
Проект «Вектор»
(Из серии «Игры в солдатики»)
Книга вторая
Где найти Гинденбургов
Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве гинденбургов. (из телеграммы И.В.Сталина Л.З.Мехлису от 9-го мая 1942 года)
Пролог
Москва
20 февраля 1940 года
Автомобиль, чуть пофыркивая, медленно ехал предвоенной Москвой. Почему предвоенной? Невысокий сухонький старик, пассажир авто, никак не мог избавиться от именно этой мысли. мирная, но все-таки предвоенная Москва. Вот троллейбус рассыпал искры, поворачивая с Садового кольца, машина поворачивает за ним, вливаясь в неплотный строй легковушек, стремящихся к центру столицы. На улицах немного прохожих, усиленно укутанных в теплые одежды. В глаза бросилось несколько новых плакатов. Накануне 23-го февраля столицу украшали соответствующей агитацией. Обычная мирная жизнь в обычной мирной стране. Старик, как профессионал, прекрасно понимал, что войны не избежать. Понимал, что страна усиленно готовится к ней. Он уже несколько лет даже не преподавал, чисто пенсионер, но кое-какая информация доходила. Сложив два и три, он получил однозначный вывод: войны не избежать! Поэтому называл про себя этот мирный город, присыпанный рыхлым февральским снегом предвоенным. Год? Два? Три? Не более трех лет, не более. И тогда германская орда снова нахлынет на российские пределы. Примерно так он оценивал мировую обстановку на конец февраля 1940-го года.
«Пять с половиной лет в отставке. И вот на тебе, понадобился! Можно, сказать, сподобился предстать пред ясны очи! Не ожидал, что старая перечница кому-то еще пригодится, чуток всего до семидесяти четырех, а вот тебе, батенька, пригласили»…
Легковое авто чувствительно тряхнуло на повороте, старик поморщился, сидящий около водителя капитан из наркомата обороны полуобернулся, попросил извинения за неопытного водителя, а машина уже выходила на финишную прямую – быстро приближались стены и башни Кремля.
В приемную вождя старичок вошел достаточно быстрым и энергичным шагом. Там никого из посетителей не было. За столом блестел лысиной невысокий круглолицый человечек, одетый в военный китель без знаков различия. Александр Николаевич Поскребышев бросил быстрый взгляд на вошедшего:
- Евгений Захарович? – он не столько спрашивал бессменный секретарь и помощник Сталина, сколько ставил галочку в протоколе.
- Так точно! – четко по-военному ответил генерал-майор царской армии, а ныне комбриг в отставке, Евгений Захарович Барсуков[1].
- Вы раньше на приеме у товарища Сталина не были? – опять не столько вопрос, сколько утверждение.
- Так точно. Не был.
- Обращайтесь к нему просто: «товарищ Сталин». Подождите две-три минуты, вас пригласят.
Если смотреть со стороны, то казалось, что в приемной сошлись два оперных персонажа, причем из опер с комическим уклоном: генерал Барсуков (я позволю себе так его называть, потому что очень скоро – в этом бурном сороковом году, после переаттестации командного состава РККА, он снова станет генерал-майором артиллерии), напоминал лицом дон Кихота, мелкие черты лица, крупный череп с большими оттопыренными ушами, гладко выбритый почти до зеркального блеска, а еще седая бородка-эспаньолка да мощные усы, почти прямые, выдающиеся усы, я бы даже сказал, усищи, в общем, иллюзия натурального дона Кихота, вот только посажена сия голова была на тело такого же натурального Санчо Пансы, который в мундир помещался с трудом – мешал появившийся животик, следствие возраста и длительного сидячего образа жизни. Генерал и в отставке продолжал работать, даже закончил весьма серьезный труд: «Русская артиллерия в мировую войну», первый том которого был уже напечатан, а второй вот-вот готовился появится на свет. Но все-таки возраст, уже не такой подвижный образ жизни, писательский труд… Вторым комическим персонажем мог показаться секретарь Сталина Поскребышев. Если нарастить Буратино живот и убрать длинный нос, оставив его таким, как был первоначально – пуговкой, то представление об образе товарища Поскребышева будет почти исчерпывающим. Удивительно другое – этот человек невыдающейся внешности обладал выдающейся памятью, его называли ходячей энциклопедией, он мог дать справку практически по любому вопросу, помнил абсолютно точно любого посетителя по имени-отчеству, никогда ничего не забывал… и никогда не лез на передний план. Как говорится, знал свое незаменимое место[2]. Секретарь собрал в папочку какие-то документы, после чего поднялся, зашел в кабинет Сталина, через несколько секунд вернулся и обратился к генералу:
- Евгений Захарович, проходите, вас ждут.
Часть первая
Попаданец в мыле
Хорошая жизнь даром не даётся.
(И.В.Сталин)
Глава первая
Без выходных
Москва, Лубянка
21 февраля 1940 года.
В феврале ночи все еще длинные. Банальность. Вся наша жизнь состоит из банальностей: банальной погоды, банальных людей, произносящих банальные глупости, совершающих банально-предсказуемые поступки. Ежедневная рутина была тоже банальностью. Но без этой рутины работа ни одного государственного деятеля невозможна. Лаврентий Павлович Берия работал. Привычка работать допоздна была самой вынужденной привычкой любого советского начальника: Хозяин ложился спать поздно и работал иногда до рассвета. И мог позвонить любому начальнику в самое неудобное время суток, чтобы что-то выяснить, уточнить, получить справку или поставить важную задачу. Объем работы, которую поднимал нарком, была такой, что и без звонка Вождя и Учителя ему бы пришлось работать до часу-двух ночи, как минимум. В последние несколько дней работы у наркома прибавилось. Вот и сейчас лейтенант Гурам Нодашвили принес очередную стопочку папок от Писателя. Надо все отложить и разбираться, что с этим делать. Он никому не мог поручить эту работу. Пока что не мог. Уровень секретности – запредельный. А самое главное, надо было найти ответ на вопрос: с кем мы имеем дело. Пришелец из будущего? Гениальный мистификатор? Экстрасенс? Кто он такой. Фактический материал был даже избыточным. И это мешало больше, чем отсутствие доказательств. А еще у него были связаны руки. Связаны Хозяином. Была бы его воля, Писатель бы стал певцом и все, что надо пропел, да еще в таком темпе! Его следователи язык развязывать умели. И не только физическим воздействием. Система психологического подавления и ломки подследственного была отработана следователями теперь уже НКВД почти идеально. Но надо было пушинки с Писателя сдувать. С первой встречи и до сих пор Лаврентий Павлович не мог избавиться от ощущения, что этот тип, псевдокомдив Виноградов, его сильно раздражает. Раздражает всем. И тем, как он ловко уходит от ответа на некоторые вопросы, и тем, как расставляет приоритеты вопросов. Фактически, в этом неравном диалоге, ведущим пока что оставался новоиспеченный комдив. Берия не сомневался в том, что такая ситуация будет продолжаться не вечно. Рано или поздно, но он доберется до этого «попаданца», как себя называл Писатель. Хорошо вышколенный адъютант тихо, чтобы не помешать раздумьям наркома, принес чай, бутерброды и печенье – стандартный набор позднего ужина «всесильного наркома».
Лаврентий Павлович поправил пенсне, вспомнил с кривоватой улыбкой, какой характеристикой «наградил» его «попаданец». «Всесильный нарком» да, всесильнее некуда! В СССР даже Сталин не был всесильной фигурой, хотя и сосредоточил в своих руках очень серьезную власть. Но в своих решениях Хазяин тоже руководствовался отношением с теми или иными группировками в партии, а, особенно, на местах. Очень много факторов учитывал Берия, когда решал какие-то вопросы. А вот это: «тень Сталина»? – еще один интересный эпитет в сторону его, наркома, от попаданца. Ну с этими определениями еще куда ни шло, а вот это: «самый эффективный менеджер двадцатого века» - это что, такое тонкое издевательство? Или оценка его деловых качеств? Вот только оценка с какой-то неприятной для самого Лаврентия Павловича гнильцой, не нравилось оно ему, совершенно не нравилось.
Чай был хорошо заварен, но вкуса его нарком не ощущал. Переработался. Это правда. Время – самый быстроускользающий ресурс. Вспомнил он и про намек «попаданца» на его стол, за его «неудобство»… потом, нехотя вроде как Виноградов поведал, что сочинили про Лаврентия Павловича байку, и про байку поведал. Но все как-то обтекаемо, в общих чертах. Нет, чтобы сообщить: такой-то и такой-то пустил слушок, а сплетню подхватили такие-то и распространяли по городам и весям… Нарком перевел все это в шутку, но память у него хорошая. И явный намек Писателя на то, что много врагов, слишком много осталось у Берия был понят и принят. Дату смерти назвал, тоже как-то странно, неопределенно: «декабрь пятьдесят третьего года», а вот причина смерти… вроде как отшутился «бандитская пуля», а потом сказал уже совершенно серьезно: «Вам, товарищ Берия, при реализации атомного проекта поберечь себя надо. Не лезть во все дыры, как вы привыкли. Радиация очень опасна для здоровья». Вроде бы опять нахамил. Или все-таки предупредил. Лаврентий Павлович себя еле сдержал. Но… Сколько раз хотел спросить о дате смерти Самого. И не решался… Если, нет… КОГДА Хозяин узнает, чем Берия интересовался, реакцию его предугадать невозможно, но ничем хорошим такое любопытство обернуться не может.
Может быть, именно из-за этого и не передает Сталин Писателя в руки его дознавателей?
Мысль здравая. Вот! Еще одна мысль четко сформулировалась в голове наркома. Он понял, что Писатель раздражает его очень высокой степенью неправильной свободы. Так в наше время люди себя не ведут! Берия привык к людям, у которых мундир застегнут до самой верхней пуговицы кителя, и никак иначе. Расхлябанных, безответственных терпеть не мог, а тут даже не расхлябанность, а некоторая несобранность, такая внутренняя свобода, что хочу направо пойду, хочу – налево загляну! Такого Берия вообще не встречал в своем ведомстве, а из всех своих знакомых таких людей мог пересчитать на пальцах одной руки. Ладно бы действительно был бы писателем, тем положено быть не в своем уме, так ведь нет… Писатель придерживался дисциплинированного какого-то плана, но придерживался как-то своеобразно, выбрасывая то одну идею из области военной техники, то из организационной структуры, то еще отскакивая куда-то внутрь и в сторону. Берия не мог словить закономерность этих «озарений» «попаданца», и это создавало «всесильному» наркому сильнейшую головную боль. Вроде бы появилась эта Маргарита Лурье, вроде бы какие-то отношения заладились, так на тебе – предупредил девушку на последнем свидании, что уезжает в командировку, длительную, и теперь никаких попыток связаться с ней не предпринимает. Берия признался сам себе, что согласился бы дать еще неделю Виноградову на бездельничанье, но вот чтобы его роман с Лурье превратился в что-то более значимое. Тогда бы была точка управления «попаданцем». А что сейчас? Ничего? Просто пшик. Может быть, игрался в отношения, может быть, нет, если это любовь, то оберегает ее от нас тщательно. Не ошибиться бы. Иметь слабую точку, женщину, на которую можно влиять…
Печенье и бутерброды проглотил автоматически, даже не почувствовал вкуса. Да, раньше такого себе не позволял, в минуты еды отвлекался от работы, наслаждался вкусом простой сытной пищи. А что сейчас? Опять работы столько, что не продохнуть. Как сказал Писатель: «Сейчас самое срочное, остальное может и подождать». Сколько этого самого срочного! Поэтому начал работу после перекуса нарком с самого сверхсрочного.
- Трофим Николаевич, зайди ко мне, есть дело.
Начальник контрразведывательного отдела (III отдел ГУГБ НКВД) Трофим Николаевич Корниенко сделал в свои неполные тридцать четыре года головокружительную карьеру с чернорабочего на сахарном заводе до начальника всей контрразведки республики. Молодого неугомонного рационализатора производства руководство обувной фабрики «Парижская коммуна» командировало в январе тридцатого года в органы. Десть лет в органах – и уже начальник третьего отдела! Конечно, две серьезные чистки помогли карьерному росту, но и личных заслуг, умений и целеустремленности никто у Корниенко отобрать не мог. Один только факт, что в майоры госбезопасности он был произведен из младшего лейтенанта ГБ, минуя три звания, говорил сам за себя!
Как только Корниенко вошел в кабинет, тут же был прерван на полуслове доклада и быстро занял указанное наркомом место.
- Трофим Николаевич, есть одно дело, я бы даже сказал наметки одного дела. Есть такая молодая женщина, Маргарита Лурье, вот ее личное дело. Надо к ней очень осторожно присмотреться. Но очень осторожно и очень незаметно.
Берия сделал на этом слове «очень» тройной акцент. Хотел было отпустить Корниенко, но заметил, что майор чуть-чуть задумался, что-то в его рационализаторских мозгах проворачивалось, это что-то нарком решил не вспугнуть и взял небольшую паузу.
- Маргарита Лурье, дочь Ханны и Наума (Артура) Лурье, журналистка? – спросил Корниенко, получил утвердительный ответ наркома и продолжил:
- Она живет с матерью? – получив еще один утвердительный ответ, начальник контрразведки сказал:
- После развода с мужем Ханна Лурье с тридцать первого по тридцать шестой год сожительствовала с Шапиро.
- Нашим Шапиро? – уточнил Берия.
- Так точно, с Исааком Ильичем Шапиро, он тогда работал под Ежовым в Комиссии советского контроля при совнаркоме. Расстались они в тридцать шестом, а в тридцать седьмом Шапиро работал уже в структуре НКВД.
- Я это помню. И что?
- Это еще сырая идея, товарищ комиссар госбезопасности, но можно попробовать вернуть Шапиро в семью.
- А что, мы его еще не расстреляли?[3] – непритворно удивился Берия.
- Учитывая его помощь следствию, нет… но приговор расстрельный над ним висит. Разрешите переговорить с ним лично. Тогда смогу спланировать операцию и доложить детально.
- Разрешаю. Свободны.
Берия задумался. Могла выйти интересная комбинация. Но… решил подождать доклада Корниенко, а сам вновь взялся за неотложную работу. Взял верхнюю папочку из стопки, доставленной курьером. Полтора десятка листов. Интересно, нумерация не совершенно точная, значит, эти два листа он написал, когда писал о работе стратегической разведки, позавчерашняя нумерация. Вот эти листы идут подряд – взялся за тему и взялся сегодня утром. Эти два вразнобой – дополнял по ходу, что-то вспоминая, а тут нумерация вообще из «ночной папки» трехдневной давности. Ну что же, надо читать. Несмотря на некоторое раздражение и негативное восприятие своего подопечного, Лаврентий Павлович не мог не согласиться с тем, что документы, которые составляет комдив Виноградов толковые, составлены правильно, логично, аргументация мощная, хотя и не бесспорная...
«И умеет, гад, выстроить беседу, пытаешься его прижать, а он тебе выкладывает что-то такое, что как обухом по голове. Вот, как он сделал во время первого знакомства? Последняя бумажка, что он положил на стол, данные о залежах еще не открытых полезных ископаемых с их точными координатами. Где, что, и примерно сколько! Золото. Алмазы. Нефть. Бокситы. И еще несколько стратегических позиций. Знал ведь, мерзавец, что эта информация проверяется, пусть медленно, но проверяется точно. И ценность ее! Ой, какая ценность ее! И что теперь? Неприкасаемый! Писатель хренов! Пишет! Каждый день пишет стопку сверхсекретной документации и руки не отсохнут у него, болезного!» - на этой мысли нарком пометил просмотренную папку словом «техника». В графе «Важность» появилась пометка: Приоритетная!
Лаврентий Павлович аккуратно завязал матерчатые полоски завязок, после чего спрятал папку в сейф. Эти документы он пока что никому не доверял.
«Все сам. Все сам! Впрочем, работы его сотрудникам прибавилось. Бегают. Проверяют! Носом землю роют! Спать им некогда! Ничего! Не на пляже работают спасателями».
«Всесильный» нарком с чувством непонятного раздражения и какого-то смутного сожаления осмотрел стол, на котором он, по легендам, насиловал несовершеннолетних девочек. И злобно усмехнулся. А ведь сам совсем недавно в разговоре со Сталиным ляпнул и про школьниц, и про стол…
«Что же это такое! Просто совпадение? Или какая-то ерудна лезет в голову? Или кто-то пытается ему, наркому внутренних дел, в голову залезть? Додуматься надо! Насиловать! Девочек сюда тащить! Когда? Куда? Кого? Зачем? Без пропуска в режимное учреждение? Да! Напридумают. А ведь отдыха нет совсем. Поспать шесть часов подряд это уже огромное счастье! Застолья у вождя? Так это не отдых! Попробуй там расслабься! И пить надо, и веселым быть надо, и за языком следить надо! А стол этот я все-таки заменю! Подарю его «попаданцу», на свадьбу подарю, пусть любуется»!
Настойчивый звонок прервал размышления «всесильного наркома и лучшего менеджера по совместительству». В трубке раздался такой знакомый, чуть отдающий легкой хрипотцой голос:
- Как дела, Лаврентий? Ты уже готов дать мне ответ, Писатель наш друг или враг?
Да, тут юлить нельзя. Ответ должен быть четким и однозначным. Сталин не прощал двух вещей: обмана и ситуации, когда на его вопрос стараются ответить общими словами, то есть никак не ответить. Лучше признаться, что не знаешь, не в курсе, пообещать разобраться и доложить. И не дай Бог не разобраться, или не доложить
- Мое мнение, товарищ Сталин, что истинные мотивы своего появления Писатель еще не раскрыл. Он сам себе на уме. Не враг – это точно. Но и в друзья его записывать рано.
- Вот как? – голос Сталина спокойный, в такие минуты надо постараться максимально точно донести свою точку зрения.
- На мой взгляд, информации от Писателя можно верить примерно наполовину.
- И как ты предлагаешь эту половину отделять от другой? Монетку кидать будешь? Орел – верим, решка – не верим? Так?
- Никак нет, товарищ Сталин. Это не наш метод. Анализ. Проверка. Уточнение деталей. Ничего нового. Только я бы хотел привлечь для работы с Писателем несколько толковых следователей. Не сейчас. Пусть пока пишет. Когда отпишется. А сейчас ситуация такая: то одного ученого надо дернуть, то другого, то третьего, считаю, надо бы создать экспертную группу – так будет проще.
- А режиму секретности это не повредит? – спросил Вождь после небольшой паузы, обдумывал предложение своего соратника…
- На мой взгляд, лучше привлечь ограниченный круг лиц, чем сбрасывать кусочки информации то одному, то другому. Тщательно отберем товарищей, оформим им самый строгий допуск…
- Хорошо, подумаем, подбери кандидатуры, обсудим… На свидание нэ просится, с этой, Лурья?
- По документам Маргарита Лурье, товарищ Сталин. Нет, заявил, что предупредил девушку о возможном длительном отсутствии. Ни записки, ни звонка, никаких попыток контактов не предпринимает. Пишет.
- И что, много пишет? – в словах Сталина прозвучала настороженность.
- Так точно! Завтра в моем кабинете еще один сейф установят.
Лаврентий Павлович чуть перевел дух, вроде бы разговор близится к концу, но вождь его опять чуть огорошил.
- И где он у тебя работает? В подвалах Лубянки[4], да?
- В камере внутренней тюрьмы. Создали ему все условия.
- Лаврентий, ты же сам сказал, что он не враг. Говоришь, он сам согласился на клетку, сказал, что пусть будет железная, да? Хорошо. Подумай, чтобы клетка была удобная и просторная. А охрана самая надежная и самая незаметная. Лично подбери товарищей. За каждого головой ответишь. Понял? Детали до завтра продумаешь и все мне доложишь. В четырнадцать ровно.
- Слушаюсь!
Лаврентий Павлович опустил трубку и задумался. По его глубокому убеждению, выпускать комдива на волю было рановато. Но вариант с более вольным содержанием проработать было необходимо. Что же, еще один кусок работы на его бедную голову – пожалел себя нарком, но как-то неискренне.
«Вот завтра и попробую переубедить вождя, что выпускать птичку из клетки рановато» - решил он про себя и снова принялся за работу.
[1] Евгений Захарович Барсуков (1866-1957), генерал-майор царской армии, генерал-майор артиллерии РККА в отставке, в Первую мировую войну один из руководителей Главного Артиллерийского Управления, один из создателей тяжелой артиллерии особого назначения. Поддержал Советскую власть. Был одним из руководителей Красной армии на Западном направлении. После Гражданской войны – работал в научно-уставном отделе генштаба РККА, занимался преподавательской и научной деятельностью. С 1934 года в отставке.
[2] Александр Николаевич Поскребышев возглавлял секретариат Сталина с 1928 по 1952-й год.
[3] В РИ И.И.Шапиро был приговорен к расстрелу 4 февраля 1940 года, по одним данным, приговор был приведен в исполнение 5 февраля 1940 года, по другим данным, умер в заключении 16 сентября 1942 года, интересно, что в отношении его приговор был отменен и дело закрыто из-за отсутствия состава преступления, реабилитирован, хотя многим соучастникам ежовских репрессий в реабилитации было отказано.
