Где кончаются рельсы. Часть 1. Как человек человека

Невыдуманные реплики первых читателей романа

Критик (авторитетно): Произведение неправильное. Интриги нет, сюжета толкового нет, кульминации нет, вообще непонятно, зачем автор всё это написал.

Автор (опечалившись): Да, судя по тому, как долго ты читал, это далось тебе с трудом. Зачем ты так себя мучил?

Критик (удивлённо): Я? Долго? Мучил? Делать больше нечего! Да это я его два раза подряд читал не отрываясь!

Автор (изумлённо): Два раза?… Зачем?

Критик (как само собой разумеющееся): Ну так интересно же было!

Два мнения

Психолог: Хорошая сказка, только жалко, что в жизни такого никогда не случается…

Человек, знакомый с прототипами: Что мне больше всего понравилось, так это реализм, всё точь-в-точь как в жизни!

Вдумчивый читатель (с непонятной интонацией): Читал гораздо дольше, чем предполагал вначале. Слишком ёмко… Ты написала какую-то энциклопедию жизни. Почти каждая глава как самостоятельный рассказ.

Автор: Это плохо?

Вдумчивый читатель: Это трудно. Не все такую книгу одолеют. Ее надо не читать, а перечитывать.

Автор: …И ты бы её перечитывать не стал.

Вдумчивый читатель: Стал бы. Принеси потом ещё раз.

Цензор (сурово): Вот это переделай. Не одобряю.

Несколько месяцев спустя.

Автор: Ну, как переделанный вариант?

Цензор (задумчиво): Да ты знаешь, у меня за это время мировоззрение обогатилось… Так что я теперь и против предыдущего варианта ничего не имею…

Весёлый читатель: Скажу по-простому: мне очень понравилось! Роман трудный, необычный. Мне очень близко твоё чувство юмора. Очаровывает самобытность.

Письмо неудавшегося критика: Сел читать важный, взял блокнот, ручку…. Первое время даже делал какие-то заметки, ну там разные рекомендации. А потом… я поступил единственно верно, как мне думается – бросил умничать и стал получать большое удовольствие! Я уж и забыл, когда над прозой (тем более современной) смеялся и плакал. Ксюша, прости за корявое изложение мысли!

Автор (читая письмо, с досадой): Да не Ксюша я, не Ксюша!…

Душевный читатель: Каждая твоя книга, каждое слово в ней настолько прозрачно, настолько светло, как очень немногое в нашем мире. Я как-то говорил тебе, что от некоторых книг мне хочется кричать от боли, так резко они расходятся с тем, что я вижу, и тем, что я хочу увидеть. Настолько, что порой даже боишься открыть заветную книгу, потому что не уверен: а готов ли я для Книги, готов ли я к твоей простоте и искренности? Твои книги, Анчарова, Экзюпери – это лучшее из всей литературы, что я знаю. Спасибо тебе.

Автор: Тебе спасибо. Только, надеюсь, со временем список увеличится?..

пролог

Разве, милая, тебя люблю я

как человек

человека?

Я людей любить, страдая и ревнуя,

не умею,

не умею.

Я люблю тебя как весть оттуда,

где всё ясное,

ясное...

Зинаида Гиппиус

* * *

– А всё кончается, кончается, кончается, едва качаются перронов фонари... – затягивает в ожидании поезда папа, терзая свою бесчехольную шестиструнку, ставшую в походе пятистрункой. И замолкает, потому что после гудка, завидев поезд, Ксюшка вдруг вскакивает и говорит:

– А я всё-таки не поеду. Раз уж мы встретили дядю Олега с дядей Илюшей, то я уж точно тут остаюсь!

Заявляет – и для убедительности скачет через пути и живо сбрасывает свой рюкзак вниз по склону. Он кувыркается очень быстро. А поезд уже подходит, стучит на стыках, гонит воздушную волну. Илюше остаётся только руками развести. Олег по-прежнему безучастно стоит поодаль и разглядывает облака.

– Я тебя дома так выпорю – живого места не останется, – грозится мать уже из тамбура, высунувшись с той стороны, а папа в тайной солидарности с дочерью мягко утягивает жену внутрь.

– Я согласна, согласна! – кричит Ксюша.

И поезд уносится с рёвом и свистом.

– Ничего себе, – качает головой Илюша. – Ну и выходка.

– А как ещё? – со звоном в голосе отвечает она. – Тебе хорошо! Тебе уже почти двадцать один! А я в свои жалкие одиннадцать как раб: туда нельзя, сюда нельзя, только слушай, как у них там всё кончается! Я жить хочу, а не кончаться! Поставят себе Высоцкого и зарядку под него делают! У папы знаешь какие редкие записи есть? «Мы не умрём мучительною жизнью, мы лучше верной смертью оживём». А сами! Сами! Сюсик, ты выучила уроки? Я не сюсик! Я че-ло-век!

– Иди сюда, человек, – смиряется он.

– Иди сюда! – сердито передразнивает она. – А вот не пойду! Нехорошо мне обниматься со взрослыми дядями, я уже не маленькая! – и лезет вниз за рюкзаком.

Взрослый дядя задумчиво усаживается на рельсы, щурится на закат. Появляется навьюченная запыхавшаяся Ксюша. Смотрит на него.

– Что ты такой хмурый? Не хотел, чтоб я осталась? Ну и пожалуйста! Уеду завтра с утра, долго не обременю!

– Не ворчи, букашка... у взрослого дяди есть взрослые новости. От них я и хмурый...

– Взрослые новости! – восклицает она. – Говори немедленно и начни с самого плохого.

– Я уезжаю. Понимаешь, так получилось, что...

– Насовсем? – перебивает она.

– Надолго. Не знаю. Дед болен... нет у него никого, кроме меня.

– А далеко твой дед? Сколько ехать?

– Далеко. Там даже рельсы кончаются.

– А всё кончается, кончается... – она тихо пинает кроссовкой серо-голубую сталь, обросшую одуванчиком. – Илюша, что бывает там, где кончаются рельсы?

Он молчит. Интересно, в одиннадцать бывает так же одиноко, как в двадцать один? Сам-то он в свои одиннадцать только и знал, что заснеженную дедову избушку и молчаливый лес, и при таком богатстве не шибко-то ему нужны были люди. А она? Сюсик в бетонной коробке с видом на проспект.

– Солнце. Научи меня жить. У нас целая неделя с тобой. Научи меня жить!

– Ты думаешь, я сам умею? – невесело усмехается он.

Глава 1. Танец

– Ух и хорошенькая ты, – Дёма протягивает обе руки. – Любо-дорого.

– Сам такой... – ворчит Ксюша, игнорируя его жест. – Что, скоро нас вызовут? Я не опоздала?

Но Дёма не спешит отвечать и откровенно разглядывает её с высоты своих почти что двух метров: и корсет, и кружевные перчатки, и каждую рюшечку – всё ловит его тонко-насмешливый взгляд. Сам он неизменно аккуратен и неизменно неофициален: над тёмно-синим пиджаком васильком светится яркий ворот водолазки.

– Прекрати меня разглядывать, чудовище! Хватит и того, что я жертва сценария...

– Да ладно тебе, принцесса, мы же знаем, что девушки наряжаются исключительно для того, чтоб их разглядывали.

– Ну, я-то вырядилась потому, что иначе меня просто не поймут, – пожимает плечом Ксюша.

– А что, такую – тебя поймут? – широко улыбается Дёма, потом высовывает нос в щель между шторами, оценивает ситуацию.

– Слышишь, Лидгриг ещё пока про медалистов распространяется, но скоро и до нас дело дойдёт. Кстати, о сценариях: если помнишь, там нас с тобою обозвали самыми неординарными людьми параллели. Я всё хотел спросить у тебя: что бы это значило, Ксюша?

– Это значит, Дёма, что когда дойдёт до раздачи орденов, нам не достанется. И главное, что мы не огорчимся...

– Пожалуй, ты недалека от истины... Ну всё, готовься. Если отдавлю ноги – не пищи, несолидно будет, – он высовывает голову и кивает Лидии Григорьевне. – Всё-таки ты ослепительно выглядишь в этом платье. Я-то человек закалённый, а вот Николаич в обморок упадёт... Раз, два-три, пошли! Веди ты, я за тобой.

Раз, два-три, раз, два-три, Ксюша почти не слышит музыки, ей кажется, что они танцуют совершенно не в ритм.

– Дёма, я сейчас умру: он на меня смотрит, – шепчет она сквозь зубы.

– Разумеется, на тебя все смотрят... Не отвлекай меня, а то собьюсь. Когда оно кончится? Хватит мучить бедных выпускников...

Ди-джей сжаливается над ними, музыка стихает, и Дёма с облегчением отпускает от себя Ксюшу. Лицеисты бурно хлопают, топают, доброжелательно свистят и визжат. Директриса цепляет вальсировавшим на уши картонные короны, потом что-то провозглашает – а, это им надо теперь кого-то пригласить на второй вальс. Ксюша страшно волнуется; Дёма – нарочно ли, нет – приходит на помощь, отвлекая внимание.

– Дорогая, выходи! – зычно зовёт он, и женская половина зала чуть не падает от хохота.

– Вы-хо-жу-до-ро-гой! – хором скандируют девчата дружного «гуманитарного», с неравнодушным презрением поджимают губы девицы из «алгебраического», знающе щурят глаза «биологи», а дамы «одиннадцатого великолепного» снисходительно оглядывают соперниц.

– Обижают при всём честном народе, – нарочито уныло отвечает Дёма. – Ну, самая дорогая... Чего вы все хохочете? Мари, да влезешь ты сюда или нет?

– Вот как! – отзывается Мари Панкратова. – Вы невероятно галантны, сударь.

И пробирается к лестнице. Сегодня она, похоже, намерена затмить всех. На ней кричаще-малиновое платье в блёстках и с разрезом чуть не до пояса, а руки по локоть в длинных перчатках такого же цвета. Что ж, о вкусах не спорят...

Наслаждаясь произведённым Дёмой эффектом, в поредевшей уже родительской толпе довольно усмехается в усы его не менее легендарный отец, которого жители города за глаза называют Павлушей (подчёркнуто презрительным голосом), а в глаза зовут «уважаемым Павлом Витальевичем» и «господином Волчанским». Он усмехается и пристально смотрит на Ксюшу; ну что же, смотри сколько хочешь, мне нечего от тебя скрывать! Я тебя никогда не боюсь – никогда!