[4] Лубянка, комплекс зданий ВЧК, потом НКВД, КГБ был построен на месте зданий компании Росстрах (после революции это место иногда называли Росужас). Внутренняя тюрьма была построена на месте гостиницы «Росстраха» путем возведения трех дополнительных этажей. Камер в подвале не было. Но запутанные переходы, спуски-подъемы создавали впечатление у заключенных, что они находятся в подвальном помещении. В первые годы существования ВЧК в подвалах проводились расстрелы Поэтому в словах Сталина про подвалы Лубянки срыта еще и второй, ироничный смысл: типа вопроса: вы его еще там не замордовали?
Глава 2
Глава вторая
Без отдыха
Самый комфортный подвал Лубянки
23-24 февраля 1940 года
Я сидел за столом в том самом страшном подвале самого высокого здания в Москве. Почему высокого? Потому что отсюда хорошо видна Колыма. Почему в подвале? Не знаю! Когда вели сюда по этим переходам, впечатление было, что точно в подвал ведут. Спуски, подъемы, бесконечные углы и повороты. Вроде бы вестибулярный аппарат говорит, что я над поверхностью земли, а не под нею, и ящик бетонный, а не деревянный, если верить пальцам, которые стены прощупали. Но все равно неуютно. С одной стороны, было хорошим знаком, что меня сюда привели, оставив ремень и знаки отличия никто не срывал. Следовательно, я не заключенный, и в правах своих не поражен. С другой стороны, меня тщательно обыскали, так что я был вроде как голый…
В чем тут комфорт? Думаю, это помещение в Лубянке предназначалось для особых гостей, которые и не враги, но которых надо содержать под надзором и (или) защитой. У меня была небольшая камера без окон (бетонный ящик), в которой я спал, там же располагался умывальник с зеркалом, тумбочка с туалетными принадлежностями и небольшой столик с настольной лампой под абажуром и стопкой пронумерованной бумаги. Последняя деталь: на столике красовалась ручка-самописка и пузырек с чернилами. Работал в другой камере, график работы соблюдался неукоснительно. В нужное время меня провожали в камеру напротив, такого же размера, но там был установлен хороший рабочий стол, в углу камеры – чертежная доска, несколько сейфов, шкаф со справочной литературой и набором атласов и карт. В соответствие с планом помещали обратно: на еду, сон и отдых. Перекуров не было. От курева отказался с огромным облегчением. А для паузы использовал несколько коротких комплексов физических упражнений или небольшие медитации. Один раз в день – прогулка на полчаса в тюремном дворике. Еда только в «домашней» камере. И кто накрывает и убирается в камере – неизвестно. Но всегда чисто и опрятно. Было в этом что-то от лаконичной чистоты морга, но что поделать! А этот небольшой столик в моей камере, никак язык не поворачивается назвать его «журнальным», хотя, по сути, это был журнальный столик еще дореволюционной работы, с витыми искусными резными ножками, с богатой инкрустацией, абсолютно инопланетный предмет в моей простой обстановке, этот столик с лампой предназначался для того случая, когда имяреку, то есть мне, захочется какую-то срочную мысль зафиксировать. А у меня каждая мысль срочная! Так что, как там у Пастернака еще не написано: «февраль, набрать чернил и плакать»[1]? Изъятие использованной бумаги и пополнение пачек листами – утром и вечером. Все материалы педантично (лично) разложены по папкам. Но постоянного доступа к папкам нет. Недоработанные материалы выдаются по моему требованию. В рабочей камере был установлен сейф. Сейчас два. Все эти дни спал всего четыре часа в сутки. Мне этого достаточно – подправили при подготовке что-то в мозгах так, что стал спать меньше.
Извините, забыл представиться. Меня звали (зовут), запутался совсем, простите… Меня зовут Андрей Толоконников. Я – инвалид с детства, страдающий от неизлечимого заболевания ДЦП. Конечно, чего-то медицина достигла, но в моем случае у меня было совершенно бесполезное тело и вполне рабочие мозги. Когда не стало родителей, ухаживающих за мной, мне предложили работу. Сначала была усиленная подготовка, большая часть которой проводилась на тренажерах, под усиленным психологическим воздействием, под гипнозом. Меня готовили к миссии и было это более чем серьезно. Был один козырь – феноменальная память. Текст любого размера запоминаю с одного беглого взгляда. Ничего, на самом деле, сверхобычного. Если тело слабо – мозг старается стать сильнее, а память тренируется в детстве, если родители уделяют этому должное внимание. Мои – уделяли. Эксперимент мозговедов оказался успешным. Так я оказался в теле сорокалетнего комбрига Алексея Ивановича Виноградова, командира 44-й стрелковой дивизией. Моим заданием было (и осталось) оттянуть наступление Великой Отечественной войны на год – примерно на май-июнь сорок второго года. Можно спорить, были их выкладки правильными или нет. Верно ли предположение одного кандидата наук, что Жуков готовился к началу войны летом сорок второго, планомерно наращивая приготовления, или нет? Проверить это можно только на практике. И вот практика началась: получил здоровое крепкое тело, живи, двигайся и наслаждайся жизнью! Вот только моя «Щорсовская» дивизия двигалась на фронт Зимней войны. И до разгрома ее на Раатской дороге, с последующими оргвыводами в отношении меня в виде расстрела перед строем, оставалось всего ничего. Выкрутился. Очень помог майор Чернов, которого удалось сосватать на должность начальника штаба дивизии. Получилось удачно разбить финнов, деблокировать 163-ю дивизию, а потом прорваться к Оулу, перекрыв важную железную дорогу, по которой Финляндия получала помощь из Швеции. События Советско-финляндской войны 1939-1940 годов изменились. Маршал Тимошенко раньше принял командование фронтом, и в самом начале января успешно прорвал линию Маннергейма. А после этого был процесс над военным преступником полковником Ялмаром Сииласвуо. Зачем понадобился этот процесс? Так тренировка перед Нюрнбергом должна была быть? Вот я ее и устроил нашим ответственным органам. Но дело не только в тренировке, а в том, что в англосаксонской юриспруденции называется «созданием прецедента». Нужен первый процесс, в котором военного осудят за военные преступления. Реальные, а не выдуманные, самым тщательным образом запротоколированные, подтвержденные свидетельскими показаниями и актами экспертиз. И очень важным было, что на процессе прозвучали такие юридические определения, как «геноцид», «военные преступления», «преступления против мирного населения».
Мог ли этот процесс стать «профилактикой» зверств оккупантов на нашей земле? Конечно же нет. Я не такой наивный. Точно знаю: они придут сюда, уверенные, что идут побеждать, имея право насиловать, грабить и убивать. Их главной целью будет уничтожение славян и народов СССР, носителей гена большевизма. А в живых они планируют оставить только небольшое количество рабов, которые должны будут безропотно обслуживать своих хозяев. Это количество уже подсчитано со всей немецкой педантичностью и экономически обосновано. Голод, болезни, массовые репрессии должны помочь оккупантам в исполнении нечеловеческого плана «Ост». На Западе в мое время поднимали вой, что русские солдаты насиловали немок, забывая при этом, что такие преступления – считались именно преступлениями. А насильников судили военные трибуналы. И ни одного осужденного немца за массовые изнасилования женщин на оккупированной территории. Унтерменши, зачем их жалеть? Но когда дела у истинных арийцев пойдут не так хорошо, они обязательно задумаются над тем, что своя шкура может вот-вот подгореть. Может быть тогда, когда получат по зубам и начнут катиться назад, зверствовать станут меньше[2].
А дальше, награждение, встреча с интересной девушкой, любовь, которая вспыхнула то ли из-за многолетнего простоя, буйства гормонов, то ли от того, что пришла пора и он влюбился. И был разговор с товарищем Берия. Когда я не писал, не работал, в немногочисленные часы отдыха и одноразовой прогулки в абсолютном одиночестве в тюремном дворике, я размышлял над тем, правильно ли я все сделал, а, может быть, надо было продолжать юлить и скрывать свою сущность? Ну да, от таких людей, как Берия и работники его конторки многое скроешь! Конечно, меня готовили к противодействию психологическому давлению, гипнозу, были поставлены какие-то ментальные блоки, в которые я не особо верил. Ну, не тот уровень науки пока что! И сейчас пока что, и тогда пока что. Снижение болевого порога? Это я умею. Но всякому умению есть свой предел. Так что при правильной работе – и этот барьер взяли бы. А говорю я это потому, что при попытке скрыть правду, никто бы меня от сотрудников этого уважаемого заведения уже не прикрыл бы, так что достали бы они меня до самого копчика, нутром чую. То есть возможность поиграть в молчанку-то была. И ее не было на самом-то деле. Объясняю: я лично считаю того «попаданца», который не пытается донести информацию о войне руководству страны – последним мерзавцем. И совершай ты подвиги на фронте, ломай историю под себя, старайся просто выжить в страхе перед ужасной машиной принуждения, именуемой государством большевиков, не имеет никакого значения. Ты обязан попытаться донести информацию! Потому что на одной чаше весов твоя жалкая жизнь, на другой – двадцать семь миллионов тех, кто погибнет потому что кто-то промолчал. Это как у Галича: «Промолчи – попадешь в палачи». Говорите, Галич наоборот? Нет, как раз все точно. Можно по-разному относится к Сталину, Берии и сталинизму. Можно осуждать Октябрьскую революцию и Гражданскую войну. Суть не важна. Важно то, что перед лицом Врага они – руководители ТВОЕЙ страны. Они поведут наш народ к Победе. А главная цель любого психически адекватного человека – сделать так, чтобы наш народ потерял как можно меньше людей. И сели бы для быстрой Победы Сталину нужна была бы атомная бомба – я бы ее дал Сталину. Потому что он на моей стороне. А на той стороне – Гитлер и все его приспешники. Вот только атомная бомба победу в этой войне не принесет. Это оружие сдерживания, а не нападения. Основная проблема была в том, что самые большие потери понесло мирное население! Значит, чем сильнее мы будем, чем меньше территории отдадим врагу, тем меньше погибнет ни в чем не повинных людей. Вспомните, что было в Белом движении: когда Гитлер напал на СССР, была позиция генерала Краснова, который пошел служить нацистам, и генерала Деникина, который сотрудничать с врагом отказался. Для меня единственно правильным остается решение Антона Ивановича.
Поэтому вывод о том, что надо раскрыться и начать работать с властью, был для меня простым и элементарным. Главным было раскрыться так, чтобы не вызвать у руководства отторжения, с летальным исходом или таким же реальным содержанием в застенках. Нет. Я морально готовил себя к тому, что могу стать чем-то вроде «железной маски». Вечным узником, в знаниях которого слишком много печали. И который своими знаниями и полезен, и опасен одновременно. Но… Не мне устанавливать правила этой игры. Железная маска – так железная маска. Бетонная клетка – так бетонная клетка. Может быть, тут по-другому не могут и не умеют. Кисмет[3]!
Когда же попал в самое начало Зимней войны, то составил себе примерную программу действий: выжить, утвердится, стать заметным, вызвать к себе интерес, дать ценную информацию, которую легко проверить, раскрыться, а дальше как повезет. Самое важное – не условия существования и даже не время моего существования, а уровень доверия к той информации, которую предоставлю. Да, я манипулировал информацией, давая ее небольшими дозами и только так, чтобы можно было легко проверить и быстро подтвердить. Но это первый массив информации, первоначальный уровень, очень простой, подобный прием может применить любой шарлатан, обладающий аналитическим чутьем. Но уже при первом контакте с руководством страны пошли и фрагменты второго уровня: стратегическая информация, которая имела громадную ценность. Те же залежи полезных ископаемых с их точными координатами! Это экономия времени, денег, людских ресурсов, это создание экономической прочности государства. Понимаю, что этого мало, чтобы встретить врага во всеоружии, но как-то к себе доверие надо было вызвать? А этот прием показался мне самым надежным. Во время подготовки мне в мозги вбили аксиому: темпоральный шок лечится временем. То есть - чем дольше руководство страны будет работать со мной, тем больше будет мне со временем доверять (если я буду все делать правильно и доверие смогу заслужить). И главная проблема, которая стояла и передо мной, и перед руководством СССР была в том, что страна действительно не успевала подготовится к войне. Это даже не «туман войны»… Ах, как я жалел, что со мной не перенеслась во времени спутниковая орбитальная группировка с центром управления, а в кармане не завалялась бумажка с кодами допуска! Но с подготовкой к войне было еще сложнее: это вам не обычный простой «туман войны», это столкновение мнений, концепций, борьба за ресурсы, и при этом каждый из мудрых стратегов и руководителей тянул одеяло на себя! Так появились тысячи легких танков с бумажной броней, пробиваемой даже из пулеметов, не говоря о противотанковых ружьях, так появились монстры – механизированные корпуса, в которых не хватало автомобилей и доставку топлива командиры решали, привлекая конскую тягу… Так не были доведены до ума Т-34 и КВ, получившие очень маленький моторесурс и проблемную трансмиссию. А самая наступающая армия в мире отказывалась от применения противопехотных и противотанковых мин![4] И не только это требовало исправлений! Быстрых и решительных.
До сих пор сомневаюсь, все ли я делаю правильно. Так ли я поступаю, как должно… И понимаю, что надо продолжать, потому что не могу иначе.
Неожиданно провалился в сон, и спал все пять часов без перерыва, крепко, так что проснулся свежим и готовым к работе. Умылся. Привел себя в порядок, сделал комплекс физических упражнений, пусть не такой уж сложный, как хотелось, места было маловато, но что позволяли условия. Хороший комплекс упражнений можно и в камере делать, вспомните легендарного комбрига Котовского.
Пятнадцать минут в медитации. Мало? Вполне достаточно, чтобы зарядить мозги и поставить себе новую задачу.
Сейчас как раз время – появится порученец Берии в чине лейтенанта госбезопасности. Появился. Собрал листы, исписанные этой ночью. Обычный утренний ритуал: идем в камеру напротив, листы лично раскладываю по папкам, указываю на две из них, которые уже можно забрать. В камере уже меня ждет завтрак. Пища была простой, но обильной и вкусной. На завтрак каша, хлеб, масло, чай. В обед обязательный суп или борщ, жаркое с гарниром и компот. На ужин кроме нехитрой еды мог появится алкоголь. Я не пил. Но алкоголь все равно появлялся.
Ну что же, у меня было сорок шесть минут до начала «рабочего дня», поэтому страничку еще можно успеть написать. Я сел за столик, взял ручку и лист бумаги. Первая фраза далась легко и просто: «21 августа 1940 года в городе Мехико (Мексика) агентом НКВД Меркадером будет убит Троцкий. Операция группы Конь под руководством Сикейроса 24 мая 1940 года провалится из-за недостаточной подготовки исполнителей». Я собирался разобрать причины провала группы Сикейроса, тем более, что они были очень близки к тому, чтобы устранить Троцкого, но…
… но тут промелькнул неожиданный вопрос: а не был ли мой «провал» запланирован заранее? Может быть, готовили именно с таким прицелом, чтобы рано или поздно на меня вышли те, кому надо? Если смотреть на подготовку на базе проекта «Вектор», то очевидно, что в ней зияют не только дыры – бреши! Делался упор на множество бытовых мелочей, которые были необходимы, чтобы не засыпаться. И как пользоваться опасной бритвой, и зубным порошком, и порядок утреннего умывания в походных условиях, и как пользоваться радиоточкой, и многое-многое другое. И основы субординации, и чинопочитание, и погонобоязнь – это мы прошли. Но в плане психологической подготовки! Вот! Психологически я выделялся! Я отличался от хроноаборигенов, был вроде бурого медведя на Северном полюсе. Бросался в глаза, ха! Большая часть усилий и нервов как раз и шла на то, чтобы стать как все. И все равно это не получалось! Значит, рано или поздно, но на меня обратили бы внимание независимо от того, пытался бы я скрыть свою сущность или нет. В том, что в ведомстве товарища Берия умеют анализировать, я не сомневался. Значит, мой провал был делом скорого времени. Поэтому меня сначала засунули в стрессовую ситуацию, в которой моему окружению будет не до того, чтобы гадать, от чего комбриг Виноградов так переменился! Снимаю шапку! Мудрый ход. А я тогда психанул сдуру. Они все рассчитали верно! А в итоге все равно бы засыпался! Неизбежно. С маленькой поправкой: за моими плечами было бы какое-то более-менее удачное решение на Финской войне… Так, а что еще говорит за версию о том, что меня на самом деле готовили к провалу, а не к длительному внедрению? Например тот факт, что комбриг, даже комдив, даже комкор могут изменить за год чуть-чуть и трошки! И не на самом важном направлении. А к комплексному решению проблем подготовки к войне не будет допущен – это стопроцентно ясно.
Но времени проанализировать ситуацию до конца уже не было. Дверь открылась, в камеру вошел все тот же порученец Берии, он привычно всмотрелся в помещение, окинул взглядом-прицелом меня, простого и незаслуженного попаданца, после чего произнес:
- С вещами на выход!
Я несколько злорадно усмехнулся в ответ. Из вещей тут было только то, что на мне, и то, это были не мои вещи, а выданные моему телу во временное пользование в данном, простите за тавтологию, времени.
[1] Вообще-то герой не совсем неправ. Первая редакция этого стихотворения датируется 1912-м годом, но стихотворение постоянно перерабатывалось, в сборнике 1945 года «Избранное» Леонид Осипович Пастернак опубликовал последнюю версию стихотворения, хотя канонической, самой правильной надо считать версию 1928 года (по мнению литературоведов), а мне лично версия 12-го года более чем по вкусу.
[2] По воспоминаниям очевидцев, отступая, немцы действительно потеряли ту наглость, с которой раньше грабли мирное население, во время отступления зверствовали исключительно эсэсовцы или из полицаев, остальным было как-то не до зверств.
[3] Предопределение, судьба.
[4] Ну, тут ГГ не совсем прав – таких шапкозакидательных настроений, что мины не нужны в РККА не было, другое дело, что в первые дни войны основные запасы мин были сосредоточены у границ с Германией, вот и достались врагу, а еще большей проблемой стало то, что в первые дни были уничтожены множество саперных частей, занятых строительством укрепрайонов на новой границе, так что взрывать мосты порой было некому, не хватало специалистов.
Глава 3
Глава третья
Артиллеристы, Сталин дал приказ!
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
22 февраля 1940 года
Этот день для Сталина начался непривычно рано. Обычно раньше одиннадцати утра или полудня приема не было, но на сегодня было запланировано множество серьезных вопросов, поэтому вождь прибыл на рабочее место к десяти, а уже через четверть часа в его кабинете появился первый посетитель: пока еще командарм Тимошенко.
Высокий, статный кавалерист после Зимней войны стал входить в число «любимчиков» Сталина. Называть их так было, конечно же, глупостью: «сталинский любимчик» - это человек, которому поручались самые сложные и почти невыполнимые задания. И если с ними справлялся, получай заслуженную награду и следующее задание, чаще всего, еще сложнее. Зато провал – и ты уже в опале, и из числа избранных безжалостно вычеркнут. Тимошенко, еще не привыкший часто посещать кабинет Хозяина, тем не менее, не тушевался, четко доложил о своем прибытии, чем вызвал у вождя легкую улыбку: он приказать командарму ничего не мог, потому что не являлся его прямым начальником, но понимал, что подчеркивает своим обращением высокопоставленный им военный.
- Как вы себя чувствуете в роли замнаркома обороны? – задал первый вопрос Сталин. Всего неделю назад командарм Тимошенко стал заместителем Ворошилова и по всем признакам, смена руководителя наркомата обороны должна была произойти с дня на день.
- Осваиваюсь, товарищ Сталин, спасибо за доверие! – маршал отвечал четко, но без подобострастия и угодничества, которое нет-нет да пробивалось в некоторых посетителях. Особенно этим грешили некоторые чиновники еще старой, дореволюционной закалки.
- Я прочитал ваш доклад, посвященный итогам Финской кампании. Скажите, записки комдива Виноградова вам пригодились? – Сталин знал те материалы, которые были отправлены Тимошенко, небольшая проверка командарма на вшивость.
- Так точно, товарищ Сталин. Очень многие мысли и выводы были интересными и своевременными. Некоторые тезисы мне показались несколько поспешными, некоторые не бесспорными. Сейчас группа моих помощников занимается их анализом.
- Жаль, что вы не успели проверить их до 23-го февраля. Не мешало бы в наше торжественное совещание внести немного критических замечаний, это совсем не помешало бы нашим товарищам военным, я верно думаю, товарищ Тимошенко?
Сталин жестом указал Семену Константиновичу на место за столом для совещаний.
- Если бы совещание проходило 27-го или 28-го февраля, успели бы, несомненно. У меня пока еще небольшой аппарат помощников, а привлекать людей, которым я не могу доверять, считал нецелесообразным.
- Да, переносить день Красной армии ради записки комдива Виноградова мы не будем. Это не наш метод. Я жду вас в последний день февраля[1]… ах, какой вы хитрый командарм, товарищ Тимошенко, я жду вас 28-го февраля с выводами по предложениям товарища Виноградова.
Сталин подал сигнал Поскребышеву. В кабинет вошли двое. Впереди шел командарм Григорий Иванович Кулик, возглавлявший Артиллерийское управление Красной армии – это было управление, которое ведало разработкой и внедрением новых видов вооружения. В царской армии ГАУ (Главное артиллерийское управление) ведало не только этими вопросами: оно отвечало за снабжение русской армии вообще, за создание мобилизационных запасов, за своевременные поставки оружия и снаряжения в действующую армию, это кроме того, что все новинки в вооружении и для армии, и для флота проходили через него. В РККА справедливо решили, что надо разделить функции. Так Артиллерийское управление по-прежнему занималось новыми видами оружия, а управление Начальника артиллерии – вопросами снабжения, поставок оружия, в первую очередь, артиллерийского, обучения и практического применения артиллерии в бою. Поэтому неудивительно, что сразу за невысоким, но массивным командармом Куликом возвышалась долговязая, похожая на веретено, фигура комкора Николая Николаевича Воронова, Начальника артиллерии РККА.
Между Вороновым и Куликом шло тихое, но жесткое и бескомпромисное противостояние[2]. Оно началось давно. Кулик, делавший головокружительную карьеру: фактически, с 1926 года возглавлял ГАУ РККА, с того времени на высших и важнейших постах в РККА, с 1939 года – заместитель наркома обороны СССР, отличался безусловной храбростью, вместе с небезызвестным генералом Павловым и Павлом Аллилуевым в 1938 году обратился с письмом к Сталину, указывая на вред от репрессий в командном составе армии. Он был известен своей храбростью не только в годы Мировой и Гражданской войн, он был хорошо известен в Испании, где командовал фронтом под Мадридом, но… Но с вместе с карьерным ростом стали проявляться и такие черты характера командарма Кулика, как зазнайство, не желание учиться, самоуверенность, граничащая с самодурством. Если добавить к этому, мягко скажем, злоупотребление алкоголем, то… На Халкин-Голе начальник ГАУ РККА умудрился поссориться с Жуковым, во время Финской немало крови попил и у Воронова, и у Тимошенко. Он не был глуп, но был слишком заносчив и очень быстро перестал воспринимать критику в свой адрес. А это для фигур такого уровня часто заканчивалось трагедией. Но было одно «но», которое пока что держало командарма на плаву: он познакомился со Сталиным во время обороны Царицына, когда был замом по артиллерии у самого Ворошилова. Гражданскую закончил начальником артиллерии 1-й конной армии, так что имел за спиной поддержку еще одного видного кавалериста – маршала Буденного.
Николай Николаевич Воронов выдвинулся также во время Гражданской. Вот только он воевал против Юденича, где сумел проявить себя решительным и храбрым командиром, на артиллерийских курсах в Петрограде учился вместе с Матвеем Васильевичем Захаровым, который потом помогал и поддерживал талантливого артиллериста. Кстати, именно на этих курсах читал лекции бывший царский генерал Барсуков. Во время боев с белополяками Воронов попал в плен, потом вернулся в СССР, отличился на маневрах, после чего был награжден путевкой на учебу в академию им. Фрунзе. А потом была Испания, где впервые столкнулись волонтер Вольер (он же комбриг Воронов) и генерал Купер (комкор Кулик). Вот только Кулик был советником при командующем Мадридским фронтом, а Воронов руководил артиллерией республиканской Испании. Еще один момент противостояния двух артиллеристов произошел уже на Халкин-Голе, где Кулик пытался вмешиваться в решения Жукова, даже хотел отдать приказ отвести артиллерию с плацдарма за реку, Жуков взбесился, настоял на свое, рискнул и победил, а уже командарм Кулик был отозван Ворошиловым в Москву. Воронов же координировал работу артиллерии во время всего конфликта, но при этом сам ни с кем не конфликтовал! История почти в таком же виде повторилась и в Зимнюю войну, когда Кулик отвечал за работу всей артиллерии РККА в зоне войны, а вот Воронов работал вместе с Тимошенко над артиллерийским обеспечением прорыва линии Маннергейма[3]. И львиная доля в удачном преодолении финского укрепрайона была заслугой именно Николая Николаевича.
Сталин не забыл поинтересоваться у Воронова состоянием здоровья. На это были серьезные причины. Во время плена будущий начальник советской артиллерии дважды переболел тифом, ему должны были ампутировать ноги, но выкрутился, а в 1939 году, во время польского похода РККА, стальной карандаш, подаренный Воронову Долорес Ибаррури, отклонил от его сердца металлический осколок. Комкор скромно поблагодарил Сталина за заботу – пару дней назад ему было действительно плохо, и бригада скорой помощи еле сняла сердечный приступ.
- Товарищи, я взял на себя смелость пригласить на наше небольшое совещание еще одного специалиста, я бы сказал, что это большой специалист в отставке, но это не помешает нам его выслушать. А пока у меня вопрос к товарищу Воронову, я просил его уточнить, скажите, сколько у нас сейчас есть мин заграждения?
- Запас сухопутных мин заграждения составляет 9,2 млн единиц, в том числе 500 тысяч противотанковых мин[4], - почти мгновенно отреагировал начальник артиллерии РККА.
- Как вы считаете, в будущем конфликте с Германией, при вероятной протяженности линии боевых действий от Балтийского до Черного моря, это количество будет достаточным?
- Я считаю это количество совершенно недостаточным. А учитывая возрастающую роль танков в боевых действиях, особый акцент необходимо сделать на производстве противотанковых мин.
Воронов отвечал спокойно и уверенно. Он знал позицию командарма Кулика[5], который не уделял минной войне особого внимания, уверенный в том, что при быстрых прорывах танков, главной останавливающей силой должна стать мобильная противотанковая артиллерия. Но Николай Николаевич имел свое мнение и не стеснялся его отстаивать на самом высоком уровне.
- 29-го февраля мы проведем большое совещание по этому вопросу, я прошу вас, товарищи Кулик и Воронов, подготовиться к нему. Посмотрим, что можно будет с этим вопросом решить.
В кабинет неслышно вошел Поскребышев, который положил перед Сталиным папку с несколькими документами. К каждому из них прилагалась небольшая записка, составленная секретарем Сталина лично. Иосиф Виссарионович увидел вопрос во взгляде своего помощника и легонько кивнул головой.
Уже через минуту в вошел невысокий старичок с лицом дон Кихота, Евгений Захарович Барсуков. Сталин находился у своего стола, но сразу же пошел навстречу отставному военному.
Генерал вытянулся, насколько ему позволял возраст, начал рапортовать:
- Товарищ … замялся, смутившись наличием военных, старших его по званию, но быстро одернул себя, вспомнив Поскребышева, - Товарищ Сталин! Комбриг в отставке Барсуков по вашему приказанию прибыл!
Сталин улыбнулся. Небольшое смущение царского генерала не ускользнуло от его внимания.
- Здравствуйте, Евгений Захарович! Как ваше здоровье?
- Спасибо, товарищ Сталин, здоровье мое старческое, но бодрости духа не теряю. – энергично ответил отставник.
- Ну что же, будем надеяться, что и ясность мысли вы не теряете. Нам с товарищами, - он указал на собравшихся за его столом военных, - понадобилась ваша консультация. Не откажете в помощи? Хотелось бы разобраться с некоторыми вопросами.
- Я, собственно говоря, не готовился, но помочь готов.
- Вот и хорошо. Присаживайтесь и начнем.
Видимо, из чувства симметрии и порядка генерал выбрал место рядом с начальником артиллерии РККА, комкором Николаем Николаевичем Вороновым, оказавшись напротив другого артиллериста, Григория Ивановича Кулика. А вот с новоназначенным заместителем наркома обороны Семеном Константиновичем Тимошенко Барсуков лично знаком не был. Не довелось. Появление такого «динозавра от артиллерии», которым был Евгений Захарович Барсуков, командарма Кулика удивило, но не потревожило. Это был весьма самоуверенный человек, который, к тому же, был хорошо знаком со Сталиным еще со времен обороны Царицына. Судьба слишком высоко вознесла командарма, которому еще предстояло стать маршалом, во всяком случае, если проект слияния Артиллерийского управления и Управления начальника артиллерии будет одобрен, к чему сам Кулик никаких препятствий не видел и активно этого добивался.
Сталин медленно прошелся вдоль стола, почти что вернулся на свое место, вновь развернулся, после чего обратился к Барсукову:
- Евгений Захарович, вы были знакомы с генералом Головиным?
- С Николаем Николаевичем Головиным я был хорошо знаком, особенно по его работе в штабах 9-й и 7-й армии. Насколько я знаю, он после поражения белогвардейцев бежал за границу, находится, предположительно, в Париже.
Сталину по-военному четкий и честный ответ понравился.
- А вы знакомы с его двухтомным трудом «Военные усилия России в мировой войне»?
- Не имел такой возможности. Последнее, что мне удалось прочитать из его трудов – доклад генерала Головина «О социологическом изучении войны» в Брюсселе, считаю его очень дельным. В свое время присутствовал на защите его диссертации[6]. Также оцениваю ее очень высоко.
Генерал Барсуков отвечал, практически не задумываясь, это тоже понравилось хозяину кремлевского кабинета, он любил людей, которые в своих вопросах хорошо ориентируются.
- Я пришлю вам экземпляр для ознакомления. – Сталин указал на два невзрачных тома с закладками, которые находились на его столе.
- Генерал Головин часто ссылается на труд генерала Маниковского «Боевое снабжение русской армии в мировую войну». Насколько я знаю, именно вы заканчивали этот труд после безвременной гибели Алексея Алексеевича. Поэтому мы и обратились к вам за консультацией.
- Я имел честь отредактировать и немного дополнить капитальный труд генерала Маниковского, – четко отрапортовал Барсуков. Но в этом вопросе он немного кривил душой. На самом деле этот труд был значительно расширен и переделан именно Евгением Захаровичем, как минимум, половина текста принадлежала ему.
Сталин опять мягко, почти неслышно развернулся, подошел к окну, на несколько секунд задумался. Он в это время вспомнил первую встречу с генералом Алексеем Алексеевичем Маниковским, состоявшуюся 7 августа 1917 года. Все договоренности с Временным правительством были тогда уже невозможны. Страна катилась в пропасть, уверенно направляемая рукой главноуговаривающего Керенского. Они встретились в неприметном трактире недалеко от Васильевской заставы. Маниковский, с его военной выправкой, не стал рядится гражданским штафиркой, он пришел в потрепанной форме капитана-фронтовика. Они говорили под горькое пиво, которое Сталин терпеть не мог, но когда было надо... Тогда и возникла самая большая тайна большевиков, Сталин усмехнулся, вспоминая, как Троцкий приписывал своим пламенным речам главную роль в Октябрьском перевороте. Смешно. Антонов-Овсеенко? Да вы что? У Революции был штаб. Он располагался в редакции «Правды», как раз напротив нее и стала «Аврора», которая нужна была не для того, чтобы из пушек по Зимнему палить, а потому что обладала одной из лучших радиостанций на Балтийском флоте. И переворот получился таким успешным потому, что им руководили профессиональные военные: военный и морской министры правительства Керенского, руководители разведки Российской империи. Это они сделали ставку на слабенькую тогда организацию большевиков, оценив ее внутреннюю дисциплину и властный потенциал. А Сталин? Сталин не произносил речей с поездов, броневиков трибун или телег. Он был тем связующим звеном, которое и соединило военный план вооруженного переворота с политической платформой партии. Сталин не руководил революцией, он был у непосредственного руководства переворотом и сделал для революции намного больше чем все Троцкие и Антоновы-Овсеенко вместе взятые. Даже немножко больше, чем великий теоретик революции Ильич. Он часто в мыслях называл Ильича «чистюлей»! Уж очень тот любил делать все грязные политические дела чужими руками: с Парвусом Ганецкий, с Маниковским Сталин, с Ротшильдами Пешков, а сам чистенький, сам не у дел. И это было абсолютно правильная линия поведения, в чем сам Иосиф Виссарионович имел возможность не раз убедиться. В своих мыслях Хозяин почти вплотную подошел к окну, пауза, как он почувствовал, затянулась, поэтому вождь сделал несколько движений, как будто собрался набить трубку, да передумал и продолжил:
- Вот у нас тут возник вопрос: вот, командарм Кулик считает, что новая война потребует более мощного полевого орудия для РККА, скажем так, 85 или даже 90 миллиметров. Я верно уловил вашу мысль, товарищ Кулик?
- Так точно, товарищ Сталин, я считаю…
Остановленный движением руки Сталина вскочивший с места Кулик грузно сел на место.
- Но в тоже время мы не можем перейти на этот калибр потому что на складах скопилось огромное количество боеприпасов под трехдюймовое орудие образца 1900 года, накопленных в годы Мировой и немного, Гражданской войны. Поэтому нашим основным дивизионным орудием останется трехдюймовка. Это так, Николай Николаевич?
Комкор Воронов поднялся с места, не так быстро и энергично, как Кулик, ровно на пару секунд задумался, подбирая более точную фразу и произнес:
- Так точно, товарищ Сталин. Мнение товарища Кулика имеет под собой серьезные обоснования: с тактической точки зрения массовое использование новых орудий повышенного калибра имеет положительный эффект. Переход на другой калибр мы посчитали нецелесообразным по экономическим причинам: у нас недостаточно мощностей по производству пороха, чтобы оперативно перейти даже на калибр 85 мм, при этом возникают вопросы хранения и утилизации запасов трехдюймовых патронов. Совместно с Артиллерийским управлением мы считаем возможность улучшения мощности патронов к трехдюймовым орудиям. Это будет более целесообразно.
Воронов считал командарма Кулика человеком бестолковым, зазнайкой, умевшим брать нахрапом и силой крика, но вот в деле своем путавшимся и не способным к серьезной организационной работе. Но в открытую конфронтацию с любимцем Сталина не вступал, относился к нему на людях подчеркнуто лояльно, и свое мнение высказывал только в очень-очень узком кругу людей, которым мог доверять.
- А теперь скажите, Евгений Захарович, как так получилось, что в царской армии был страшный снарядный голод всю мировую войну, а на складах у нас сейчас огромный запас выстрелов к трехдюймовым орудиям образца 1900 года?
- Самые главные ошибки, товарищ Сталин, были сделаны на этапе подготовки к войне. Мы не готовились к такой борьбе: масштабной, длительной, на истощение. Мы не учли опыт Японской войны, продолжая недооценивать значение пулеметов и полевой артиллерии. Совершенно не развивали артиллерийские системы большого калибра, предназначенные для обстрела из закрытых позиций на большие расстояния. В представлении некоторых руководителей армии и страны воевать лучше было путем массовых штыковых атак, чтобы экономить патроны и снаряды, которых наша экономика давала крайне недостаточно. Не было накоплено достаточного количества мобилизационных запасов по основным видам вооружения. Парадокс со многими снарядами заключался еще и в бардаке, и в полном отсутствии правильного представления, что нужно делать. Так, для генштаба и военного министерства оказалось неожиданностью, что практически весь запас снарядов был израсходован в первые три месяца войны. А руководители ГАУ упрекали командиров за перерасход снарядов, которыми те старались уменьшить потери пехоты! Но истинная роль артиллерии как раз и состоит в том, чтобы уменьшить потери своей пехоты и увеличить потери врага.
Барсуков немного закашлялся, достал платок, вытер платком губы и пот с головы. Он сильно нервничал, стараясь говорить по существу, но максимально доходчиво, понимая, что главный его слушатель не профессиональный военный.
- Бардак проявлялся и в том, что при нашем традиционном способе хранения выстрелов – раздельном, патроны перед отправкой в части надо было собрать воедино: в гильзу засыпать порох, поместить капсюль и боевую часть. Но возможности сборочных мастерских были совершенно недостаточны! Нам пришлось в конце пятнадцатого года расширить их, а в шестнадцатом запустить 6 сборочных заводов, после чего снарядный голод немного уменьшился. Кроме того, наша промышленность должна была сразу перейти на военные рельсы, я первого месяца войны, надо было решать проблему выпуска порохов и боеприпасов, но это сделано не было. Пришлось срочно строить завод по производству трубок к запалам – еще одно узкое место снарядной проблемы. А производство порохов вообще было совершенно недостаточным всю войну. Надежды на то, что союзники нам выделят выстрелы к орудиям так же себя не оправдали. К началу семнадцатого года большая часть проблем со снарядами была худо-бедно решена, мы производили более полутора миллионов 76мм снарядов в месяц, в тоже время их использование на фронте стало резко падать – не более полумиллиона в месяц, иногда и меньше, но это уже не имело никакого значения. Кроме того, не было планирования поставок снарядов на фронт в соответствии с их реальными задачами и потребностями. Снаряды распределялись почти всю войну равномерно по фронтам. Вот и получалось, что в одном месте был их избыток, в другом – дефицит.
Пожилой генерал почувствовал, что в горле пересохло и потянулся к воде. Воронов опередил Барсукова и налил ему стакан воды. Сталин воспользовался этой паузой, что-то записал в своем блокноте. Когда генерал готов был продолжить, Сталин произнес:
- Мне понятны ваши мысли, товарищ Барсуков, самое главное по-вашему, что?
Ответ последовал мгновенно:
- Неправильная оценка будущей войны и ее потребностей в вооружениях и боеприпасах, отсутствие плановой продуманной системы снабжения, которая соответствовала потребностям армии, поздний перевод экономики на военные рельсы. И привычный русский бардак.
[1] Небольшая шутка вождя, который сделал вид, что забыл про високосный год и 29-е февраля заодно.
[2] Известно мнение Н.Н Воронова: «Г. И. Кулик был человеком малоорганизованным, много мнившим о себе, считавшим все свои действия непогрешимыми. Часто было трудно понять, чего он хочет, чего добивается. Лучшим методом своей работы он считал держать в страхе подчинённых. Любимым его изречением при постановке задач и указаний было: „Тюрьма или ордена“. С утра обычно вызывал к себе множество исполнителей, очень туманно ставил задачи и, угрожающе спросив „Понятно?“, приказывал покинуть кабинет. Все, получавшие задания, обычно являлись ко мне и просили разъяснений и указаний».
[3] В кабинете Сталина я часто встречал Н. Н. Воронова. Этот видный специалист, возглавлявший в годы Великой Отечественной войны артиллерию Красной Армии, уже тогда начал заметно выдвигаться. Мне это нравилось. В Испании я убедился в отличных боевых качествах и широких познаниях Николая Николаевича, охотно прибегал к его консультациям. Во время финской кампании, где артиллерия сыграла особенно существенную роль, его советы в целом, как и распоряжения по артиллерийской линии в частности, всегда были кстати и серьёзно помогли общему делу. (К.А.Мерецков)
[4] На самом деле точного количества мин на начало войны я не нашел. Известно, что в ходе войны было использовано более 70 млн мин заграждения, в том числе 26 млн противотанковых. Первоначальный дефицит мин, особенно связанны с потерей приграничных складов был огромным. Но еще большей проблемой оказалась гибель почти всех саперных соединений, занятых устройством укреплений на новой границе.
[5] Одна из легенд гласит. Что из-за Кулика РККА отказывалась от мин, как от вооружения, но это не соответствует истине, минное вооружение сухопутных сил развивалось, создавались новые образцы, но в совершенно недостаточном количестве.
[6] Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца. - Диссертация, защищенная Н.Н.Головиным в 1907-м году в Санкт-Петербурге.
Глава 4
Глава четвертая
В приказном порядке
Старые Горки
24 февраля 1940 года
Зима все еще хозяйничала в Старых Горках. Лютых морозов, за которые этот месяц славяне и прозвали «Лютым» не наблюдалось. Было холодно, но как-то в меру. Ветер, вчера еще терзавший одиноких прохожих, стих. Субботний день выдался солнечным, с температурой всего-то пару градусов ниже нуля. Снег, уже плотный, покрытый коркой и готовый вот-вот таять, все еще сверкал, но было ясно, что снег уже не тот! Это на солнце еще сверкает плотной сбившейся массой, а ткни под корку – он уже там рыхлый, с буроватым оттенком, еще чуть-чуть и начнет таять, хочет уже превратиться в талую воду и уйти в благословенную землю, напоив ее влагой, чтобы зерна дали всходы нового урожая. В такой день человека тянет на природу. Хотя бы для того, чтобы надышаться этим чуть морозным воздухом, в котором проскальзывают тонкие флюиды весны. Вроде и одеться можно не так плотно, заняться хозяйственными делами, прокопать дорожку к даче, отбросить лишний снег к деревьям, им водичка по весне не помешает. Этот выходной многие жители Старых Горок работали у себя на участке. Даже в двух домах, где жили военные, вчера праздновавшие день Красной армии, гулявшие допоздна, с выпивкой и музыкой с самого утра происходило шевеление «по хозяйству». Сонный защитник отечества в домашней одежде и шапке-ушанке, сбившейся набекрень уставшим взглядом проводил машину, которая тряслась по кривой улице, направляясь на северную окраину села и продолжил ладить покосившуюся изгородь.
Довольно большой дом на окраине Старых Горок был дачей, поэтому в нем жизнь на зиму затихала. Но в такой день грех было не приехать с утра пораньше и навести на участке хоть какой-то порядок. Этот дом был поставлен недавно, ему и года еще не исполнилось. Яков получил этот участок только в тридцать восьмом, а строительство дома закончилось по весне тридцать девятого. Как только летнее семейное пристанище было построено, сюда зачастили гости, чему способствовала и гостеприимная натура хозяина, и кулинарные изыски его жены, которая умела и любила готовить, и просто млела от удовольствия, когда гости отмечали ее искусство.
Хозяин приехал рано утром, в сумерках. Машину он водил уверенно, добрался до дома без приключений, загнал авто во двор и принялся за работу. Задач было две – главная и второстепенная. В первую очередь надо было расчистить подъезд к дому и подходы к веранде. Большая застекленная веранда была гордостью хозяина дома. Она была сделана с широкой дверью, была просторной, рассчитана на солидную компанию гостей. Большую часть веранды занимал большой стол, за которым проходили посиделки и чаепития. Правда, были в доме и небольшие круглые легкие столики, которые можно было вынести и расставить в саду, чтобы в жаркое время дня спрятаться в тени деревьев. На участке был неплохой сад с роскошными яблонями и какой-то редкой грушей, дававшей чуть вязковатые, но очень сочные крупные плоды. Часть деревьев удалось сохранить. Вот ими и надо было заняться во вторую очередь: а для этого предстояло добраться до сарайчика с инструментом и сделать обрезку. Февраль – как раз самое то, да и погода благоприятствует.