И Андрей Николаевич Ходко, чёрно-белый и узкий, похожий на английского лорда с картинки в учебнике, тоже смотрит на неё неотрывно и весело. Смеётся! Он смеётся... Нет, позвать его совершенно невозможно... зачем же Лидгриг не предупредила, что нужно будет ещё кого-нибудь звать?

– Ксюша, а ты что молчишь? – спрашивает Лидгриг.

– Она молчит, потому что здесь не надо слов, – отвечает за неё Дёма. – Ей только один виртуоз пара. Господин Ходко, не ждите приглашения, в самом деле! Что у вас за манеры, неужели вам мало взгляда?

– Дёма! Бессовестный! – она показывает ему за спиной кулак. Но Андрей Николаевич уже здесь. Ещё и подмигивает. Похоже, он уже успел приложиться к бокалу. Он крепко обхватывает её уверенной рукой – и всё исчезает, кроме танца. Ни ритма, ни тела, одно лишь дыханье, разлитое в мире, одно лишь движение вечной природы: качание моря и пена на гребнях, лучистое солнце на крыльях заката, кружиться бы вечно, сливаясь с потоком... А он улыбается – больше и больше, о чём он улыбается?

Внезапно Ксюша осознает, что музыка уже кончилась, и может быть, давно, они кружатся в полнейшей тишине, окружённые морем смеющихся глаз. Она пугается и останавливается, но тут Андрей подхватывает её на руки, вдруг целует – сумасшедший! – и несёт за кулисы, крикнув напоследок:

– Вот это я понимаю – танец! Всем привет!

Зал взрывается восторженным воплем, и ди-джей, сориентировавшись, срочно включает дискотечную музыку. А дикий Николаич толкает спиной дверь, выскальзывает в пустой коридор и, смеясь, несёт Ксюшу вниз по лестнице. И там, в холле, усаживает на подоконник.

Ксюша хочет сказать ему, что он сошёл с ума и надо меньше пить. Но не может. Хоть бы пришёл кто...

– Я очень тебя напугал? – спрашивает Андрей. – Прости, я совершенно не удержался. Это было что-то.

– Когда кончилась музыка? – тихо говорит Ксюша, закрывая лицо руками. Поскольку они в кружевных перчатках, выглядит это очень картинно, и она, испугавшись, тут же прячет руки в складках юбки.

– Представь себе, не знаю, – отвечает учитель, похоже, наслаждаясь её замешательством. – Ай да мы, а?

По лестнице цокают подковки. Это Лидгриг.

– Андрей Николаевич! Вы какой пример молодёжи подаёте? Просто срам! – ругается она, но не слишком сердито.

– Романтический пример! – бодро отвечает он. – А в чем, собственно, срам? По-моему, мы станцевали исключительно великолепно.

Ходко смотрит с таким невинным изумлением, что Лидгриг не находит что ответить. А Ксюша вообще готова провалиться куда подальше. Кстати, вот и люк в подвал под окном...

– В таком случае не буду нарушать вашу романтику, – говорит наконец директриса. – Только, Ксюша, вон у входа сидит твой бородатый дядя, могла бы и заметить. Что ему тут надо с таким рюкзачищем, я не знаю.

– Какой ещё дядя, нету у меня никаких бородатых… дядей, – удивляется Ксюша и хочет слезть с подоконника, но учитель стоит слишком вплотную, чтобы можно было его как-то миновать.

– Как нету? – обеспокоенно оглядывается директриса. – Он назвался дядей Илюшей. Говорит, из Сибири приехал.

Ксюша тихо ахает, неловко спрыгивает с подоконника, опершись на Андрея, и почти бежит вниз.

– Эй, Золушка, кому башмачок оставила? – смеётся вслед Николаич. Но ей всё равно. На подоконнике у входа, опираясь на высоченный рюкзак, как ни в чём не бывало сидит страшно бородатый... живой... настоящий...

Она останавливается.

– Шёл мимо, вижу: выпускной, – торопливо и как-то виновато начинает он. – Думаю, зайти – или лучше... не надо...

«Зайти – или лучше не надо»!!!

– Мне сказали, что вы оба сгорели, – перебивает она.

– Нет, сгорел дом, а я в госпиталь деда повёз... Ксюша, но ведь я об этом писал, заказными, и кто-то на квитках расписывался в получении!

Ксюша медленно качает головой, и он больше ничего не спрашивает. Только смотрит. Молчит и она.

Подходит учитель, опускается на колено с туфелькой в руках.

– Вашу ножку, Золушка... О чём плач? Так есть у вас дядя или нет? Надо бы успокоить Лидию Григорьевну – она там себе уже криминальную картину нарисовала без кисти и холста...

– Воскрес, – отвечает Ксюша, безучастно позволяя себя обуть. Всё как во сне, когда начинаешь просыпаться: как будто бывшее там, во сне, очень важно, но уже начинаешь понимать, что ничего из этого не важно, но что важно – ты ещё сам не понял, потому что не проснулся...

– Замечательно, – подытоживает Николаич, поднимаясь и разглядывая незнакомца. – А мы послезавтра классом в поход. Не хотите к нам инструктором... на общественных началах? Меня зовут Андрей, – и протягивает свою тонкую музыкальную ладонь.

– Илья, – отвечает он и осторожно пожимает эту ладонь своей рыжей от земли, ветра и солнца рукой. – Я не против... если только Ксюша не возразит.