Время быстро приближалось к полудню, когда к дому, подходы к которому уже были аккуратно очищены от снега, подъехал легковой автомобиль. Яков, который только-только закончил очищать дорожку к веранде, смотрел на приближающуюся легковушку с нехорошим предчувствием. Он прекрасно осознавал, что четыре года над ним висела угроза осуждения из-за особого благоволения расстрелянного маршала. Сколько уже толковых инженеров и ученых пропали только потому, что их одобрял Тухачевский? «Неужели это за мной? А все это дурацкий язык, который ляпает что ни попадя. Думать надо, прежде чем говорить! Вот, надо было перечить большому начальству? Знаешь ведь, что оно чужое мнение не ставит ни в грош, так нет, вылез, высунулся. Да еще накануне праздника». Яков Григорьевич вздохнул. Свое детище он отстаивал со всей страстью неофита, а в дискуссиях мог сказать много чего нелицеприятного. Машина остановилась как раз напротив ворот его дачи. Договорился! Это за ним. Сомнений не оставалось. Оставалось только понять: дадут ему собрать вещи или нет…
Из машины вышли двое – одного из них он знал, этот сотрудник НКВД курировал его ОКБ, а вот второй, явно по выправке военный, в шинели без знаков отличия, был ему неизвестен. Хозяин сделал еще один бросок деревянной лопатой, окончательно освободив дорожку к веранде от осколков ледяной корки, и оперся на нее, наблюдая за приближающимися гостями.
- Добрый день, Яков Григорьевич! – первым подал голос лейтенант Сергей Маркович Хрунов, курировавший ОКБ-16, которое возглавлял Яков Григорьевич Таубин. – А я к вам с гостем пожаловал! Не откажите нам в любезности и уделите немного времени.
Начало разговора вроде бы никакой тревоги у Таубина вызвать не могло, но внутреннее напряжение конструктора не отпускало: знал, что разговор может в любой момент повернуться так, что и вещей собрать не дадут, и в машину загрузят, как повязанного барана. Но Яков собрался с душевными силами, и обряд гостеприимства выполнил со всей тщательностью. Улыбка получилась искренней, радость на лице точно искренняя (по поводу того, что сразу не арестовали), а вот и широкий приглашающий жест:
- Добрый день, Сергей Маркович, и…
- Это наш военный консультант, так сказать, - поспешил представить гостя гэбэшник, - Алексей Иванович, прошу любить и жаловать.
- Комдив Виноградов. – лаконично представился гость.
Таубина высокое звание военного не смутило: на его даче и Ворошилов бывал, как-никак маршал, но интерес сразу же возник не шутейный. Раз тут военный, да еще в таком чине, значит разговор пойдет серьезный, и это не чекист-следак по его душу пожаловал. Уже хорошо.
- Пройдемте, вот только у меня не топлено. Дача. Я приехал немного порядок навести, да деревья обрезать. Но чай у меня вот-вот закипит. Прошу вас.
Они прошли через веранду, на которой стоял большой стол и несколько маленьких, стулья были сложены на столы, чтобы занимали меньше места, На небольшой кухоньке стояла печка-буржуйка в которой потрескивали дрова, на печке грелся чайник, а на столе лежал кулек с домашним печеньем, который Яков привез с собой на дачу. Чайник вот-вот был готов закипеть. Таубин всполоснул заварник горячей водой, посмотрел на скромные печеньки, чуть поморщился, развернулся, вытащил из буфета банку яблочного повидла, несколько блюдечек, выдвинул из-под стола табуретку, так, что теперь все могли рассесться, а вот кухня оказалась заполненной так, что и не повернешься.
- Вы уж извините за скромное угощение, но я не готовился, а печенье хорошее, Клавдия Леонидовна пекла. – чуть смущенно произнес хозяин дачи, продолжая русскую чайную церемонию в несколько урезанном виде. На столе появилась сахарница с кусочками рафинада. Через пару минут чай был заварен, разлит в стаканы, которые покоились в красивых подстаканниках, скорее всего, серебряных. Но тут проявил себя лейтенант, артистично доставший бутылку с прозрачной жидкостью, заклеенную сургучом и три металлических стаканчика, как сказали бы ранее, походный набор джентльмена. Но, поскольку джентльмены остались в Лондоне, про походный набор никто ничего не сказал, а лейтенант Хрунов привычными движениями разломил сургуч, вытащил пробку и аккуратно разлил содержимое по стопочкам, каждая из которых вмещала ровно по семьдесят грамм спиртного.
- За знакомство, товарищи! – предложил тост, так, со значением, усмехнулся, приободряя упавшего духом хозяина дачи, а после того, как выпили, продолжил:
- Яков Григорьевич, наш гость прошел Финскую, отличился. Так что вам будет о чём поговорить. А у нас, в смысле, у органов, к вам огромная просьба. Внимательно прислушайтесь к идеям Алексея Ивановича. На наш взгляд, интересные у него идеи.
Конечно, закусывать печенькой вроде бы не порядок, поэтому ничем ее, беленькую, и не закусывали. Таубин смог чуть-чуть расслабиться, понял, что этот визит ему ничем не угрожает, а то, что его гость был на Финской войне его сильно заинтересовало, ведь там, в войсках, испытывали его автоматический гранатомет, одно дело, читать сухие протоколы испытаний, совершенно другое – поговорить с человеком, который мог быть причастным к испытаниям, иначе зачем его сюда притащил Маркович-то?
- Скажите, Яков Григорьевич, вы вчера не были на торжественном собрании?
Этот вопрос Хрунова Таубин воспринял как маленькую издевку, приглашения шли через лейтенанта, и то, что из их ОКБ никого на собрание, посвященное 22-летию Красной армии не пригласили, было для Таубина плохим знаком. Вот только безопасник сделал вид зачем-то, что запамятовал, ну-ну…
- Нет, к сожалению, не был приглашен. – Яков ответил максимально спокойно, все еще ожидая от разговора какого-то неприятного подвоха.
- Так вот, Яков Григорьевич, там был интересный доклад командарма Тимошенко, который прорывал линию Маннергейма. И по его выводам, укреплять мощь вооруженных сил необходимо самым срочным образом! А тут идеи есть у Алексея Ивановича. Есть ведь идеи? – это лейтенант Хрунов произнес, глядя в глаза комдива Виноградова.
- Есть идеи! – поддержал лейтенанта комдив, разлил по стопочкам и произнес:
- За товарища Сталина!
Выпили. Опять не закусывая. Потом пили чай с печеньем. И только после чаепития, чуть согревшийся Виноградов начал свой разговор, из-за которого и напросился к Таубину в гости.
- Яков Григорьевич, давайте сразу перейдем к делу. Я ведь знаю, о чем вы хотите меня спросить: о вашем детище. Скажу сразу, вещь нужная. Огневая мощь подразделения, у которого на вооружении такая штуковина, сразу же возрастает многократно. Опять-таки, можно вести стрельбу боеприпасами как по настильной траектории, так и по навесной.
- И это огромный плюс по сравнению с минометом! А на вооружение решили ставить 50-мм миномет! Не смотря на его небольшую силу воздействия. Там боеприпас не позволяет его усилить! А скорострельность! У АГ-2 намного выше. Это имеет значение! Еще и какое!
Таубин вступил на привычную дискуссионную колею. Его лично принятие на вооружение 50-мм миномета вместо АГ-2 очень било по самолюбию.
- Вы не горячитесь так, Яков Григорьевич. Я преимущества АГ-2 увидел и оценил. Но у вашего изделия есть серьезные противники. Тот же командарм Кулик. И не говорите, что в его основе личная неприязнь. Давайте сравним ваш АГ-2 и 50-мм миномет.
- Давайте! – с вызовом произнес конструктор.
- Скорострельность, многофункциональность, огневая мощь – это у АГ-2 вне конкуренции. И боеприпас можно сделать мощнее – конструкция позволяет. Про возможность работать по движущимся целям и не говорю – быстро изменить прицел 50-мм миномета невозможно в принципе. А вот в надежности, простоте при изготовлении, стоимости – тут преимущество на стороне 50-мм миномета. Пока что у АГ-2 слишком много поломок, а во время боя остаться без огневой поддержки для стрелкового подразделения почти всегда угроза уничтожения. Вы скажете, что это проблемы роста и они решаемы. Да! Я даже скажу, как вы ее решаете. Улучшением качества деталей за счет применения лучших сплавов и материалов. Но это ведет и к удорожанию изделия! И к большему числу человеко-часов, необходимых для его производства!
- Так вы предлагаете дать войскам негодное изделие только потому, что оно дешево в производстве? – вспылил Таубин.
- Яков Григорьевич, скажите откровенно, сколько нужно времени, чтобы наладить на том же Ковровском заводе массовый выпуск АГ-2? Избавив его при этом от детских болезней?
- Примерно полгода, максимум восемь месяцев.
- Считаем девять месяцев. А сколько изделий сможет выпускать завод в месяц?
- Ну, за эти восемь или девять месяцев мы уже выдадим несколько сотен изделий. А далее планировали от трехсот до пятисот штук в месяц! – это Таубин произнес с гордостью.
- Значит, к лету сорок первого мы будем иметь максимум четыре с небольшим тысяч изделий. На одну стрелковую дивизию штатного состава нам надо до 200 штук АГ-2 если брать по одному на взвод, это получается, что вооружить можно порядка двадцати – двадцати трех дивизий. А если враг нападет следующим летом, чем будут сражаться остальные дивизии? Еще три четверти дивизий по вашей милости пойдут в бой без огневого прикрытия. А 50-мм минометы получат в достаточном количестве к концу этого года. И хоть какая-то поддержка лучше, чем никакой.
Таубин задумался. С такой точки зрения он этот вопрос не рассматривал.
- Но для этого надо быть уверенным, что…
- Что враг нападет следующим летом. – Виноградов перехватил неуверенный вопрос конструктора. И стал его развивать.
- Как вы понимаете, я не медиум. Поэтому даты начала войны назвать не смогу. Вероятность войны в ближайшие год-два достаточно велика. Поэтому никто в здравом рассудке не может себе позволит проект, который растянет перевооружение армии еще на три-четыре года. Потому что планы планами, а реальность всегда откорректирует все не в самую лучшую сторону.
- Значит так мой АГ-2 и похоронят. – с грустью в голосе произнес Таубин.
- Ну не все так плохо, хотя могло бы быть намного хуже. Если можно, я продолжу. Еще один серьезный недостаток АГ-2 в его относительной сложности освоения бойцами. С минометом все просто – бросил мину, зажал уши и бросай следующую. Более-менее подготовка нужна только наводчику, но там вся система примитивно-простая, освоить ее легко человеку без особого образования. Для вашего АГ-2 нужен технически грамотный боец! Подготовленный! Который будет следить за изделием, обслуживать его, правильно применять. Хорошо, сейчас, в мирное время можно подобрать на роту несколько технически грамотных бойцов или обучить их этому делу. А в военное? Начнется массовый призыв и в армию пойдет призывник из села, люди, которые совсем недавно были абсолютно неграмотными. Да! Читать-писать советская власть их научила. А техника? В МТС-ах еще есть технические грамотные ребята, так их сразу оторвут с руками танкисты! Вот! А ваш АГ-2 предстоит осваивать людям без особой подготовки. Следовательно, времени на их обучение надо будет потратить непозволительно много! Поговаривают об внедрении в войска автоматической винтовки. Дело-то нужное! Но с нашим призывником произойдет та же история! Для подавляющего большинства необученных ребят Мосинка окажется наиболее удобным оружием! Быстро осваивается. Неприхотлива к уходу. Применять в бою просто. В ситуациях массового призыва лучшим оказывается не то, что лучше, а то, что проще! Я не говорю о стоимости изделия!
- Вот как грустно все выглядит со стороны профессиональных военных. – вроде как подвел итог разговору Таубин.
- А тут вы, Яков Григорьевич, категорически не правы. – заявил Виноградов. При этих словах конструктор немного оживился.
- У нас есть войска, в которых АГ-2 найдет хорошее применение даже сейчас. Моряки. Они постоянно дело с техникой имеют, им разобраться в вашем АГ-2 будет проще, чем сухопутным пешкодралам. Но это разве что на судах речных флотилий, сторожевиках, не так много объектов, но все-таки им будет приятно получить такой инструмент. И еще пограничные войска НКВД. Там служат отборные кадры. Не на всякой погранзаставе можно разместить артиллерию, особенно в горах. АГ-2 будет прекрасной альтернативой, легче пушки, работает и как миномет, дает удовлетворительную плотность огня. Им и освоить АГ-2 будет проще. И применение найдут! – комдив вспомнил, как первую атаку захватчиков встречали пограничники, не имея тяжелого вооружения. И держали врага, сколько могли! А как хорошо было бы им иметь такую вот машинку в помощь! Еще больше кровью умылся бы захватчик, как только вступил бы на нашу землю!
Таубин опять приободрился. Испытания у моряков АГ-2 проходил, и моряки остались гранатометом довольны. Но особого энтузиазма от них конструктор не заметил и больших заказов от флота не ждал. А вот пограничники! Во-первых, это не наркомат обороны, там могут себе позволить получить в свои руки более совершенное оружие, пусть и по большей цене!
- Но самое главное, Яков Григорьевич, в том, что АГ-2 можно улучшить уже сейчас. – Виноградов кивнул Хрунову, который достал несколько листов с эскизами автоматического гранатомёта. На эти рисунки Виноградов грубо перенес на бумагу конструкцию АГ «Пламя» - дальнего родственника АГ-2, его логическое продолжение, простое и технологически совершенное, по местным меркам, изделие. И вот тут Таубин завис! Он впился в эскиз так, как впивается клещ в кожу ничего не подозревающего человека. Было впечатление, что взглядом он прожжет в чертеже дыру или испепелит его вовсе!
- Кто… это… сделал? – с трудом выдавил из себя конструктор.
- Чертежи нарисовал ваш покорный слуга. – чуть иронично выдал Виноградов. – А в их основе лежат идеи небольшой группы военных и инженеров-техников.
- Я бы мог… с ними… - Яков Григорьевич еще не отошел от потрясения, вызванного этими набросками.
- Для этого я тут, с вами и беседую, – пожал плечами Виноградов. – Вы можете сократить работы по пуску, скажем так, АГ-3, в производство и начать к осени выдавать более-менее приемлемые партии изделия.
- Да… да, я могу взять это с собой? – уже более связно проговорил конструктор.
- Чертежи получите завтра утром у меня в секретной части, – вмешался в разговор лейтенант Хрунов.
- Жаль, хотелось бы ночку над ними поработать! – искренне сказал мгновенно забывший об обрезке деревьев хозяин дома. Хрунов только пожал плечами в ответ, мол, секретность, сами понимаете!
- Если это изделие, АГ-3, заинтересует погранвойска НКВД, то работать будем в авральном режиме. – задумчиво произнес конструктор.
- Думаю, вам так и так придется работать в авральном режиме. Есть только небольшое пожелание – включите в свою группу несколько толковых технологов. Вы себе не представляете, как это упростит внедрение вашего детища в жизнь! А я хочу предложить вам еще одну идею, которая, несомненно, заинтересует всех. И затребована будет намного больше, чем АГ-2. Я назвал бы ее похоронным звоном по 50-мм миномету[1].
Вот тут Таубин встрепенулся окончательно. Противостояние с минометчиками выпило у него много крови.
- Яков Григорьевич, вам хотят предложить разработать авиапушку, верно? Откажитесь. Очень прошу. Это не ваше. Ваше в одной идее. Судьбу маневренного боя решают танки – основа подвижных соединений. Противотанковая оборона становится основным элементом противодействия. Противотанковые ружья – массивные и громоздкие. При усилении брони станут бесполезными, потому что не имеют резерва по модернизации. Тут и появляется идея, как эту проблему решить.
Очередной кивок. Очередной эскиз появляется на столе.
- Пусковая труба. Простейший прицел. Граната с реактивным двигателем. Дальность будет определяться свойствами двигателя. Можно делать одноразовым, еще более упростив конструкцию. Можно пусковой механизм сделать перезаряжаемым. Тогда и разные гранаты. Причем калибр гранат может значительно превышать калибр трубы. По себестоимости будет однозначно дешевле миномета. Возможности те же, правда, настильная траектория, в основном, но против танков, да из окопов – супероружие получается!
Таубин смотрел на мой эскиз, слизанный с РПГ-2, домашнюю заготовку из другого времени. На втором чертеже был изображен наиболее удачный вариант – РПГ-7 с ее усовершенствованной гранатой. На третьем чертеже – гранаты к РПГ-2 и РПГ-7 с кумулятивной боевой частью и к РПГ-7 с осколочной. Наверняка думал о том, почему ему это простое решение не пришло в голову… Продолжалось это недолго, от силы минуту-две.
- Я хочу над этим работать! – твердо произнес конструктор.
[1] Тут главный герой немного слукавил, чтобы подбодрить конструктора. Миномет был необходимым оружием, правда, уже сейчас был запланирован переход на 62-мм, из-за того, что на одном из заводов ВПК образовался неожиданно большой резерв труб именно такого диаметра с нужными характеристиками, что позволило очень быстро начать насыщать армию дешевым оружием поддержки пехоты.
Глава 5
Глава пятая
Когда размер имеет значение
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
22 февраля 1940 года.
Тяжелое совещание артиллеристов подходило к концу. Вопрос 76-мм орудий и выстрелов к ним был только затравочным. При общем запасе более тысячи выстрелов на орудие, обеспеченность снарядами среднего калибра не выглядела острым вопросом. А вот положение с артиллерией крупного калибра, особенно с тяжелой артиллерией особого назначения (ТАОН) беспокойство у Сталина вызывало. И человек, который создавал в российской императорской армии части ТАОН, как раз в этой части совещания вынужден был отдуваться по полной программе. К концу совещания Евгений Захарович Барсуков выглядел подуставшим, вопросами его терзали все участники совещания, а не только вождь. Генерал держался пока еще бодро, на вопросы отвечал четко и позицию свою по тому или иному вопросу аргументировал кратко и логично. Надо отдать Сталину должное: он заметил состояние отставного военного, поэтому предложил тому покинуть совещание:
- Товарищ Барсуков, мы выслушали ваше мнение. Ваш опыт представляет для нас значительный интерес. Спасибо. Вы можете быть свободны.
Отставной военный скромно попрощался и вышел из кабинета. Там его встретил Поскребышев, который обратился к генералу:
- Евгений Захарович, товарищ Сталин просил вас сегодня отдохнуть, а завтра посмотреть один документ и высказать свое мнение. Вас разместят в гостинице, а завтра в десять часов за вами заедут.
Старый артиллерист ехал в гостиницу в приподнятом настроении. Осознание того факта, что он еще нужен, что к его мнению прислушиваются, придавало ему и энергии, и сил. В номере гостиницы Барсукова ожидал двойной сюрприз: кроме обещанной Сталиным книги генерала Головина, на столе лежал второй том его работы «Русская артиллерия в годы мировой войны». Взяв отпечатанный труд, он почувствовал, что руки дрожат, такого подарка никак не ожидал, его уверяли, что ранее лета второй том из издательства не выйдет. Генерал смахнул непрошенную слезинку, но еще долго на душе у него было неожиданно тепло и спокойно.
Сталин дождался, когда генерал Захаров покинет кабинет и продолжил, подводя своеобразный итог совещания:
- Бытовало такое мнение, что век ствольной артиллерии подходит к концу. Война с белофиннами показала, что артиллерия остается богом войны. Особенно тяжелая артиллерия. Но именно с тяжелой артиллерией у нас серьезные проблемы[1]. Особенное беспокойство партии и правительства вызывает положение с запасом снарядов к этим орудиям. Вторым узким местом остается низкая мобильность тяжелой артиллерии. Я попрошу товарищей Воронова и Кулика сосредоточить свои усилия над поиском путей решения освещенных на совещании проблем. 28 февраля мы проведем большое совещание по поводу состояния с боеприпасами в Красной армии. Четвертого марта мы встретимся в расширенном составе для того, чтобы решить вопросы с тяжелой артиллерией. Вы свободны. Товарищ Кулик, задержись.
Командарм Кулик на этом совещание был на удивление сдержан. На его удивление, мысли царского генерала во многом совпадали с его собственными мыслями и идеями, вот только так четко и просто их изложить у командарма не получалось. Основную часть совещания внимание было сосредоточено на Барсукове и Воронове, ну что же, Кулик был уверен, что свое еще возьмет.
Сталин подошел к стоящему навытяжку командарму. Не смотря на довольно грузную фигуру, военную выправку Кулик сохранил. Вождь уставился глазами в глаза, от его взгляда Кулик внутренне содрогнулся.
- Григорий, я тебя знаю с Царицына. И я могу тебе доверять. Могу?
Сталин сделал паузу. У командарма перехватило от волнения горло, голос пропал, поэтому он смог только кивнуть головой и выдавить из себя хриплое и еле-еле слышное:
- Так точно, можете…
Удовлетворённый произведенным эффектом, Сталин продолжил, уменьшив психологическое давление.
- Ты мне сейчас нужен. В ближайшее время мы произведем слияние двух управлений, как ты и хотел. Но Главное артиллерийское управление возглавит Воронов. Тебе я поручу новое дело. Настолько важное, что поручить могу только тебе. Внимательно слушай.
Вождь опять сделал паузу, закурил трубку, сделал несколько затяжек, отставил трубку и продолжил разговор:
- Есть мнение сосредоточить все разработки по ракетному оружию в одних руках. Это перспективное направление. Мы знаем, что ты высоко оценил установку МУ-1. Надо сделать так, чтобы у нас через год были работающие дивизионы таких установок. К тебе 1-го марта обратится человек от меня. У него будет постановление о создании нового вида войск. Ракетных войск. Все подробности он тебе изложит. Справишься – быть тебе маршалом! Первым и единственным маршалом ракетных войск СССР. Не справишься, сам понимаешь… У тебя есть две минуты. Григорий, думай, крепко думай. Решай сам: справишься или нет! Через две минуты хочу услышать твой ответ.
Из кабинета Сталина Кулик вышел с тяжелой головой. Ему, артиллеристу, возится с этими шипящими болванками, которые никак не хотят падать в нужное место не хотелось. Да и тень опального маршала Тухачевского все еще витала над ракетным направлением. Гиблое оно какое-то… И окружающие будут воспринимать это как понижение. С другой стороны … Это высокое Доверие вождя, которое надо оправдать. Сказано прямо: или маршал, или никто. Работай, Григорий Кулик, работай! Надо зайти к Ворошилову, понять, откуда ветер дует. А сейчас надо соглашаться. Без вариантов. И Кулик решительно открыл дверь сталинского кабинета.
После чая и бутербродов в кабинете Сталина появился Поскребышев. На стол вождя легла новая папка с документами.
- Можно. – коротко бросил Сталин, дав добро на начало нового совещания. В кабинет вошли официальный руководитель СССР – председатель совнаркома Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский, нарком путей сообщения Лазарь Моисеевич Каганович, нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия, один из его подчиненных, комдив Василий Васильевич Чернышев, начальник ГУЛАГа, а также председатель переселенческой комиссии при совнаркоме Евгений Михайлович Чекменев. Как только приглашенные расселись, Сталин сразу же приступил к делу.
- Товарищ Чекменев, докладывайте!
Евгений Михайлович Чекменев, которому на тот момент исполнилось тридцать пять лет, высокий, крепкий мужчина из ставропольских крестьян, который довольно успешно продвигался по комсомольской линии, проявил себя как крепкий хозяйственник, в том числе занимался ликвидациями недоимок по продналогу и сборам на селе в тяжелые послереволюционные годы, по разнарядке партии поднимал колхозы в Самарском округе, в 1939 году был направлен на работу в Москву, в наркомзем. С того же 1939 года он возглавил так называемый переселенческий комитет, который фактически создавался при наркомате земледелия, но курировал всю переселенческую политику в СССР.
- Товарищ Сталин, с первого по третье февраля этого года мы получили письма от переселенческих комитетов в Вене и Берлине с предложением переселить евреев из Германии и других европейских государств, бывшей Чехословакии, Австрии, Польши в СССР, на Западную Украину и район Биробиджана, где создана еврейская АО.
- Вот видите, товарищи, как прозорливо поступила советская власть, создав автономную еврейскую область в Биробиджане, а то, послушались бы мы не слишком умных товарищей, сделали бы Крым еврейской автономией, пришлось бы всех евреев переселять из Европы в Крым. Где бы тогда отдыхали советские трудящиеся, а? – пошутил товарищ Сталин.
- Продолжайте, товарищ Чекменев.
- После проведенного анализа предложения германской стороны, заключение нашего комитета однозначное: мы не имеем никакой возможности расселить в СССР требуемое количество, чуть более двух миллионов человек. Максимум населения, которое возможно переселить в район Биробиджана оценивается нами в пятьдесят-семьдесят тысяч человек и потребует напряженной работы по снабжению их продовольствием. Ситуация на Западной Украине тоже сложная и сказать, сколько людей туда можно переселить пока сказать трудно, но предварительная оценка не более двухсот пятидесяти тысяч человек. Поэтому мы рекомендовали не принимать это предложение. 10 февраля мы получили записку из секретариата товарища Сталина и отправили предложение начать переговоры по этому вопросу. Вчера получен ответ. Первого марта ожидается прибытие полномочной делегации из Германии.
Сталин внимательно выслушал докладчика, подошел к окну, сделал несколько шагов к рабочему столу, вспомнил о трубке, которую на столе оставил, подошел, набил трубку табаком, закурил и произнес, сделав пару затяжек:
- Скажите, товарищ Чекменев, а если не ставить задачу отправить евреев именно под Биробиджан, у нас есть возможности для переселения такого количества населения?
- У нас накоплен опыт переселения довольно больших масс населения из различных частей страны. Будет трудно, но справиться мы можем. Главное – определиться с районами переселения. И нам потребуются ресурсы – продовольствие, транспорт, охрана, сотрудники НКВД для фильтрации контингента.
- Чернышев?
- Товарищ Сталин, наше управление сделает все, чтобы организовать фильтрационные лагеря для поступающего населения, считаем, что справимся. Наиболее благоприятным местом расположения таких лагерей считаем Западную Украину. Конкретное место и количество таких пунктов будет зависеть от темпов прибытия контингента из Европы.
- Мы будем сами решать, где и как размещать прибывших. Это однозначно. Товарищи Чернышов и Чекменев могут быть свободны.
Сразу же после их исхода, Сталин продолжил:
- Лазарь, подвижный состав выделишь? Как эта задача может отразиться на график перевозок по стране?
- Если поступление из фильтрационных лагерей будет порядка двухсот тысяч человек в месяц, то в одном направлении не смогу перевезти, в разных направлениях, по разным регионам – вполне. С напряжением, но без срыва перевозок стратегических грузов.
- Что скажет товарищ Берия по интересующему нас вопросу?
- Эти письма – инициатива одного и з руководителей СС Адольфа Эйхмана. Второй автор – Хубер, лицо от него зависимое. Есть основания считать, что истинным инициатором был руководитель РСХА Рейнхард Гейдрих, который обязательно поставил в известность Гиммлера. На момент отправки письма Гитлер не был в курсе инициативы подчиненных. Сейчас его поставили в известность, но реакция Гитлера не известна. Стараемся узнать информацию. Особенно по составу и полномочиям делегации.
- Риск проникновения шпионов и агентов империализма? – уточнил Сталин, стоя у окна и попыхивая трубкой.
- Огромный. Любая разведка не сможет не воспользоваться такой возможностью. И я не уверен, что мы сможем всех агентов врага оперативно выявить. Накануне войны – очень рискованное мероприятие. Но намного важнее то, что в нашу страну прибудет много людей, воспитанных при капитализме, которых нам надо будет уже перевоспитывать, предвижу серьезные трудности и проблемы. Нельзя исключить их тлетворное влияние на советского человека. Я считаю нам надо отказаться от этой инициативы германского правительства.
- Товарищ Вознесенский!
- Потребности экономики в квалифицированной рабочей силе огромные. Уверен, что среди двух миллионов эмигрантов мы сумеем найти сто тысяч квалифицированных рабочих, если больше – тем лучше. Инженерные кадры – тоже заинтересованы, ученые, врачи – это все необходимо нашей стране. И мы готовы предоставить им сносные условия, только чтобы смогли закрыть потребности в рабсиле. Тут у нас возникло предложение, которое будет интересным, я так считаю. Среди этих евреев будет какое-то число очень богатых евреев, финансистов, биржевых спекулянтов и прочих чуждых советской стране элементов. Мы предложим им после фильтрации отправиться во Владивосток, а оттуда в США или любую страну на их выбор, но уже морским путем. И возьмем плату – валютой или золотом. Путь неблизкий. По дороге можно создать несколько комфортных промежуточных лагерей. Думаю, товарищи из ведомства Лаврентия Павловича сумеют приобрести в этой среде агентуру, которая нам потом пригодится.
- Разрешите, товарищ Сталин – подал голос Молотов. Сталин кивнул головой.
- Тут есть еще и такой фактор, как сионистское движение, многие его руководители находятся среди этого еврейского населения. Нам надо подумать, как отправить в Палестину некоторое количество хорошо вооруженных евреев, которые смогут создать проблемы английской администрации. Тем более, что в Палестине есть еврейские поселения.
- Хорошо. А что вы думаете по поводу того, чтобы под это переселение попросить у Германии 500-600 грузовых автомобилей для транспортировки контингента? Думаю, что не дадут, им машины для армии нужны, да, а мы попросим сто автомобилей и автозавод по их производству. Скажем, что разместим его во Львове или Пинске, но сами размещать его будем в Куйбышеве. Подальше от немецкой авиации. Лаврентий, сможешь провести такую операцию?
Берия на несколько секунд задумался, а потом уверенно ответил:
- Спрятать завод? Смогу. Даже стоять коробки от станков будут не распакованные – пусть любуются. А завод на Волгу поедет. Сделаем!
- Значит будем просить завод. А то американцы нам автозавод продавать не хотят. Англичане не хотят. Французы не хотят. А грузовой транспорт нам очень нужен. Уже вчера нужен.
- Товарищ Сталин, по моим данным можно взять завод в Италии. Это известная фирма Изотта Фрасчини, она занималась больше легковыми автомобилями, но сейчас вынуждена выпускать грузовики. В тридцать третьем начали строить завод по производству грузовиков, но вынуждены были перестраивать заводы по производству легковых автомобилей, это было быстрее. У них образовался избыток производств. Можно купить готовый завод, сейчас эта фирма имеет две готовые модели – легкий грузовик, как наша полуторка примерно и тяжелый, этот будет интересен военным. Качество грузовиков очень даже приличное.
- Что хотят? – Сталина эта перспектива заинтересовала.
- Хотят золото. Африканские авантюры Муссолини дорого обходятся их экономике.
- Делаем так. Немцам выдвигать идею получения автомобилей, но постараться вытянуть автозавод. Итальянский закупаем. Провести переговоры аккуратно, но оперативно. Золото найдем. Это надо. От переселения евреев не отказываемся. Но и торгуемся. Надо у немцев больше выпросить под это дело. Обратиться к международным организациям. Пусть помогут переселенцам. К еврейским банкирам. Пусть тоже помогут соплеменникам. И аккуратно работаем с представителями сионистского движения. Будут они мне указывать, куда евреев переселять! Мы и сами с усами!
Кому адресовал последнюю фразу Сталин: германскому правительству, СС, или международным сионистам, понятно не было. Но уточнять никто из присутствовавших не решился.
Сталин уточнил еще несколько деталей, напомнил Молотову и Вознесенскому о ближайших панах и совещаниях, чтобы не расслаблялись заранее, после чего они оба ушли. В кабинете Сталина остался только Берия.
- Лаврентий, скажи, в Катыни следователи уже приступили к работе?
- Так точно, отправил самых лучших.
- Эээ… у тебя всегда всюду самые лучшие. Только не всегда и всюду у нас все хорошо выходит. Да! Сейчас обед будет. Составишь мне компанию, не побрезгуешь холостяцким угощением?
- Обижаете, товарищ Сталин! Кто от такого предложения откажется.
- А после еды и поговорим о Писателе. Ты ведь все бумаги подготовил?
- Самое основное. Подробности по каждому вопросу будут доставлены мною лично.
- Это правильно. Да! Но решать такие вопросы надо только на хорошо наполненный желудок. Качественно и количественно!
В разные периоды своей жизни Сталин по-разному устраивал свой быт стараниями вездесущего Власика. Начальник сталинской охраны отвечал не только за безопасность вождя, но и за его бытовые условия. Было время, когда Сталин питался в семье. Было время, когда большее время проводил на даче, куда приезжали посетители, было время, когда почти постоянно находился в кремлевском кабинете.
В Кремле питался просто, без особых изысков. Но обязательно на столе присутствовала зелень и фрукты. Еда была свежей и вкусной – повара старались угодить и у них это хорошо получалось. Если работал допоздна, мог несколько раз заказать себе чай с бутербродами или печеньем. И на чай почти не отвлекался. А вот обед – это обязательно никакой работы и никаких разговоров о работе, только прием пищи, только спокойные беседы о семейном, домашнем, только наслаждение несколькими минутами отдыха.
- А теперь вернемся к нашему Писателю, Лаврентий, так ты определился, он нам друг или враг?
[1] Кардинальные изменения в оценке применения тяжелой артиллерии в РИ произошли после Сталинградской битвы, в ходе которой немцы использовали по эшелону снарядов крупного калибра в сутки. Ряд советских военачальников, в том числе присутствующий тут Воронов участвовали в допросе генерал Ульрихта, начальника артиллерии 6-й армии сразу после его пленения. Освоение методики применения тяжелой артиллерии сдали потом на отлично.
Глава 6
Глава шестая
Туман и Руан
Франция. Руан
22 февраля 1940 года.
Туман, который периодически охватывает славный город Руан и придает ему особую поэтичность и легкий флер романтизма, был настолько известен, что многочисленные художники Франции изгалялись друг перед другом, старательно изображая погруженный в зыбкую дымку город. Многие мастера кисти и карандаша тратили свой талант на изображение еще одной достопримечательности города – Руанского собора. Хитрее всех поступил Клод Моне, нарисовавший этот собор в тумане. Сейчас, утром, когда дымка влажного воздуха еще не сошла, и собор все еще укутывался в загадочную сиреневую пелену, спасаясь от промозглого воздуха, которым тянуло от реки, в кафе на соборной площади сидел невысокий полноватый круглолицый француз с большими залысинами на шарообразном черепе. Он пил кофе. Рядом располагался нетронутый круассан, а на лице француза, материальное тело которого было облачено в военную форму летчика, была нарисована гримаса полного отсутствия. Где витало в сей момент его астральное тело, сказать было невозможно. Из состояния нирваны летчика вывел громкий голос, прозвучавший почти что с неба. Подошедший военный был высок, худощав, обладал огромным гасконским носом и громогласным басом, способным перекрыть рев полковой артиллерии.
- Антуан! Это ты? Чертовски рад тебя видеть! Как ты оказался в этом Богом забытом местечке?
Летчик приоткрыл глаза, которые минуту назад закатил, наслаждаясь тонким послевкусием отменного кофе, обратил внимание на громогласного собеседника и даже не попытался вскочить, чтобы отдать ему честь:
- Ги? Дружище! Вот это сюрприз!
Неожиданно энергично летчик вскочил со стула, и друзья крепко обнялись. После чего Антуан Мари Жан-Бастист Роже де Сент-Экзюпери (в форме военного летчика) и полковник-артиллерист Ги д’Арнье, старый знакомый и друг известного писателя, заняли места за столиком, гарсон принял заказ полковника и друзья разговорились. Они познакомились еще в Африке, когда молодой летчик возил почту, работая на Аэропосталь, а молодой капитан-артиллерист служил в колониальных войсках. Несколько случайных встреч переросли в приятельские отношения, потом и в дружбу.
- Я был Гавре, по поручению командира эскадрильи забрал запчасти для наших самолетов в порту. Машина по дороге сломалась, в пяти милях от Руана. Ее сейчас чинят. А я решил немного пройтись по городу. – сообщил приятелю летчик-писатель.
- Странная встреча. А я со своей бригадой следую в Гавр. Ты оттуда. Я туда. Где сейчас служишь?
- В воздушной разведке. Мы стоим в Шампани, в Орконте. Та еще дыра. Если бы не вино, было бы грустно совсем. Но вино в Орконте очень недурственное. За все время было несколько вылетов, и то над линией фронта. Странная эта война.
Гарсон принес кофе и круассан, которым артиллерист сразу же захрустел. Писатель решился отдать должное и своей выпечке. Вспомнив нескольких знакомых, приятели снова вернулись к войне.
- Ты прав, Антуан, война действительно странная. Вспомни прошлую войну, ты не воевал, был молод. А я уже понюхал пороху. Боши – противник серьезный. Но тогда кроме нас были еще и русские. А сейчас только лаймы. И это мне очень не нравится. Ты слышал, что мы собирались отправить в Финляндию четыре дивизии? Помогать сражаться с большевиками. Правда, финны сдались прежде, чем мы смогли вмешаться. Ужасная война! Мы постоянно опаздываем! Поляки сдались, когда мы не успели собрать силы для удара, финны не дождались! У нас не командование, а заповедник черепах!
Экзюпери пожал плечами. Что он мог возразить товарищу, который был в своих рассуждениях прав?
- Я хорошо помню русских солдат. Под Верденом моя батарея прикрывала позиции их экспедиционной бригады[1]. Гунны против одной русской бригады бросили полнокровный корпус! Корпус! А русские держались и дрались, как черти! Они дергали нас только тогда, когда был уже край! Стоило бошам прижать лаймов, так те орали, требовали немедленную поддержку! Дайте огня! Дайте еще огня! А русские сражались так, как будто защищали пригороды Петербурга, а не холмы Шампани!
- Ги, у русских не было своих артиллеристов? – поинтересовался писатель.
- Сюда, во Францию, прибыли только люди. Вооружали их мы, и артиллерию в поддержку выделили нашу, – объяснил товарищу артиллерист. – Это очень помогло, когда у них возник там мятеж в лагерях Ла Куртин. Мы подавили этот мятеж огнем наших пушек. Скажу тебе честно, мне было совестно стрелять по союзникам, которые всего пару недель назад сдерживали бошей, которые так и не прорвались к нашим батареям. Мы старались стрелять аккуратно, стараясь обозначить огонь, а не уничтожать солдат, которым обещали отправку домой, да обманули.
- Война уже не ведется по правилам чести. – с сожалением произнес Экзюпери.
- Это политика не имеет понятия о чести. Мы, военные, еще имеем! Помню, когда русских отводили с фронта, их командир, Николя Лохфицки, приехал в расположение нашей бригады с ящиком их национального напитка: «водка». Мы тогда напились! Как мы тогда напились!
- Знаешь, Ги, я их водку никогда не понимал. – заметил писатель.
- О! Да! Ты же был в России, совсем недавно! Аристократ в логове большевиков! И тебе не понравилась их «водка»?
- Крепче кальвадоса, слабее арманьяка, на мой вкус пресновата, хотя… кому что нравится.
- Ты видел их лидера, Сталина? – поинтересовался полковник.
- Я видел празднование их праздника, первого мая. Сталин был на трибуне. Меня он не принимал. Наша редакция не договаривалась об интервью с их лидером. Я тогда выдал пять репортажей про советскую Россию. Если быть честным, война большого СССР с маленькой Финляндией меня откровенно расстроила. Это была неправильная война, Ги. В стране большевиков я увидел большой потенциал. Их лидер, Сталин, фигура такого же масштаба, как наш Наполеон. Я не понимаю, что там могло случится, чтобы война началась. Нот все-таки, у СССР есть Сталин. К сожалению, у Франции нет своего Наполеона.
Гарсон принес друзьям еще по чашечке кофе.
- Я не знаю, что там их вожди, но русские нам очень пригодились бы. Ты знаешь, что мы в родстве с французскими Палеологами? – произнес д’Арнье.
- Это родственники византийских императоров?
- Французские Палеологи – это потомки румынских князей, которые были в далеком родстве с византийскими императорами. Жорж Морис был послом в России, в годы Мировой войны. Он рассказывал, как врывался к их императору и требовал начать наступление, потому что гибнут лучшие мужи Франции. И русские шли нам навстречу. У нас не любят говорить о том, сколько дивизий боши снимали с нашего фронта и перебрасывали в Россию.
- Генералы не любят, когда кто-то сомневается в их гениальной прозорливости и стратегическом мышлении, - уточнил писатель.
- Я не ставлю под сомнение мужество наших ребят. Я говорю о том, что стратегия давить немцев с двух сторон была правильной! А сейчас поляки не стали той наковальней, по которой бил бы французский молот. А лаймы… - полковник тяжело вздохнул.
- Мы собирались отправить в Финляндию четыре дивизии, лаймы восемь! Я одного не пойму, почему эти дивизии не тут, во Франции? Если на острове есть восемь кадровых дивизий, почему сюда посылают тысячи призывников-желторотиков, которых в учебных лагерях сбивают в боевые части! Почему эти восемь кадровых дивизий островитян не готовятся к удару по гуннам? И куда отправляют мою бригаду? И зачем? Мы застряли в этом Руане, ждем приказ на движение. Но я не уверен, что отправимся в Гавр. Я теперь ни в чем не уверен.
Через несколько минут подбежал посыльный, сообщивший, что полковника срочно требуют к телефону. Друзья тепло попрощались. Экзюпери еще некоторое время понаблюдал за тем, как туман медленно сползает по готическим выступам знаменитого собора, но вечно наблюдать за погодным феноменом писатель не мог – ему тоже было пора.
Можно по-разному оценивать писательский и журналистский дар Экзюпери, исследовать стилистику и тайную логику его произведений, но французский писатель и журналист обладал такой поразительной чертой: искренностью. Он всегда писал только о том, что знал, видел и пережил. И ночной полет через горы и моря, и полет в самолете – разведчике с гиблой миссией под Аррас, даже видения измученного летчика в безводной пустыне, в которых к нему приходит настоящий принц, пусть и очень маленький – все это было пережито самим писателем, и обо всем рассказано честно и искренне. Честный журналист Экзюпери еще в тридцать пятом пытался разобраться в том, что такое феномен сталинизма. Не встречаясь с вождем, он заметил, какие изменения произошли с людьми и страной. И сделал попытку в этом разобраться.