Ладонь Андрея плавно выскальзывает из соприкосновения и танцевальным движением течёт вниз, блеснув запонкой белоснежного рукава, а Илюшина рука, задумчиво помедлив в воздухе, поднимается и коротко приземляется на верхний клапан рюкзака.

Ксюша молчит. А там, позади, ещё кто-то спускается по лестнице насмешливыми шагами, заполняя паузу. Это Волчанский-отец с бокалом.

– Я к вам, леди в белом,– он улыбается так, словно никого больше не видит. – Сегодня вы поразили меня в самое сердце... За удачную охоту, прелестная богиня Диана!* – поднимает бокал и пьёт. – Ба, никак на ваших прекрасных щёчках слёзы? Плакал как-то крокодил, что пичугу проглотил...

И он даже сам не знает, насколько он сейчас справедлив в этой неправде.

– Увезите меня домой, – внезапно просит Ксюша.

– Олл райт, нет проблем, – небрежно-свойски отвечает Волчанский, тут же вручает пустой бокал оторопевшему Андрею и пригласительно распахивает дверь. – Прошу?

– Где тебя найти? – спрашивает она у Ильи.

– Что? Найти? Там же. На Энгельса. Ксюша, я...

– Потом, всё потом, я позвоню. Андрей Николаевич! Извините меня, я слишком... не в себе.

Она отворачивается, утирается перчаткой совсем не по-дамски, бежит на улицу, забирается на заднее сиденье тёмно-синего «форда» и начинает рыдать, уже больше не сдерживаясь.

– Мда, – произносит Павлуша, поворачивая ключ зажигания. – Хм. Хм. Кто тебя обидел, уж не я ли?

Сквозь слёзы и всхлипывания она качает головой.

– Да уж, с тобой не соскучишься, – он высовывается в окно. – Николаич, кто мне ребёнка до слёз довёл? Нехорошо! Ну, ладно, не бери в голову, все женщины ревут время от времени...

– Послушайте, а вы не слишком пьяны, чтобы садиться за руль? – беспокойно спрашивает подошедший Андрей. – Слушайте, вы смотрите, вы мне за неё головой отвечаете... а не миллионами, слышите?

– С вишнёвой газировки не пьянеют, – усмехается Волчанский. – Не бойся, учитель, Павлуша своё дело знает... Ну-с, леди, поедемте в нумера!..

Глава 2. Купипродай

Пройдя через все нездоровые конкурсы, какие могли придумать только лицейские девушки во главе с Мари Панкратовой, Дёма с Коляном остались вдвоём. Мари уже цвела: в любом случае дамой сердца была бы она. А фантазия у неё уже иссякала, но тут кто-то предложил им смотреть на свою избранницу не дыша: кто дольше выдержит. Конечно же, выиграл Дёма. Потому что умел дышать незаметно. И голубой синтепоновый мишка достался ему, и он помпезно вручил его Мари, а Коляну в качестве утешительного приза достался один с нею танец. Пока они там скакали, Дёма ухитрился улизнуть на третий этаж, выбрался сквозь выбитую фанерку двери на пожарный выход, раскрыл окно и уселся там на подоконнике.

На небе уже проступали светлые точки, луны не было, и тощие фонари бросали сквозь мутные стёкла свои короткие лучи. И вовсю пищали-зудели комары. Школа вибрировала чем-то пронзительно лирическим, и ему стало грустно... Впрочем, это началось ещё раньше. Наверное, когда они вальсировали. Последний танец якобы неординарных. Кончились школьные годы чудесные, плывите, детки, во взрослую жизнь. Дёма насилу дождался этого дня: лицей ему смертельно надоел, потому что надо зарабатывать, а сидишь и над уроками горбишься, вальсы какие-то разучиваешь два года, чтобы станцевать-то потом один раз для галочки. Затяжной спектакль о жизни дружного «одиннадцатого великолепного» наконец-то увенчан занавесом. Штатные актёры точат в гримёрке лясы, а я, угрюмый одиночка, получил свой аттестат – и чао-чао!

А о ком же ты, так сказать, пускаешь свою скупую мужскую слезу?

Ни о ком, музыка такая.

Почему она ушла с выпускного? Всё так хорошо начиналось, прямо романтическое путешествие! Николаич расчувствовался, бери голыми руками за жабры. Самое время – а она, неординарная, безо всякого стеснения выловила папеньку и укатила с ним на «форде». Беспокоиться-то не о чем, Ксюша себя в обиду не даст... Просто сразу стало пусто. Пойти, что ли, тоже домой, выспаться по-хорошему. А может, отец что скажет. Впрочем, у него лучше не спрашивать.

Затрещала фанерка. Николаич. Милая картинка: учитель лезет в дыру на чёрную лестницу. Встал в проёме изящным силуэтом.

– Привет, Волчанский.

– Привет, Николаич.

– Тебя Мари изыскалась. Я подозревал, что ты тут, но не сказал.

– А ну её в тридесятое царство... Николаич, кто Ксюшу обидел?

– Никто её не обижал. К ней какой-то бородатый геолог приехал по имени дядя Илюша, которого она в погибшие записала. Какой уж тут ей выпускной! Не знаешь, что это за дядя Илюша?

– Первый раз слышу. Да даже если и слышал, запоминаю я, что ли, всех этих её альпинистов и геологов, мало ли их там лазит по скалам.