** *[2]
Британия. Лондон.
22 февраля 1940 года.
Не только Руан славится своими туманами. Не даром Альбион тоже называют туманным. Говорят, что природный туман способствует скрытой и таинственной политике того же Альбиона. Но мораль и политика – две вещи несовместные. Там, где начинается мораль, политика куда-то исчезает.
Удивительное дело, но в своем кабинете Первый лорд Адмиралтейства, сэр Уинстон Черчилль принимал посла СССР господина Ивана Михайловича Майского. Майский в свою меньшевистскую бытность жил в Англии, в лондонском свете имел обширные связи и считался полезным и компетентным дипломатом. Черчилль принял его достаточно приветливо, что при его принципиальной антисоветской позиции выглядело более чем странно, но… Но в это время Уинстон уже был твердо уверен, что Гитлер для Британии намного опаснее Сталина, а проблему СССР можно и нужно будет решать тогда, когда проблема Германии уйдет в небытие. Впрочем, в большой политике существует множество вариантов развития событий. А Уинстон Черчилль любил быть готовым к любым поворотам Истории.
- Смотрите, господин Майский, эту лампу я установил в кабинете, когда был тут первый раз. Как видите, она сохранилась, дождалась меня снова. Обратите внимания на эту карту. Ее повесили сюда тоже в мою бытность. В прошлую войну на ней флажками обозначалось положение всех кораблей Германии и кораблей Гранд Флита. Таким образом, я видел сразу всю картину на всех морях. К сожалению, сейчас эта карта снова нужна, только осталось обновить флажки. – с немалой долей удовольствия провел небольшую экскурсию в своем кабинете Черчилль.
- Советский Союз с тревогой наблюдает за эскалацией напряженности в Европе. – очень осторожно сформулировал свою мысль советский дипломат. Майский был встревожен просьбой прийти на прием в кабинет Черчилля, но считал, что получение информации из уст одного из самых влиятельных политиков Великобритании дорогого стоит.
- Я считаю, что у СССР и Великобритании нет оснований для противостояния, потому что нет столкновения государственных интересов. Мы с пониманием относимся к вашим интересам в Балтийском регионе. Считаем, что СССР может быть ведущим фактором мирного состояния Балтики. Конечно, ваше вторжение в Финляндию очень серьезно осложнило перспективу улучшения отношений с Советским Союзом, но… я подчеркиваю – у нас нет принципиального столкновения государственных интересов.
- Я лично подписывал Договор о ненападении между Финляндией и СССР 21-го января 1932-го года, поэтому мне было особенно больно, что правящие круги Финляндии спровоцировали этот никому не нужный конфликт. Скажите, сэр Уинстон, ваши слова об отсутствии столкновения государственных интересов СССР и Великобритании – ваше личное мнение или же это мнение вашего правительства?
Майский понимал, что информация, которую он получил, крайне важна. Но насколько она важна, это зависело от ответа его собеседника. Черчилль не стал оттягивать ответ, который прозвучал не по дипломатичному четко.
- Это мнение Первого лорда адмиралтейства и группы политиков, которые разделяют мое мнение. К сожалению, мы не имеем большинства в этом кабинете. А мнение кабинета разительно отличается от моего. Я был искренне расстроен тем, как наше правительство провалило переговоры о создании антигерманской коалиции в Европе, и считаю это громадной ошибкой союзников. А по поводу наших и ваших интересов. От Индии вы далеко. И нашим интересам там не угрожаете.
При словах об Индии Первый лорд немного поморщился. Он закурил сигару, налили себе в бокал немного скотча, предложив жестом Майскому самому выбрать напиток. Тот и не думал отказываться: опытный дипломат знал, что разделяя маленькие слабости некоторых политиков, можно добиться в итоге намного большего. Впрочем, провести такого опытного прощелыгу, как Черчилль, Майский и не собирался – глупцом посол СССР не был. Сделав несколько глубоких затяжек, руководитель морским флотом Великобритании продолжил:
- Вернемся к Прибалтике. Мы с пониманием можем принять поглощение прибалтийских лимитрофов, если это усилит безопасность СССР. Поглощение этих государств Германией намного более неприятный факт для нашей страны. Мы с пониманием относимся и к вашим интересам в Проливах. Мы не видим столкновения интересов в том случае, если СССР активнее будет участвовать в событиях на Балканах, в том числе решая этот вечный вопрос. На Черном море у Британии так же интересов нет. Это внутреннее море СССР и некоторых стран, потенциальных союзников Германии.
- Советский Союз не видит необходимости в активности на Балканах. По нашим оценкам, как минимум год, возможно, что и больше, Гитлеру будет не до Балкан. Когда над его границами нависла мощь союзных армий…
А вот последняя фраза посла произвела на Черчилля неприятное впечатление. Ему показалось, что Майский в курсе проблемного состояния союзных вооруженных сил. Пока что только военно-морской флот мог сказать о некоторых, пусть и локальных, успехах в противостоянии с гуннами.
- Мы стараемся собрать силы, которые не оставят противнику никакого шанса на успешную защиту. – довольно сухо и раздраженно произнес Черчилль.
- Я обязательно донесу ваше особое мнение к сведению нашего правительства. Уверен, наше руководство высоко оценит тот откровенный обмен мнениями, который сегодня состоялся.
Майский вежливо откланялся и покинул кабинет Первого лорда Адмиралтейства. Черчилль же испытывал раздражение и неудовлетворенность этим разговором. Ему казалось, что советский дипломат извлечет из этого разговора больше плюсов, чем он. Но… Важно понимать, что первый, даже самый маленький шаг по новому пути, может иметь громадные последствия.
Опытный дипломат Майский раздражен был не меньше, чем его оппонент. Ему предстояло составить подробное донесение о состоявшемся разговоре, вот только не покидало ощущение, что он проговорился, сказал что-то лишнее, где-то перешел черту дипломатического этикета. Теперь надо было решить, о чем все-таки следует в отчете умолчать, чтобы не нажить себе неприятностей с летальными последствиями для организма.
В советской дипломатии Майский – своеобразный феномен. Закоренелый меньшевик, член ЦК меньшевиков, Майский умудрился стать министром в эсеровском правительстве КОМУЧа, потом был выбран министром труда в правительстве Колчака, но странным образом оказался в еще более странной командировке в Монголии… В 20-м году вернулся, почти сразу же стал большевиком, а в 22-м поступил на дипломатическую работу, при этом выступая свидетелем против эсеров, в правительстве которых работал! Сталин в 42-м отметит излишнюю болтливость Майского, которого в 46-м отстранят от дипломатии и назначат видным ученым. Он был арестован в 1953-м году. О его умении фантазировать говорит то, как он описывает застенки ГБ: «Это было ужасно. Меня допрашивал сам Берия. Бил цепью и плеткой». Представить себе Берию в роли поклонника БДСМ, да еще с каким-то странно-голубоватым оттенком у автора не получилось. По документам был освобожден в 1955-м году. По свидетельству друга и коллеги Майского, освободился бывший дипломат в 1953-м, сразу после смерти Сталина.
«Тогда же в апартаменты Берии привели из камеры и Майского. На столе стояли ваза с фруктами, бутылка грузинского вина и бокалы. Лаврентий Павлович был сама любезность.
— Иван Михайлович, — обратился он к подследственному. — Что это вы наговорили на себя напраслину? Какой же вы шпион? Это же чепуха — Майский ничего не знал о происшедших переменах. Он решил, что это очередной иезуитский подвох сталинского сатрапа. Подумал: если скажет, что не шпион, наверняка снова начнут бить.
— Нет, Лаврентий Павлович, я шпион, меня завербовали англичане, это точно…
— Да бросьте вы эти глупости, Иван Михайлович! Никакой вы не шпион. Вас оклеветали. Мы сейчас разобрались. Провокаторы будут наказаны. А вы можете отправляться прямо домой…»
Как вы видите, эпизод освобождения сопровождается описанием накрытой поляны в кабинете ЛПБ, униженно умоляющего Майского принять извинения. А вы утверждаете, что альтернативная история – изобретение последних десятилетий?
Последним из деяний господина Майского было подписанием им 14-го февраля 1966 года известного письма двадцати пяти деятелей к Брежневу с требованием не допустить полной или частичной реабилитации Сталина.
[1] Русский экспедиционный корпус – военное формирование, которое Россия отправила во Францию и Балканы. Состоял из четырех бригад.
[2] В этом фрагменте использованы кусочки из реальной беседы Первого лорда Адмиралтейства У.Черчилля и посла СССР в Великобритании И. Майского.
Глава 7
Глава седьмая
Что написано пером…
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
22 февраля 1940 года
- А теперь вернемся к нашему Писателю. Лаврентий, так ты определился, он нам друг или враг?
- Я считаю, что Писатель преследует какую-то свою цель.
- И мы эту цель не знаем, верно?
- Товарищ Сталин, если вы дадите мне полномочия, то я…
- Не дам! Пока ты не ответишь мне на первый вопрос, не дам! – Сталин ответил твердо, но с ноткой раздражения, упорное желание наркома внудел применить к Писателю особые методы воздействия и дознания его начало доставать. Но продолжил вождь более спокойно:
- Если это друг – ничего хорошего твои методы не принесут. А навредить могут. Если это враг – его надо расстрелять и не тратить на его вымыслы наше драгоценное время! Почему ты сделал вывод про его особую цель?
- Этот вывод следует из его рекомендаций. Я не мог его сделать, когда рассматривал одну идею за другой. Они стали ясны только при внимательном анализе всего спектра предложений. Я обратил внимание на то, что положительный эффект будет достигнут только при принятии всего комплекса предложений, а не решении единичных задач. Анализ осложнялся тем, что инициативы Писателя имеют несколько уровней и еще и пересекаются между собой. Я выделил четыре блока: внешнеполитический, экономический, технико-технологический и собственно военный. Обращаю внимание, что внутреннюю политику и идеологию Писатель старательно обходит стороной.
- Почему, Лаврентий? Почему он не дает нам никаких рекомендаций именно в идеологии и политике? Или считает, что все хорошо? Спрашивал?
- Спрашивал! Писатель утверждает, что решение внутриполитических и идеологических проблем не его уровень задач и компетенции.
- Значит, он определяет свою задачу – уменьшить потери СССР в будущей войне. И считает, что отодвинуть войну на 42-й год, один из рецептов решения проблемы?
- Он считает, что уменьшение потерь СССР – его главная задача, но попытка отодвинуть войну – только один из фрагментов решения проблемы, и не самый важный.
- Вот как… Значит, Писатель нас обманывает? У него другая задача? – Сталин уставился в глаза Берии, который стал чувствовать себе не совсем уютно.
- Анализ показал, что весь комплекс мер действительно направлен на уменьшение потерь СССР в войне, в первую очередь, человеческого ресурса.
- Тогда как понимать твое мнение? Опять-таки ощущение? Ты давно стал чувствовать погоду, Лаврентий? Говорят, у пенсионеров голова болит перед переменой погоды, да?
Лаврентий Павлович побледнел, достал платок, которым вытер предательские бисеринки пота с обширной лысины, очень уж хорошо он представлял, куда уходят с его поста пенсионеры, но неожиданно твердо произнес:
- Без применения всех доступных мне методов дознания дать стопроцентный ответ на ваш вопрос не смогу. Мой анализ тоже не дает стопроцентной уверенности. Писатель забрасывает меня объемом информации, ее надо прочитать и проанализировать и это кроме других обязанностей.
- Не может он, зачем мне такой немочный нарком нужен? Ладно, посмотрим, что ты там наанализировал. Вдруг что-то толковое скажешь? – Берия почувствовал, что раздражение вождя стало намного меньше, набрался решительности и продолжил:
- На этих листах я изложил основные предложения, которые исходят от Писателя. Каждое направление разбито на поднаправления. Стрелками указал взаимодополняющие или взаимосвязанные предложения. Получилась вот такая схема, товарищ Сталин.
Лаврентий Павлович развернул собственноручно склеенную схему: на четырех листах аккуратно вычерчены прямоугольники, сгруппированные в несколько конгломератов, вся схема пестрела надписями и стрелками, где-то направленными у одну сторону, где-то в обе. Но в очень многих местах стояли вопросительные знаки, прорисованные карандашом.
- Скажи, Лаврентий, эту красоту ты сам придумал, или…?
- Или… Писатель предложил нам ее для анализа заговора военных.
- И что, получили что-то интересное? – Сталин выглядел заинтересованным.
- Так точно, товарищ Сталин. Получили интересную картину. Теперь проверяем. Анализ показал, что несколько ключевых фигур заговора внимания избежали. Кое-кто был фигурами прикрытия, которых сознательно подставляли под удар. К сожалению, часть из них мы уже пустили в расход.
- Это все?
- Никак нет, товарищ Сталин. Получается, заговорщики нас, органы, переиграли. Если их первую задачу – свергнуть советскую власть мы сорвали, то вторую – ослабить вооруженные силы СССР, сорвать не удалось.
- И ты согласен с этим выводом, Лаврентий? – Сталин опять так посмотрел на наркома, что тот всесильно похолодел, который раз за эту «беседу».
- Я уверен, что этот вывод, сделанный с применением знаний и методик Писателя верен, товарищ Сталин.
- И что послужило причиной провала органов? – очень холодно поинтересовался вождь.
- Мы проанализировали эту ситуацию с разных точек зрения. Подключил лучших специалистов. На мой взгляд, истинная задача заговора была именно вторая. Нити заговора ведут к иностранным разведкам, но, самое главное, заговор планировали люди, которые отлично знали методы и принципы действия карательных и следственных органов. У нас, в НКВД, товарищ Сталин, есть крыса, которая до сих пор работает на врага.
- Лаврентий, это дело было Ежова. Он с ним не справился. Но это дело показало незрелость всех наших органов. Ты это понимаешь?
- Так точно, товарищ Сталин!
- А ты понимаешь, что времени набираться ума-разума, да и опыта заодно, у нас просто нет?
- Так точно, товарищ Сталин.
- Это хорошо, что понимаешь. Давай посмотрим, как ты понимаешь некоторые пожелания нашего Писателя. Он же пишет тебе, верно, Лаврентий, я тут так просто Читатель, так получается, да?
- Шутите, товарищ Сталин…
- Немножко, да… совсем немножко. Меня вот этот пункт смущает.
И Сталин ткнул трубкой в один из прямоугольников.
- Писатель рекомендует не присоединять к СССР Прибалтийские лимитрофы. До войны.
- А мы собираемся их присоединять, Лаврентий?
- По словам Писателя, летом сорокового года, товарищ Сталин, когда подготовка Германии к войне станет очевидной. Наша цель будет не дать Германии плацдарм для быстрой атаки Ленинграда.
- И что, нам что-то или кто-то помешает это сделать? Мы понесем большие потери, как в Финляндии будут сопротивляться, так?
- Никак нет. Сопротивления не будет. Основные причины, по которым это не следует делать даже не политического характера.
- А это действительно неожиданность. Что именно?
- Мы начнем усиленно строить укрепления, которых в странах Прибалтики просто нет. Потратим большие средства и материалы. Укрепления до войны закончить не успеем.
- Теперь успеем. Хорошо, продолжай. – Сталин раскурил трубку и сделал несколько затяжек.
- По мнению Писателя, большой ошибкой будет включать части армий государств-лимитрофов в состав РККА. Как только начнется война – они будут массово переходить на сторону врага, будут предавать, стрелять в спину, фронт на этом направлении будет самым проблематичным. Местное население будет воспринимать нас как агрессора-захватчика, а германца как освободителя. Не все. Но очень многие. Даже послевоенное переселение части населения в места с более прохладным климатом проблемы окончательно не решит. Местные буржуазные националисты будут очень долго пытаться вести партизанскую войну. И потом Прибалтика будет ахиллесовой пятой СССР. Её надо будет накачивать финансово, материально, создавать промышленность, но они будут стремиться сбежать от нас. Писатель предлагает другой вариант развития событий. Мы предупреждаем Гитлера, что появление Германии в любой из трех стран означает немедленную войну. Сами строим оборонительные рубежи под Ленинградом. Выгода экономическая – все равно придется их строить, пусть будут готовы заранее.
- Что помешает Гитлеру ввести войска в эти страны в первые дни войны?
- Ничего. Но тут получается, что захватчик будет Германия, а мы будем уже освободителями. Поддерживать националистов населению будет вроде уже и не с руки. Предлагаются и военные меры. Учитывая плохое состояние дорог в этих странах, войска из Польши до нашей границы будут добираться долго. А мы будем им мешать. Активно мешать. Взрывать мосты, например. На плане Писателя указано точки сосредоточения наших мобильных частей, которые будут наносить фланговые удары по передвигающейся группе войск противника. По его мнению, самым опасным может быть высадка частей в портах, которые намного ближе к Ленинграду, чем польская граница. Предлагаются засады подлодок и минные блокады портов Прибалтики с первыми минутами войны.
- Предположим. Плюсы есть, хотя они и не очевидны. Но отсюда идет огромная стрела сюда, тут у тебя вопрос и написано… что тут написано?
- Блокада Ленинграда (потери гражданского населения от 1 до 1,5 млн человек от голода).
- Значит тут описано, как блокаду избежать?
- Учитывая близость Финляндии, и особенность местности это Писателю представляется возможным, особенно при жестком удержании так называемого Лужского рубежа. Но, главное – это массовая эвакуация промышленности и жителей из Ленинграда.
- Знаешь, Лаврентий, а ведь проблема потери территорий очень сложная, да, получается, что у нас будут примерно тридцать миллионов беженцев, которых надо где-то разместить, плюс европейские евреи, плюс ленинградцы… а самые плодородные земли станут полями сражений… Нехорошо получается. Очень нехорошо. – Сталин задумался, сделал пару затяжек, не заметив, что трубка погасла.
- Всю папку по Прибалтике мне доставить немедленно.
- Будет сделано.
- Старая граница и новая граница. Тут что?
- Экономическое обоснование ненужности затрат по устройству укреплений на Новой границе, за счет разоружения и остановок работ на Старой границе. По мнению Писателя, укрепления на Старой границе, которую враг называет «Линией Сталина» необходимо энергично заканчивать. Во-первых, до лета сорок первого ничего толком сделать на новой границе не успеем, лучше иметь одну достроенную линию укреплений, чем две недостроенные. Если войну удастся отсрочить, можно заняться укреплениями и по Новой границе. Но тут, прошу заметить, этот пункт тесно связан с операцией «Пробка на границе». Интересно то, что эта операция может быть основной, но даже в случае ее неудачи, значительно улучшит наше положение. Но обе эти пункта связаны с пунктом «План прикрытия границы».
- И что тут, постарайся быть кратким, Лаврентий…
- По данным Писателя, самые большие поражения мы можем потерпеть в приграничных сражениях, особенно в Белоруссии и Прибалтике в первые дни войны, потом неизбежны провалы и на Украине. Основная причина в том, что армия Германии на тот момент была уже отмобилизована, доведя общую численность до семи миллионов человек, при этом более пяти с половиной миллионов они сосредоточили против СССР. РККА не успела провести мобилизацию, фактически, ее застали во время этого процесса. И тут надо учитывать старую проблему нашей страны – большие расстояния и из-за этого большое время на мобилизацию. В итоге единственным планом на первый год войны стало выиграть время – оттянуть наступление немцев до зимы. По данным нашей разведки Германия не готовилась к зимней кампании. Мы могли разменивать кадровую армию и отмобилизованные дивизии, пространство страны на время. Потом подошли кадровые дивизии из Сибири и Дальнего Востока, ситуацию удалось переломить… Но! опережение с мобилизацией – это уже победа. Так было с Польшей. Такой сценарий развивался и у нас. Писатель считает, что потери лета сорок первого года были слишком серьезными, изменить ситуацию, потеряв при этом и территорию, и людей – выход единственный, но очень цена у него дорогая. При планировании отражения нападения противника была сделана еще одна ошибка: дивизии, прикрывающие границы, были сосредоточены недалеко от границы, там же большие склады вооружения, боеприпасов, горючего, но они достались врагу! По плану Писателя, земля от новой до старой границы должна стать огромным предпольем перед линией Сталина, на которой кадровые части РККА и будут встречать врага.
- Надо озаботить Шапошникова. Ты прав, Лаврентий, нам нужна группа экспертов. Тут без них не разобраться.
- Я подготовил список специалистов.
- Давай сюда, посмотрю. Нет, вот это я не знаю, что это за пункт?
- Операция «Рискованное предложение».
- Я вижу, что она рискованная. Ты тут столько вопросов наставил…
Как ни странно, раздражения в голосе Сталина уже не было.
- Писатель говорит о Битве за Британию, когда Германия постарается задавить Британию своей авиацией, чтобы обеспечить прорыв через Пролив.
- Господство в воздухе как начало вторжения на Остров?
- Так точно. Писатель советует предложить Германии пятьсот-семьсот самолетов. При этом самых современных на тот период бомбардировщиков и истребителей. Нюанс – не говорить о том, что есть уже более современные. Главное, товарищ Сталин, пообещать, но не давать. Тянуть переговоры. Просить установки крекинга нефти, оптические заводы, что-то такое, что немцы удавятся, но не дадут. Не надо очень сильно портить отношения с бриттами, они ведь планируют нанести удар по нашим нефтепромыслам. Пусть британский лев на нас не тявкает…
- Авантюра… Я думал, к нам пожаловал Толстой, а у нас тут Ильф и Петров в одном флаконе, так…
- Это действительно авантюра, товарищ Сталин, но многообещающая. Но и последствия могут быть также неожиданными.
- Нет, это не наш путь, Лаврентий. Но провести такую операцию на уровне разведки, закинуть слухи, идеи, это может оказаться делом полезным… Продумай это.
- Будет сделано.
Лаврентий Павлович прибавил еще один пункт к почти бесконечному списку заданий, которые он себе сегодня обеспечил.
- Обучать войска! И вот тут одни восклицательные знаки! Почему?
- Я разделяю мнение товарища Писателя о низком уровне подготовки РККА. Заметьте, что этот пункт связан с делом военных. Предлагается вернуть максимум репрессированных военных в части. При этом тем, кто был репрессирован незаконно, вернуть звания, понизив в должности на одну ступеньку. При переаттестации и успешных показателях возвращать на свои должности, давать возможность роста. Тем, чья вина доказана, но не слишком большая, понижение в званиях и должности на две ступеньки. Будут справляться – возможность роста, но не такая быстрая.
- Это неправильно, Лаврентий. Совершенно неправильно! Нам надо вернуть тем, кто репрессирован без оснований их звания и должности, без каких-то там ступенек вниз-вверх, что это за ступеньки такие, а? Пусть работают! Тем, чья вина невелика, вернем звания, должности чуть поменьше дадим, будем присматриваться. Это будет правильно. По социалистической справедливости будет.
Тут Берия чуть усмехнулся:
- А еще Писатель советует помиловать несколько ПОЦев, если они у нас там, в лагерях остались.
- Это что за одесский акцент прорезался у Писателя. А? Проверил, Лаврентий, он, случайно, не обрезанный?
- Нет, товарищ Сталин, не обрезанный. Это он так назвал Полководцев Особой Ценности, которые у нас могут еще быть в лагерях.
- Что-то мне подсказывает, что товарищ Утесов поймет товарища писателя не настолько однозначно, а?
- Думаю, совсем не поймет, товарищ Сталин…
- Вот… Юмориста ты нашел, Лаврентий…
- Так Писатель говорит, что юмору у вас учился, товарищ Сталин…
- Слабак пока что… но потенциал просматривается… Нэт… слабак…
- Кого-то персонально упоминал?
Берия переждал, когда легкая улыбка исчезнет с лица вождя и продолжил:
- Список большой, товарищ Сталин.
- Вот как, значит, Лаврентий мы еще не всех расстреляли? А нам говорят, что всех уже…
- Особо упоминает фамилии Рокоссовского, Горбатого, Лисовского, Магера, Душенова…
- Посмотрим… Я думаю, что надо поступить как-то не так. Может быть, имеет смысл кратковременные курсы устроить, чтобы посмотреть, кто из них на каком уровне командирском, после курсов аттестовать… и вообще, есть у нас план переаттестации и введения генеральских званий, может быть, под это все подвести. Думаю, полезно будет посоветоваться с товарищем Тимошенко. Что еще?
Берия заметил про себя, что вождь и учитель собирается советоваться не с Ворошиловым, а с Тимошенко. Симптом тревожный для Ворошилова, следовательно, вариант со скорой сменой наркома обороны становится очень даже реальным! Но в раздумья впадать не было никакой возможности:
- Кроме этого предлагается сверхинтенсивное обучение командиров отделение-взвод-рота, делать ставку на единоначалие и обучение политруков военному делу, чтобы они были полноценными заместителями командиров низового и среднего звена. Необходимость в командирах именно этого уровня будет огромной. По статистике Первой мировой войны, на фронте комвзвода живет в среднем 36-48 часов. Не более. Тут прописаны все меры, и где найти такое количество новых командиров, и как устроить их непрерывное обучение… И еще… кадровые бригады предлагает создать. Это бригады, созданные по типу офицерских частей Белой армии, только они не боевые, а учебные. Взводы полностью состоят из младших командиров, с ротацией их на должностях командиров отделений, взводных. То же в ротной структуре, батальонной – постоянная ротация ежемесячно командиров с их ускоренным обучением. На время войны из таких бригад восполнять кадры, нужные армейским частям. Предлагаются стрелковые, танковые и артиллерийские бригады, по учебным эскадрильям ВВС уже обоснование было предоставлено.
- Я помню, сколько крови попили у нас офицерские части у нас в гражданскую. Да… Интересная картина получается, Лаврентий, смотрю я на то, сколько узких мест обнаружил наш Писатель, а я был уверен, что мы готовы к войне лучше. А тут получается, что и не готовы вовсе. Грустная картина получается, товарищ Берия. Получается, что товарищ Сталин не дорабатывает, да? Не справляется со своей работой, если страна к войне не готова. Верно?
- Знаете, товарищ Сталин, а ведь Писатель знал, что такой вопрос может сегодня возникнуть. Он специально приготовил для этого… вот
- Лаврентий, ты этот конверт умудрился не вскрыть? Молодец.
Сталин открыл конверт. Там была всего одна строчка: «Он принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой». Уинстон Черчилль.
- Хорошо. Я подумаю над этим предложением, - спокойно произнес Сталин, затем подошел к пепельнице и сжег письмо на глазах у Берии, которого раздирало такое любопытство, что аж в глазах свербело, но иногда лучше свои порывы сдерживать, вот Берия и не подал виду, что ему интересно.
- Сделаем так, Лаврентий. Твои художества останутся у меня. Материалы по Прибалтике, плану защиты границы и вопроса о командирах РККА мне доставишь сегодня же. Выпускать писателя на волю не хочешь, верно?
- Так точно, товарищ Сталин, не хочу, но понимаю, что придется.
- Молодец. Правильно понимаешь. Я думаю, он на Финской спелся как-то с Мехлисом. Вот пусть и поработает. Не в политуправлении. По линии партийного контроля. Что-то вроде особого контроля за состоянием РККА и флота. Сейчас сюда Мехлис заявится. Согласуешь с ним внезапную проверку частей РККА. Состав проверочной комиссии: Мехлис, два твоих представителя, чтобы обеспечить секретность, в последнюю минуту подкину вам Ворошилова, чтобы приказ частям от него исходил. Начнете проверку 24 февраля, в субботу, утром. Начнете с какой-то механизированной бригады. Потом стрелковую дивизию поднимите в полном составе – дадите задание выдвинуться, занять определенный рубеж. Потом проверить, как части займут укрепрайон на старой границе. И за сколько времени и как все пройдет. Продумай режим секретности. Доставлять комиссию будет Голованов, есть один такой интересный летчик, воевал и с японцами, и с финнами, орденоносец, вас точно доставит куда надо. Продумай все.
Сталин сделал небольшую паузу, сделав перекур в прямом смысле этого слова. Трубка пыхнула дымом в потолок кремлевского кабинете, после чего Иосиф Виссарионович продолжил:
- Лагерь с польскими офицерами в Катыни. Предложения Писателя по нему необходимо принять. Правильное предложение. Бывших польских подданных, виноватых в гибели, я бы сказал, сознательном геноциде красноармейцев, попавших в плен во время неудачного Польского похода надо судить, но судить публично. Там, как трибунал решит. Кого расстрелять, кого отправить далеко-далеко по этапу. Но провести как этот трибунал над тем финским полковником! Все запротоколировать, чтобы решение было публичным и юридически не подкопаться! Он правильно считает, нам столько бесполезных и гонористых нахлебников не надо. Отправить их из страны, но не даром. Пусть сначала Семипалатинск построят, или Байконур забетонируют, отрабатывают дорогу. Тебя с Писателем жду 24-го в десять утра здесь. Поговорим. Окончательно решение по нему буду принимать после внезапной проверки частей РККА. И ещё.
И тут глаза Сталина полыхнули огнем, стало ясно, что он только что принял очень сложное и ответственное решение:
- Операцию «Пробка на границе» надо начинать немедленно. Только название глупое для такой операции, назовем ее операцией «Утренний туман». И не говори, что Писатель предлагал назвать это «Операцией Ы» для секретности! Ты меня понял, Лаврентий? Вижу по твоим грустным глазам, что понял.
Глава 8
Глава восьмая
Столкновение
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
24 февраля 1940 года
Какое у тебя может быть настроение, когда тебя вытаскивают из самой комфортной тюрьмы в Лубянке и куда-то везут? Отвратительно. Меня привезли в Кремль, где машину встретил сам Лаврентий Павлович. Я уже понял, куда меня привезли и зачем. Появление нас в приемной, где царствовал Поскребышев окончательно подтвердило мои скромные предположения. Буквально через две-три минуты ожидания, меня пригласили на аудиенцию. Берия в кабинет Сталина не попал. Это был мой с ним разговор один на один. Бил меня мандраж? Меня в приемной не били, так что не было. Шучу, если кто не понял. Но шутка нервическая. Волнение присутствовало. Не так часто говоришь с личностями такого масштаба. И вроде бы с Берией общался, а Лаврентий Павлович отнюдь не пешка в Большой игре. Но вот к наркому внудел отношение было более чем спокойное. Я потом постараюсь объяснить свое отношение к Берии. А вот Сталин…
В мое время, которое вперед на семьдесят с крюком лет, столкнулся с необъяснимым феноменом. Это случилось на форумах и прочих злачных местах Интернета, доступных моему болезненному организму, который бродилкам по Сети отдавал больше времени, чем перемещениям в суровой реальности. Вы знаете, что наш мир не приспособлен для нужд инвалидов? Если не знаете, то я вам про это сообщаю. В виртуальной реальность существовать проще. Жить в ней нельзя. Так вот, я неожиданно обнаружил два диаметрально противоположных сообщества: сталинистов и святониколаевцев. Одни молились на Николая Второго, другие – на Сталина. Меня запретили и там, и там… Отсюда я сделал вывод, что это абсолютно одинаковые группы, и кому поклоняться – для них не суть важно. Сначала меня это злило. Потом попалась песня про московского муравья, и ее первые слова все расставили на свои места: «Мне нужно на кого-нибудь молиться. Подумайте, простому муравью вдруг захотелось в ноженьки валиться, поверить в очарованность свою!»[1].
Извините, не буду развивать эту тему. Но вот эта уверенность в личности Сталина-тирана, которую нам так усиленно прививали мне тоже претила. Я понимал, что истина где-то в другом месте. В конце своих раздумий я пришел к выводу, что Сталин – реальный политик, который шел к своей цели и достигал ее, используя те инструменты, которые имел под руками. Это если в двух словах. Знаете, глупо подходить к людям другой эпохи с точки зрения морали моего времени. Поэтому, если разобраться в том, что я испытывал перед встречей с Вождем и Учителем, то это были – волнение (мандраж), страх, да, страх был, надо признаться себе честно, интерес, уважение, любопытство (заметил, что наблюдаю за ситуацией вроде как сбоку – как будто нематериальный Андрей Толоконников наблюдает за вполне материальным Алексеем Виноградовым, мол, как ты, Леша сейчас выкрутишься). Но все эти чувства исчезли, как только я увидел ЕГО.
Говорят, что Иосиф Виссарионович особого впечатления внешне не производил. Я уже видел его, но издалека, на награждении. Тем более, что награждал меня Всесоюзный староста Калинин одним из последних, и Сталина где-то не было, я даже не заметил этого, так был взволнован.
Теперь же состоялась встреча «глаза в глаза» и я могу точно сказать, что даже первое, беглое впечатление ОН производил потрясающее. У меня было абсолютно точное чувство, что мы были почти одного роста, но совершенно разного масштаба. Личность Сталина давила на меня, так что собраться с духом и отрапортовать удалось не сразу.
Знаете, было все, что так известно по многочисленным фильмам: военного образца френч без знаков отличия, трубка в руке, лицо с оспинами, внимательные глаза, крупный нос, густые седые усы… но… ни один из актеров не мог передать ту харизму, ту атмосферу силы, которая исходила от моего визави. Сталин заметил мое смущение и ту задержку, с которой выдавил из себя приветствие. Скорее всего он знал и неоднократно наблюдал, как люди теряются в его присутствии. Самые эмоциональные особы даже впадали в ступор. Очень часто он сам выводил своих посетителей из сложного душевного состояния каким-то второстепенным вопросом, обращением по имени-отчеству, но в отношении меня никаких спецприемов не применялось. Меня изучали, как изучают мошку под увеличительным стеклом. Сталин молчал. Пауза затягивалась. Тогда я ляпнул то, чего никак от себя не ожидал:
- 5 марта 1953 года. Ближняя дача.
Сталин чуть вздрогнул. Но, показалось, что я угадал, что он хотел спросить, не задавая вопроса. Но дальше последовало совершенно другое продолжение беседы, которое я не ожидал, почему-то я был уверен, что он захочет узнать причины или подробности, был готов все рассказать, а получил вот такое:
- Мы тут с товарищем Берия считаем, что у тебя, Андрей Толоконников, совсем другая цель, а не перенос войны на сорок второй год. Так какая цель у товарища Толоконникова?
- Так точно, товарищ Сталин. Моя истинная цель – спасти СССР.
[1] Булат Окуджава «Песенка о московском муравье» (1959).
Глава 9
Часть Вторая
Мы учимся
Чтобы строить, надо знать, надо овладеть наукой. А чтобы знать, надо учиться. Учиться упорно, терпеливо. Учиться у всех — и у врагов и у друзей, особенно у врагов. Учиться, стиснув зубы, не боясь, что враги будут смеяться над нами, над нашим невежеством, над нашей отсталостью. (И.В.Сталин)
Глава девятая
Личная жизнь комдива Виноградова
Москва. Орликов переулок
1 марта 1940 года
Я держал в руках пятнадцать роз ярко-белого цвета, который очень редко можно встретить у цветочниц. Обычные розы имеют легкий желтоватый или чуть розоватый оттенок, как-то папа подарил маме белые розы с легкой зеленцой. А у меня в руках были розы абсолютно белого цвета. Извините, волнуюсь, поэтому попробую рассказать о событиях последних дней как-то более-менее связано.
- Так точно, товарищ Сталин. Моя истинная цель – спасти СССР.
Когда я бросил эту фразу в кабинете Сталина, то ожидал чего угодно, кроме того, что дальше ничего не будет происходить. Не было эмоционального взрыва. Не было удивления. Не было вороха уточняющих вопросов, которые должны были бы уточнить, что я имею ввиду. Сталин прошел к столу, спокойно, в абсолютной тишине (я боялся даже вздохнуть) распотрошил «Герцоговину Флор», набил табаком трубку, закурил. Он сделал пять-шесть затяжек, отложил трубку и произнес:
- Мы думаем, товарищ Виноградов, что вы засиделись в гостях у товарища Берии. Думаю, немного свежего воздуха прояснит ваши мысли, сделает их точнее, и вы вспомните все намного быстрее. Двадцать восьмого февраля я жду от вас подробный доклад о том, почему вам надо спасти СССР. Все остальное отложить. Хотя нет. На сегодня мы запланировали вашу встречу с товарищем Таубиным. Вы правы. Талантливыми людьми разбрасываться нельзя. Вечером вас отвезут в домик на природе. Двадцать девятого февраля мы поговорим. Со второго марта вы будете работать в структуре товарища Мехлиса. В структуре госконтроля, а не политуправления. Сегодня товарищ Мехлис назначен наркомом Госконтроля. У нас мало кадров, товарищ Виноградов, вы это верно заметили. У вас возникает справедливый вопрос: почему второго марта, а не первого? Потому что первого марта у одной симпатичной журналистки, живущей в Орликовом переулке, день рождения. И возвращение красного командира из секретной командировки будет более чем кстати.
Вот это выдержка! Я был потрясен. Судя по тому, что вначале речи Сталина акцент был достаточно сильно выражен, но потом почти совершенно исчез, скромный секретарь политбюро ЦК ВКП(б) действительно взволновался, но достаточно быстро взял себя в руки и словом даже не высказал своего волнения. Его выдавал только акцент, и ничего более. Да! Может и мне начать трубку курить? Хорошо позволяет держать паузу, подумать, справиться с волнением. Да нет, оставим эту фишку Вождю. Я уверен, что решение дать мне чуть-чуть больше свободы было определено еще до самого разговора. Возможно, если бы я юлил и не отвечал на вопросы честно и откровенно, решение бы было другим. Я не знаю. Мне так показалось. А то, что моя личная жизнь будет под микроскопом… Я это понимал и принимал, чего уж там. Но… получается, что личность Марго просветили под рентгеном спецслужб, и она получила высшее одобрение. А что это для меня меняет? Для меня ничего. Понимаю, что это все меняет для Маргариты. Если бы ее личность чем-то не устраивала даже не Самого, а хотя бы Берию, с девушкой уже бы произошел какой-то несчастный случай. Хотя нет, без санкции Сталина у Берии в этом вопросе руки были коротки. В любом случае, товарищ Сталин хочет, чтобы у меня появился серьезный якорь, который будет меня мотивировать хорошо защищать социалистическую родину. А верная жена и дети – самая надежная привязка для нормального мужчины. Но на этом наш разговор не закончился. После небольшой паузы вождь спросил:
- У вас есть какие-то пожелания, товарищ Виноградов?
- Никак нет, товарищ Сталин.
- А я думал, вы попросите ампулу с цианистым калием. – мягко произнес вождь и уставился мне в глаза, прожигая своим взглядом насквозь. И в его фразе не было и миллиграмма шутки.
- Я умею останавливать свое сердце, товарищ Сталин. Это одно из первых умений, которому нас обучали.
- Хорошо. Можете быть свободны.
Вот такой вот разговор, дорогие товарищи.
После этого разговора я оказался на даче Таубина, а к вечеру – на базе в подмосковном лесу. Это была база подготовки охраны первых лиц государства. Царем и Богом в этом хозяйстве был Николай Сидорович Власик, в то время начальник 1-го отдела ГУГБ НКВД СССР, фактически – начальник охраны товарища Сталина. С одной стороны, я вроде бы оставался у Берии «под колпаком», а с другой стороны Власик подчинялся Сталину лично и обладал серьезной степенью автономностью. Думаю, вождь серьезно ограничил возможности Лаврентия Павловича, и как к этому отнесется сам Берия – предсказать было сложно. По поводу цианистого калия – тут все было ясно. Мне очень ясно дали понять, что попасть в руки врага я не имею права. И что кто-то из охранников на базе получил задание пустить мне пулю в затылок, если случится какая-то заварушка – я не сомневаюсь. Как к этому отношусь? Кисмет!
А потом я работал и спал всего шесть часов – когда приехал на базу и ждал появления порученца Сталина, без которого к работе было приказано не приступать. Неизвестный мне человек в военном френче без знаков отличия (мне казалось, что именно такая форма отличает работников секретариата товарища Сталина, уже потом столкнулся с тем, что такую одежду предпочитало подавляющее большинство ответработников) прибыл в пять часов утра, когда меня и разбудили. Потом работал, и до полудня 28 февраля, когда минули сроки сдачи главного документа, не спал ни минуты. Вторая встреча с вождем вытряхнула меня наизнанку, и сейчас, в преддверии встречи с любимой (надеюсь) девушкой меня все еще потряхивало от того напряжения, в котором пребывал последние дни.
Сегодня почувствовал, что в моем положении «птицы в клетке» есть и свои преимущества. Они оказались в том, что мне придали двух сержантов ГБ из подразделения Власика. Первым был сержант Иванов, вторым, как вы догадались, сержант Петров. На мой вопрос: «Нет ли в их компании сержанта Сидорова?», - Иванов с Петровым переглянулись и первый из них (это, напоминаю, Иванов) ответил: «А вы откуда знаете про третьего, товарищ комдив?». И вы скажете, что у Иосифа Виссарионовича нет чувства юмора?
Во всяком случае вчера я обмолвился, что надо бы выяснить, где в Москве можно купить розы.
- Какие розы? – уточнил сержант Петров, который по графику находился при моей тушке.
- Белые, - ляпнул я первое, что пришло в голову.
И вот в пять утра у меня были белые розы, доставленные, скорее всего, сержантом Сидоровым. Сейчас стою в Орликовом переулке, как раз напротив того подъезда, где мы расстались с Маргаритой, причем не так давно это произошло. Волнуюсь! Еще как! Наверное, больше, чем волновался при встрече со Сталиным (блин, вру ведь, не больше… почти так же, если эти виды волнения можно сравнивать в принципе). В руках абсолютно белые розы удивительной красоты. Чего их стоило достать в Москве в начале марта, мне представить сложно. Значит, есть места, и органы эти места знают наперечет. И мне сказали, что интересующая меня особа выбегает на работу в семь утра. Так что без четверти семь я уже был на месте. Подвезший меня сержант Иванов быстро отъехал, но то, что за мной следит сержант Сидоров, которого кто-то еще страхует, это было мне совершенно ясно. Опять-таки, нам, людям, привыкшим к реалити-шоу чего тут стесняться? После Дома-2 или три? Я не помню, какой по счету там дом типа строили, не знаю! Меня эти шоу принципиально не интересовали. Хотя бы потому, что совершенно неинтересны были люди, которые там себя выставляли напоказ. Заметили? Да! Забиваю эфир словесной шелухой. Это потому что чертовски нервничаю. А вдруг она меня уже забыла, вычеркнула из памяти? Вдруг с ее стороны это не было чувство? В мое время даже секс на первом свидании, судя по прессе, не был гарантией возникновения человеческих отношений, простите, никак не могу произнести слово «любовь». Блин! Ну как-то не так воспитали меня родители! Циничнее надо было! Циничнее… А они сами были романтики, каких уже мало встречалось… и мне теперь за их романтизм отдуваться!