– Он инструктором с нами в поход пойдёт. С этим-то, Олегом, которого Ксюша нам на той неделе добыла, они, оказывается, знакомы. Да я не успел ничего толком расспросить, он ведь тоже расстроился, что она так расплакалась, и скоро ушёл. Меня вот другое беспокоит – чтоб её отец твой нормально до дому довёз.

Дёма пожимает плечами, уставившись за окно. Ничего нового там нет. Ходко тоже вспрыгивает на широкий подоконник, подбирает ноги, смеётся. Говорливость в нём ещё не иссякла.

– Меня Лидгриг отругала. Срам, говорит, какой вы пример подаёте...

– Правильно отругала, – отвечает Дёма. – Ксюшу – на сцене! Это ж не Мари, понимать надо!

– Не удержался, – улыбается учитель. – Почти век ждал, от самого Гумилёва.

– А, помню, весело было, – кивает Дёма.

Ксюша тогда вышла к доске рассказывать наизусть из Серебряного века, а Николаич был особенно озабочен заполнением журнала. Она же начала читать стихотворение «Неизвестность» – с большим выражением и элементами актёрской игры, что учителем всегда одобрялось, так что он журнал оставил, но продолжал постукивать по нему ручкой. Ксюша дошла до места, где говорится про фею, живущую в таинственном гроте: «Миг... и выйдет, атласные руки положит на плечи и совсем замирающим голосом вымолвит: ”Милый!”» – и всё это она возьми и проделай, так что Николаич от неожиданности уронил своё стило и широко раскрыл глаза. Но Ксюша отступила и лукаво-укоризненно завершила: «И поверить нельзя, что и здесь, как и всюду, всегдашний, бродит школьный учитель, томя прописною моралью». Буря хохота, а Дёма даже смеяться не мог, только восхищённо разглядывал Ксюшу: бесподобное хулиганство!

Но Николаич тоже не промах – отодвинул журнал, подпёр голову рукой и стал задумчиво-презадумчиво на Ксюшу смотреть, а потом принялся вдобавок барабанить пальцами по щеке. Класс начал помирать со смеху во второй раз, Дёма второй раз восхитился, открылась дверь, вошла Лидгриг и спросила, кто срывает урок.

«Наверное, я», – виновато сказала Ксюша.

«Нет, это я!» – вскочил Николаич.

Тогда Дёма крикнул: «Не верьте им, это всё Гумилёв виноват!»

«Заговор, – подытожила Лидгриг. – Продолжайте при мне».

Ходко прокашлялся и спросил, кто в состоянии продолжать. Вышел тогда Дёма. У него тоже был Гумилёв, затверженный тысячу раз. «И, тая в глазах злое торжество, женщина в углу слушала его»*...

...– Аполло-ончик! – разносится в коридоре игривый голосок Мари. – Ты где-е? Ау!

– Не понимаю я тебя, – тихо говорит Николаич. – Ты что же, не любишь её?

– Я? Вот ещё.

– А зачем мишку выигрывал?

– От скуки.

– Но ведь так нельзя, – расстраивается Николаич. – Она тебе верит, а ты?

– Кто верит, Панкратова верит? Кому, Волчанскому? Должен вас уведомить, здесь вы глубоко ошибаетесь.

– Волчанские, – вздыхает Николаич. – За что вы так людей не любите? Всё покупается, всё продаётся, жестокие расчётливые мальчики.

– А люди нас любят? – спрашивает Дёма. – Вот ты, Андрей Николаевич Ходко, лично ты любишь меня? Что ты ради меня сделать готов? Дверь придержать, когда я в неё пару стульев несу? Это и я могу. А на смерть ты за меня бесплатно пойдёшь, при том, что я даже исправиться не обещаю, пойдёшь? Не пойдёшь. И нечего лицемерить. И нечего требовать с меня эту самую любовь забесплатно.

– Смотри, так всю жизнь в одиночестве и останешься, как и твой отец, – отвечает учитель, спрыгивая-соскальзывая с окна.

– И прекрасно, – Дёма тут же подтягивает ноги и обстоятельно раскладывает их на весь подоконник. – Одиночество! А что вы мне взамен предложите? Двоеночество я и за деньги куплю. Единодушным двоедушием не интересуюсь. А в единение, ха-ха, – извини, не верю, не видел.

– Почему двоедушием? – начавший было спускаться Николаич оглядывается.

– А потому! Запираются двое в уютный кухонный раёк, и у них счастье, а кругом хоть трава не расти. Какому-нибудь Волчанскому хоть топись, а у них счастье!

– Ты чего? – Николаич быстро возвращается, тревожно встряхивает его за плечи. – Дёма!

Пристально смотрит в глаза и спрашивает:

– Ты её тоже любишь? Дёма?

– Дети вы дети, прости великодушно, – отвечает Дёма. – Не дождётесь, понятно?

– Купипродайка несчастный! – кричит Мари уже недовольно. – Ты где?

– Тута я! – кричит он в ответ. – Иду, дор-рогая!

И, тая в глазах злое торжество, женщина в углу слушала его. Ха-ха!

– Дёма, подожди. Я от твоих намёков с ума сойду. Вопрос к тебе очень серьёзный. Можешь ты мне раз в жизни честно и серьёзно ответить? Бесплатно?

– Ну, смотря какой вопрос, – останавливается Дёма. – Чего такое?

– Скажи мне, Дёма... Я за Ксюшу боюсь. Я не понимаю, как она могла попроситься... в машину к твоему отцу. Скажи мне, может этот беспринципный человек девушке что-то недоброе сделать или у него всё-таки есть остатки совести?

– Отец очень принципиальный человек, – усмехается Дёма. – Просто у него принципы на твои не похожи. А что такое недоброе? Положим, ты очаровал девушку, или мой отец очаровал девушку, или я – что здесь будет доброе, а что недоброе?.. Впрочем, насколько я понимаю, вопрос твой совсем не в добре и зле, а в том, полезет ли он к ней с поцелуями... как ты? Насильно – нет. А об остальном вопрос не ко мне. Извини, Мари ждёт, я пошёл.

Глава 3. Красные карлики

Любовь Шаповалову в городе знали. Когда на заре перестройки муж её Володя потерял работу, вырастил от расстройства животик и пребывал в унынии, а зарплаты медика на содержание семьи весьма не хватало, Люба решилась взять в руки вожжи и сама направила колесницу судьбы с проторённой колеи, не дожидаясь, пока дорога совсем раскиснет. И организовала кооперативную женскую консультацию. В то время история эта наделала некоторое количество шуму, но в общем дело пошло бойко, и скоро за кооперативом «Любонька» закрепилась добрая слава. Сама Люба относилась к пациенткам очень внимательно и с душой, так что её полюбили. Была она им и гинеколог, и психолог, и сексолог, и вторая мама, и всё на свете. Но сапожник, как известно, без сапог. Самые трудные и скрытные девчонки приходили к тёте Любе делиться сокровенным, а потом восклицали и плакали: «Почему же никто раньше нам этого не сказал, тогда бы всё было иначе!» А родная дочь слушать её – не хотела. Не понимала, не ценила. Вот и сейчас ей кажется, что приехать ночью домой на машине Павлуши Волчанского – это пустяк, не стоящий внимания. Ведь она-то ничего такого не подразумевает. Святая наивность! Люба уже считать устала, сколько женщин к ней после этого Павлуши обращаются, а Ксюше всё трын-трава, пока сама не расшибётся – не поверит.

– Ма, ма, ну оставь! Неужели мне лучше было идти пешком или ловить такси с чужим дядькой? Мне надо было попасть домой, я сделала это как можно благоразумней. Он не первый раз меня подвозит, неужели ты думаешь, что я совсем не в состоянии разобраться, как ко мне человек относится?

– Ребёнок ты ребёнок, горе моё. Что за необходимость внезапно удирать с выпускного? Кто тебя обидел?

– Никто, я сама себя обидела... не хочу говорить, не спрашивай! – она запирается в ванной, шумно пускает воду и, кажется, всхлипывает. Потом щёлкают ножницы. Неужели стрижётся?! Ну ладно, пускай – коротко ей будет даже лучше, когда с умением постричь; через пару дней успокоится – подровняем...

Люба заваривает мятный чай с валерианой, ставит на стол печенье. Теперь уж не поспишь. Наконец Ксюша выходит из ванной – в походном костюме и с куцей головой.

– Ксюша. Подстриглась? Ну и хорошо, как раз к лету голова дышать будет... Пойдём чаю попьём. Расскажи, как станцевали? Ноги тебе этот увалень не отдавил?

– Он не увалень, он самбист и прекрасно собой владеет... Станцевали и станцевали.

– Держи, с малиновой начинкой, свежие... Как зрители – хлопали? Или, наверное, свистели от большого ума? Вальсы-то сейчас не в моде, – осторожно говорит Люба, гадая о том, что за горькие горести постигли эту юную деву.

– Хлопали, свистели, орали «бис», – устало сообщает Ксюша. – Особенно когда он поцеловал меня и унёс.

– Кто, Волчанский? – пугается Люба.

– Ну вот ещё, при чём тут Волчанский. Андрей!

– Андрей!.. И куда это он тебя унёс?

– Какая разница, куда. В коридор. Он был немного пьян. Но тут, к счастью, пришла Лидгриг и вызволила меня. И скоро я домой поехала. Пусть сначала протрезвеет... Ох, мама, нехорошо, знаешь, я всё ужасно вру, вовсе он никакой не пьяный был, так, наверное, хлебнул для смелости, он и не пьёт вовсе, и вообще он ни в чём не виноват, он замечательный. Плохая – я, поэтому и уехала, поэтому и как раз с Павлушей... да, да, поэтому...

– Что ты такое несёшь, Ксюша? Почему ты плохая, в чём дело?

– Зачем я дала человеку в меня влюбиться? Зачем дала поцеловать? Зачем, зачем? Он думает, я хорошая! Он думает, я его люблю!

– Ну, приехали! Это уж не только он думает. Ты только про него и говоришь дома, сплошной Андрей Николаич. Как же ещё любят-то?

– Молча, – сурово отвечает Ксюша. – Любят молча. Сквозь всю жизнь молча. Понимаешь? И наедине. И никто ничего не знает. А я... Почему ты не понимаешь? Павлуша понимает. Он мне так и сказал, подняв бокал: «Пью за удачную охоту, прелестная Диана».

– Слушай больше эту свинью! – возмущается Люба. – Конечно, ты завоевала своего учителя, но разве это плохо? Да об этом поэты во все века стихи пишут!..

– Мам, прости. Мне плохо. Я болтаю сама не знаю что. Я ничего не знаю... Не спрашивай. Я наговорю, потом жалеть буду.

Дочь сворачивается на табурете в комок, окунает нос в чашку и пьёт, пьёт чай, трясёт головой, отгоняя слезы. Так и есть, всё этот негодяй Павлуша, сам циник, и всех в цинизме упрекает, и Ксюша со своим самоедством тут же навоображала сама не знает что! Надо было самим идти на выпускной, зачем Люба послушалась Вовку?

– Я люблю Андррея, – тихо рычит дочь, – люблю, всё равно люблю, хоть вы меня разорвите, хоть... хоть что! Я правда его люблю... мама! Что же мне делать? Я никогда не думала, что он откликнется, вот в чем ужас... Мама, я думала, что я его последний день вижу и что, когда мы расстанемся, это пройдёт... Что мне делать?

– Замуж выходить, – смеётся Люба.

– Какой замуж? Ну какой такой замуж? Мне – замуж! За него! Ты посмотри, какой он положительный, какой он первоклассный семьянин, какой он идеальный папа, какой он ласковый, какой он весёлый... разве мне можно за такого замуж, как ты не понимаешь!

– А за какого же тебе можно? – изумляется Люба. – Ксюша, только такой с тобою и справится. Ты за последние два года изменилась совершенно, в самую лучшую сторону. Ты стала добрей и мягче, в тебе женщина проснулась, ты наконец поняла, что такое семья, такой мир дома воцарился, что и отпускать-то тебя жалко... Может, вы у нас жить будете?

– Нет, нет, нет... ах, мама, мне уж лучше... за Павлушу, чем за Андрея!

– Ну лучше, так выходи за Павлушу, – кивает Люба. – Через две недели опять свободна будешь. Правда, хорошо? Главное, ещё и денег даст. По моим подсчётам, сейчас он здоров – по крайней мере, от предыдущей заразы он вылечился в феврале... А если и болен, невелика беда: он своим дамам денег на излечение не экономит. Благородный, так его растак! Потом можешь по наследству к Купипродаю перейти. Тоже неплохая партия. А потом я ещё нескольких ловеласов по городу знаю, так поделюсь адресами, ходи, пожалуйста, с одного на другой.

– Ну, всё, – чётко командует вдруг Ксюша самой себе, слегка стукнув чашкой по столу. – Прекрати истерику. Распоясалась!

Что истерика – это точно. Дочь идёт в ванную, влезает в неё прямо в одежде и льёт на себя ледяную воду. Встряхивается и идёт в комнату, не забыв затереть за собой следы. Заперлась. Давно она такой не была. С тех самых пор, которые и вспоминать тяжело...

Они упустили её. Просто однажды упустили. За всей этой экономикой-политикой не заметили, как выпустили вожжи из рук. Ксюша с детства была вреднющей, но поначалу Люба всё же держала её в ежовых рукавицах. Покупала пачками книги про детские неврозы, причём ещё приходилось их прятать, а то ведь дитё прочтёт и ходит царём: «А вы меня воспитываете неправильно, в книге-то вон как написано!» Но – со скандалами, с уговорами, с ремнём и чем угодно ещё – всё-таки Люба всегда одерживала победу. А классе во втором Ксюша побывала в пионерлагере и подцепила там престранного вожатого Илюшу Рябинина. Записалась потом к нему в турклуб, их с Вовкой тоже на природу вытянула, как в старые добрые времена. Причём Люба слишком поздно догадалась, что Илюша этот для дочери не просто кумир-супербой, которому нипочём ветра, грозы, скалы и ночные костры, а кое что похуже. Они слишком тщательно всё скрывали! В тот день, когда Ксюша выбросила свой рюкзак и убежала за полотно, электричка была последняя, да и вообще казалось, почему бы не оставить дочку на природе, а самим хоть немного побыть вдвоём... Люба тогда уступила, а надо было пожертвовать работой ради спасения дочери. А потом было уже поздно, потому что Ксюша поняла, что одерживать вот такие «победы» – возможно.

Когда в следующую пятницу Люба поехала туда последним поездом и за полночь добралась до стоянки... что она передумала в этот миг – как только не поседела. Лежали у костра в одном спальнике, ворковали, он снизу, она сверху... Люба, конечно, тут же бросилась, вытряхнула дочь из мешка – идём на станцию, и немедленно, ночь или не ночь, всё равно, – Рябинина по щекам отхлестала, сколько успела, пока он там в застёжках путался... Потом вылез и ещё говорить что-то смеет: вы, мол, не правы. У дочери, конечно, истерика, давай визжать на все горы, что если её в чём-то подозревают, так уж она позаботится, чтоб её не зря подозревали. Но Илюша сказал ей тихо-тихо: «Прекрати». И она, что невообразимо, прекратила тут же, и собрала рюкзак, и готова была идти. Тут вылез из палатки Олег, начал успокаивать: они-де звёздное небо изучают, и это долго, а у Ксюши спальник не такой тёплый, – пытался Любу саму в этот спальник упаковать...

В общем, остались-таки в лагере с благоразумным решением уехать завтра поутру, а не пробираться ночью через лес. Легли, Люба сделала вид, что спит, через час они давай шептаться через её голову. «Она меня оскорбила, и я не собираюсь этого терпеть, я буду писать в ООН. Там наверняка есть какой-нибудь комитет по защите прав ребёнка». – «Не надо, букашка, твоя мама часто сталкивается с озабоченными людьми, вот и думает, что все такие. Прости её, она испугалась. И не надо бунтовать, всё равно я уезжаю». – «При чем тут ты? Неужели ты не понимаешь, что это принципиально, что человеческое достоинство – это не возрастная категория?»

Вот так говорило её одиннадцатилетнее чадо. Вовкина выучка, Илюшина добавочка...

Люба назавтра извинилась перед ней. За оскорбление человеческого достоинства. Зато за всё остальное всыпала парашютной стропой по полной программе. Но скандала с отлучением Илюши от семьи не стала устраивать, раз он уезжает. Но, пожалуй, тоже зря. Потому что пошли косяками письма. Впрочем, безобидные такие письма: про эклиптику, про красных карликов*, с описанием таёжных красот и обозрением новых научных открытий, с изречениями мудрого деда... Безобидные, особенно если не догадываться, что красные карлики – это они с Вовкой! «Букашка, мир не исчерпывается красными карликами. Их время строго ограничено. Они уйдут. Зато придёт время взрыва сверхновых, понимаешь?»

Когда Люба уловила стратегию этого подрывателя, она просто стала прятать письма. И почтовым работникам ситуацию объяснила, благо сама Ксюша всё время в один и тот же центральный ящик на главпочтамте свои письма сбрасывала. А там заодно и переезд наметился. Новым жильцам объяснила: придут ещё письма – непременно выбрасывать.

Ксюша, конечно, встревожилась. И конечно, собралась пешком в Хабаровский край. Вовка предлагал её запирать, но это бы не прошло; Люба сделала иначе – ведь была зима. Идеологу Вовке велела попрятать всю одежду и сурово сказать Ксюше: «Иди, герой Ломоносов*, если твоё намерение сильно, то тебя это не остановит, а так и выступать нечего». А сама Люба, как бы тайком от отца, выдала дочери в помощь толстую тетрадь с инструкциями: куда обращаться после изнасилования, чем лечить холеру и дифтерию и прочие заболевания, которые можно подхватить на вокзалах. Не поленилась и картинки пострашнее отксерокопировать и приклеить: вот одно заболевание, вот другое. Рисковали, конечно. По ночам не спали по очереди, ещё и всю дорожную милицию на всякий случай предупредили. Ксюшка повыла-повыла, но осталась. Так был впервые взят реванш после того похода.

После этого Ксюша резко стала смирнее. Писала песни про этого Илюшу, конечно, но это уже ерунда, когда одержана главная победа. А потом ушло-позабылось, появился Андрей Ходко, славный парень, хороший, с любым общий язык найдёт. Ксюшка ему подражать начала, даже иногда обниматься с матерью в моду взяла при всяких расставаниях, а то ведь раньше не подойди – чуть ли не укусит. Славный Андрюша, на родительских собраниях посмотрит на них ласковыми смеющимися глазами, скажет: «Ксюша учится хорошо», Вовка потом подмигивать ему стал, а тот в ответ только чуть плечом пожимает. А тут на тебе: поцеловал – убежала, вот уж горе так горе, что ей там в голову взбрело? Павлуша ещё этот притесался.

Ну ничего, послезавтра с утра все они едут в поход... Можно бы даже позвонить Андрею и сказать, чтоб он в случае чего не тормозил на поворотах, потому что все эти её психозы – очевидно, на гормональной почве. На какой же ещё: вон и лицо у неё в последний год что-то округлилось, и ножки слегка потолстели, не так чтобы сильно, но уже непорядок. Рано дочка созрела, слишком многие вокруг неё вертелись: и эклиптик этот таёжный, и сыночек Павлушин, и сам Павлуша, как вот теперь оказывается, «не раз её подвозил»!.. «Уж замуж невтерпёж»... Да, стоит ему позвонить...

Люба вышла из полудрёмы и сообразила, что про телефон она подумала потому, что он тихонько затрещал. Кому Ксюша звонит в три часа ночи? В школу, что ли? Но щёлк – трубка уже положена на рычажки.

Ксюша шлёпает босыми ногами, заглядывает в кухню.

– Мам, ты ещё не спишь? Завтра я буду ночевать не дома, ладно? От нас далеко до вокзала, а электричка в шесть идёт, не хочу я в полумраке одна по улицам шагать. Бедная моя мама, не спит из-за меня... Не волнуйся, у меня всё будет нормально.

– И где же ты будешь ночевать? – осторожно спрашивает Люба. Дочь слегка краснеет, потом делает театрально-заговорщическое лицо:

– У мужчины! Представляешь?

– Ну, надеюсь, не у Павлуши? – в том же духе отвечает на это Люба. Дочь смеётся, отвечает:

– Да уж ясно-понятно! – однако отводит глаза.

– Ясно ей и понятно, – ворчит Люба. – Что тебе ясно? Не забудь таблетки в аптечке взять, какие полагается. А ещё лучше – резинки. Ты всё помнишь, что я тебе рассказывала?

Но Ксюша уже подозрительно беспечно танцует вокруг неё, убирает со стола.

– Иди спать, мамочка. У меня всё будет хорошо.

Можно подумать, мамочка теперь сможет заснуть. Дети, дети!