И тут, слава Богу, скрипнула дверь и появилась она, появилась, и сразу же застыла от изумления, увидев меня, смущенного, с букетом дурацких роз в руке.
* * *
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
24 февраля 1940 года
- Знаешь, Лаврентий, один интересный человек рассказал мне байку. Мы с ним познакомились во время ссылки в Туруханском крае…
Берия, которого вызвали в кабинет Сталина, как только из него вышел комдив Виноградов, замер. Чтобы Сталин начинал разговор с байки или притчи… Такие случаи можно было пересчитать по пальцам одной руки.
- Любил он в шахматы играть, да. Так вот, говорят, что начинающий шахматист считает на полхода вперед…
Сталин закурил, давая возможность Берии включиться в разговор. Тот быстро сообразил:
- На свой ход белыми или черными, получается в итоге полхода, верно, товарищ Сталин?
- Верно думаешь, товарищ нарком. Неопытный шахматист думает на один-два хода вперед. Опытный – на три-четыре. Мастер спорта думает на семь-десять ходов вперед. Хороший гроссмейстер может думать и на двадцать ходов. А вы, товарищ Сталин, думаете на пятьдесят ходов вперед! Вот так мне сказал этот бывший товарищ по ссылке. Недавно сказал. Очень хотел понравится, да. Расстреляли мы его. Троцкист потому что, да…
Иосиф Виссарионович неспешно прошелся по кабинету. Берия превратился в слух.
- Я это потому говорю, Лаврентий, что мне хватило трех минут, чтобы расколоть Писателя, да. И останешься ты на своем месте только потому, Лаврентий, что правильно ты предположил: у Писателя другая есть цель, а не оттянуть войну на год. Оттянуть войну – это маленькая цель. Есть еще и большая. 28 февраля в 18-00 жду тебя здесь. И мне бы хотелось узнать от тебя, какая главная цель была у Андрея Толоконникова, которого к нам заслали из будущего. А пока что он побудет под присмотром у Власика. Хочу последний раз проверить тебя на сообразительность.
На этих словах Лаврентий Павлович почувствовал, что балансирует на очень тонкой грани между жизнью и смертью.
- И еще, Лаврентий. Ты очень хороший исполнитель. Это верно. И в пределах своей компетенции ты справляешься. Хорошо справляешься. Но никогда, слышишь меня, никогда не думай даже стать первым номером! Не потянешь! Иди!
Сталин смотрел в спину вышедшему наркому внутренних дел. Он ему доверял. Хотя доверял осторожно. Окончательно и бесповоротно Сталин мог доверять только себе самому. Так научила его жизнь. Такова судьба лидера. Главы государства. Но это одиночество, на которое он обрек себя сам иногда было невыносимым. Вот так, как сегодня. Сказанное «попаданцем» на самом деле очень потрясло, его и собраться вождь смог только невиданным усилием воли. В тоже время, надо было понять, правду или нет говорит этот человек из другого времени. В том, что время Андрея Толоконникова было другим, Иосиф, сын Виссариона из Гори, что в восьмидесяти верстах от Тифлиса, ни на минуту не сомневался. Он еще не решил, что принесло сюда этого человека: Божественное провидение, научный эксперимент, ошибка природы. Да и не имело это значения. Над его предсказаниями будут работать эксперты. А вот что делать с самим «попаданцем», это решение было за ним и только за ним.
Глава 10
Глава десятая
Проверяй, не доверяй…
СССР
Март 1940-го года
* * *
Ямполь. Полевой аэродром
1 марта 1940 года
Всем хорош летчик Голованов. Красавец. Косая сажень в плечах. Мужественный взгляд. В Аэрофлоте прославился как миллионщик (летчик, налетавший миллион километров без единой аварии)! Отличник Аэрофлота. Орденоносец (воевал на Халкин-Голе и в Финляндии, за нее, промерзшую, орден и получил). Главное, сейчас он пилот в структуре гражданской авиации, потому на него выбор и выпал. Вот и сейчас, стоит у самолета, лыбится во все свои тридцать два зуба, наблюдая, как к пошатывающимся и чуть позеленевшим членам Государственной комиссии подкатывает авто с местными сотрудниками госбезопасности.
От НКВД в Комиссии были старший майор госбезопасности, Виктор Михайлович Бочков и его коллега из Киевского военного округа, особист, майор Анатолий Николаевич Михеев. Они отвечали за безопасность проверки и за соблюдение режима секретности. И соблюдали так ревностно, что нарком Ворошилов жаловался, что чувствует себя арестантом. А вот Мехлис ни на что не жаловался. Он молча делал заметки в своем блокноте. По мере того, как блокнотик Льва Захаровича пополнялся письменными знаками, настроение Климента Ефремовича становилось все минорнее. Этот ранний утренний звонок Кобы, Ворошилова, слишком хорошо отметившего день рождения Красной армии, выбил из колеи. Приказ Сталина был однозначен. Нарком быстро поправил здоровье, ни на что большее времени не оставалось. Переезд на подмосковный аэродром. Там ему вручили приказ о создании Государственной комиссии. И Ворошилов в этой комиссии был фигурой выставочной, главной его работой было выбрать конверт с точкой проверки из пяти одинаковых и, прибыв на место, дать приказ о начале маневров.
Первый приказ они отдали в городке Комарно, что в 45 км от Львова, где располагалось управление 4-й легкотанковой бригады РККА, которой командовал комбриг Александр Георгиевич Поликарпов. Крупный (как для танкиста) рязанец с вытянутым лицом, с глубоко посаженными глазами и смешно оттопыренными ушами таким гостям, прибывшим в его часть явно не на опохмелку, был совсем не рад. В шок его привел приказ наркома, потребовавшего поднять бригаду по тревоге, совершить сорокакилометровый марш на Львов, где занять оборонительные позиции на западной окраине города. А в сам город – ни ногой, ни гусеницей! Бригада располагалась в Староконстантинове, а что делало его управление вместе с управлением 25-го танкового корпуса в Комарно, один черт знает! Получив в одиннадцать утра приказ о выдвижении, командование 4-й танковой бригады рвануло в Староконстантинов, но вот беда, склады были закрыты, по случаю выходного дня и честного послепраздничного отдыха. Найти складское начальство не представлялось возможным. Почему-то ломать склады Поликарпов не рискнул. К вечеру удалось, слив горючку, отправить разведроту по маршруту. Но сверхскоростные танки БТ-7 в ночную темень оказались инвалидной командой, которая заблудилась по дороге, а на место прибыла только с рассветом. Увидевший первые танки и мотоциклы Ворошилов рано обрадовался. К вечеру двадцать пятого февраля на место прибыло всего тридцать один танк из ста шестидесяти семи, что значились в бригаде по штату. Еще пятьдесят одна машина прибыла следующим днем. Остальные машины вывести из расположения не удалось. Ночью этого дня комиссия прибыла в Харьков. Тут жребий пал на 23-ю стрелковую дивизию. Не знаю, что послужило причиной, то ли, что слух о высокой комиссии уже разнесся по городам и весям (точнее, по военным округам), то ли прокололась секретность, скорее. Дало о себе знать два фактора – будний день и личность командира дивизии, комбрига Василия Федотовича Павлова, громадного росту полный георгиевский кавалер, получивший пять ранений в годы Гражданской войны, обладал железным характером и поблажек подчиненным не давал. Дело свое знал, дивизию держал в ежовых рукавицах, так что задержки с выдвижением по маршруту, на линию Богодухов-Шаровка, где предстояло занять и оборудовать линию обороны шириной в двадцать с небольших километров не произошло. И хотя дивизия не уложилась в нормативы, но не уложилась совсем немного. Позицию для обороны заняла почти единственно выгодную и возможную, учитывая двойное превышение уставных требований, где фронт дивизии определялся от 6 до 12 км в ширину. Но! Артиллерия катастрофически отстала. Никакого зенитного прикрытия над походными колоннами видно не было. И вот в самом начале марта Комиссия прибыла в Ямполь. Отсюда надо было начать проверку Могилев-Подольский-Ямпольского УРа. Но все планы поломала подъехавшая делегация. Начальник Ямпольского районного отделения НКВД передал записку с цифрой 5. Ворошилов вскрыл 5-й конверт и выматерился. Комиссия должна была вылететь в Минск, чтобы проинспектировать МиУР…
3 марта Комиссия вылетела в Москву. В штабе округа развели руками: Минский УР был расформирован, создавался Слуцкий УР, теперь происходило их организационное слияние, кроме того, войска округа готовились к передислокации инженерных частей на строительство приграничных укреплений. Комиссия приехала более чем удачно. Командующий округом командарм Михаил Прокофьевич Ковалев выслушал порцию матюков от самого Ворошилова. Но и он разводил руками, сказав, что на завершение реорганизации надо еще три дня и раньше двух-трех недель выполнить приказ наркома не сможет. А если товарищ нарком настаивает, приказ его будет выполнен, сам Ковалев возглавит УР, но раньше пяти дней войсками его не наполнит. И все равно это будет профанацией, потому что вся документация по обоим УРам сдана в архив, а без карточек огня и схем управления это не укрепрайон будет, а новогодняя елка. Два героя гражданской сцепились не на шутку. Ковалев абсолютно Ворошилова не боялся. Он вообще был не сдержан на язык… Но при этом правильно не сдержан. Не полководец, скорее толковый администратор, после Гражданской был на серьезных должностях, но больших успехов не имел. В РИ Зимняя война поставила на его карьере крест. Сталин оценил его работу на должности командующего 15-й армии очень невысоко[1]. История уже изменилась, так что в Финляндии ни отличиться, ни опозориться не успел. С Тимошенко быстро нашел общий язык, обучению войск уделял особенное внимание, чем заслужил одобрение будущего наркома обороны. Всего четыре дня на должности командарма! И война закончилась, но от судьбы не уйдешь, теперь уже стычка с Ворошиловым послужила причиной опалы командарма. 7-го марта он получит назначение командующим Забайкальским военным округом, куда подальше[2].
* **
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
1 марта 1940 года.
- Читай, Лаврентий! Вслух читай! С выражением читай!
Лаврентий Павлович Берия имел, как говорят в Одессе, бледный вид. Он опять и опять проклинал себя за то, что Писатель творит сейчас в свободном полете, а контроль за ним у НКВД только в плане контроля безопасности. Ох, как он не хотел выпускать Виноградова из пресловутых «подвалов Лубянки», а еще лучше было бы, если бы комдив остался там навсегда хоть чучелом, хоть мумией… да как угодно… Но надо было читать:
«Я представляю себе ход дела так. Ленин потребовал яду — если он вообще требовал его — в конце февраля 1923 года. В начале марта он оказался уже снова парализован. Медицинский прогноз был в этот период осторожно-неблагоприятный. Почувствовав прилив уверенности, Сталин действовал так, как если б Ленин был уже мертв. Но больной обманул его ожидания. Могучий организм, поддерживаемый непреклонной волей, взял свое. К зиме Ленин начал медленно поправляться, свободнее двигаться, слушал чтение и сам читал; начала восстанавливаться речь. Врачи давали все более обнадеживающие заключения. Выздоровление Ленина не могло бы, конечно, воспрепятствовать смене революции бюрократической реакцией. Недаром Крупская говорила в 1926 году:
«Если б Володя был жив, он сидел бы сейчас в тюрьме».
Но для Сталина вопрос шел не об общем ходе развития, а об его собственной судьбе: либо ему теперь же, сегодня удастся стать хозяином аппарата, а следовательно — партии и страны, либо он будет на всю жизнь отброшен на третьи роли. Сталин хотел власти, всей власти во что бы то ни стало. Он уже крепко ухватился за нее рукою. Цель была близка, но опасность со стороны Ленина — еще ближе. Именно в этот момент Сталин должен был решить для себя, что надо действовать безотлагательно. У него везде были сообщники, судьба которых была полностью связана с его судьбой. Под рукой был фармацевт Ягода. Передал ли Сталин Ленину яд, намекнув, что врачи не оставляют надежды на выздоровление, или же прибегнул к более прямым мерам, этого я не знаю. Но я твердо знаю, что Сталин не мог пассивно выжидать, когда судьба его висела на волоске, а решение зависело от маленького, совсем маленького движения его руки».
Берия дочитывал фрагмент почти шепотом. Ему очень хотелось пить, но воды на столе не было. И как-то паузу надо было взять, но как ее взять, вот в чем вопрос?
- Скажи, Лаврентий, ты установил, что хотел Троцкий опубликовать в журнале «Лайф»?
- Нам стало известно, что в конце 1939 года…
- В сентябре, Лаврентий, в сентябре…
- В сентябре 1939 года редакция журнала «Лайф» заключила с Троцким договор на две статьи. Одна из них появилась 2 октября. Она называлась «Иосиф Сталин. Опыт характеристики». Реакция на эту статью была настолько негативной, что от публикации второй статьи редакция отказалась. По-видимому, это и есть Вторая статья.
- Этот пасквиль называется «Сверх-Борджиа в Кремле». И ты мне можешь объяснить, почему эта мразь должна еще полгода коптить мексиканское небо?
- Товарищ Сталин, мы учли послезнания Писателя. Сделали выводы. Группа «Конь» усиленно готовится к акции. Мы максимально ускорим отправку агента Юзика, который войдет в группу «Конь» в день акции, и лично проконтролирует выполнение приказа. Группа «Мать» остается запасным вариантом. Операция планируется на конец марта. Надо дать Юзику возможность на адаптацию и подготовку.
- Пусть твой Юзик там не затягивает, да… по нашим данным (Берия про себя чуть усмехнулся, мол, знает он источник этих данных) Троцкий усиленно работает над большой книгой. Он назвал этот пасквиль скромно и со вкусом «Сталин». Сейчас книга и все черновики у него дома. Один писатель написал, что рукописи не горят. Так вот, пусть товарищ Юзик проверит эту гипотезу товарища Булгакова.
Берия выскочил из кабинета Сталина, как ошпаренный. Это было хорошим знаком, будет землю рыть, собака! Неожиданно Сталин почувствовал, что ему на душе стало как-то легче… В последние дни он вынужден был кардинально изменить график своей жизни. И все из-за Писателя. Теперь самая срочная информация шла от комдива Виноградова Сталину лично в руки. И он занимался этой информацией с десяти утра примерно до полудня, уже после двенадцати включая обычный режим совещаний и приема посетителей.
Но только сейчас Иосиф Виссарионович почувствовал, что такое иметь дело непосредственно с инновременной информацией. И стал понимать Берию, почему тот с таким трудом подавлял желание прикопать Писателя где-то в Завидово. Эта информация вызывала неприятный эффект отторжения. Ее не хотелось принимать и воспринимать. Воспринимать – это касалось сложности самого мыслительного процесса, а вот принимать – это уже сложность психологическая, никак не хотелось верить в то, что дела могут пойти именно так, как описано у Виноградова. Только себе самому Сталин смог признаться, каким громадным усилием воли он преодолевает эти трудности, что работает с информацией Писателя минут сорок-сорок пять от силы. А остальное время «отходит» от нее, восстанавливает психические кондиции. Вот, Берия тоже был в шоковом состоянии от обилия такой информации. Только времени на восстановление не имел. Писатель утверждает, что у Берии сейчас должна наблюдаться так называемая психологическая «ломка». Информация «попаданца», как он себя сам называет, затягивает, создает иллюзию всесильности и всемогущества. Это как мощный наркотик. Мы, семинаристы, и не с такими наркотиками справлялись. И тут Сталин вспомнил тот момент жизни, когда он неожиданно понял, что когда Бога нет, Он всё-таки есть… Это было во время его учебы в духовной семинарии. Правильно кто-то сказал, что духовные семинарии были рассадниками неверия и атеизма. Это правда! А тут еще знакомство с марксистской литературой, которая не просто говорила, что мир устроен несправедливо, тоже мне новость! Она показывала, как мир можно исправить! Это случилось после вечерней молитвы, когда семинаристы уже расходились по своим кельям, иначе эти махонькие комнатки и не назовешь. Его всю службу долбила мысль: «Бога нет». Эта мысль настолько перекрывала остальные, что юный семинарист даже молитвы не произносил, шевелил только губами, а если прислушаться, повторял, как мантру: «Бога нет». Иосиф вскочил в келью и ставился прямо в глаза иконе, на которой был изображен лик с неправдоподобно большими глазами. «Тебя нет!» - твердо и уверенно произнес про себя семинарист. И в этот момент раздался грохот и звон – на втором этаже, сверху его кельи, в учебном классе разлетелось стекло окна, и осколки его падая, пронзали своим звоном барабанные перепонки перепуганного молодого человека. Самое странное оказалось наутро: никто, кроме молодого Иосифа, грохота разбитого стекла не слышал! Он выяснил это, когда убирал с озадаченными семинаристами класс. С тех пор в его душе появилось ЗНАНИЕ. Он знал, что Бог есть. Не такой, как его представляют в семинарии, не такой, как описывает христианство, буддизм или ислам. Он просто существует и все. Это знание Сталин пронесет с собой всю свою жизнь. Но никому про это не рассказывал и рассказывать не будет. Зачем? Это его и только его… Личное!
* * *
Москва
1 марта 1940 года.
Павел Анатольевич Судоплатов шел к себе из кабинета Берии после полученного разноса. Стало ясно, что нарком получил конкретную накачку на самом высшем уровне. Судоплатов коснулись только волны афтершока, как наши заклятые друзья называют короткие судороги земли после серьезного землетрясения. К таким выволочкам Павел Анатольевич относился философски. Избежать их невозможно, игнорировать – опасно. Поэтому грозу надо стоически пережить и выполнить указания начальства. Теперь должен получил накачку и товарищ «Юзеф», он же Йосиф Ромуальдович Григулевич. Этот полноватый круглолицый молодой человек с короткой стрижкой «ежиком» и обаятельной улыбкой на лице, похожий на преуспевающего латиноамериканского бизнесмена, ждал Судоплатова на той же конспиративной квартире, где их свел в конце 1939-го Лаврентий Павлович. Прежде чем выехать на квартиру, Павел Анатольевич отдал указание сотрудникам отдела найти Илью Григорьевича Старинова, который сейчас занимался разминированием на отжатой у финнов территории. Привычно сменив одежду, авто и добравшись до места назначения общественным транспортом, Судоплатов очутился в квартире, которая была целью его нынешнего вояжа.
Юзеф, он же Йося Григулевич, находился на кухне и занимался варкой кофе в турке на газовой плите. Сибаритствовал, одним словом. Узнав, что ему надо очень-очень ускориться, суперагент НКВД (и это не преувеличение)[3] спросил:
- Паша, прости меня за хамство, но что у нас в конторе за кипишь? Мне нужны средства, мне надо время… а тут у вас паровозы бросаются под семафоры!
- Послушай меня, Тома набрал хорошую группу крепких парней, проверенных в Испании, но… они опыта не имеют. Зачистка фигуранта – это не атака на фронте под Мадридом. Ты должен влиться в группу на последнем этапе.
- Зачем мне повторять то, что я уже знаю.
- Ты не знаешь, что Троцкий заканчивает пасквиль про Сталина, а еще в апреле собирается передать свой архив Гарварду.
- Вот оно что!
- Так что тебе надо самому зайти в его логово, проконтролировать процесс, книгу уничтожить, архив тоже, правда, нас интересуют списки троцкистов, в том числе тех, с кем Лев еще держит связь у нас. Получится вытянуть – хорошо. Нет – всё сжечь…
- Тогда лопнет идея представить это как грабеж…
- Почему лопнет? Грабители не нашли ничего ценного, обозлились и все сожгли…
- Если бы не надо было гарантированно уничтожить архив, да, прокатило бы… а так… И времени маловато…
- Слушай, у тебя голова круглая, ты и думай! – невесело пошутил Судоплатов. Спешка сорвала не одну операцию. Тайные дела не терпят суеты.
- Тома готовит пути отхода. Так что думай… - своеобразно попытался успокоить Юзека Судоплатов.
- А я что все это время делаю? Думаешь, только кофе варю? – недовольно пробурчал разведчик, разливая кофе по чашкам. От предложенного напитка Судоплатов не отказался. Чай, не дурак, знает, как Юзек кофе готовить умеет!
[1] Хуже всех пошло у тов. Ковалёва. Так как он хороший боец, так как он герой гражданской войны и добился славы в эпоху гражданской войны, то ему очень трудно освободиться от опыта гражданской войны, который совершенно недостаточен. Традиции и опыт гражданской войны совершенно недостаточны, и кто их считает достаточными, наверняка погибнет.
— Цитата по: Зимняя война 1939—1940. И. В. Сталин и финская кампания. — Стенограммы совещания при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии (14—17 апреля 1940 года). — М.: Наука, 1999.
[2] В ЭТОЙ истории судьба Ковалева сложилась несколько иначе. На базе Забайкальского округа была сформирована 27-я армия, которая приняла участие в битве на Днепровских рубежах. Ковалев проявил себя достаточно средним командиром, был зачислен в резерв Ставки, но конца войны в боевых действиях не участвовал, принимал деятельное участие в организации резервных армий, сыгравших очень большую роль в переломе войны в нашу сторону.
[3] Посмотрите послужной список этого потрясающего человека! Он много лет успешно работал на разведку СССР, достаточно сказать, что, не будучи гражданином Коста-Рики, был послом Коста-Рики в Италии и Югославии одновременно! Всего-то пятнадцать раз встречался с папой Римским… Жаль, что карьеру разведчика прервала хрущевская оттепель. А он и в СССР умудрился стать известным ученым и писателем по совместительству!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге