Где кончается карта

Глава 1. Выбор у костра

Вечерело. Солнце клонилось к морю, жара стихала. Чайки с визгом резали воздух над валами, выхватывали из воды рыбёшек и, дерясь и крича, уносились прочь.

Лето перевалило за середину, макушка миновала.

Почти горячий южный ветер, с полуденных морей, из Греччины, гнал к берегу волну. Та с гулом накатывала на песок и, шипя, откатывалась, унося белопенные клочья.

— Никак бурю нагонит этот ветер. Успели всё ж наловить корзину.

Говорил молоденький паренёк с копной светлых волос. Полуголый, в серых, до колен, изношенных портах с дырами и бахромой. Высокий, тощий, жилистый: кости ещё не оформившегося скелета выпирали под загорелой до черноты кожей. Синие глаза светились довольством, усталостью и голодом. Его звали Мирша.

Приятель Мирши, широкоплечий темноволосый паренёк, не ответил. Лишь кивнул и продолжил возиться с латаной-перелатанной сетью, которой они таскали рыбу вторую половину дня. Лицо у него было хмурое, немногословное; густые брови прикрывали карие глаза, смотревшие на мир недоверчиво и настороженно. Длинные, непропорционально мощные руки заканчивались увесистыми кулаками. За них-то и прозвали его Пястуком. Ещё в детстве он так ловко ими пользовался, что даже старшие парубки не решались его задирать.

Широкоплечий и очень сильный, он при этом не был злобным. С Миршей сдружился давно, и теперь они жили в одной землянке на окраине их деревушки. Та стала маленькой и беспомощной после прошлогоднего набега болгарской орды; ходили разговоры о переселении к соседям, ближе к Славуте, что широко разливался в день быстрой ходьбы на заход.

— Придётся нам, Пястук, повременить с рыбкой. В такую волну не половишь.

— Угу, — буркнул тот, не глядя.

— Что «угу»? А жрать что? С огорода сейчас много не возьмёшь.

— Не впервые, перетерпим. Боги помогут, как прежде.

— А что в жертву им принесём? Без жертвы и боги не глядят на наши мольбы.

— Рыбу пожертвуем, — тихо отозвался Пястук.

— Гляди-ка! Загон чей-то шагает на заход! — воскликнул Мирша, указывая на невысокий гребень береговой гряды, тянувшейся вдоль моря.

Сотня воев с несколькими повозками на больших деревянных колёсах медленно двигалась растянутой толпой. Большинство шли пешком, десятка два скакали на конях.

— Готы, по-моему, собрались за добычей, — молвил Пястук.

— Откуда знаешь?

— Повозки готские. Видел такие.

— Остановились! Всадники к нам мчат. И спрятаться негде! — вскрикнул Мирша.

— Что с нас взять? Стой спокойно. Может, спросить чего хотят.

Подскакали два всадника, осадили потных коней и молча осмотрели ребят. Старший заговорил на ломаном антском:

— Ручей, — указал на заход, — есть?

Ребята переглянулись. Ответил Мирша:

— Почти пересох. Стадиях в трёхстах туда, — махнул в сторону заходящего солнца. — Вы готы?

— Гот, гот, — заторопился старший, потом затараторил по-своему. — Рыб, рыб? — показал на корзину, прикрытую вялой травой.

Ребята неохотно кивнули, опасаясь, что улов уплывёт из рук.

Готы перекинулись словами, поглядывая на ожидавший загон.

— Мой купить рыб, — сказал старший, лет тридцати, со светлой бородкой и серыми глазами. — Тащить к готам! — махнул на толпу.

— Что дадите взамен? — спросил Мирша.

Старший снова переговорил со своим и сказал:

— Мука, понимаешь? Пшено, понимаешь?

— Согласимся? — вымолвил Мирша.

Пястук пожал плечами, оставляя решение другу.

— Не обманете? — обернулся Мирша к готам.

— Не, не! — ответил старший и воздел руки к небу. Осенил себя крестом. Ребята с испугом переглянулись, но кивнули, предвкушая забытый вкус хлеба. Пястук взвалил на плечо скатанную сеть.

— Берись. Пошли к готам, — сказал он, ухватив ручку корзины.

Три сотни локтей от берега моря до загона прошли без помех. Младший гот, парень лет семнадцати, взял у них скатку сети, улыбнулся безусым лицом, оскалив ровные молодые зубы.

Старший переговорил с вождём, пожилым готом лет пятидесяти, указывая на садящееся солнце: ребята догадались, что речь о ручье.

— Вы из соседнего селения, молодцы? — на сносном антском спросил вождь.

— Оно там, — махнул на восход Мирша, — шагов триста с небольшим, на косе. Видно его, гот.

— Меня зовут Амальрик, парень, — он наклонился к корзине, рассматривая улов. — Вам отсыпят муки и пшена, как обещали. И сала немного получите. Хотите — потрапезничайте с нами у ручья. Он близко?

— Совсем близко, Амальрик, — охотно ответил Мирша. — Мы согласны. Это мой друг Пястук, а меня зовут Мирша.

— А это мой сын Герд, — кивнул вождь на юного воя, ещё не слезшего с коня.

Ребята переглянулись, улыбнулись. Герд что-то сказал отцу. Тот нехотя перевёл:

— Сын предлагает тебе, Мирша, доехать до ручья на его коне. Садись.

Радостную улыбку Мирша не утаил, стрельнул весёлыми глазами на Герда.

— Боги воздадут тебе, Герд, за доброту.

— Мы в богов не верим, — сурово ответил Амальрик. — У нас один Бог, единый. Мы почитаем Христа как Сына Божьего и проповедника Ария, чьё учение приняли.

Возражать было ни к чему. Мирша неловко взобрался в седло. Конь недоверчиво косил глазом, но не взбрыкнул: весь день плёлся под палящими лучами Ярилы.

Корзину с рыбой положили на телегу, и со скрипом отряд тронулся к ручью. Солнце уже пряталось за линией горизонта. Ветер к вечеру не стихал, предвещая усиление.

Небольшую отару овец отогнали в низинку у ручья, где трава стояла свежая. Готы развели костры, резали овец, и воздух наполнился ароматом мяса, жарящегося на угольях. Запах щекотал изголодавшиеся ноздри ребят: такого они давно не ели и теперь сглатывали слюну.

В общинном котле кипела вода. Туда бросали наскоро пойманную мелкую рыбу, сдабривали травами и луком; запахи ухи смешивались с духом жаркого.

Приступили к трапезе лишь в темноте.

Амальрик позвал ребят к своему костру, присматривался к ним, особенно к Мирше. Когда первый голод отступил, спросил:

— Мирша, ты мне сильно напоминаешь одного знакомого анта. Есть у тебя тут родичи?

— Уже нет, вождь. Все загинули прошлой осенью.

— Что случилось?

— Залетели болгары и почти всех порешили. Остальных увели в полон. Человек двадцать осталось после набега. И мы с Пястуком...

— Значит, болгары и сюда добрались. Прежде не случалось.

— Слышали, что приближаются, но не ждали так скоро, — вздохнул Мирша. — Теперь, видать, чаще набегать станут.

— Это уж точно, — сказал Амальрик и задумался.

У костров готы молчали, лениво обсасывали сахарные косточки, бросали их в огонь и глядели, как те чадно загораются.

— Как вы теперь живёте? — продолжил вождь. — Голодно?

— И не говори, княже, — сокрушённо отозвался Мирша.

— Всё ж ты сильно напоминаешь мне одного анта, — упрямо повторил Амальрик. — Как же звали? Длинный, худой, жилистый. Мы с ним много дней пролежали с ранами после сечи с болгарами на морском берегу. Там ещё речка была небольшая. Ага! Вспомнил! Клыг. Давно было — запамятовал.

— У меня был дядька с таким именем. Да несколько зим назад забрал его Симаргл в подземное царство.

— Так, может, он и есть.

— Может, княже. Он много рассказывал нам про сечи и походы.

— И ты на него похож?

— Говорили. Да я уж не помню, — Мирша обернулся к Пястуку: — Похож ли я на дядьку Клыга?

— Похож, — кивнул Пястук. — Даже насмехались: мол, он тебе отец.

— Выходит, не зря вспомнил, — сказал Амальрик. — Твой дядька спас мне жизнь в той сече. Потом мы сдружились. Я почти два года жил в вашем селении, пока не отлёг. Потому вашу речь помню. И часто с вашим народом надобно было общаться. Так что рассчитывай на меня, Мирша. Я в долгу.

— Спаси тебя Бог, княже. Пусть злой дух Морены обходит тебя.

Помолчали. Мирша переглянулся с другом: тот, вспотев от обильной трапезы, благодушно щурился на огонь.

Лагерь затихал. Коней увели на пастбище, сторожа рассосались по дозорам, костры меркли. Было тепло и сухо. Усиливающийся морской ветер доносил солоноватый запах водорослей и шум прибоя.

— Знаешь, Мирша, что хочу тебе поведать?

— Скажи, княже.

— Айда с нами в поход. Что тебе тут сидеть да голодать? Семью не заведёшь, да и опасно становится.

— Куда идёте, княже? По добычу?

— И это тоже. Главное — помочь нашим родовичам в войне с ромеями.

— У вас родовичи в Греччине?

— Дальше, — улыбнулся глазами Амальрик. — В Италии. Я там бывал.

Слова его прозвучали странно для мальчишки: в них слышалось и мечтание, и затаённая тоска.

— И сколько дней туда пути, княже? — нерешительно спросил Мирша.

— Далеко, парень. Так далеко, что и считать трудно. Полгода может пройти, покуда доберёмся.

— Не для нас, княже. Я не один, да и уходить в такую даль страшно. И не с чем. Даже портов путных нет — одна роба, вся в дырах.

— Потому и зову. Италия богата, а мои родовичи щедры. Вернёшься с двумя конями под седлом и повозкой добра. Вот тогда и семью заведёшь, детей...

— Так мы не вои. Нас и болгары секли толпами. А ромеи — люди в железе. Что у нас?

— То не твоя забота. Зброи у меня хватит и на вас. Коней добудете, а там и добро потечёт в руки — успевай хватать.

Мирша вопросительно глянул на Пястука, но тот ковырял в угольях прутиком и делал вид, что не видит.

— Боязно, княже. Мне едва пятнадцать зим. Ему, — кивок на Пястука, — на год больше; силён, как бык, а я...

— Похож на своего родича — мясо нарастёт. Клыг силён был, и ты возмужаешь. Воинскому делу научим. С Гердом вместе быстро освоите. Ну, решайтесь. Что тут ждать? Пока всех вас в полон не уведут? Или на новом месте легко устроиться?

Наваливалась сонливость. Герд уже посапывал на конской попоне, уложив рядом меч без ножен.

Мирша всё поглядывал на друга, тот прятал глаза, будто поручая Мирше решать и за себя.

— Пора спать, — сказал Амальрик. — А ты решай. Вернёшься богатым — разве это не заманчиво? Что ты тут нашёл? Нищету да полон. Я предлагаю дело, достойное мужа.

— Ладно, княже! — махнул рукой Мирша и посмотрел на друга. — Пусть будет по-твоему. Принимай в загон. И спать. И правда, что мы тут теряем?

Амальрик довольно протянул руку. Они крепко пожали друг друга. Вождь хлопнул мальчишку по спине тяжёлой ладонью:

— Спасибо за доверие. Не пожалеешь. Италия — красивая, богатая земля. Успех тебя ждёт.

— Попрощаться бы с сельчанами, — неуверенно сказал Мирша.

— Чего прощаться? Завтра рано вставать: к ночи бы добраться до Данапра. Вы зовёте его Славутой?

— Так, княже. Нелегко будет. Поспешать надо.

— Потому и устраивайтесь спать. Вон рядно возьмите. Ночь тёплая; от ветра — за телегой укройтесь.

Мирша с Пястуком ушли искать затишок.

— Что это ты за меня решил? — буркнул Пястук.

— Ты молчал, а я тебя глазами спрашивал. И верно князь говорит. Что нам тут ждать? А так — удачу за хвост ухватим. Вождь поможет — уже немало.

Пястук промолчал. По недовольному сопению Мирша понял: друг сердит, но назад в деревню не идёт. Устроились под телегой, с трудом укрылись рядном.

Мирша долго не мог уснуть. Мысли роились. Порой хотелось встать, тихо увезти Пястука домой, но что-то удерживало. Он лежал неподвижно, вслушиваясь в далёкий шум ветра и волн.

Едва посерело, лагерь зашевелился. Люди наскоро завтракали вчерашним ужином и собирались в дорогу.

— Мирша, — позвал Амальрик. — Держись возле вот этой повозки, — показал на телегу с горой скарба под ветхой попоной. — Сейчас трогаемся.

Дозорные ускакали вперёд и по правую руку, высматривать опасности. Караван потянулся на заход по выжженной степи с редкими кустами. Солнце поднялось, когда толпа прошла уже порядочно. Ветер холодил лица, неся из моря особые запахи. Валы ломались белыми гребнями и с яростью грызли пологий берег, ворочая песок и гальку.

Друзья молча шагали босыми ногами по жухлой пыли. Мысли будоражили головы и воображение. Пястук всё ещё сердился на Миршу, молчаливый от природы, и теперь был погружён в тревожные думы. Что ждёт их в неведомых краях?

Вспоминались рассказы стариков о походах в Греччину, в Таврику. Образы всплывали и таяли, тревожа своей неопределённостью. Приключений он никогда особо не жаждал. Зато Мирша слушал стариковские повести, затаив дыхание, особенно о походах на ромеев. И вот они вдвоём идут именно туда. Пястуку было горько от мысли, что исполняется хотение друга, а он сам, будто овца, следует за вожаком, хоть в обычной жизни именно он задавал им путь.

Смутное предчувствие щемило грудь. Казалось, это предприятие не сулит добра. И всё же сидя здесь, тоже мало чего ждёшь. Но тут была их жизнь, привычные обряды и законы.

Подъехал Герд, бойко заговорил с Миршей. Тот, ничего не понимая, пожимал плечами. Герд рассмеялся, развернул коня и ускакал к голове колонны, оглядываясь, улыбаясь и выкрикивая непонятные слова.

— Так и не понял, чего хотел? — спросил Пястук.

— Пойди разбери. Лопочет по-своему.

— Придётся потрудиться, чтобы понимать их речь. Я за утро уже несколько слов запомнил.

— И когда успел?! Я ничего не понимаю.

— Раз уж увязались, деваться некуда: овладеть их речью надо.

— Трудное дело. И неохота.

— Гляди, Герд вертается. С тем готом, что говорил с нами на берегу.

Подскакал Герд, таща в поводу запасного коня под седлом.

— Мирша, — сказал старший, — Герд дать конь... ехать... — он поискал слово, махнул вправо: — Дозор. Понимаешь?

— Понимаю! Поехали!

Мирша озорно глянул на друга, вскочил на заплясавшего коня, поймал ногами стремена. Улыбка довольства не сходила с его губ. Они гикнули и помчались в степь, поднимая облачко пыли.

Пястук равнодушно проводил их взглядом. Нашёл место на телеге, сел, свесил ноги и снова ушёл в тревожные думы.

Дозор вернулся к концу короткого отдыха и скудного обеда. Пястук, впрочем, был доволен: нечасто ему доставалась целая рыба с лепёшкой и холодным куском мяса.

— Мы видели наше селение, — кричал Мирша, улыбаясь, — но не доехали, вернулись!

— Перекуси, а то не достанется.

— Успеется. Дай попить. Знаешь, как тянуло в деревню? Да не решились. Мало ли что.

— Тогда и говорить нечего. Пей, — подал ковшик тёплой воды.

Когда загон снова растянулся по дороге, подъехал вождь.

— Как дела, Мирша?

— Никаких, княже, — весело ответил тот.

— Будут. Вижу, конь у тебя. Подарок от моего сына. И выбери себе с другом по секире. Пора к воинству причислять. Время неспокойное, умение нужно. Старайтесь помаленьку. А конь пока на двоих. Овладевайте оба. Как думаешь, до Данапра к вечеру дойдём?

— Если поспешим, княже. Овцы сильно задерживают.

— Поспешим. Успеем.

И вознице:

— А ты, Гедон, подучи ребят управляться с конём. Смышлёные.

Готы погнали овец быстрее, слабых посадили в седло или на телеги.

— Как тебе вождь? — спросил Мирша.

— Поглядим. Пока дурного не скажу, — ответил Пястук.

— И я так. А Герд — весёлый. И конь у него отменный. Не то, что этот. Садись, проедешь, а то ноги собьёшь.

Пястук, делая вид, что без охоты, взобрался в седло, разобрал поводья, гикнул и затрусил к морю. Мирша смотрел, как друг скачет по отхлынувшим волнам в каскадах брызг, и на душе легчало. Он зашептал молитву к Позвизду, богу ветра и погоды.

С завистью увидел, как Пястук погнал упиравшегося коня в воду. Волна накрыла их с головой; конь шарахался, взбрыкивал, бил ногами и, наконец, вырвался на берег, блестя мокрой шкурой.

Довольно усмехаясь, Пястук рысью подкатил к телеге:

— Видел? Едва не сбросил меня твой конь. Испугался волны. Зато теперь остынет от жары. Попробуешь?

— Ещё бы!

Теперь Мирша ускакал вперёд, чтобы не отстать от загона. Берег отходил от дороги, но конь быстро домчал его. В воду он не хотел: ржал, брыкался, пятился от накатывающих валов. Мирша привязал повод за клок жёсткой травы и, не раздеваясь, нырнул головой в волну, вынырнул уже далеко, в провале между гребнями. Долго боролся, отфыркивался от пены, потом быстро поплыл к берегу, торопясь уйти от наката сзади. Волна накрыла, закрутила, швырнула о шуршащую гальку. Он вынырнул, глотнул воздуха, двинулся дальше. Утомлённый и немного оглушённый, выбрался, распутал повод и погнал коня за караваном.

Рубаха сохла на ветру, и у повозки почти высохла.

— Ух и волна. Едва выбрался!

— Не прыгай в море при таком накате, — буркнул Пястук. — Побить могло, если не хуже.

— Ничего. Меня Водяной бережёт. Старец Сновид сказывал. Зато охолонул, и коню тоже.

Друзья шагали рядом с телегой, глотали пыль, глядели по сторонам, вспоминали своих и не очень тревожились о том, что никого не предупредили о решении уйти с готами в даль.

Ветер не унимался. Трепал одежду и попоны, поднимал пыль, гнал её в степь. Морская влага немного освежала жар, но мало. Всем хотелось пить, готы не останавливались: спешили к реке. Лошади, чуя воду, сами тянули.

— Гляди, — сказал Мирша, — готы зашевелились. Реку кони почуяли. Ты ведь ходил сюда с отцом. Большая?

— Страх какая. Берега и не видать. Как море, только вода питьевая.

— А ветер солёной не нагонит?

— Нагонит, бывает. Да там длинная коса. За ней всегда пресная. Скотина чует, потому и поспешает.

— А как переправляться? Через такую ширь?

— Не знаю. Может, на лодках. А повозки и кони как?

— Ладно, скоро узнаем. До косы дойти надо. Далеко?

— Не ведаю. Думаю, за день можно до конца. Говорили, там есть деревня наших.

— Погостить бы у них, — мечтательно сказал Мирша.

— Видно будет, — отозвался Пястук.

Солнце садилось в бурные воды отдалившегося моря. Его шум давно пропал, лишь тонкий запах ещё держался в воздухе.

Люди спешили к месту ночлега. Уже поблёскивали воды лимана — речного залива. Караван вступил на косу. Здесь хватало влаги от реки; хоть песок похрустывал под ногами, трава и кустарник приносили свежесть и отдых.

Раздались голоса начальников; люди остановились, засуетились: ставить лагерь, собирать дрова, резать овец, рассёдлывать коней и пускать их к воде.

— Ух и хорошо здесь, — выдохнул Мирша, повалился на прохладную траву, раскинув руки. — Поскорее бы поесть и спать. Устал.

В котлах булькала пшённая каша, жарилось мясо, на углях пеклись простые лепёшки. Отдых обещал быть отменным.

Глава 2. Греччины

С утра вождь не позволил нежиться. Караван торопливо собрался и по росе заспешил дальше на заход, где рассчитывали в тамошнем селении раздобыть лодки и плоты для перехода на правый берег Данапра.

Ветер не утихал, и, когда путь приближался к морю, слышался грохот череды валов, набрасывающихся на песчаный берег. Коса обильно заросла сочной травой, кустарником и редкими деревьями с пышными кронами. Такой изнуряющей жары здесь не чувствовалось, и караван довольно быстро продвигался вперёд.

— Пястук, ты не помнишь, далеко ли до конца косы? — уже не впервой спрашивал Мирша.

Ему всё порывалось пустить коня в галоп и поскорее добраться до оконечности. Страх перед князем сдерживал его, это томило непоседливого мальчишку, и он на ходу вертел секирой, отрабатывая приём, показанный ему молчаливым возничим.

— Дай теперь и мне поработать с этой железякой, — требовательно сказал Пястук и бесцеремонно отобрал секиру. — Отдохни малость. Вишь, как умаялся, весь потом облился.

— Искупаться бы сейчас в реке! Что-то пока её не видать. Где же она?

— Коса широкая, а мы идём ближе к морю. До реки полдня можно идти.

Мирша пожал плечами, но спорить не стал и молча посматривал, как у друга ловко выходят приёмы с секирой.

— Пястук, признайся, с готами интереснее, а?

— Что ещё нас ждёт дальше, — неопределённо ответил Пястук.

— Зато теперь хорошо! Мясо едим, хлеб, кашу. Дойдём — и сетью рыбу половим. Время найдём.

Пястук не ответил, только тяжело дышал, вращая секиру, имитируя удары и отражая несуществующее нападение.

Показалась крохотная деревенька. С десяток полуземлянок, крытых камышом, ютились на возвышенности в пять локтей. Убогие огороды и крохотные участки под рожь и просо едва могли прокормить жителей. Приходилось выходить к морю или на долблёнках ловить рыбу. Она и сейчас сушилась на прутах ракиты и орешника — в роях мух.

Амальрик распорядился дальше не идти.

— Здесь полдня отдыха. Располагайтесь. Местных не трогать! Не стоит раздражать людей. Что нужно — меняйте.

Шагах в двухстах от селения, ближе к морю, устроили стан, пустили коней на траву; вои занялись обычными делами временного лагеря.

После лёгкого обеда в тени дерева Пястук буркнул:

— Хорошо бы жертву принести Даждьбогу. И Перуну не мешало бы. На войну идём.

— Хорошо б, да что мы можем предложить богам? — вздохнул Мирша.

— Айда на лиман. Авось рыбы наловим.

— В такой ветер?

— Лиман мелкий, косой отгорожен от моря. Там тише. Сеть у нас есть. Пойдёшь?

— Пойду. Можно кого из селения уговорить: они тут всё знают и лучше нас место лова определят.

Ребята захватили сеть, корзину и быстро запетляли по тропинке к селению.

Повезло. Хлопец лет четырнадцати попался у самой околицы и недолго заставлял себя уговаривать. Звали его Албаз; выгоревшие волосы, облезлый нос, вечно открытый рот. В короткой драной рубахе неопределённого грязного цвета, он щурил один глаз и держал голову набок.

— А чего это вы увязались за готами? Обещали чего? — спросил он несмело.

— Обещали, Албаз, — охотно ответил Мирша. — Да чего об этом говорить? Пошли лучше к лиману.

С полчаса — и они вышли к мелкому лиману. Гребни волн набегали на песчаный берег с шипением и лёгким шумом.

— Албаз, тут можно наловить? — Мирша с сомнением осмотрел мутноватую воду. — Нам бы жертву принести богам. Чтоб поход был под заступничеством.

— А мне дадите хоть немного? — алчно скособочился мальчишка.

— Как наловим — получишь своё.

— Тогда дальше. Тут слишком мелко.

Албаз поспешил по берегу, шлёпая босыми ногами по языкам воды, давя водяных блох и распугивая чаек.

Они пришли к крошечной косе, вдающейся в лиман шагов на двадцать.

— Тут глубже, и лов должен быть лучше, — сказал Албаз, скинул лохмотья и кинулся в воду. И вправду, вскоре он оказался по пупок в воде, грудью принимая набегавшие волны. — Лезьте сюда! А то зажаритесь! Даждьбог возьмёт вас за жертву!

Мирша переглянулся с другом. Тот кивнул, и оба бросили рубахи на чистый песок.

Два часа спустя ребята уже тащили корзинку с полусотней рыбин размером не меньше ладони Пястука, а она у него не уступала ладони матёрого смерда.

— Треть бери себе, Албаз, треть отдаём богам, остальное — нам, — распорядился Мирша. Пястук согласно кивнул, мальчишка взял своё.

— Давайте тут запечём, а то дома мне одни косточки достанутся, — с надеждой предложил Албаз. Глаза его голодно блеснули.

— И то верно! — воскликнул Мирша. — Жрать охота, да и тащить далеко. Высекай огонь, Пястук!

Албаз прытко собрал сухие стебли и сучья; вскоре жаркий костёр запылал на берегу, в тени развесистой ракиты.

— Хоть и без соли, да всё одно вкусно! — молвил Албаз, отбросил обглоданный хребет и потянулся за следующей рыбиной, пекущейся на прутике.

— Албаз, далеко у вас капище? — спросил Мирша.

— Проведу. Только волхв вашим жертвам не обрадуется.

— Чего так?

— Он барашка бы хотел, а рыба ему надоела — тут её хватает и без вас.

— Овцы у нас нет, Албаз. А просить у готов — бесполезно. Самим мало.

— Понятно. Да он всё равно ворчать станет.

— Пусть ворчит! Не ему жертву несём, а богам. Да хоть подавится нашей рыбой! — вспылил Мирша.

— Не гневи богов, — заметил Пястук.

— Стук верное слово молвил, — примирительно сказал Албаз. Видно, мальчишка побаивался искушать богов.

Закончили обед в молчании, и лишь потом Мирша сказал:

— Хорошо придумал, Албаз! Теперь нести почти пустую корзину легче. Веди к капищу. Солнце садится — успеть бы.

Мальчишка быстро шагал по тропе, петлявшей среди деревьев и высоких, в их рост, трав, сшибая палкой зонтики белых цветов.

— Теперь тише, — шепнул он. — Волхв шума не любит.

Они прошли ещё шагов двести. Албаз остановился и прошептал:

— Дальше сами, а я подожду.

— Боишься жреца? — так же тихо спросил Мирша.

Кивок. И ещё тише:

— Скажите, что сами пришли. Был бы барашек — другое дело. А так...

Ребята поплелись по тропинке и вскоре оказались перед частоколом из толстых жердей с такой же калиткой. Потоптались, переглянулись и толкнули.

Они вышли в огороженный двор: полуземлянка под свежей соломой и камышом, в центре — могучий дуб, а вокруг полукругом — грубо вытесанные истуканы богов.

— Какой леший принёс непрошеных!? — громко спросил сверху грубый голос.

Ребята вздрогнули, чуть присели, оглянулись — пусто. Голос выждал и снова рявкнул:

— Что принесли богам, чужеземцы!?

— Жертву хотим отдать Даждьбогу и Перуну, Великий Волхв! — дрожащим голосом ответил Мирша.

— Выкладывайте у жертвенного огня! Боги поглядят и определят ценность.

Мирша, озираясь, подтащил корзину к яме, обложенной плоскими камнями, где тлел огонь. Выложил на листья лопуха рыбу и попросил:

— Великий, испроси для нас милость у богов.

— Жертва мала и ничтожна. Боги не смогут отблагодарить вас!

Голос всё так же доносился сверху; казалось, волхв сидит на дереве и наблюдает. Мирша воскликнул:

— У нас больше ничего нет. Обещаем: как добудем — принесём лучшее. Испроси милость. Только ты можешь.

— Вы творите неугодное богам! Они не одобряют поход с нечестивыми готами. У тех много коней и овец. Принесите — и боги снизойдут до ваших просьб. Так велят боги!

Мирша оглянулся на Пястука, но тот стоял, опустив голову, молчал. Тогда юноша отобрал рыбу побольше, распорол брюхо и кровью обмазал рты и щёки идолам Перуна и Даждьбога, шепча молитвы и просьбы.

Голос загремел ещё грознее:

— Не оскверняй Великих ничтожными подношениями! Неси овцу — тогда испрошу милость!

— Мы не можем, великомудрый! — горестно воскликнул Мирша.

— Тогда идите и молите Морану о лёгкой смерти, нечестивцы! Скупость ваша неугодна богам! Прочь!

Мирша согнулся в поклоне и попятился. Следом поспешил Пястук, и за калиткой оба облегчённо вздохнули.

— Вот злой жрец! — шепнул Мирша, оглянулся и пошёл по тропе туда, где ждал Албаз.

Тот вышел из чащи, прищурился, спросил тихо:

— Ну как? Приняли?

— Ни боги, ни волхв, — сокрушённо ответил Мирша.

— Знал! Крач жадный и ненасытный. Никаким богам он не отдаёт: сам съедает или сыну. Потому тот богатеет. Уже в поробошнях ходит, а по праздникам и черевики надевает. Красуется.

Мирша недоумённо посмотрел на мальчишку, промолчал. Все вместе заспешили к селению. Солнце зашло, сумерки сгущались. Настроение у ребят было подавленное, и даже слова Албаза не рассеяли гнёт от капища.

Утром готы двинулись дальше по косе к её оконечности, где рассчитывали переправиться на правый берег лимана. Дороги тут почти не было, тропа мало помогала, движение замедлялось. Оконечности косы достигли лишь после полудня следующего дня.

Расположились поодаль от селения антов. Оттуда пришли посланцы. Долго беседовали с Амальриком, получили подарки и заверили, что помогут перебраться через протоку, но сейчас сильный ветер и нагон воды с моря.

— Изготовим плоты за три дня, а к тому времени бог Позвизд утишит ветер, — обещал старший из антов, седобородый сухонький старец с почти голым черепом и коричневой кожей.

— Мы добавим даров и окупим вашу работу, — проводил посыльных Амальрик, ведя под уздцы хорошего коня в дар вождю.

Наутро готы сходили к оконечности косы. Дурное море несло волну против течения, толчея стояла невообразимая.

— Коли ветер не уймётся за три дня — ждать будем, — недовольно заметил Амальрик. — Устроим молебен, испросим у Всевышнего смилостивиться над нами.

— Отец, гляди, там большой корабль! — воскликнул Герд, указав на полночь.

— Ромейский купец, — разглядел Амальрик. — Как и мы, ждёт попутного ветра.

Он стоял саженях в двухстах от оконечности и чуть дальше на восход.

— Пережидают, — подтвердил седеющий гот с серьёзным лицом, перечёркнутым коричневым шрамом через бровь и лоб. Лысина на голове была обширной.

— Наверное, зерно собрали у прибрежных деревень, — сказал Амальрик. — Лехард, по-ромейски ещё толкуешь?

— Призабыл, но пойму, — ответил тот. — Что хочешь?

— Разузнать новости у хозяина. Мы в их края держим путь. Хорошо бы тебе побывать на корабле и потолковать.

— Можно, если добыть челнок понадёжнее. За косой волна и ветер не так сильны, однако и там опрокинуться недолго. Мы в горах плавать разучились.

— Челнок раздобудем. Да и ребята у нас подходящие, — кивнул вождь на Миршу с другом. — С морем знакомы. Что скажете, хлопцы?

— Как прикажешь, княже, — с готовностью ответил Мирша. — Готовы.

К обеду челнок нашли — рыбак-ант одолжил однодеревку за малую плату. Амальрик с Лехардом и ребятами устроились в утлой лодчонке. Ребята взмахнули вёслами и, умело борясь с волнами, пошли к кораблю. Ветер помогал, и скоро чёлн ткнулся в высокий борт; сверху их окликнули.

— Осторожничают, — заметил Мирша, указав на блеск копий над фальшбортом.

Недолго переговорив с хозяином — ромеем с короткой чёрной бородой и копной таких же волос, — Лехард с Амальриком поднялись по верёвочному трапу. Анты остались в челноке, удерживая его от ударов.

— Не видали мы таких кораблей, — сказал Мирша, разглядывая судно с убранными вёслами. — Что за вонь несёт?

— Там гребцы, — ответил Пястук. — Прикованы цепями, и им не дают ни хлеба, ни воды. Помнишь деда Сновида? Он рассказывал, как несколько лет грёб на таком корабле, пока не освободился при гибели судна недалеко от наших берегов.

— Помню. Не дай нам боги такого, — передёрнулся Мирша.

Время тянулось медленно. Мирше очень хотелось побродить по судну, но стражники зорко наблюдали за челноком, будто ощупывая его взглядом на предмет спрятанного оружия.

Ярило уже склонялся к горизонту, когда Амальрик с Лехардом показались у фальшборта, оживлённо разговаривая.

— Пьяные, — усмехнулся Мирша. — Угостились ромейским мёдом.

— У них вино из винограда, — поправил Пястук.

Готы осторожно спустились в челнок. Их изрядно покачивало, и они говорили наперебой.

— Домой! Гребите! — распорядился Амальрик.

Голос его заплетался; борода и рубаха были залиты красным вином. Лехард держался лучше и утихомиривал вождя. Тот пытался встать и помахать ромеям.

— Так можно и перевернуться, князь, — не удержался Мирша, налегая на вёсла и следя, чтобы чёлн не лёг под боковую волну.

Брызги окатили Амальрика с ног до головы. Это его слегка остудило. Лехард ковшиком вычерпывал воду — не слишком успешно. Но вождь притих, и вскоре они вытащили чёлн на песок.

Готов подхватили товарищи; все взобрались на коней и уехали шагом к лагерю. Мирша с другом вернули чёлн хозяину и тоже поплелись к ужину. Животы настойчиво требовали пополнения.

На следующий день ребята смотрели, как селяне ладили плоты для коней и скарба. Ветер не утихал, и старики не обещали скорой перемены.

Под вечер с корабля пристала большая лодка: шесть ромеев высадились с бочонком вина и требовали угощения. Амальрик велел зарезать пару баранов, и пир начался. Пригласили больших мужей из антов. Те добавили рыбы, солёной икры и огородной зелени.

К ночи ромеи и остальные пировальники изрядно захмелели. Пели песни, каждый на своём наречии, а потом несколько ромеев отправились на поиски приключений в деревню антов.

Около полуночи пятеро ромеев прибежали к берегу. Шестой, не ходивший в деревню, мычал у костра почти невменяемый. Те пятеро были сильно избиты, в крови, злобно ругались. Вскоре человек пятнадцать антов с оружием ворвались на берег. После долгих криков и угроз выяснилось, что ромеи обесчестили девушку, а ещё нескольких пытались снасильничать. Это вызвало гнев антов: они потребовали возмездия и уплаты виры.

Спор затянулся, но ромеев не отпустили на судно. Их повязали и увели в деревню, заперев в порубе до выкупа.

— Заварилась каша, — буркнул утром Пястук.

— Хорошо, что наши готы не ввязались в эту дурость, — ответил Мирша.

— Заплатят ромеи?

— Заплатят. Куда им деться. У купцов охраны немного. А без неё в море как? — Мирша солидно сплюнул и добавил: — Жаль только, ничего не понимаю в их тарабарщине.

— А я каждый день по три-четыре слова запоминаю. Легче будет.

— Не вспоминаешь старое житьё-бытьё? — тихо спросил Мирша.

— Вестимо. Как не вспоминать? Часто перед глазами встаёт.

— Верно ли мы сделали, что согласились на поход?

— Что теперь гадать? Вернуться трудно: кочевников хватает, в полон угодишь — хуже смерти, храни Лада.

— Верно молвишь, Пястук. И коня жалко терять: уйдём — отдавать надо. А так — надежда вернуться с добычей. Пока до сечи дойдёт — подучимся немного. Страшно, Стук?

— Кто его знает. Наверно, страшно. Стараюсь не думать — жуть накличешь. Старики говорили: начнёшь думать — обязательно получишь рану или смерть, встретишь Чуров — души покойников у Симаргла. Лучше молчать.

— А как думать тогда?

— Будто на кулачки сходимся. Так проще.

Часа за два до захода Амальрик вызвал ребят:

— Ветер не стихает. Придётся вам на челне к ромеям — в гости.

— Как это — в гости? — удивился Мирша.

— С вами пойдёт один местный поговорить о тех, кто вчера учинил разбой в деревне.

Мирше очень хотелось спросить, не учинят ли ромеи того же с ними, но он промолчал. Пястук — тем более. Ещё не старый ант в белой чистой рубахе молча уселся на корму с веслом. Ребята налегли на вёсла; ант умело вёл чёлн по бурному лиману.

С удивлением ребята услышали, как ант смело и свободно заговорил со стражником. С борта бросили трап, ант ловко вскарабкался и исчез. Уже в прозрачных сумерках он появился снова, так же молча сел на корме и коротко сказал:

— Гребите. Домой.

Мирша поглядывал на него вопросительно, но тот не опустился до разговора с чужим мальчишкой. Так, в молчании, и пристали к берегу.

— Вот бы узнать, до чего договорились, — недовольно сказал Мирша, не ожидая ответа.

— Не торопись, — безразлично отозвался Пястук. — Узнаем. И нам не к чему всё знать. Успеется.

И вправду: поздним вечером Амальрик, проходя мимо их костра, остановился, молча постоял, потом сказал, будто отвечая на немой вопрос:

— Завтра пришлют выкуп, и вы получите своё. Запомните этот день. Дальше будет больше. Хотя и за коня с вас причитается, — усмехнулся он без злобы.

Утром в лагере ощутилось какое-то волнение, словно готы собираются в дорогу. Ветер не утих, лишь слегка сменил направление.

— Пястук, что тут творится? — спросил Мирша.

— Сам не пойму. Ждём, — пожал плечами тот.

Их позвали к Амальрику. Он оглядел ребят и жёстко спросил:

— Пора показать себя. Готовы послужить общему благу и получить добычу?

— А что делать, княже? — голос у Мирши дрогнул.

— Многое. Вы хорошо плаваете и сможете незаметно добраться до ромейского корабля. С вами пойдут трое местных. Они с морем в ладу.

— Как нас не заметят? Светло вокруг.

— Ночью пойдёте. Теперь ясно?

Ребята в недоумении переглянулись. Амальрик продолжил:

— На корабле осталось всего пять охранников. Подплывёте и нападёте. Мы ударим с другой стороны. Нас будет раза в три больше. Возьмёте короткие мечи и отвлечёте их. Мы подоспеем быстро. Лодками помогут местные. Главное — не вспугнуть раньше времени. Идите: вам дадут мечи, сведут с местными — договоритесь.

Они ушли в смятении и волнении.

Мечи были тонкие, лёгкие, удобные. Простые деревянные рукоятки легли в ладони. Мальчишки радовались оружию, но сердца замирали от страха: предстояло нападение на ромейский корабль.

Четверо молодых антов оказались крепкими воями лет по двадцать, и Мирша сразу оробел рядом с ними. Однако те на молодость и неопытность ребят никак не отреагировали. Один лишь ободряюще сказал:

— Не суетиться, ребята. На рожон не лезть и удаль попусту не показывать. У нас задача не главная, зато ответственная.

— Сколько на корабле воев осталось? — осмелился спросить Мирша.

— Человек десять, не больше, — ответил второй вой со снисходительной улыбкой на губах, опушенных реденькой светлой бородой и усами. — И то далеко не все смогут толком драться. Кто-то спит...

— А теперь — есть и спать. После полуночи начнём.

Ребят плотно накормили кашей с салом, отвели в сарай и велели спать. Какой там сон! Сердца тревожно колотились, в головах роились мысли; мухи и духота дополняли неудобства. И всё же через час они уснули.

Сон слетел, когда на дворе уже окончательно стемнело. Они лежали молча, вслушивались в затихающие звуки деревни, таращили в темноту глаза, прислушиваясь к стуку сердец. Не успели и получаса переговорить, как вошёл ант:

— Не спите? Вставайте, пора.

Они различили в темноте светлое пятно говорившего, молча вышли, с наслаждением вдыхая свежий воздух ночи. До полуночи оставалось не более двух часов.

Долго добирались до берега. Там уже ждала небольшая лодка.

— Толкайте, — распорядился старший. — Вскоре за нами отвалят остальные. Навались!

В челне ребята поняли: ветер немного утих, хотя волны были, как и днём, — большие и белоспинные.

В черноте моря светился одинокий тусклый огонёк — ромейский корабль. К нему и направлялась лодка. Гребцы молча, не торопясь, гребли. Холодные брызги обдавали сидящих. Ребята дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения; опасались, что это заметят, и всемерно старались скрыть слабость, сжимая рукояти мечей.

Огонёк корабля, качаясь, виднелся уже справа: чёлн обходил его, стремясь подойти к борту с внешней стороны.

— Стоп, — тихо произнёс старший. — Дальше своим ходом.

Он первым спрыгнул в воду, за ним — остальные пятеро. Мечи мешали плыть, волны часто захлёстывали с головой; вынырнув, пловцы тихо отплёвывались и жадно дышали. Локтей сто до борта проплыли медленно и изрядно устали, борясь с течением.

Подплыли к якорному канату, отдохнули, держась за него, и неторопливо полезли наверх. Это оказалось непросто: мокрые руки скользили. Но борт был не слишком высок.

Старший вой осторожно заглянул через фальшборт. У одинокой мачты едва различались двое. Они сидели у чадного масляного фонаря, лениво бросали кости, камешек глухо постукивал о доски палубы. Изредка — короткие возгласы, и снова тишина, если не считать шума моря и ветра.

Старший перелез, остальные — следом. Присели в тени, отдышались. До матросов было не более пятнадцати шагов. Анты поползли на четвереньках, держа мечи. Их голые тела чуть светились в темноте и легко могли быть замечены, взгляни матросы в ту сторону.

Минуту добирались по качающейся палубе, выжидая момент. Когда осталось шага четыре, рванули. В короткой схватке уложили обоих, оставив на досках лужи крови. Но тихо не удалось, крики умирающих были хорошо слышны.

Открылась дверь под кормовой надстройкой, недовольный голос что-то сказал. Ответа не было. Человек сделал несколько шагов, заметил светлые тени, вскрикнул и бросился назад. Метко брошенный нож свалил бегущего на колени.

С надстройки послышались крики, бряцанье оружия, топот. Оказалось, многие спали на палубе. Внизу, у гребцов, поднялся вой.

— Все к трапу! — скомандовал старший.

Охрана ещё не добежала до нижних ступеней, а её встретили мечи антов. В то же мгновение челны готов подошли к борту, и толпа вооружённых воев устремилась на палубу. Голос Амальрика перекрыл шум:

— Анты, назад! Мы сами справимся!

Мирша опрометью отскочил, едва успев махнуть мечом в темноте. Остальные анты последовали за ним, а в образовавшуюся брешь хлынули готы и матросы-ромеи. Амальрик что-то кричал, но ребята не поняли ни слова. Они прижались к фальшборту и наблюдали за резнёй. В свете факелов всё выглядело страшно, почти нереально.

Скоро вопли и гвалт стихли. Слышались стоны раненых да тяжёлое дыхание готов, перемежаемое короткими словами. Всё было кончено. Анты вышли из тени и оглядели палубу.

С десяток убитых, несколько раненых; двое уцелевших стояли у мачты, ожидая участи. Из нижних помещений гудели голоса гребцов.

Анты спрашивали гребцов о своих. Застучали молотки — на палубу вывели грязных, измождённых, вонючих людей. Их было трое: один — полянин, двое — анты. Их тут же окатили забортной водой и дали по большому ломтю хлеба.

Мирша с другом с интересом разглядывали несчастных: почти голые, в тряпье вокруг бёдер. Тряпьё они выбросили за борт. Снизу всё доносились голоса на разных наречиях, которых никто не понимал.

Нашли двух гребцов, говоривших на похожем языке: лангобарды. Их освободили. Всем дали возможность искупаться в забортной воде и выдали одежду из запасов на корабле. Остальным через освобождённых пообещали: разберутся при свете дня. Пока раздали хлеб, вяленую рыбу и вино.

Палубу зачистили от трупов, раздев их и сбросив в море. Раненых не стали добивать — перевязали. Живыми оказались хозяин судна и кормчий: Пястук догадался — таков был приказ Амальрика.

Готы и анты потеряли двоих убитыми и пятерых ранеными. Ребята ломали голову: что дальше?

— Пястук, ты кого-нибудь задел? — шёпотом спросил Мирша.

— Помнится, зацепил, — так же тихо ответил тот. — Но в темноте и спешке... Руки тряслись так, что боялся меч выронить.

— Я думал, у меня одного. Ух и страшно, Стук! Хорошо, что ночь была и никто не видел, а то смеху было бы.

— Некому было глядеть. Там каждый за себя.

— Дядька ведь Амальрика когда-то спас. Многие так поступают. Ты бы мне помог?

— Ты — другое. Но пока мы без опыта и теряемся. Потом начнём замечать всё вокруг — легче станет.

— И то верно. Хорошо бы спросить у воев, как они начинали.

— Соромно. Подумают, что страшно было. Промолчим.

С рассветом анты ушли на челнах к берегу. Готы прошлись по рядам гребцов, вглядываясь в лица. Заросшие грязными бородами, блестящими из глубины провалов глаз, они были похожи на зверей. Их оказалось пятнадцать, не считая освобождённых. Двадцать вёсел, и у каждого — один гребец.

Амальрик переговорил с ближними, переспросил освобождённых, а затем через толмача обратился к гребцам:

— Я вождь готов. Не хочу держать вас на вёслах насильно. Мы хотим добраться до Италии и решили использовать это судно. Кто желает — уходите. Кто хочет присоединиться — оставайтесь на равных условиях.

— Господин, а что делать в Италии будете? — спросил один.

— Там бьются с ромеями наши собратья. Мы решили помочь.

— Побить ромеев не мешало бы, да сильны они, — сказал гребец. — Я из Дакии; мне по пути с вами. Останусь, если без цепей и с хорошей кормёжкой.

— Обещаю, — кивнул Амальрик. И громко: — Всем, кто подчинится моим приказам и порядку на судне, даю свободу!

Гребцы закричали, забренчали цепями, обещая слушаться. Их освободили, накормили, одели. Они долго плескались в забортной воде — тут она почти пресная. К вечеру их переправили на берег, по которому они тосковали.

Через два дня ветер стих. Море постепенно успокаивалось — лиманы, берега близко, волнам негде разгуляться.

— Слышишь, — сказал Пястук вечером у кормовой надстройки, — трое гребцов утекли.

— И пусть. Им дадена полная воля. После таких мук на корабле оставаться неохота, — ответил Мирша.

— И ещё: Амальрик договаривается продать коней и повозки местным.

— А раненых куда?

— Здесь поправляться. Дня через два-три покинем здешние места — и прощай, родная деревня. Уже и не так охота в дальноту.

— А я согласен. Интересно поглядеть на чужие земли и людей. Старики сказывали: есть такие большие грады, что и за день не обойдёшь. Неужто бывает?

— Скоро сами увидим. В Царьград ведь путь держим.

— Неужто туда? А как же мы там будем, коль столько греччинам натворили?

— Об том Амальрик думает с ближними. Наше дело маленькое.

Мирша сильно задумался. Рассказ Пястука так взволновал его, что он полночь не мог сомкнуть глаз, представляя невиданные земли.

Расставаться с конём было тяжко. Мирша полюбил его; слёзы жалости и обиды застилали глаза. Перечить было бесполезно.

Ранним утром корабль поднял якоря и тронулся к проливу из лимана. Миршу и Пястука определили к парусам: ставить, убирать, привязывать к реям, трепать снасти, запоминать их названия.

Ими руководил кормчий, принуждённый ради сохранения жизниправить кораблём. Пожилого ромея звали Софиан. Он носил широкую чёрную бороду с седыми прядями; горбатый нос придавал лицу хищноватое выражение; тёмные глаза под нависшими бровями поблёскивали хитрецой и коварством. Ростом средний, телом худой.

Хозяин корабля был полной противоположностью кормчему: плотный, красивый, высокого роста, с курчавой, слегка седеющей бородкой и усами. Видно, нравился женщинам — это читалось в глазах, масляно глядевших на мир. Даже в эти дни он не прочь был посмеяться за кубком душистого кипрского вина — что и делал в компании Амальрика и его ближних.

Понаблюдав, Мирша сказал:

— Наш вождь, должно быть, договорился с хозяином. Гляди — не тревожится, что лишился судна и груза.

— Значит, перетянул на свой бок, — откликнулся Пястук.

— Не верится мне. Тут что-то другое, Пяст, — с сомнением молвил Мирша.

— Наше какое дело? Жратва хорошая, работы мало. Нас учат воинскому делу — время есть.

— Скоро и из лука научимся по-настоящему. Трудно только тетиву натягивать — стрела далеко не летит.

— Подрастёшь — полетит.

— Только нас слишком много на корабле. Ступить некуда.

— Больше сотни людей. Зато вони меньше: цепи сняли, гребут по очереди.

— Всё вымыли, вычистили. Жаль, ветер про́тивный: парус не поставить. Сидеть и грести столько времени тяжко.

— На пользу пойдёт, — усмехнулся Пястук. — Руки окрепнут.

Корабль медленно тянулся в виду берега, тянувшегося по правому борту. Порой на целый день берег пропадал, и люди тревожились, молились разным богам и ругались.

Хозяин — Калаф — часто беседовал с Амальриком через толмача. Садились на высокой корме, и все старались держаться подальше.

Бывшие гребцы теперь выполняли обязанности матросов и по очереди садились на прежние места за вёсла. Их осталось пятнадцать; некоторые только и ждали случая покинуть судно и пробираться к своим.

— Мы уже плывём дней десять, — сказал Мирша, — а конца не видно.

— Паруса на горизонте видел? Значит, путь хожен. Большинство — из Царьграда. И нам туда. Говорят, там народа — тьма. Да и мимо многих градов пройти будет трудно и опасно, — ответил Пястук.

— Почему так? — со страхом спросил Мирша.

— Мы же захватили чужое судно. Думаешь, ромеи просто пропустят?

— Опять драка будет, Пяст?

— Наверно, нет. Против ромеев в их граде нам не устоять. Могут и в полон взять.

— И вот так, на цепи, грести всю жизнь? — в голосе Мирши прозвучало отчаяние.

— Раньше времени не казни себя. Вождь не так глуп, чтобы отдаться. Он наверняка придумал, как избежать неволи. Недаром столько толкует с хозяином и кормчим.

— Эх, узнать бы, что они там между собой решают...

На корабле стала ощущаться нехватка провианта. Вода протухла, и по решению Амальрика судно вошло в бухту полуразрушенного городка Томы — некогда преуспевающей колонии Великого Рима, теперь, под неоднократными ударами кочевых орд, доживавшей последние годы.

Бросив якоря, остановились в полумиле от причала. Амальрик распорядился собрать отряд в пятьдесят вооружённых воев: добыть любой ценой еду и одежду для изрядно обносившихся людей.

Глава 3. Царьград

Томы мало что дали готам. Но на десяток дней еды хватит, а воды запасли вполне достаточно, как и дров, разобрав несколько домов.

Следующий заход Амальрик сделал по совету хозяина Калафа в Одессос. Жителей оказалось больше, чем в Томах, но без продовольствия идти морем не представлялось возможным.

— На этот раз и нам выпала честь участвовать! — с недовольством бурчал Пястук.

— Когда-то всё одно пришлось бы, — ответил Мирша. — Амальрик рассчитывает нас подготовить к более трудным делам.

Пястук вздохнул, натягивая кольчугу.

Судно медленно подошло к причалу, пришвартовалось, и толпа воев быстро ринулась в селение. Перепуганные жители с воплями разбегались через проломы оборонительных стен, бросая добро и жилища. Готы не стали их преследовать, а бросились в дома, сараи и погреба. К вечеру у причала выросла гора мешков, корзин, бочек и амфор; вои неторопливо грузили всё это в трюм и коморы.

Поняв, что их жизни ничто не угрожает, жители потянулись домой, причитая и прося оставить на пропитание хоть малую толику.

— У вас остались стада и пашни, — ответствовал через толмача Амальрик. — Я не тронул людей, и вы должны только за это благодарить меня. Если хотите, могу обменять несколько ваших овец на зерно. Оно у меня есть.

Жители пригнали десяток овец, вои выгрузили два десятка мешков зерна.

Вечером судно отчалило, спеша в Царьград. Амальрик побаивался, что весть о его пиратстве слишком быстро долетит до столицы и тогда могут быть лишние осложнения.

Перепившиеся готы едва не посадили корабль на мель. Благо, кормчий оказался на месте и с помощью немногих трезвых матросов отвёл корабль в открытое море. К полуночи поднялся ветер с захода, и пришлось поставить малый парус. В сильное волнение вёсла ломались, черпали воздух и грозили судну бедами. Парус едва ловил ветер, и только благодаря ему корабль мог двигаться.

Кормчий направил судно мористее, опасаясь близости берега.

Оказалось, что наши ребята лучше всех исполняли должность матросов, и на них легла главная нагрузка в шторм. И хоть он не был жестоким, непривычные к качке готы почти все заболели морской болезнью и обгадили весь корабль. Немало груза, брошенного на палубе, сорвало и унесло в море. Вслед за ним смыло волнами четверых готов, решивших, что опорожнить желудки лучше в море. Там они и нашли свой конец.

Потом ещё сутки судно боролось с бурей, но всему приходит конец. Кончилась и она. К утру следующего дня ветер стих. Задул с полночи, и корабль смог полностью использовать парус на единственной мачте.

Большинство воев ещё отлёживались и не могли ни принять пищи, ни исполнять работы по устранению повреждений после бури.

Кормчий повернул судно ближе к заходу; ожидали вскоре увидеть берег. Прошёл день, а берега никто не увидел. Мирша, сидя на мачте, так и не смог обрадовать людей появившейся землёй.

— Ветер, наверное, отнёс нас слишком далеко на восход, — заметил он, уже в сумерках слезая с вант.

— Кормчий говорит, что это не опасно. Море внутреннее, и берег скоро покажется. Он спокоен, — серьёзно сказал Пястук, с высоты кормы окидывая взглядом палубу. По ночам волны били в борта так, что казалось: вот-вот судно разломится и всех поглотит чёрная вода.

Утром настроение сильно улучшилось. На горизонте тянулась полоса — берег. Что за берег, мало кто понимал, но для этого существовал кормчий: за годы плаваний он запоминал приметы.

— Это уже Греччина! — одновременно радостно и со страхом воскликнул Пястук: пару слов он успел подслушать у рулевых.

— Значит, скоро Царьград узрим!

Лёгкий встречный ветер заставил всех поочерёдно налегать на вёсла. До темноты тянули. У берега Амальрик приказал бросить якоря и ночевать до утра.

Теперь он распорядился двух греков — кормчего и хозяина — запирать в трюме на замок и цепь. Готы знали, что это для предотвращения бегства ромеев к своим: в этом случае судну не пройти даже Босфор. Даже двух раненых греков запирали и выставляли стражу.

Два дня спустя показались берега у пролива.

К этому времени Амальрик выделил почти три десятка воев с тёмными волосами в «охрану». Туда попал и Пястук. Его облачили в одежду охраны с ромейским оружием; знание нескольких слов на ромейском было обязательным. Их настойчиво учили этому кормчий и хозяин судна.

— Все наиболее худые и страшные будут сидеть на вёслах, — заявил Амальрик. — И всех придётся приковать. Но вы легко сможете освободиться при необходимости. Потерпим дня три, не больше. И поменьше шляться на палубе. Гребцы пусть разговаривают — это не вызовет подозрений. Остальные — в трюм и тихо.

Готы притихли, понимая, что наступают ответственные дни. Впереди были и другие неприятности.

— Когда выйдем во Внутреннее море, вздохнём, — закончил Амальрик. Потом к Мирше: — Ты, парень, самый смышлёный матрос. Придётся остаться на палубе. Сделай так, чтобы был смугл и темноволос. Сам придумай как.

Одного из раненых охранников назначили надсмотрщиком гребцов. Он был ранен в руку и грудь, но раны поджили; Амальрик рискнул использовать его с бичом.

— Гляди, не усердствуй. После могут припомнить. Пользуйся с умом, — предупредил он.

Возле каждого грека находился вой с оружием наготове: пресечь любую попытку подать знак своим, но не убивать.

— Нам они пока нужны живыми. Берегите их и следите.

Войти в пролив до ночи не удалось. Встречный ветер не давал продвинуться, а Амальрик осторожничал; укрылись за высоким скалистым берегом. Глубины здесь были большие, якоря едва доставали до дна. Мимо шли торговые суда, изредка пролетала военная галера. С одного из проходящих судов окликнули хозяина:

— Эгей, Калаф, что застрял у входа? Это был ты? Как оно?

Калаф побледнел, помедлил и всё же взял раструб:

— Приветствую тебя, Анфим! Куда курс держишь?

— В Синоп. Ты удачно сплавал? Слышал, в Скифию ходил!

— Ходил. Более-менее. Как цены на зерно?

— Держатся! Не могу останавливаться! Будь здоров, передай привет семье. Видел твою жену на прошлой неделе. Ждёт!

После этого разговора Калаф замкнулся, шепнул что-то кормчему и умолк при появлении стражи.

— Что сказал твой кормчий? — спросил гот, коверкая слова.

— Ничего особенного, — ответил хозяин. — Про семью: друг крикнул с проходящего судна.

Страж сообщил Амальрику:

— Этот человек шепчется. Похоже, скрывает от нас, пользуясь нашим незнанием местных обычаев.

— Ты прав, Тингерих, — сказал Амальрик, теребя светлую бородку. — Разбираться будем сейчас. Рисковать нельзя.

В отряде Тингериха чаще звали Тингилой.

Вскоре кормчий подвергся небольшой пытке в дальнем закоулке трюма. Даже на палубу доносились отдалённые вопли. Калаф слушал, побледнев; два вооружённых гота держали руки на рукоятях мечей. Когда и его повели вниз, он едва держался на ногах. Воплей не последовало.

— Что говорил кормчему, ромей? — строго спросил Тингерих.

— Всё скажу! Только не пытайте! Я и так всё потерял!

— Не болтай.

— Я просил Данакса не говорить вам про чиновников и стражников. Они каждое судно досматривают, определяют пошлину. Осмотрят всё, во все щели лезут. Скрыть ничего не удастся.

Тингерих пересказал услышанное Амальрику. Помолчали, переваривая.

— Не слишком ли мы понадеялись на этих продажных ромеев? — мрачно сказал Амальрик. — Может статься, он скроет и другое, и мы окажемся в руках торгашей.

— Прижмём — выложит, — предложил Тингерих.

— Мы не знаем, что спрашивать. Этим и воспользуется.

— Тогда выведать, где семья, и схватить её? —

— Опасно. Некого послать. Лучше спроси, как не подпасть под подозрение стражников. Обнаружат наших — у нас не будет возможности прорваться во Внутреннее море.

После короткого допроса Тингерих вернулся:

— Он советует временно превратить готов в рабов. Таких много привозят в Константинополь или везут дальше, на острова.

— Мысль годная. И о семье я подумал. Среди гребцов есть один с острова, он по-ромейски говорит. Пусть приведёт жену или сына. Лучше сына. Скажи, что от этого зависит их жизнь. Пусть думает, будто семья вся у нас в руках.

Тингерих ещё поговорил с дрожащим Калафом, добился нужного.

Опустились сумерки. Море опустело, далёкие паруса растворились в синеве. Ветер поутих. Зажёгся огонь маяка; на берегах мерцали редкие огни.

Едва посерело, якоря подняли, и судно медленно тронулось к проливу. Осунувшийся и злобный Данакс стоял у рулевых вёсел и отрывисто выкрикивал команды. Слегка попутный ветер и течение позволяли продвигаться ходко.

Пролив сужался; приходилось идти рядом со встречными. То Калаф, то кормчий отвечали на приветствия; толмачи вглядывались в лица ромеев, ловя слова предательства. Таких не было: вчерашние разговоры напугали греков.

— Пяст, погоди! — окликнул Мирша друга, которого с трудом узнал в воинском облачении.

— Чего тебе? Я к толмачу спешу.

— Ты что, уже можешь его заменить?

— Какой там. Но понимаю их лучше других.

— И всё же… Что нового с проходом? Меня в дрожь бросает.

— Ничего я не знаю. Что я — ближний человек вождя? Потом поговорим.

— О боги! Помогите нам пройти этот страшный пролив! Даждьбог, — шептал Мирша, воздев глаза к солнцу, — не оставь своих сыновей милостью!

Он наблюдал, как толпу связанных готов выводили на палубу. Те щурились на солнце, радовались, что их выпустили, но и вопили, прося пить и есть.

— Замолчите! — сказал им Амальрик, сурово сдвинув брови. — Вы рабы и должны терпеть. Иначе не поверят. Перед Константинополем дадим воды. Хватит прогуливаться! В трюм — и там беснуйтесь, сколько угодно!

Пястука приставили к надсмотрщику. Тот, полуобнажённый и лоснящийся от пота, старался заслужить жизнь: хлестал по скамьям бичом, орал ругательства. Эти слова Пястук повторял, требовал у грека новых. Барабан ритмично отбивал гребки; чумазый гот колотил по тугой шкуре, пот катил градом.

Мимо проплывали скалы, сады вельмож с виллами. На склонах холмов шли кудрявые отары. По проливу скользили лодки разных форм. Иные — шикарно украшенные коврами, тентами, цветами; с них доносились музыка и смех женщин. Разодетые гребцы молча работали вёслами.

Мирша с изумлением взирал на всё это, вспоминал рассказы старцев. На душе скребли кошки.

Близился вечер. Солнце склонялось к массивным башням и стенам огромного города. Золочёные купола храмов жгуче сверкали. И справа и слева, по склонам холмов, громоздились дома и дворцы знати. Раздался незнакомый резкий, но приятный перестук — удары по доскам у храмов; их звук разбегался по проливу.

У берега покачивалось большое скопление судов, тесный лес мачт с разноцветными стягами и скатанными парусами. Кормчий приказал спустить парус. Матросы сноровисто исполнили приказ. Корабль медленно входил в узкий залив. Слева тянулись высокие стены крепости; у их подножья в беспорядке ютились хижины бедноты и рыбаков.

Кормчий успел до захода пришвартоваться к причалу. Тотчас два чиновника из канцелярии эпарха взошли на борт. Напряжение повисло тучей.

Чиновники не стали осматривать судно. Сказали – ночуют здесь, а утром со стражей приступят к определению груза и пошлины. Им устроили стол на палубе с обильным ужином и амфорой лучшего вина — припасённого на такие случаи.

— Тингерих, постарайся усыпить всех греков. Пусть спят до утра, а то можем не уследить. Подсыпь зелья, — распорядился Амальрик.

Пока в городе во исполнение городских указов на ночь закрывались питейные заведения, здесь чиновники, сдобренные подачками, упивались вином вместе с греками, которых «предоставил» Амальрик. Сам он держался в тени стражником и наблюдал. Двое готов, знающих греческий, были рядом; Калаф с Данаксом косились на них со страхом. Раненые греки вели себя тихо.

Обильная еда и питьё скоро свалили гостей в глубокий сон. До утра спали спокойно.

День начался обычно. Появились стражники; начался досмотр. Часа через три, получив подати и взятки, чиновники удалились. Готы вздохнули с облегчением.

— Теперь семья Калафа, — напомнил Амальрик. — Ты договорился с нужным человеком?

— Кроме толмача Эрменальда послать некого, — ответил Тингерих. — Только ему можно доверить. К тому же он лет десять назад прожил здесь не один месяц и знает речь. Я слишком заметен, а провалить задуманное нельзя.

— Тогда отправляй его. Пусть приведёт кого-то из семьи, как договорились. Никаких записок: мы не читаем. Всё — словами. Если жена заартачится — брать сына или дочь. Лучше сына. И припугнуть.

— Эрмен знает. К вечеру вернётся. Дал ему несколько золотых: на носилки и прочее. Носилки скроют от любопытных глаз, а их тут хватает.

Амальрик проводил Эрменальда, и готы стали ждать.

Тем временем появились купцы торговаться за товар. Это опять стоило большого напряжения. Амальрик торопился избавиться от груза, закупить продовольствие и уйти из осиного гнезда. На судне слишком много народа; всегда опасность случайного обнаружения. Соседние корабли стояли близко; матросы лезли за новостями из Скифии. Тесная масса готов в трюме тоже не способствовала уверенности.

— Калаф, сбывай товар побыстрее, — нервничал Амальрик. — Долго оставаться нельзя.

— Но мои деньги!? Вы и так меня ограбили, а теперь семья обречена на голод! Я хочу быть с ними!

— Будешь надоедать — вовсе не увидишь их. Делай, что говорят, и помалкивай.

— Зачем вы расспрашивали про семью, князь? Я боюсь!

— Надеюсь с её помощью заткнуть тебе глотку.

— Что это значит?

— Что слышал. И заткнись, пока я не разозлился.

Калаф с ужасом смотрел на Амальрика и Тингериха; слов не находил.

К концу дня пришли грузчики и быстро выгрузили часть товара на повозки, запряжённые мулами. Амальрик вздохнул с облегчением: большая часть продана. Теперь можно рассчитываться с алчными чиновниками, которых дальше будет ещё немало. Впереди Геллеспонт с его городами и армией писарей.

Вернулся Эрменальд. Он привёл мальчишку лет десяти. Носилки исчезли, как только носильщики получили плату: это произошло подальше от корабля, и гот уговаривал ребёнка поторопиться к отцу. Тот хныкал, упирался: мать не хотела отпускать его с чужестранцем.

Наконец мальчишка оказался на судне. Его отвели к отцу и оставили одних.

Позднее Калаф заявил, что готов исполнять любое приказание готов.

— Но что потом, князь? Что нас ждёт?

— Это знает один Бог, Калаф. Наши судьбы в его руках. Молитесь — и вам воздастся. Пока все вы останетесь на корабле. Жена вряд ли догадается разыскать вас в ближайшие дни, а мы к тому времени уйдём далеко. Утром избавимся от остального товара и пойдём налегке к другому проливу. Лишь пройдя его, сможете думать о возвращении домой.

Отчаяние и горе отразились на лице несчастного. Он вернулся к сыну в крохотную коморку; за ними замкнули дверь. Страж остался рядом.

Пропонтида встретила судно свежим ветром. Парус почти не давал хода; его убрали. Гребцы выбивались из сил, спасало лишь то, что крепких рук было много. Греки были молчаливы, злобны, но страх сковывал их. Свобода по судну немного их утешала.

С трудом вошли в Геллеспонт. Здесь ветер был не так силён, парус давал возможность гребцам передохнуть. Голые зелёные холмы тянулись по обеим сторонам; белые и красноватые выходы пород разнообразили берега. Местами пролив так сужался, что казалось — плывёшь по реке; иной раз дальний берег едва проступал в дымке.

Четырнадцать дней тянулись готы на своём судне, пока перед ними не открылись просторы моря. Перед выходом чиновники едва не задержали судно, заподозрив неладное; лишь большие дары позволили продолжить путь.

— Впереди множество островов, многие достаточно велики, — заметил Данакс. — Острова богатые: легко брать продовольствие, дрова и воду.

— Больше Принцевых островов, что мы проходили в Пропонтиде? — спросил Амальрик.

— Несравнимо.

Амальрик отошёл и тихо сказал Тингериху и Лехарду:

— Если слова кормчего правдивы, мы без труда добудем и еду, и многое другое, — и многозначительно скривил губы.

— Это мне нравится! — воскликнул Лехард; глаза его алчно блеснули.

— Хорошо бы при этом не попасть к военным судам ромеев, — заметил Тингерих.

— Сейчас они увязли в войне с готами в Италии. Не до нас. Остальные нам вряд ли помешают. Воинов хватает, — усмехнулся Амальрик.

— Ты имеешь в виду здешних пиратов? — спросил Лехард. — Хорошо бы расспросить о них Данакса: сведущ человек.

— Верно, — кивнул Амальрик. — Пусть этим займётся Тингерих. Врага знать надо.

Две недели трудного пути с противными ветрами и нехваткой провианта заставили зайти в бухту селения. Пологие склоны, окружавшие его, говорили о богатстве жителей. Виноградники и оливковые рощи, вперемежку с апельсинами, манили обилием еды и отдыхом.

Корабль, не привлекая лишнего внимания своим видом, вошёл в бухту и отшвартовался у причала на глазах толпы любопытных. Когда вооружённый отряд готов вышел по сходням на берег, греки в панике побежали, оглашая окрестности воплями.

— Жителей не обижать. Еду собрать и погрузить. Вечером уходим! — распорядился Амальрик, оглядев селение и довольно усмехнувшись.

В нём мелькнули видения молодости, когда он в подобных местах гулял с отчаянными соплеменниками, набивая сумы добром.

Загрузив судно мукой, оливковым маслом, фруктами и овцами, на закате отчалили. Море было тихо и пустынно.

Не прошло и двух суток, как подтвердились слова о пиратах. После полудня из-за низкого мыска далёкого острова медленно — так показалось готам — выползло судно с низкими надстройками и латинскими парусами на двух мачтах. Красочные стяги развевались на ветру.

— Хорошо идёт, — заметил Тингила, повернулся к Данаксу и вопросительно глянул ему в глаза.

— Это дромон, господин. Быстроходная боевая галера на этом море.

— И что это значит? Странно говоришь.

— Смотри, как режет нам путь. Так не идут торговцы. Не удивлюсь, если это пираты. Они любят дромоны.

— Говоришь, пираты? Опасно?

— Пираты всегда опасны, мой господин.

Тингила задумался, посмотрел на Амальрика и пошёл к нему.

Глава 4. К берегам Италии

– Амальрик, кормчий говорит, что на нас выходят пираты, – молвил Тингерих, рукой указав на идущий наперерез корабль.

– Это точно? Интересно! И что теперь?

– Мы ведь ничего не знаем о морском бое, Амальрик. Лучше расспросим кормчего и хозяина. Им виднее.

Друзья и соратники подошли к кормчему.

– Данакс, что теперь нам делать? – спросил Тингерих с интересом.

– Ты о пиратах? Если так, то уйти от них на нашем плоту невозможно. Они легко нас догонят. К тому же идут и на вёслах, и под латинскими парусами. А гребцы у них не рабы, а те же пираты, и гребут на совесть, да и лакомый кораблик придаёт им сил, господин.

– Стало быть, они нападут?

– Непременно. Они уже не больше мили от нас и скоро уберут вёсла и прикажут остановиться.

– Это понятно. А что делать нам?

– У вас много воинов, и они хорошо вооружены. У пиратов не более пятидесяти человек, и почти все сейчас работают на вёслах. Никто из них не подозревает, что их встретит отличный и многочисленный отряд. Надо воспользоваться этим и ударить первыми.

– Они подойдут вплотную?

– Конечно, господин. Иначе как они нас захватят? Уберут вёсла и сцепятся бортами. У них для этого специальные крючья.

Тингерих пересказал Амальрику разговор. Тот кивал и тут же заорал на любопытствующих готов:

– Приготовиться к бою! Всем вооружиться, приготовить луки, дротики и залечь у борта. Толпами не бродить! Не показывайте, что вас много и вы при оружии! Быстро!

Готы попадали на палубу и на четвереньках, как тараканы, исчезли в трюме. Вскоре они мелкими группами, вооружённые с ног до головы, в доспехах, молча и сноровисто расположились вдоль борта, куда должна была причалить пиратская галера. Под рукой разложили луки со стрелами и дротики, ожидая команды вождя.

Ждать пришлось недолго. С галеры приказали убрать парус и вёсла.

Данакс тут же выполнил приказ, и судно замедлило ход, а потом и вовсе остановилось, слегка покачиваясь на невысокой волне.

Мирша пристроился к Пястуку, но тот зло глянул на него и прошептал:

– Уйди подальше. Ты без доспехов и вмиг схватишь стрелу в бок!

– А ты как же?

– Я в кольчуге и шлеме. А ты просто матрос. Уйди, пока боги на нас не озлились. Гляди в щель – подходят!

На галере уже убрали вёсла и снимали паруса. Ряд ждущих наживы пиратов в разноцветных рубахах или полуголых, с оружием наготове, алчно и с гоготом взирали на беспомощный корабль.

А когда между судами оставалось всего сажени три, Амальрик взмахнул дротиком и закричал во весь голос:

– Бей врага! Пей кровь, не робей!

Его дротик первым поразил одного из пиратов, и тут же готы встали густой стеной. Рой стрел и дротиков с визгом устремился на близких врагов. Вопли и стоны, смешанные с проклятиями, стали ответом на атаку готов. Кровь оросила палубу галеры.

Суда столкнулись бортами. Готы, не давая опомниться ошеломлённым пиратам, ринулись на палубу галеры. Резня была недолгой: пираты почти не сопротивлялись и ложились под ударами воев, распалённых сечей. Что могли сделать полуголые против латников и закалённых воинов? К тому же первая дистанционная атака готов унесла почти половину команды галеры.

Не прошло и пяти минут, как всё было кончено. Около десятка пиратов побросали оружие и сдались на милость победителей.

– Очистить палубу! – прокричал Амальрик.

Трупы безжалостно бросали в море с гоготом, шутками и весёлым блеском в глазах. Раненых тут же добивали и присоединяли к остальным.

Восьмерых пленных свалили у мачты, связали и оставили без внимания.

– Осмотреть трюм, подсчитать потери и приготовить праздничный ужин! – распорядился Амальрик. Глаза его оживлённо поблёскивали: он был возбуждён и доволен. Никто не струсил.

Готы разбежались по судну. Мирша тоже прибежал и с ужасом увидел окровавленную руку Пястука.

– Гляди, Стук, кровь! Больно?

– Лучше перетяни руку, а то кровью изойду.

Подошёл гот, покачал головой, торопливо вынул из сумки полоску заранее приготовленной ткани и умело, оголив руку, перевязал колотую рану. Усмехнувшись, заметил, что юноша даже не поморщился:

– Молодец! Скоро заживёт. Я промыл рану, а вечером приложу мазь.

– Как это произошло, Пяст? – Мирша всё суетился и пытался утешить друга.

– Хватит причитать, Мирша! Ничего особенного. Сам виноват – не углядел.

– Зато получил настоящее крещение, как говорят христиане. Страшно было?

– Сейчас и не упомню. Всё смутно и быстро завертелось. Успел бросить лишь один дротик и полез к пиратам. Тут меня и кольнуло. Плохо, что в правую руку. Как есть буду?

– И другой справишься! Лишь бы рана побыстрее зажила. Ладно, пойду гляну, что тут есть. Интересно ведь.

Тем временем палубу окатили забортной водой из деревянных вёдер, вытерли мочалами из канатов.

Амальрик с ближними людьми внимательно осматривал судно. С ними был и кормчий Данакс. Он то и дело что-то говорил, указывал пальцем то в одну, то в другую сторону.

После осмотра Амальрик собрал готов:

– Мы славно поработали, друзья! Теперь у нас есть хороший корабль. Он в полтора раза больше прежнего, и на нём нам не так тесно. Устраивайтесь на нём, а старую колоду бросим хозяину! Грузите с него всё ценное и нужное и готовьтесь к пиру. Делить добычу будем потом!

Готы ответили громкими воплями восторга, потрясая оружием. Даже трое раненых и Пястук не утерпели и заразились общим весельем.

Амальрик подозвал хозяина Калафа:

– Ну, хозяин, пора прощаться. Забирай своё судно и можешь идти домой. Ты своё дело для нас закончил.

– Один я не смогу управиться с судном, господин, – неуверенно ответил Калаф и молитвенно глянул в глаза Амальрику.

– Ты не один. У тебя есть сын. Хорошо, хорошо, – поспешил добавить Амальрик, заметив мольбу в глазах грека. – Можешь взять охочих людей. Только оставишь мне кормчего, он мне самому нужен.

Протесты Калафа ни к чему не привели. Он пошёл искать помощников. С ним изъявили желание идти два грека, оправившихся от ран, и фракиец, что рассчитывал таким путём скорее вернуться домой.

Однако, поразмыслив, Амальрик снова подозвал Калафа:

– Не хочется огорчать тебя слишком. Можешь взять моих пленных гребцами. Прикуёте их к вёслам, помогут управиться с судном. Всё же восемь человек – это что-то. Бери, пока не передумал.

– Спасибо тебе, господин! Да будет с тобой Господь и Пресвятая Дева Мария!

– Иди, иди! Займись делом и проследи, чтобы и тебе немного оставили мои разбойники. Спеши.

Калаф не стал дожидаться повторения совета и поспешил на свой корабль. Тут же раздались его крики, споры с готами, борьба за добро. Мирша со смехом наблюдал, как хозяин отвоёвывал себе то немногое, что ещё оставалось. Не обошлось без незлобивых тумаков. Хозяину даже помогли приковать пленных к вёслам.

Уже темнело, когда при свете фонарей и факелов палуба галеры огласилась пьяными криками и песнями подвыпивших готов.

А тем временем корабль Калафа медленно удалялся на заход. Никто не провожал его глазами, тем более напутственными пожеланиями.

Берег был близко, и Данакса пришлось посадить под замок в каморку. Таких каморок на галере было несколько, и теперь Амальрик забрал себе лучшую, отдав остальные ближним мужам. Рядовые готы располагались где придётся. Ночи тёплые, и лишь под утро выпадала обильная роса.

Поздним утром Амальрик приказал Данаксу дотошно оговорить дальнейший путь до Италии. Кормчий нарисовал на досках палубы схематическую карту Аппенинского полуострова, вернее, его контур. С помощью Тингериха объяснил, что надо сперва пристать в любом ближайшем порту и там собрать сведения, а уже потом решать дальнейшие действия.

– Поэтому идём прямо на заход. Недели через три можно рассчитывать подойти к берегу.

– Я так понял, ты не сможешь сейчас сказать, где высадимся? – с недовольством спросил Амальрик.

– Нет, господин, не могу. Я давно плавал в этих водах и лишь раз бывал в Италии.

– Ладно, будем следовать твоим советам. Кстати, можешь рассчитывать на долю в нашей добыче, Данакс.

– Большое спасибо, господин! И не мечтал о таком! Спасибо, и храни тебя Господь. Хоть ты и арианин, но всё же христианин, молимся одному Богу.

Галера ходко шла на заход, и Мирша с удивлением отмечал, как сильно отличается это судно от неуклюжего корабля купца Калафа. С латинскими парусами галера могла идти и против ветра под определённым углом. В случае встречи с военной галерой ромеев можно было рассчитывать уйти от погони.

Юноша с удовольствием управлялся с парусами, уже знал назначение и названия снастей, его ставили на рулевое весло.

А кругом виднелись острова – зелёные горбы в обрамлении голубого моря и белопенные линии прибоя. Редко проходил день без горбика на горизонте. Встречались корабли и галеры. Некоторые из них, завидев нашу галеру, спешили укрыться в порту или просто отойти в сторону.

– Тингерих, – заметил как-то раз Амальрик, – нам, видимо, придётся использовать опыт пиратов.

– К чему это?

– К тому, что у нас нехватка продовольствия и дров. Народу много, всем хочется хорошо есть и пить.

– За чем дело, вождь? Островов вокруг много, да и корабли не редкость.

– Тогда за дело. Пусть Данакс поможет выбрать жертву. Не хочу грабить острова: могут оказаться военные галеры или сильные гарнизоны ромеев.

Данакс воспринял предложение спокойно:

– При таком числе воинов легко добыть приз, господин.

– Тогда прошу заняться этим. Пригляди подходящего купца, а мы своё дело сделаем.

– Исполню, господин.

Через два дня Данакс послал за Тингерихом.

– Что случилось, Данакс?

– Гляди туда, – кормчий показал на горизонт. – Идёт тяжёлый корабль. Мили две до него. Хорошо бы взять его. Уверен, трюм полон.

– Ты уверен?

– Что трюм заполнен до отказа, – да. А что за груз, узнаем, заглянув внутрь.

– Думаешь, стоит попробовать?

– Ты сам просил подыскать подходящее судно.

– Тогда вперёд? Готовить людей?

– Погодим малость. Пусть солнце склонится ниже. В сумерках лучше брать этого жирного кота.

– Почему именно в сумерках?

– Для безопасности. Если что пойдёт не в нашу пользу, легче скрыться в темноте. Мы идём проливом. Слева большой остров Крит, легко повстречать военное судно или галеру с метательными машинами. В этом случае они закидают нас камнями и горшками с огнём.

– Убедительно. Сколько времени у нас?

Данакс прикинул по солнцу:

– Часа два, господин. Понаблюдаем за его курсом. Сдаётся, идёт он в Грецию именно с Крита. Значит, добыча богатая.

– Молодец, Данакс. Выгоду понимаешь. Далеко можешь взлететь.

– Нет, господин. Мне бы вернуться домой и спокойно прожить остаток жизни.

– Ты что, такой старый? Сколько тебе?

– Пятьдесят недавно. Как прошли Геллеспонт, так и стукнуло.

– Это немного! Ты ещё крепок.

За последний час галера немного приблизилась к грузному судну, и теперь Данакс отдал команду навалиться на вёсла, подтянуть шкоты и взять побольше ветра в паруса.

Солнце опустилось к горизонту. Море потемнело, ветер чуть стих, но галера шла достаточно быстро. Грузовой корабль, судя по всему, заметил её манёвр и увеличил темп гребков. Звук гонга уже слышался в тишине вечера, но паруса мало помогали – ветер был неблагоприятен.

Сблизившись ещё немного, Данакс в рупор прокричал:

– Убрать паруса, поднять вёсла! Неисполнение команды грозит вам смертью!

Ни паруса, ни вёсла не убрали. Ещё несколько минут корабль пытался тянуть агонию, надеясь на темноту, но до неё было ещё добрых полтора часа. Когда между судами осталось не более пятидесяти саженей, прозвучала команда. На том судне подняли вёсла, уложили их вдоль борта, паруса на обеих мачтах убрали, и корабль лёг в дрейф.

– Всем построиться вдоль борта! – распорядился Амальрик. – Пусть посмотрят, стоит ли сопротивляться! И потрясайте оружием!

Это возымело успех: никто на судне не взялся за оружие. Галера грубо прижалась бортом, воины хлынули на палубу, оттеснили матросов и охрану к мачтам, окружили, отобрали оружие. Данакс стал расспрашивать о грузе, но это уже было бесполезно: готы шныряли по кораблю, трюму и каютам.

– Что в трюме? – спросил Амальрик после беглого осмотра.

– Пшеница, масло в амфорах, финики из Египта, шёлк в штуках и груды поделочных камней, господин, – доложил Данакс. – Продовольствия мало. Что делать?

– Забирайте всё продовольствие, шёлк и ценности с деньгами. Остальное нам ни к чему.

– А корабль?

– Пусть идут. Будем искать другие места и пополнять запасы.

Данакс хотел возразить, но строгий взгляд Амальрика не позволил.

Поздно вечером при свете фонарей грузы перегрузили, осмотрели гребцов.

– Расковать всех, кто подходит нам по роду, – распорядился Амальрик.

Готы и наши ребята спустились к банкам. Кричали на своём наречии, выкликая своих. Два германца и один славянин откликнулись. Их тут же освободили. Радостные, оглушённые свалившимся счастьем, гребцы не находили слов, только стонали, размазывая слёзы по грязным лицам. Все были истощённые и выглядели стариками.

– Господин, – обратился Данакс к Амальрику и замолчал.

– Говори, Данакс. Что стряслось?

– Ничего, господин. Только... на корабле есть две женщины.

– И что из этого? Хочешь наложницу?

– Я бы не отказался, только такие не для меня, господин.

– Да? Веди к ним. Где они?

– В каюте, господин. Воины домогаются, я пригрозил тобой, но надолго не хватит.

Они быстро прошли к каюте. Там толпились воины и похотливо спорили, пытаясь протиснуться в дверь. Её загораживал громадный белокурый гот с бритым лицом и длинными светлыми волосами. Он был красив и осанист, лет тридцати. Звали его Альдон.

– Кого ты тут охраняешь, Альдон? – спросил Амальрик, протискиваясь сквозь неохотно расступающуюся толпу.

– Вождь, тебе решать участь этих женщин. Они слишком прекрасны для нас. Пройди и сам взгляни.

Амальрик переглянулся с Тингерихом и прошёл в сумрак каюты.

– Принесите фонари! Тут почти ничего не видно!

Принесли фонари. На нешироком топчане сидели с перепуганными лицами три молодые женщины. Амальрик внимательно разглядывал их и должен был признать: это восхитительные создания. Одна особенно привлекла его внимание: эфиопка с тёмно-коричневой кожей, толстоватыми губами и большими влажными глазами антилопы. Две другие были смуглы, большеглазы, с высокими грудями и тонкими талиями.

– Откуда они, Данакс? Куда их везут?

Тингерих перевёл, и Данакс ответил:

– Рабыни для римских вельмож, господин. Из Египта.

– И что нам с ними делать? – спросил Амальрик с волнением.

– Тебе решать, господин. Уж больно лакомый кусочек каждая.

– Прав. Забирай их к нам на судно. Потом разберёмся.

Амальрик вышел, унося волнующее впечатление. Эти создания взбудоражили его красотой и экзотичностью. В них чувствовался неутолённый огонь, и он так взволновал гота, что завладел всеми его помыслами.

К полуночи работы закончились. Суда разошлись и потеряли друг друга в темноте. Готы пили сладкое вино, пели песни, вспоминали приключения, похвалялись удалью, привирали и хохотали, объедаясь вкусными яствами со склада хозяина и кормчего. Правда, Амальрик успел приказать часть припасов сохранить для девушек.

Он перебирал их образы, не решаясь остановить выбор. Злился на себя, признаться опасался даже самым близким. Наконец плюнул за борт и позвал Данакса.

– Убери двух девок из каюты. Я потом приду. И не беспокоить меня!

– Понимаю, господин. Будет сделано.

Минут через десять Данакс вернулся:

– Всё готово, господин. Можешь идти. Тебя ждут.

– Ждут? Врёшь, негодник! Разве может такая рабыня меня ждать?!

– Но никто не собирается её об этом спрашивать, мой господин. Иди...

Амальрик, ощущая острое желание, шагнул в дверь каморки. Удивился, увидев на топчане эфиопку в полупрозрачной накидке мягких тонов, покрывавшей юное тело. Её пугливые глаза смотрели настороженно и в то же время просяще. В этом взгляде читалась мольба не издеваться над ней.

Жадные глаза Амальрика пожирали трепетное тело. Он был готов броситься со всей страстью изголодавшегося самца, но что-то удержало. Подсев рядом, спросил, хотя понимал, что она не поймёт:

– Не дрожи. И не бойся, малышка. Через это проходит всякий. У тебя ещё не было мужчины?

Эфиопка таращила чёрные жгучие глаза, молчала с томительным ожиданием ужасного, таинственного и в то же время греховно-желанного. Он осторожно обнял её плечи. Горячая волна пробежала по его телу, передалась девушке; оба задрожали. Амальрик понимал, что девушка прошла школу любви, и лишь неуверенность и страх перед неизведанным, тем более со страшным чужестранцем со светлой кожей и волосами, сковывали её. Но страсть уже полностью овладела телом. Дурно дыша, он ласкал мягкое трепетное тело и проворно сдирал ткань.

Она, не смея сопротивляться, лишь вздрагивала в ожидании. Ласки Амальрика становились всё ожесточённее, грубее и вскоре переросли в то, что должно было случиться. Эфиопка сдерживала стон боли, помня, что слышала от опытных учителей.

Всё кончилось быстро, что даже вызвало в ней удивление и радость. Но радовалась она преждевременно: любовник быстро отдохнул, и ласки возобновились с прежним пылом. К своему изумлению, эфиопка ощутила перемену: ужаса больше не было, волна удовольствия переросла в бурный восторг. Ей стоило труда сдерживать рвущийся наружу крик наслаждения.

Они лежали на узком топчане, молчали, каждый думая о своём. Словами передать чувства они не могли. Девушка тайком бросала любопытные взгляды на грузного мускулистого варвара и уже не испытывала ни страха, ни отвращения. Остались любопытство и ощущение пережитого восторга... «Как это странно...» – думала она. Она вспомнила слова наставниц: близость мужчины – не несчастье, а наслаждение и предмет постоянных желаний. Теперь ей стали понятны эти наставления.

Ночь пролетела незаметно. Амальрик, с тяжестью в теле, вышел на палубу лишь поздним утром. Воины уже поели и с грохотом упражнялись в оружии. Каждый десятник старался выучить своих лучше других и надрывался в криках. Места было мало, и некоторые воины просто наблюдали, ожидая очереди. Звенели тетивы, стрелы уносились в большие щиты-мишени, впиваясь с глухим стуком. Стрелу, улетевшую в море, провожали громким хохотом, а воин с позором удалялся, прося Всевышнего снять в следующий раз это пятно.

Со смешинкой в глазах Тингерих спросил:

– Как вождь провёл ночь?

– Божественно, Тингерих! С такой любовницей можно забыть не только себя, но и Бога!

– Не подумал, что и остальным хотелось бы ощутить нечто подобное?

– Мысль. Но первым будет мой сын Герд. Он уже достаточно вырос, я доверил ему десяток, и он не опозорил в бою ни меня, ни род.

– Я не возражаю. Пусть выберет по душе. Надо же когда-то становиться мужем не только в битве...

– Можешь объявить воинам, но без глупостей. Я не хочу надругательства над этими прекрасными созданиями.

– Эфиопку оставляешь себе или предпочтёшь другую?

– Для себя, Тингерих. Она меня устраивает. А сыну растолкуй всё сам: мне неловко.

Необычная весть молнией облетела судно. Воины возликовали, хотя некоторые возмущались первенством начальников. Ещё больше бурчали, узнав, что в число соискателей включён и кормчий Данакс.

– Заткнитесь, горлопаны! – взревел Тингерих. – Он нам необходим и доказал право на уважение! Так распорядился совет при вожде! Расходитесь!

Лица не стали веселее, но слова утихомирили и самых ретивых. А огромный Альдон благодушно ухмылялся в усы, поглаживал на макушке длинный светлый клок, наматывал локон на палец, и на лице играла загадочная усмешка.

Следующие дни принесли беспокойство. Поднялся северный ветер, море покрылось белыми барашками. Похолодало, качка многих опять повалила на палубу, желудки опорожнялись с невероятной быстротой, и ничто не радовало воинов. Вскоре ветер перерос в почти штормовой. Паруса сильно зарифили, вёсла убрали. Теперь Данакс постоянно находился на корме и часто покрикивал на рулевых.

После двух суток борьбы ветер резко изменил направление.

– Господин, сирокко задул! Чувствуешь, как жарко и душно? Это ветер пустынь, Африки! Плохи дела. Волна идёт с севера, а ветер с юга! Толчея волн может повредить судну.

– Что делать, Данакс? Ты на корабле начальник.

– Придётся убрать все паруса. Иначе потеряем мачты. Надежда на то, что волнение скоро уляжется. Сирокко несильный.

Убрали паруса. На вёсла посадили самых опытных гребцов и их усилиями держали нос против волны. Галера быстро уходила к полночи. Затуманенное небо уменьшило видимость, горизонт пропал. Нещадное солнце палило с безоблачного неба, а густой пыльный воздух затруднял дыхание.

Появились больные, и почти все воины оказались выведены из строя. Наши ребята, страдая и ругаясь, всё же держались. Молодость и закалка позволяли оставаться на ногах и продолжать работать на рулевых вёслах.

Наконец море успокоилось. Волнение улеглось. Воины вздохнули, появился аппетит. Но с водой было плохо: от жары она быстро протухала.

– Господин, надо срочно достать воды. Слыхал, дальше островов меньше.

– Хорошо. Приставай к первому попавшемуся острову. Ты прав, без воды нам долго не протянуть.

Лишь на следующий день к вечеру подошли к небольшому островку с крохотным селением рыбаков у подножия желтоватой горы. Амальрик запретил грабить бедноту.

– Купим у них рыбы, сколько найдётся, наберём воды из источника, и пусть не думают о нас плохо. Христиане ведь.

Так и сделали. Жители, хоть и с опаской, вернулись в дома, отдали готам немного овощей, винограда, вина и дров. Воды было достаточно в ручье. Три овцы пошли тут же на похлёбку с луком, зеленью и чесноком. Этого ни Мирша, ни Пястук раньше не пробовали и теперь с удовольствием морщились от крепости.

Жители поведали, что месяц назад в Италию проследовал большой караван византийских судов в сопровождении нескольких галер.

– Константинополь подкрепляет Нарсеса, – отметил Амальрик. В голосе прозвучало неудовольствие, смешанное с опасением.

– Наши дела так плохи? – спросил Тингерих.

– Похоже. Но узнаем лишь в Италии.

– Что-то подсказывает, что зря спешили.

– Не стоит преждевременно бить тревогу.

По судну пополз слух, что готы в Италии терпят бедствия. Настроение упало, почти не слышно песен и смеха. Уныние прибавило больных.

Через пять дней на заходе показалась полоска земли. Волнистым маревом манила, притягивала неизвестностью.

– Господин, слева по борту Италия! – прокричал Данакс, указывая рукой. – Идём к земле?

– Давай, кормщик! Охота побыстрее узнать новости.

Берег был незнаком.

– Надо определиться, – сказал Данакс. – Я тут никогда не бывал.

– Найти селение или судно и расспросить.

Часа за два до заката увидели небольшой кораблик. Через полчаса догнали. Перепуганные моряки с бледными лицами ожидали худшего.

– Где мы находимся? – прокричал Данакс в рупор.

– Чуть южнее Барлетты, господин! – ответили на ломаном греческом.

– До ночи дойдём? Город большой?

– До ночи дойдёшь, город не очень.

– Где флот Византии?

– В Брундизии, господин! Месяц назад! Прислали подкрепление. Война идёт. С готами.

Расставшись с судёнышком, готы поспешили на полночь и к темноте бросили якоря на рейде Барлетты. Утром, осмотревшись, не заметили ни одного крупного, тем более военного судна. Это успокоило Амальрика.

– Подгребаем к пристани и высаживаемся. Никакой вражды! Осмотримся и определимся.

Жители, узнав готов, в панике разбежались. Магистрат удалось захватить целиком. Чиновники поведали про войну, но знали немного. Всё же Амальрик сделал вывод, что не всё потеряно: готы под началом рекса Тейи ещё сопротивляются в районе Неаполя. Беспокоило лишь то, что старый лис Нарсес хитёр и опытен и, имея перевес, долго не провозится с остатками былой мощи готов.

– День отдыхаем здесь, а завтра выступаем к Неаполю через полуостров, – приказал Амальрик. Он не стал слушать возражений, лишь велел поторопиться с конями, повозками и продовольствием.

– Амальрик, на корабле быстрее, – всё же предложил Лехард.

– Откуда? Ветер встречный, да и далеко вокруг полуострова тащиться. Тут всего сто восемьдесят миль по прямой. Добавим ещё пятьдесят. За неделю быстрого движения дойдём.

– Думаешь, после такого марша мы что-то сможем? – возразил Тингерих. – Возможны встречи с византийцами, да и дорогу мы не очень знаем.

– Вовсе не знаем. Но морем опаснее. Флот Византии может перехватить нашу галеру.

– Хорошо. Может, ты и прав. Но надо найти проводника, а это непросто. Позиции готов здесь ослабли. Любой каверзы жди.

– Решим. Расходимся и занимаемся делом.

К вечеру готы были готовы к выступлению. Два десятка телег, запряжённых мулами, ожидали сигнала. Нашли и проводника, захватив его семью в качестве гарантии. Пошли вдоль долины Офанто. Вскоре втянулись в предгорье. В попадавшихся селениях конфисковывали продовольствие, меняли мулов и телеги. Движение шло ускоренным темпом, и к ночи добрались до Сипонта, где раскинули лагерь, выставив посты.

– Сейчас мы на пути к Арпам, – заметил Амальрик утром. – Это пока лёгкий отрезок. Дальше пойдут Гарганские горы. Там попотеем.

– Замечаю, что воины отвыкли от земли, – ответил Тингерих. – Корабль нас обессилил.

– Ничего, пара дней – и всё встанет на место.

– Ещё. Хотелось бы знать, как наша галера доберётся до Неаполя? Сумеет ли большой Дагобер справиться? На Данакса надежды мало.

– Не оставлять же больных в городе. Там их тут же поубивают. А так есть надежда встретиться. Да и не такие уж они больные. Их девять. Немного захватили из города, освободили рабов. А Данакс прислонился к нам: что он теряет? Ничего. Подучить может много.

– Хорошо бы получилось, Амальрик.

Глава 5. Когда гаснет знамя

Расчёт на быстрое продвижение не оправдался. Войдя в горы, отряд тащился медленно. Один день потеряли из-за донесения о византийском отряде человек в триста в селении за десять миль.

– Вот и первое неприятное, – Тингерих пристально глядел на вождя, сидевшего на поваленном стволе и ковырявшего прутиком муравейник.

– А что ты хотел? Война. Ромеи не дураки. Им нужно продовольствие: рыщут по селениям и городам в поисках припасов для армии Нарсеса.

– Хорошо бы отбить немного, если встретится небольшой отряд, – предложил Герд и застеснялся.

– Считаешь, возможно? – спросил отец, с интересом и любовью глянув на сына.

– Если ты так посчитаешь, отец, – ответил юноша и слегка покраснел.

– А что! Мысль. Пусть мало, но и так поможем своим. Собери два десятка молодцов и на свежих конях поищите забаву. Только не зарываться, и к полуночи вернуться.

Амальрик видел, как благодарно загорелись глаза сына, но в сердце кольнула тревога. Сказал сурово:

– Возьми Гедона, сын. Он поможет советом. Остудит твой пыл.

– Спасибо, отец! Я постараюсь!

Через полчаса отряд самых молодых воинов в доспехах и с оружием проскакал по широкой тропе на заход. В отряд попали и Мирша с Пястуком. Они впервые были в горах: те казались неприветливыми и коварными, хотя радовали глаз дубравами, пиниями и полосками жёлтого жнивья.

– Не рвись, сынок, – увещевал прыть Герда неторопливый Гедон. – Не утомляй зря лошадей. Ещё пригодятся.

– Ты прав. Я обещал отцу слушать тебя.

– Вон селение, – указал плёткой Гедон на неглубокую долину. – Узнаем, что в округе.

Селяне со страхом взирали на отряд. Уже свыклись с мыслью, что власти готов приходит конец, и относились к ним как к врагам. С трудом и угрозами удалось разузнать: византийский отряд в трёх милях на полночь, туда ведёт разбитая дорога через отроги. Отряд отошёл от главных сил и насчитывал не более пятидесяти человек и сотню с лишним вьючных мулов.

Через два часа быстрого хода вышли к узкой долине с селением на дне. С расстояния меньше мили трудно было разглядеть, что там, и Герд отправил пятерых на разведку. Наши анты попали в их число.

– Себя не обнаруживать, но разузнать побольше, – предупредил Гедон. – И не задерживаться.

Юноши поскакали вниз, скрываясь за деревьями, оставили лошадей в густом орешнике, а сами пошли пешком. Удалось подойти шагов на триста и залечь в рытвине.

– Ничего не видно, – заметил гот Лебалд. – Надо ближе. – Он кивнул антам: – Идите вы.

Пястук кивнул, поправил меч и лук. Кивнул Мирше, и они вылезли из рытвины.

– Как бы не угодить в лапы ромеев, – прошептал Мирша.

Пястук не ответил.

Они прокрались по бурьяну. Перед ними лежало селение из двух десятков хижин, а в тени каштанов – много коней и мулов. Те распряжены; видно было, что сегодня отряд не намерен пускаться в путь. Из селения доносились визг и крики женщин, гоготание мужчин. Люди носились по пыльной улице, спасаясь от разгорячённых похотью и жадностью солдат.

– Всё понятно, – протянул Мирша. – Отдых до утра, а пока грабят и насилуют.

– Поглядим подольше, – ответил Пястук. – Надо точнее. Лежи здесь, я подползу ближе. Если попадусь, беги к лошадям и сообщи. Не упускай меня из виду.

Пястук пополз ящеркой и скрылся в траве. Солнце сильно склонилось, тени удлинились, и вот-вот на горы навалятся сумерки. Пястук вернулся скоро.

– Назад. Тут нам больше делать нечего. Я всё разглядел.

– Что именно, Стук?

– Потом. Быстрее к своим!

К закату разведка вернулась. Узнав всё от Пястука, Герд и Гедон долго совещались.

– Подождём, пока ромеи заснут, – решил Гедон. – Скрытно войдём, подожжём сараи, отгоним мулов и лошадей и уйдём.

– Если получится, – добавил Герд, – побьём ромеев и пограбим, но главное – мулы и кони. Без них они не увезут продовольствие.

– Два часа можно поспать, – распорядился Гедон. – Ночь пропала, завтра опять в поход.

Молодым антам удалось подремать с полчаса. Волнение выжгло сон. Не отдохнувшие, они вместе со всеми двинулись в долину. Беспрепятственно подошли шагов на сто. Пястук с Миршей отправились в разведку.

– Ромеи и не подозревают, – шепнул Мирша. – Сторожей не вижу. Подползём ближе.

Они затаились за стеной лачуги, прислушались. Тихо ныла женщина, хныкал ребёнок. Дальше – большой сарай, где обосновались солдаты. Кругом переступали мулы и кони, фыркали, хрумкали зубами. Из сарая – храп, у плетнёвых ворот спали двое, положив дротики у стены. Пястук кивнул в темноте. Миршу обдало липким потом.

– Сделаем, – прошептал Пястук и вытащил длинный нож. – Пошли.

Мирша последовал безропотно, проклиная свою робость. Рука, сжимавшая нож, вспотела. Они подползли к солдатам. Сильный запах перегара ясно говорил: хмель работал на славу. Спали крепко. Пястук поглядел на дрожащего Миршу, покачал головой, но сделал рукой знак «стой». Подошёл к одному, зажал рот и сильно ударил ножом в грудь. Солдат дёрнулся и затих. Мирша с ужасом глядел, как в тумане. Пястук подошёл ко второму и проделал то же. Мирша вздрогнул, будто ощутил в собственной груди холод клинка.

Пястук поправил тела, обтёр нож об одежду, кивнул Мирше на охапки соломы и сена у коновязей. Тот очнулся и стал таскать горючий материал к дверям и стенам. Пястуку послышался шорох: кто-то осторожно пробирался. Тень скользнула к сараю, поравнялась. Пястук ударил кулаком по голове, человек рухнул быстро и беззвучно. Шум показался громом. Ребята притихли, ожидая тревоги, но, кроме бормотания и храпа, ничего не услышали. Они отволокли тело подальше.

– Иди за людьми, – шепнул Пястук. – Возьми сколько сможешь мулов, а я посторожу.

Очень тихо Мирша отвязывал мулов и коней. Те волновались, всхрапывали, но подчинялись. Связав верёвкой животных гуськом, Мирша медленно повёл их на холм, где ждали готы.

– Зачем тратили время на мулов? – недовольно прошипел Гедон. – А мы здесь сидим! Всё в порядке?

Мирша коротко объяснил, что можно спускаться.

Оставив с лошадьми сторожей, молодые готы быстро пошли в селение. Некоторые уже приготовили зажжённые труты. Было тихо и прохладно, многих трясла дрожь. Зато Мирша успел переварить потрясение и теперь спокойнее двигался впереди. Он пояснил, что делать, и готы, подходя к сараю, собирали хворост, солому и всё, что могло гореть. Другие вязали караваны животных, навьючивали мешки и отгоняли в холмы, уводя дальше по дороге.

Засветились огоньки. Они быстро ширились и вдруг вспыхнули ярким пламенем, осветив спящую и уже голосившую деревню. В сарае поднялся вопль, команды, бряцание оружия и грохот в ворота и стены. Ворота распахнулись, но огонь и наваленная солома не позволили им открыть створы достаточно. Загорелась крыша. Через ворота выпрыгивали солдаты с мечами и копьями. Их одежды вспыхивали, и живые факелы носились по двору, пока их не прижучивали готы копьями и мечами. Селяне помогали, и двор вскоре превратился в побоище с тлеющими трупами и истошными криками разбегающихся. Некоторым удалось затушить огонь и попытаться сопротивляться, но плохо. Селяне бросали в них горящие пучки, а готы добивали копьями и стрелами. Мало кто успел уйти в горы.

Когда резня закончилась, Герд велел отдать селянам часть животных и награбленного продовольствия. Не тратя слов, отряд быстро ушёл в горы. По звёздам до полуночи оставалось слишком мало времени.

Разведчики и истребители византийцев вернулись без потерь и сразу стали героями. Добыча оказалась столь велика, что готы, не раздумывая, велели резать скот, разводить очаги и устраивать пир. Костры вспыхнули один за другим, и по густеющему ночному воздуху потянулся тягучий запах жаркого, дыма и свежих трав. Люди ели, смеялись, обменивались короткими фразами, перевязывали содранные ладони и, клюя носом от усталости, всё же дежурили у возов. Лишь поздним утром, когда угли подёрнулись белым пеплом, удалось согнать всех к повозкам и построить обоз в дорогу.

Два дня спустя, когда перевал уже маячил впереди, и дальше ждали море и Неаполь, на тропе объявились ромеи. Их насчитывалось с две сотни; шли уверенно, не слишком скрывая намерений и рассчитывая на силу.

— Дела наши худеют, Тингерих, — сказал Амальрик, выслушав донесение. — С караваном не уйти, а бросать жалко. Нужна хитрость.

— Оставим позади себя завалы и расставим маленькие отряды лучников, — ответил опытный воин. — Будем жалить, терпеть нам недолго. Подвернётся случай — ударим в сечу и обратим их в бегство.

— До сечи доводить не хочется: людей мало. Но мысль с лучниками здравая. Отбери полтора десятка. Найдите позицию, где скатывать камни удобно, и так устрой засаду, чтобы отход был быстрым, без толчеи. Тропа узкая — размахнуться негде.

— Сам поведу, — кивнул Тингерих. — Стрелять я умею.

— Действуй. В запасе у нас час, быть может, немного больше.

Лучники выбрали изгиб дороги под крутым каменистым склоном, где торчали острые зубцы скал и валялись глыбы, готовые к срыву одним плечом. Место для засады было что надо: противник поднимется, сомнётся, а сверху его накроют камни и стрелы.

— Пока есть время, — распорядился Тингерих, — приготовьте с десяток больших камней. Скатим разом, когда пойдёт голова колонны. Следите, чтобы не сорваться самим.

Двое ушли проверить путь отхода: где подхватят лошадей, как срезать угол, чтобы не попасть под свой же обвал.

Сначала показались четверо всадников охранения. Они шли неторопливой рысью, оглядывая склон и тропу.

— Пропустим, — шепнул Тингерих. — Не на них охота.

Дозор прошёл, и засада застыла, прижимая дыхание к камню. Минут через пятнадцать загрохотали телеги и копыта. Ромеи двигались парами, вперемешку с возами, полагаясь на дозор и не подозревая, что гряда над ними уже звенит натянутыми тетивами.

Когда передние сравнялись с намеченной отметкой, Тингерих поднял ладонь и резко повёл вниз. Лучники ударили единым залпом, а следом покатили камни. Глухой рокот, пыль, ржание, крики. Кони, люди, телеги скучились, захлопали хомуты, кто-то рухнул под осью, кто-то, спотыкаясь, пытался уйти в откос. На добрую минуту ответного огня не было вовсе: хаос накрыл голову колонны, а середина не понимала, что творится впереди.

Готы методично выпускали стрелу за стрелой, почти не промахиваясь по тесно сбитой цели. Потом, по одному и по двое, начали отходить той тропкой, что заранее приметили, — к закруглению дороги и к лошадям. Последними уходили самые ловкие.

Ожидаемая задержка вышла как раз та, на которую рассчитывали: полчаса, и даже больше. Лучники без суеты добрались до коней. Лишь одного царапнуло по голове: стрела прошила край шлема и распорола кожу, но товарищ подхватил повод и удержал раненого в седле.

Час скачки — и на дороге показались двое готов.

— Все ушли? — спросили они. — Мы тут новую засаду ставим.

— Не рано ли? — прищурился Тингерих. — Теперь ромеи настороже. Осечки неминуемы.

— Вождь велел иначе: не станут ждать второй ловушки так скоро.

— Делайте, как приказано, — согласился Тингерих. — Камней больше, дорогу забейте плотно — пусть дольше копаются.

Полчаса спустя лучники догнали своих. Обоз уже тянулся цепью, люди в сёдлах оглядывались чаще обычного.

— Итог? — коротко спросил Амальрик.

— Двадцать, самое малое, — ответил Тингерих. — И лошадей покалечили. Должны оторваться. Второй удар, думаю, тоже задержит, хоть и меньшим толком.

— Нам бы расстояние, — сказал Амальрик. — Часа два мы выиграли, авось доберём ещё полчаса. А дальше ночь поможет.

Но удача повела себя упрямо. Впереди, уже в темноте, в долине замерцали огни. Их оказалось больше, чем следовало бы для скромного селения.

— Пяст! — позвал Амальрик. — Ко мне!

Юноша подлетел, кивнул, принимая приказ ещё до того, как тот прозвучал.

— Видишь огни? Разведай. Как в прошлый раз. Возьми двоих-троих. Поторопись.

Четверо добежали до селения, спешились, обошли скошенное поле пшеницы и легли на пологом склоне. Костры давали ровный свет, и было видно, как ромеи доедают жареное, смеются, спорят, лениво перетаскивают тюки ближе к повозкам.

— Считайте, — шепнул Пяст. — Каждый — свой счёт, потом сверим.

Посчитали. Получилось немного.

— Назад, — решил Пяст. — Возьмём тёплыми. И завтрак готовить не придётся — у них наутро уже нажарено.

Не прошло и часа, как готы обрушились на лагерь. Короткая, но яростная сеча — и ромеи улеглись, а обоз с конями достались победителям. Разговоры стихли, гул костров стал слышнее.

— Теперь похороним наших, — сказал Амальрик, освещённый вспышками костров, — отдохнём хоть немного. Завтра перевал, потом спуск к морю.

К ромейскому отряду назад выслали дозор. Среди дозорных оказался Мирша. Без Пяста ему было неловко: готскую речь он понимал плохо, а сейчас, без переводчика и друга, боялся оступиться. Но приказ — есть приказ.

Десять всадников шли резвым аллюром по знакомой дороге, останавливались, прислушивались, шептали короткие команды. Усталость давила на плечи, клонила к седлу.

Мирша тосковал по другу. Вспоминались тихая рыбалка, голод впроголодь и беспросветность дома. И всё же он признавал: у готов ему лучше — сыт, одет, при коне и при доле. Опасность? Где её нет.

Отряд вдруг остановился. Лошадей увели на обочину; седобородый гот опустился на колено, приложил ухо к холодным камням. Все затихли.

— Немного конников, — сказал он, поднимаясь. — Идут медленно навстречу. Человек пять, самое большее.

— Сторожевое охранение, — решил старший. — Расстояние?

— Сотен три шагов.

— Ждём. Возьмём живого, если получится.

Коней привязали в зарослях орешника. Вскоре послышался размеренный перестук копыт. Тетивы вздрогнули на пальцах, дыхание стало неглубоким. Думали лишь о том, чтобы кони не заржали.

Заржала кобылица.

Десять стрел вжикнули в темноте. Вопли, стук копыт, ругань. Ромеи развернули коней и бросились прочь, не видя противника. Готы дали вдогон ещё пару залпов. На дороге остались двое: один — мёртв, второй корчился, зажав бедро ладонью и делая вид, будто сил совсем нет.

— Живого взяли, — коротко бросил старший. — Мирша, Алард — за ушедшими. Смотрите, куда подались, но голову не теряйте. Возвращайтесь сами. Мы — к селению.

Страх тянул жилы, но оба молчали. Язык мешал говорить, да и незачем. Подгоняли коней и слушали ночь.

Через полчаса в просветах между кустами мелькнули огни. Алард поднял руку. Остановились, увели лошадей, привязали. Подкрались к долине, где тлели костры. На пути — ручей, ровный и чистый. Луна уже поднялась, вода серебрилась. Напились, огляделись.

Алард указал на дерево. Мирша полез, ухватившись за кору, цепляясь коленями. Добрался до развилки и осторожно раздвинул ветви. Стан ромеев читался хорошо.

Уже собрался спускаться, как внизу зашевелилось: приглушённые возгласы, сдавленные удары, сиплое рычание. Мирша застыл, потом сполз ниже и разглядел: двое ромеев ловко связывают Аларда, посмеиваются, переводят дух.

Мысли метались роем и не складывались ни во что путное. Он соскользнул ещё ниже — до нижней ветки, в сажени от земли. Под ним — враги и сидящий со связанными руками гот.

Кровь ударила в виски. Ладони вспотели, живот сжало. «Пяст бы придумал, — мелькнуло, — а я… Их двое, и каждый сильнее меня». И он прыгнул. Без плана, с застывшим нутром, с мечом в руке. В воздухе вонзил клинок одному в спину, перекувыркнулся, вскочил. Второй кинулся на него, и Мирша, зажмурившись, уже ждал удар в живот.

Алард успел подставить подножку. Ромей рухнул. Мирша, дрожа, рубанул его по голове или по плечу — сам не понял куда. Тот взвизгнул, попытался подняться, а Мирша, захлёбываясь тупым ужасом, наносил и наносил беспорядочные удары, пока крик не перешёл в хрип.

— Брось, Мирша! — прошипел Алард. — Развяжи меня! Быстро!

Юноша не слышал. Его выворачивало, тело трясло мелкой дрожью. Минуты тянулись липко. Наконец он справился с рвотой, подполз, трясущейся рукой перерезал путы и ощутил страшную пустоту — в голове и в животе. Стыд душил, но слов не находилось.

Алард похлопал по спине:

— Хватит. Дыши ровнее. Пойдём к лошадям, пока бед не накликали. Забери мечи; сумы осмотрим потом.

Мирша поднял оружие, но шарить не смог — пальцы не слушались. Алард не настаивал.

В лагере он расхвалил Миршу: спас жизнь, а то и от рабства, что хуже смерти. Пястук поглядывал на друга с интересом, но молчал о своих ночных приключениях, и Мирша был этому рад: не хотелось выглядеть несмышлёнышем.

Тем временем отряд уже спускался в предгорья. Проводник выпросился к семье; дальше готы шли сами, сверяясь с памятью и зоркостью.

Селений и городков становилось больше, а вместе с ними росло число опасностей.

— Нелегко нам будет добраться до моря, — заметил на дневном привале Амальрик. — Кругом ромеи. Они по мелким отрядам, но и мы не легион.

— Слышно, Нарсес прижимает готов, — сказал Тингерих.

— Тем более нам следует спешить.

— С оглядкой, — возразил он же. — В западню легко угодить. И местные к нам остынули: наверняка гонцов послали, предупреждают о нас.

— Может, пойдём ночами? Осталось дня три. Не хотелось бы сорвать всё к самому концу.

— Если ночами — значит, уже сегодня, — кивнул Тингерих. — Тогда сейчас — отдых.

До вечера пройти спокойно не получилось. Дозорные донесли: отряд фуражиров, не меньше ста. Встреча лишняя.

— С дороги! В низину! Гоните лошадей, очищайте путь! — приказал Амальрик.

Сидели в роще около часа. Фуражиры прошли. Узнав об их беспечности и не столь уж большом числе, вождь только сжал губы:

— Почему числом ошиблись? Могли бы их смять.

— И что бы выиграли? — возразил Лехард. — Нам к своим надо поспеть, а не мелочь давить.

Амальрик промолчал. Дорога оставалась рваной: остановки, обходы, нервы. Ночной ход грозил сбить с курса.

К полуночи нашли почти пустую усадьбу под сенью благоухающих пиний, с ввалившимися воротами и разнесёнными амбарами.

— Посты выставить, постройки обыскать, кого найдёте — запереть, — коротко бросал вождь. — Чтоб никто не исчез.

Тингерих тем временем выведал про дорогу:

— Отдохнём часа три — и можно выступать. Впереди ещё одна такая усадьба, ромеи уже ограбили. Нам — укрытие до вечера.

— И это нам что даст? — хмуро спросил Амальрик.

— Три часа выигрыша.

— Сгодится. Предупреди посты.

Тингерих усмехнулся про себя: точили вождя не только хлопоты. С собой удалось увезти лишь одну эфиопку, и теперь Амальрик жаждал её жарких объятий. Воины ворчали меж собой, осуждали и завидовали, но вслух молчали. Сын же всё больше сторонился отца: Герд быстро смирил потерю женщины по договору, но гордость и честь воина были задеты таким повадком.

Над Миршей подшучивали, вспоминая, что до него очередь тогда так и не дошла.

— Молод ещё. Успеешь. Хотя такой красавицы не сыщешь скоро. Пусть твой друг расскажет, что это за дело, — смеялись они.

Мирша краснел, не всё понимал, но суть ловил. Пястук молчал, и это было кстати.

Рассвет застал измученных воинов у поваленных ворот. Припасов не сыскали, людей почти не было, но крыша над головой была, и дорога проходила в стороне.

К вечеру, когда люди уже просыпались и брались за котелки, примчался гонец:

— Вождь! К нам движется отряд ромеев. Около полусотни. Будут через полчаса.

Амальрик задумался лишь на миг.

— На этот раз уходить не станем. Подъём! Пятнадцать человек — на дорогу. Пропустить внутрь и бить при отходе. Остальные — рассредоточиться в доме и сараях. Сначала — стрелами, потом — резать во дворе. Никого не упускать.

Скоро послышался шум. Конные, в полном вооружении. Кони утомлённые, в пыли и поту. Ромеи едва слезли с коней, как на них, в тишине, обрушился дождь стрел. Готы выскакивали на открытое место и били в упор. Крики, ржание, глухие падения — мирный двор обратился в бойню. Ромеи дрогнули и рванули назад. Стрелы сыпались вдогон, дорога устилалась телами.

— На коней! В погоню! К засаде! — крикнул Амальрик, и сам уже летел к воротам.

Вдали сгустилась новая свалка. Отступавших оставалось около двадцати, и засада могла не устоять под их отчаянным натиском. Готы ударили стремительно. Зажатые с двух сторон, ромеи были перебиты почти сразу. Оставалось добить раненых и проверить, не ускользнул ли кто.

— Пяст! — взвыл Мирша. — Иди сюда! Что мне делать?!

— Ты ранен, — сказал Пястук спокойно. — Дай руку. Вирк, сюда!

Вирк взглянул:

— Пустяки. Сам перевяжешь. Сначала вином промой, вот чистая тряпица. Туже вяжи, чтобы кровь угомонилась.

Пястук залил рану — тонкую, по предплечью. Мирша с силой сдержал крик, зубы клацнули. Перевязали.

— Готово. Не жмёт? Вставай. Дело есть.

Смеркалось. Выкопали три могилы и сложили туда павших. Троих тяжелораненых бережно уложили на повозки, прикрыли рядном. На свежих насыпях скрестили две палки.

— Выступаем! — скомандовал Амальрик.

Отряд покинул усадьбу. Сзади гнали табун — мясо кормило их на привалах и не давало выдыхаться.

Не минула и полночь, как из авангарда примчался гонец:

— Впереди большой стан ромеев! Человек триста, а то и больше. С охранением. Стоят в городке и на окраинах.

— Расстояние? — спросил Амальрик.

— Мили три. Нам не пройти. Прикажешь передать?

— Другую дорогу видел? — помолчав, спросил вождь.

— Есть одна, мили полторы отсюда. Уходит к полудню.

— Куда выведет?

— Не знаю.

— Делать нечего, — сказал Тингерих. — Выбора нет. Свернём на юг, там разберёмся.

— Так и быть. Предупреди своих, — велел Амальрик. — Чем ближе к главной сече, тем больше задержек и бед.

— Благодари Всевышнего, что идём почти без потерь, — ответил Тингерих.

Дорога на юг была хуже: уже, каменистей. Прошли городок, подняв лай всех собак. Радовало одно — почти не было подъёмов; чувствовалось плавное снижение к морю.

К рассвету миновали ещё три селения и несколько поместий. Большинство стояли пустыми, разорённые интендантскими отрядами ромеев: выбитые двери, перевёрнутые чаны, срезанные лозы, вытоптанные сады.

С трудом Тингерих разузнал: этой дорогой можно выйти к Сорренто, почти у самого Неаполя.

— От Неаполя дорога ровная, за день дойдём, — подытожил он. — Уже неплохо.

— Слухи о войне? — спросил Амальрик.

— Ничего путного. Все растеряны.

— Днём идти? — прищурился вождь. — Ромеи не дадут. Придётся снова укрываться.

Спустившись в небольшую долину с ручьём и смешанной рощей, отряд устроился под деревьями. Поставили посты, отправили разведку в стороны; раненые, хворые и пожилые улеглись спать. Остальные тихо чистили железо и проверяли тетивы.

Ночь прошла тревожно, но без бед. Разведка несколько раз приносила вести о мелких отрядах ромеев; угрозы не было.

На марше дальний дозор нагнал отряд:

— Вождь, мы видели море!

— Далеко?

— Нет. После полудня и вы увидите. Близко!

Волнение прошлось по рядам. Доспехи и оружие теперь носили на себе: жарко, тяжело, плечи горели, но иначе нельзя.

С последней высоты открылась голубая полоса моря, сливавшаяся с небом. Ниже зеленели и чернели опалённые поля, садовые пятна, редкие усадьбы. Вид был печальный, будто сама земля простужена.

— Слышишь, Амальрик, — сказал Тингерих, — кажется, восторг италиков от побед ромеев сходит на нет.

— С чего бы?

— Ромеи хуже любого варвара: выгребли всё, что можно. Многие уже вспоминают готское правление как благодать.

— Говоришь так, будто оно уже кончилось, — вспыхнул Амальрик.

— Похоже, так и есть, — тяжело ответил Тингерих. — Мы получаем поражения не первый год. Италики пошли за византийцами. Поддержки нет. Глаза им только теперь открываются, да поздно — сила не на нашей стороне.

— Выходит, зря мы ищем братьев?

— Сделанного не воротишь. Но правду знать надо. Третий день идёт последний бой в предгорьях Везувия. Нарсес давит, держимся одной стойкостью.

— Откуда сведения? — резко спросил Амальрик.

— С час назад. В городке один бодрствующий италик проговорился. Сказал и про сожаление: будто застлало им глаза, увязались за ромеями.

— Сколько наших осталось?

— Тысяч сто, вместе с семьями и прочим людом.

— И всех перемелет Нарсес? И мы бессильны?

— Нас слишком мало, — кивнул Тингерих. — Наша звезда закатилась. Союзников нет. Все отвернулись от нас, не поняли.

— «Не поняли» — что это значит?

— Понадеялись, что доброе правление само себя оправдает. Сколько бурь пережила Италия, а при готах жила ровно. Но италики решили гнать нас. Теперь пожинают «милость» победителей.

— Откуда у тебя такие речи? — удивился Амальрик.

— Я слушаю людей. Многие говорят на наречии, что мы понимаем. Не всё, но смысл я вынимаю.

Примчался посыльный:

— Вождь! Ромеи наших рубят у горы. Наши держатся!

— Ромеев поблизости нет?

— Дорога чиста. Похоже, все у битвы.

Амальрик остановил отряд и долго молчал. Лицо его каменело сомнениями. Наконец он поднялся, поднял ладонь:

— Воины! Мы прошли долгий путь, чтобы помочь братьям. Но опоздали. Сечу нам не выиграть. Предлагаю каждому подумать и решить: что дальше. Как решите — так и будет.

Готы сперва онемели, потом загалдели. Амальрик отошёл в сторону, давая людям высказаться.

— Что будет с нами? — шепнул Мирша.

— Не знаю, — сказал Пяст. — Одни, в чужом краю, мы пропадём. И никто не узнает, где наши кости.

— Страшно говоришь, — вздохнул Мирша. — Смотри, как у Лехарда шрам налился — волнуется.

— А ты как думал? Столько сил — и в пустоту, — буркнул Пястук. — Кому от этого легко.

— Только не мне. Я бы и без войны прожил.

— А добыча? С чем домой? Чем начнёшь жить?

— Пара коней и мелочь найдётся. Мне хватит.

— А мне мало, — отрезал Пястук. — Не хочу возвращаться голым, как ушёл.

Гул стихал. Тингерих обошёл кучки, выслушал, вернулся к вождю:

— Готовы говорить.

— Слушаем, — кивнул Амальрик.

Вперёд вышел Альдон — гора из человека, смущённый поручением.

— Хватит мяться, — подбодрил его вождь. — Говори, что решило воинство.

— Большинство предлагает идти дальше, вождь, — сказал Альдон. — В Неаполе должно быть наше судно. Пока оно не пришло — добудем добычу вокруг.

— Сколько «за»?

— Около восьмидесяти. Остальные колеблются или хотят назад.

— Пусть будет так. Спускаемся к Сорренто. К ночи дойдём, там и весть добыть легче. В путь, славные воины готов!

В Сорренто вошли затемно. Город теснился беженцами: повозки с детьми, женщинами, ранеными; измочаленные воины-италики; попадались и готы — пыльные, усталые, понурые. Многим хотелось найти угол на ночь, но дома и дворы были забиты людьми и скотом. Наш отряд остановился в саду большого дома, уже занятого беглецами.

— Тингерих, — сказал Амальрик, — возьми людей, разузнай новости. С чего такой поток на юг?

— Иду, — кивнул тот. — Вернусь скорее, чем мясо подрумянится.

Он вернулся и правда быстро. Опустился у костра, молча выпил поданный кубок, вытер усы тыльной стороной ладони.

— Всё, вождь, — сказал хрипло. — Мы здесь лишние. Всё кончилось.

— Ближе к делу, — нетерпеливо бросил Амальрик.

— Готы сдались, — произнёс Тингерих ровно. — Остатки грузятся на корабли и уходят в Испанию, к вестготам. Те, у кого семьи, — тянутся на юг, надеясь затеряться и начать заново. Нарсес позволил уйти, взяв клятву не выступать против Византии и не претендовать на Италию.

— Тейя? — спросил Амальрик глухо.

— Погиб вчера. По-геройски. Будут петь. Нового рекса не выбрали, и никто не стал претендовать. Даже казну Нарсес дозволил увезти. Говорят, поразила его стойкость готов против несоизмеримой силы.

Повисла тяжёлая тишина. Люди смотрели в угли, как будто могли найти там и ответ, и утешение. Всем стало ясно: некогда могучий народ, грозивший миру, ушёл в историю. Без позора — и всё же ушёл.

Так и не решив, что делать дальше, люди разбрелись спать. Каждый переживал катастрофу целого народа как свою личную беду. Горько было за братьев, и горечь казалась ещё острее от мысли, что и их, уцелевших в горах Тавриды, может ждать то же безвестие и забвение. Благородные, упорные готы не получили поддержки тех, для кого сделали столько добра, — и это жгло сильнее раны, залитой вином.

Глава 6. Ночи без берега

Следующий день Амальрик отвёл для отдыха и разведки обстановки. Терять судно, которое могло вот‑вот появиться в Неаполе, не хотелось, но добыть его теперь представлялось делом почти безнадёжным: неизвестно, когда оно прибудет, а пробираться в город, окружённый войском ромеев, было и трудно, и опасно.

Поэтому Амальрик решил уходить на полдень, а в Неаполь отправить местного грека‑купца, вручив ему крупную сумму.

— В случае успеха, — сказал он греку, — получишь столько же. Но мы не можем долго ждать. Не знаю, в каком порту состоится встреча. Задача сложная: заходи в каждый порт и ищи человека с нашими вестями.

— Меня вдохновляет хотя бы то, что половину я получаю уже сейчас, — охотно отозвался грек.

Амальрик особо не рассчитывал на хитрого негоцианта, но другого выхода не видел. На том и расстались.

За этот день, пока отряд стоял в Сорренто, готы узнали многое о последней агонии остготов в Италии. Новости были печальные. Византийцы теперь растекутся по полуострову, добирая остатки войск.

К вечеру пронёсся слух: от Неаполя на юг двигаются ромеи, выдавливая италиков, поддерживавших готов. Городок зашевелился, повозки потянулись в горы и на юг — лишь бы не попасть в лапы жадных и мстительных воинов.

Амальрик срочно собрал ближних на совет.

— Даже если слухи ложны, оставаться рядом с главными силами ромеев не стоит, — сказал он, обведя мужей взглядом.

— Раз ты отправил грека за нашим судном, — заметил Тингерих, — то можно надеяться, что встретим его в каком‑нибудь порту раньше, чем оно придёт в Неаполь.

— А почему бы и нет? — подхватил Гедон. — Значит, и нам пора убираться из этого осиного гнезда, пока не схватили тёпленькими.

Все сходились на том, что сидеть в городе опасно.

— Тогда так, — сурово подвёл итог Амальрик. — Разойтись и готовить людей. Через час выступаем.

Отряд с небольшим табуном — многих лошадей не досчитались из‑за краж — спешно потянулся по каменистой дороге на юг, где надеялись найти судно и вернуться домой.

Настроение было подавленное: поражение братьев, которым не сумели помочь, отсутствие добычи и неизвестность угнетали воинов.

К утру достигли крохотного городка у моря. Жители испуганно загалдели.

— Тингерих, — обратился Амальрик, — проверь причал, разузнай о нашем судне. Вдруг успело сюда.

— Бесполезно, Амальрик. В такую глушь кроме рыбаков никто не зайдёт. Разве что заплатить золотым, чтобы предупредили, если судно появится.

— Будь по‑твоему. Ступай. Мы подождём за городком. Возьми пару воинов.

Задолго до полудня, когда через городок тянулись редкие группы беженцев, Тингерих вернулся и разбудил Амальрика.

— Вставай, вождь! Пора! От беженцев узнал: к югу идёт отряд в тысячу воинов с пехотой, ускоренным маршем.

— Чёрт! И отдохнуть не дадут! Поднимай людей!

Вскоре отряд влился в общий людской поток. Готы медленно обгоняли пешеходов, пустив коней рысью. Грохот колёс, крики усталых, рёв ослов — всё это висело над пыльной дорогой.

Навстречу приблизились четверо всадников на вспотевших лошадях.

— Остановить! — рявкнул Амальрик.

Это оказались италики из войска готов. На готском говорили сносно, хотя и иным наречием.

— Нарсес велел хватать не только нас, италиков, — сказал старший, не слезая с коня, принимая с удовольствием кружку кислого вина, — но и готов, что не захотели уходить с семьями и разбежались по тихим местам.

Он разглядел воинов и добавил с любопытством:

— Вы ведь не здешние? И речь у вас иная.

— Далеко ли византийцы? — не отвечая, спросил Тингерих.

— Завтра будут здесь. Так что укрывайтесь, если жизни дороги.

— Куда ушли остальные готы? — продолжил Тингерих.

— Почти все — в Испанию. Некоторые — на Корсику и Балеары. Может, ещё куда. Бог их ведает, бедолаг.

После разговора готы и вовсе опечалились. Лица ожесточились, и отряд молча тронулся дальше.

Дисциплина падала. Многие бросали вожделенные взгляды на эфиопку: она ехала в крытой повозке и часто выходила, в мужских штанах, вызывающе проходя рядом. Казалось, ей нравилось ощущать эти взгляды — особенно когда поблизости оказывался Альдон. Большой гот, однако, глядел на неё равнодушно. Воины заметили повадки девушки, посмеивались, подмигивали Альдону, но тот лишь усмехался и отворачивался.

— Что это с Альдоном? — не раз спрашивал Мирша у Пястука.

— Видать, женские чары его мало занимают, — отмахивался тот.

— Да как на неё равнодушно глядеть? У меня мурашки бегут, стоит ей только скользнуть глазами.

— Допрыгается до княжеской плётки.

— И то. Недовольны многие, что она принадлежит одному князю. Ропщут.

— На то он и князь, — отрезал Пястук. — Ему многое дозволено.

Эфиопка тем временем всё откровеннее стреляла глазами в Альдона. Говорили, Амальрик уже прохаживался по её спине плёткой, но никто не слышал ни протеста, ни крика. Сам Амальрик ходил мрачнее обычного. Одни приписывали это тяжёлому положению отряда, другие — истории с девушкой. Имени её никто не запомнил, и она охотно отзывалась на новое прозвище, болтала с воинами на своём языке — никто никого толком не понимал.

Как‑то Лебалд подъехал к антам и с усмешкой сказал:

— Дело у эфиопки явно продвигается.

— С чего взял? — спросил Пястук.

— Он чересчур часто вертится около её повозки.

— Ну и что?

— Раньше за ним такого не водилось. Похоже, назревает интересный поединок.

— Да кто решится выйти против Альдона? — не унимался Пястук.

— Думаешь, вождь оставит это так? Его честь и гордость толкнут. Помяните моё слово.

— Поглядим. Меня больше волнуют ромеи на хвосте, — буркнул Пястук. — А что намерен вождь?

— Откуда нам знать? Мы не из ближних, — отрезал Лебалд и осёкся, чуя скользкость темы.

Юноши умолкли. Каждый ушёл в невесёлые мысли. Уже проехали четыре портовых городка, не считая рыбачьих селений, а вестей о корабле нет. Это тревожило и начальников, и рядовых.

Лукания закончилась, впереди жаркий Бруттий, а решения Амальрик всё не принимал.

И тут — внезапное осложнение. Под вечер, в городке в двух милях от моря, они нос к носу столкнулись с византийцами. Патруль пехотинцев застыл на повороте узкого переулка, уставившись на вытягивающийся из предместья конный отряд. Шестеро солдат забеспокоились, а затем развернулись и пустились бежать.

Восемь передовых готов рванули следом: таких упускать нельзя. Кони быстро настигли бегущих, сбили с ног; копья пронзили двух, но и молодой гот получил удар в шею. В короткой схватке ромеев не пустили к своим и доставили двух раненых к вождю.

Выяснилось: в городке на днёвке стоял довольно большой отряд византийцев.

Разведка скоро вернулась и издали крикнула:

— Поворачивать назад! Ромеи!

Шум схватки всё же заметили, и теперь ромеи спешили выяснить, кто появился в отдалённых местах.

— Лучники — вперёд! — крикнул Амальрик. — Встретить передовой отряд стрелами! Остальным — разворачивать телеги! Руками, живо, взяли!

Показались солдаты и остановились, прикрываясь щитами от смертоносного обстрела. В узком переулке оценить их число было невозможно. После недолгой перестрелки готы отступили. На пыли остались несколько тел ромеев.

— Патрули — по трое! — распоряжался Амальрик. — В соседние переулки. Отходим в холмы! Шевелись!

— Вождь, ударим конницей в переулке, пока ромеи не опомнились! — предложил Лехард, сдерживая пляшущую лошадь.

— Выбери два десятка и прочеши проулки. Мы тем временем выведем обоз к холмам.

Издали загремела труба, затарабанил тамбурин. Готы поспешно выходили из предместья и устремлялись на восток, к холмам, поросшим выгоревшей травой с редкими деревьями. Возницы нахлёстывали перепуганных лошадей: те храпели, бились, но подчинялись.

Когда порядок чуть‑чуть восстановили, показалась конница ромеев. Около пятидесяти человек пытались перехватить отход. Готам пришлось остановиться, укрыться за повозками и отстреливаться. Короткая сшибка — и ромеи отошли, рассеявшись за пределы досягаемости. На земле осталось с полдюжины тел.

Повозки двинулись дальше. Отряд готов, что прочёсывал городок, попал под удар конников и лишь благодаря разбросанности сумел отбиться и присоединиться к своим.

— Вождь, их в городке не меньше тысячи! — крикнул начальник разведки. — Пытаются организовать преследование!

Пехота пока не показывалась, конные кружили вдали, не решаясь на новую атаку. Обе стороны понесли ощутимые потери, у готов недосчитались девятерых. Обидно: остались на чужой земле.

Альдон с тремя готами без дозвола сорвались в поле — искать поединка. С повозок было видно, как больше десятка ромеев накинулись на смельчаков. Замелькали мечи, поднялась пыль, всё скрылось в мареве.

Амальрик выругался, проклиная Альдона и тех, кто за ним пошёл. К месту схватки подтягивались новые ромеи.

— За мной! — взревел он. — Не дадим увести наших!

Перехватил копьё, сдавил бока коня — и редкая цепь конных готов понеслась за вождём, оглашая местность кличем.

Разрозненные сшибки кончались стремительно, не успев обменяться и тремя ударами. Кто‑то валился на землю, кого‑то конь таскал волоком.

Готы взяли верх числом, и вскоре ромеи, потеряв больше десятка, разбежались к городку. За ними неслось несколько лошадей без седоков, пыль оседала.

На этот раз готы подобрали и своих, и чужих — трупы и раненых — и свезли к повозкам, которые уже тянулись к холмам. Солнце садилось в море, еле видное в предвечернем мареве.

— Гони быстрее! — торопил Амальрик, в пятнах крови успокаивая коня и оглядываясь: не показались ли преследователи. Их всё ещё не было.

Спешным маршем отряд уходил в холмы, где надеялся отбиться, а потом оторваться, пользуясь превосходством в лошадях.

Ромеи появились лишь тогда, когда готы подошли к гряде. Солнце уже зашло, сумерки ранней осени накрыли местность.

Поняв, что время упущено, ромеи не стали тянуть силы. Видно, решили: готов мало, справиться несложно. Тем более что те принялись устраивать укреплённый лагерь.

Когда ночь вступила в свои права, а воины плотно перекусили и передохнули, Амальрик приказал внезапно:

— Через полчаса в дорогу! Часть лошадей бросить! Идём быстро, к утру будем у городка.

Попытки ближних выспросить причины он пресёк:

— Не время разговоров! Подкинуть дров в костры — и в путь!

Разведка донесла: посты ромеев стоят у самого городка, почти в миле от лагеря.

— То, что надо, — удовлетворённо сказал Амальрик. — Они уверены, что мы никуда не уйдём. Этой уверенностью и воспользуемся.

Готы подгоняли уставших лошадей. Раненые стонали, мёртвых только что зарыли в неглубокие могилы.

Эфиопка неожиданно оказалась у повозки Альдона. Тот, иссечённый мелкими ранами, лежал на охапке сена, в белых окровавленных повязках, но держался и даже улыбался, впервые благосклонный к молодой женщине. Она уверенно сидела в седле, воины с жадностью искали глазами её фигуру, облизывались, но молчали.

Пястук покачивал головой, хватался за бинт и ворчал Мирше:

— Проклятый ромей! Зарядил по голове! Без шлема лежал бы сейчас в могиле.

— Терпи, Пяст, — успокаивал его Мирша. — Голова пройдёт. Давай положу повязку, смочим вином — полегчает.

— Давай, а то мочи нет терпеть.

— Если кружится, перебирайся на телегу. Так Вирк говорил.

— Пожалуй, так и сделаю, — нехотя согласился Пястук.

Мирша уложил друга на повозку, подложив под голову мягкую охапку. Возвращаясь, заметил, как эфиопка склонилась к Альдону и что‑то поправляет у него на груди. Поза и силуэт заставили Миршу задышать чаще. Он рассердился на себя, но взгляд отвести было трудно. Лишь выдержал её короткий взгляд, и горячая волна накрыла лицо — сердце заколотилось.

Он отъехал, но голова ещё долго пульсировала, словно набухший кочан. Мысли возвращались к девушке; он искал её тёмное пятно в сумерках. Это не приносило облегчения, но от этого отказаться не мог. Лишь к утру, не запоминая дороги, освободился от греховных дум.

К рассвету подошли к городку. Разведчики вернулись:

— Вождь, ромеи вышли! Оставили обоз и припасы, с ними — малая стража.

— Хорошо! — кивнул Амальрик. — Этого и ждал. Ударим, припасы сожжём — задержим преследование. Обоз оставим здесь, готовность к движению — немедленная. Вперёд!

Около шестидесяти всадников рысью направились к окраине, сереющей в предутреннем тумане. По расчёту удар должен был прийтись в тот момент, когда главные силы ромеев отойдут на милю: пока те опомнятся и повернут, готы успеют всё закончить и уйти.

Лагерь стоял на краю, и готская конница прошила его с ходу: рубили, кололи, запаливали повозки, палатки, склады. Четверти часа не прошло — полсотни ромеев лежали, остальные разбежались по дворам.

— Отходим! — рявкнул Амальрик. — Поджечь всё и назад!

Потеряв всего одного, готы нахлёстывали коней, несясь к своим. Те уже тронулись, вытягиваясь цепью на юг. Пересели на свежих лошадей, раненых уложили на повозки и рысью понеслись по разбитой дороге, гремя колёсами.

Некоторые успели нахватать добра; Мирша сердился на себя, что не догадался. Вдоволь же получил царапину копьём по бедру — ныло и жгло.

К полудню силы иссякли: коней залило потом, люди были в пыли и грязи и не стремились даже умываться в ручье. Разъезд захватил пастуха и несколько овец, выспросил у старика про путь на юг. Понимали с трудом, но всё же разобрали: к ночи можно дойти до большого селения с хорошей гаванью, где стоят лодки и малые суда рыбаков и купцов. Гарнизона там нет. Зовут селение Терина — скорее городок.

После полутора часов отдыха тронулись неторопливо, в сторону этого места. Разведка донесла: ромеев пока не видно. Их малочисленная конница не могла двигаться так же быстро.

Воины с интересом наблюдали за эфиопкой, но больше — за вождём. Казалось, он или смирился с поражением, или ждёт случая для решительного шага. Альдон же не мог отстоять себя: ещё не оправился, а эфиопка будто и не смотрела на него. Виделось, что Амальрик переживает утрату, но опускаться до поединка с раненым подчинённым он не станет, а ждать его выздоровления — гибельно. Честь и гордость ещё много значили у готов.

Ранней ночью вошли в Теринy. Амальрик велел выставить посты по разным концам селения, раскинувшегося на пологих холмах; остальным — отдыхать.

С рассветом вождь с ближними вышел к причалам. В бухте стоял десяток разномастных лодок и судёнышек. Жители шарахались от светловолосых молчаливых великанов. Язык их никто не понимал — ещё страшнее становилось. И тем сильнее удивляло, что пришельцы никого не трогают: не грабят, не насилуют.

К полудню дальняя разведка сообщила: к селению идёт большой отряд ромеев.

— Вождь, через три часа будут здесь, — доложил старший.

Амальрик задумался. Люди ждали решения, затаив дыхание.

— Что молчишь, Тингерих? — спросил он наконец. — На что‑то надо решаться. Не ждать же резни и уповать на быструю смерть.

— Дальше моря нам не уйти, — ответил Тингерих. — Нас прижали. Остаётся одно: уходить морем на восток. Ждать нельзя. Враг близко, дел много.

Коротко поразмыслив, Амальрик решился:

— Выбрать два‑три судна побольше — и немедленно грузиться. Лишнее — оставить хозяевам. За дело!

Готы забегали. Повозки подтащили к пристани, суда подогнали к настилам, и, под вопли хозяев, начали погрузку. Прошло около трёх часов, а часть добра всё ещё лежала на берегу. Примчался воин:

— Вождь, ромеи на подходе! Вот‑вот будут! Что передать начальнику?

— Встретить их стрелами и уносить ноги сюда. Мы постараемся успеть.

Готы с ожесточением хватали тюки. Первое судно уже отвели от причала — готово к выходу. Нескольких местных матросов взяли силой. Родные провожали причитаниями, а готы, держа наготове луки, следили, чтобы никто не прыгнул за борт.

Послышались отдалённые крики, гул свалки, но всё было ясно: небольшая кучка готов задерживает преследователей. Потом трое всадников домчались к причалу: в крови, на пенящихся конях.

— Нас давят! Потеряли четверых! На суда — скорей!

Последние, бросив поклажу, сиганули на оставшееся у причала судно, и как раз тогда показались конники.

— Отвалить! Толкайте баграми! — орал Лехард, командуя судном. — Стрелять!

Несколько стрел ударили в ромеев и на секунды остановили попытку вскочить на борт. Но было уже поздно: судно, лавируя между лодок, отходило. Гребцы взяли вёсла. Ромеи пустили стрелы. Одного гота ранило в грудь, он рухнул на палубу. Ответного залпа не последовало — все были заняты отходом.

К пристани тем временем подтягивалась пехота. Начальники суетились, искали суда и матросов, но жители уже разбежались, и началась заминка.

На судах готов подняли паруса, гребцы держали ритм. Час и больше тянулись команды: «Ребята, налегай!» — то с одной, то с другой посудины. Лишь к закату ромеи решились выйти в море, но, без опытных моряков, гнались вяло и быстро отстали, растворившись в предвечерней дымке.

Гребцы опустили весла. По совету пожилого рыбака пошли на юг под парусом: ветер был слаб, ход — тихий. Берег слева постепенно тонул в темноте. Чайки кричали и уходили на ночёвку. Суда шли близко друг к другу. Зажгли фонари, назначили наблюдателей и, поужинав, наконец улеглись под усиленной стражей.

Анты оказались на переднем судне. С ними были Альдон, Гедон, Герд и Эрменальд, несколько раненых и два десятка воинов. Всего — около сорока, позже пересчитали: тридцать три. И судно было самым большим и вместительным.

Пястук понемногу приходил в себя, уже мог ходить, но Мирша не подпускал его к парусам — поставил варить. На судне было припасено две туши молодых кобылиц, амфоры масла, мука, корзины апельсинов и лимонов, фиги, груши и много вина. Последнему готы отдавали явное предпочтение, закусывая варёной тыквой и виноградом.

Ночью немного отдохнули, хотя смены караулов тоже выматывали.

Через два дня медленного хода показался берег. Рыбаки сказали: Сицилия. Вечерело, все радовались скорому завершению пути, но тут, как и опасались, ветер усилился, сменил направление и подул с востока. Паруса урезали, взялись за вёсла. Гребли больше часа — берег не приблизился. Рисковать моряки не смели: к берегу, да ещё ночью, в такой ветер не подойти.

— Плохо чую, — нахмурился Тингерих. — Добром не кончится это плавание. Куда теперь?

Рыбаки тоскливо смотрели на юг, где в темноте растворился берег. Изредка подмигивал одинокий огонь. Суда расходились, и на каждом раздавались крики — разобрать было трудно: ветер шумел, волна росла, удары становились сильнее, пенные гребни обдавали людей. Похолодало. Укрыться можно было лишь в тесной каморке хозяина и кормщика. Раненых сволокли в низкий трюм — сухо, лишь небольшие брызги залетали через щели люка.

Многих скрутила морская болезнь. Мирша метался между товарищами, помогая добраться до борта. Особенно берёг Лебалда: тот был ранен и мучился. И Пяст в качку снова сдал, лежал бледный, с головной болью.

Ночь тянулась бесконечно. Рассвет встретили как милость: молились громко, вспоминали родных, тосковали по дальним землям.

Море ещё волновалось, земли не было видно. Облака по горизонту темнели. На севере маячил одинокий парус. Второго не видно. Мирша забрался на мачту — но море оставалось пустынным.

— Подойдём ко второму судну, — распорядился Тингерих. — Узнаем о третьем. Не к добру это.

Рулевые навалились на вёсла, подправили снасти, реи. Судно тяжко тянулось к северу. Качка усилилась. Через два часа сблизились: то был корабль Амальрика.

— Вождь, где третье? — прокричал Тингерих в рупор.

— Ночью потеряли огонь, — ответил Амальрик. — Как у вас?

— Держимся! Пойдём на запад? В Испанию?

— Иного пути пока нет. Ветер не даст. Может, лечь в дрейф и ждать перемены?

— Тебе решать. Мы последуем.

Суда шли рядом, люди перебрасывались криками. Показалась эфиопка, выкрикнула что‑то, и все поняли: спрашивает про Альдона. Его вывели на палубу, и молодые люди обменялись словами, смысл которых понимали разве что по улыбкам и взглядам. Послышались шутки тех, кого качка щадила.

Амальрик мрачно ушёл на корму. Тингерих понимающе усмехнулся, но промолчал.

Эфиопка жестами показала: хочет перейти на судно Альдона. Готы фыркнули:

— Ну девка! Огонь! Альдон, остерегайся: иссушит она тебя. Ты ещё не окреп!

Гигант только довольно ухмылялся. Попросил у рыбаков верёвку, навязал узлов и объяснил девушке, что делать. Та вскоре поняла, взобралась на фальшборт, дождалась, когда пройдёт большая волна, и прыгнула. Чёрная голова мелькнула в серо‑зелёной воде, исчезла в гребне, снова показалась. Рыбак метнул скатку — удачно. Девушка ухватила конец, прежде чем новая высокая волна накрыла её.

— Тяни! — рявкнул Альдон и сам вцепился в снасть.

— Осторожно, медведи! — смеялись воины. — Не чурбан вытаскиваете! Альдон, принимай подарок. Или сразу окрепнешь, или концы отдашь, как моряки говорят!

Альдон легко поставил дрожащую, мокрую женщину на палубу. Товарищи, понимая без слов, подхватили её и под смех унесли в каморку, куда прошёл и он.

— Ну, Альдон, теперь согрей овечку в волчьей шкуре! — не удержался чей‑то голос.

Оставшись наедине, эфиопка быстро разделась, обтёрлась полотном, обняла его, рассматривая лицо и тело. Слова были не нужны. Они любили долго, страстно, будто день был последним. Альдон, вспомнив шутки друзей, улыбнулся: чувствовал себя сильным и уверенным; лишь приятная усталость и умиротворение. Женщина оказалась великолепной, хоть и непривычной ему была её тёмная кожа и полные губы. Зато объятия превзошли ожидания.

Их выход на палубу перед вечерней зарёй встретили поздравлениями, смехом и незлобивой завистью. Влюблённые счастливо улыбались и не слушали строгих окриков Тингериха.

…Чего ждать дальше, никто предугадать не мог. Холодало, тёплой одежды не хватало, многие раненые страдали уже и от простуды. Судно Амальрика снова приблизилось; он прокричал с борта:

— Тингерих, если это пираты, — указал на далёкие паруса, — отбиваться будем вместе! Держаться ближе друг к другу!

— Понял! Постараемся!

Амальрик хотел спросить ещё, передумал. Тингерих догадался, что гложет вождя, усмехнулся про себя и промолчал.

— По мне, так эти корабли сами нас боялись, — сказал Мирша, когда Пястук выбрался на палубу, и они, став под ветром, следили, как паруса тают у горизонта.

— Ясно, не пираты. И то хорошо. Сейчас драки не вынесу. Голова всё ещё ходуном, дай бог пару дней.

— Верно, Стук. Надоели схватки и бегство. Домой бы…

— А мы всё дальше от дома. Где конец нашему пути?

— Может, и правда в Испанию занесёт. А выберемся ли из неё? Тоска. Боги отвернулись, Пяст. Видно, плохо чтили — жертв не приносили. Вот и месть.

— Да готы вовсе жертв не приносят своему Единому, — хмыкнул Пяст, — а тоже не получают желаемого. Гневаются боги. Смотри, Гермо худеет на глазах, задыхается. Плохо ему.

— Слышал, как шепчутся рыбаки? — приглушённо сказал Мирша. — Не нравятся мне. Выдумают нам «кару небесную». Всё молятся своему Богу.

— Прав ты. Эти италики что‑то затевают. Особенно Иакинф, кормщик — хитрит. И к чему им тащиться так далеко от дома? Что забыли? Присматривать за ними надо зорко.

Глава 7. У берегов Африки

Осенние тучи носились по мрачному небу. Четвёртый день солнце не показывалось, и определить направление было невозможно. Рыбаки нервничали, готы бродили по палубе с такими злыми лицами, что становилось не по себе.

Лишь Альдон с эфиопкой жили в своём замкнутом мирке, никого туда не пуская. Гот уже оправился, хотя повязки ещё виднелись на его теле.

Тингерих лишился единственного помещения на корме, но возражать не решался. Воины уважали и чтили Альдона, а Тингериха никто не выбирал вождём или начальником на судне.

Сырость, качка и скученность унесли двух раненых. Готы долго спорили о захоронении, но в итоге прибегли к морской традиции. Умерших обмотали грязными тряпками, обвязали тонкими концами, к ногам привязали камни из балласта и, сопровождая молитвами и языческими заклинаниями, опустили в море.

Потери были и у Амальрика. Его судно едва поспевало за более быстрым кораблём Тингериха. Часто приходилось браться за вёсла, чтобы не потеряться в безбрежье. Этого боялись все и часто вспоминали судно Лехарда, исчезнувшее в самом начале пути.

— Когда же мы увидим землю? — не раз восклицал Мирша. — Хоть бы Ярило явил лик и указал стороны света! Где мы?

— Не тереби душу, Мирша! — огрызался Пяст. — И без того тошно.

Внезапно ветер быстро стих. Море ещё несколько часов волновалось, но мало-помалу успокоилось. Качка, изнурявшая готов, прекратилась. Воины смогли передохнуть и поесть.

Проглянуло солнце. Рыбаки оживлённо заговорили, определяя стороны света. Но ветра не было, движение отсутствовало. Рыбаки лишь заявили, что Италия слева, и плыть надо на восток, который теперь легко угадывался.

— Хорошо, выяснили, — раздражённо бросил Тингерих. — И что с того? Далеко мы от неё? Сколько дней до берегов?

Рыбаки спорили, но признались, что не знают ни места, ни расстояния.

Споры шли до сумерек. Рыбаки перешёптывались, и их глаза заговорщически поблёскивали.

Мирша, мало понимая готскую речь, поглядывал по сторонам и остановил взгляд на рыбаках. Их мимика показалась подозрительной. Он прислушивался, но разобрать ничего не мог. Подозрение осталось.

Готы постановили идти на запад, в Испанию: казалось, это ближе и безопаснее. Беспокоило лишь продовольствие. Его оставалось дней на пять, и то при строгой экономии.

Мирша и Пяст предложили ловить рыбу, но ни крючков, ни сетей не было. Пяст начал мастерить крючок из тонкого ржавого гвоздя.

Теперь готы неторопливо гребли по очереди, ожидая попутного ветра. Рыбаки поглядывали на небо. За ними внимательно следили Мирша и Пяст. Поделились подозрениями с Гердом и Лебалдом.

Те сразу предложили чуть прижать рыбаков и проверить догадки.

— Не стоит, — возразил Пяст. — Вдруг ошибаемся, а люди пострадают.

— Тогда что делать? — спросил Лебалд.

— Нельзя оставлять их без присмотра, — настаивал Пяст. — Без них судном управлять трудно, но их всего трое, оружия нет. Надо проследить, чтобы оно к ним не попало. Предупредить остальных: не разбрасывайте оружие. И проверить, не пропало ли что.

— Верно говоришь, Пяст, — одобрил ант Герд.

На другой день выяснилось: исчезли два меча, дротик и лук со стрелами. Юноши обыскали корабль, но ничего не нашли. Многие полагали, что в шторм оружие могло уйти за борт.

— Ничего, — сказал Герд. — Разберёмся. Я бы подверг одного из рыбаков пытке. Кормщика не трогаем — нужен. Возьмём молодого, кажется, его зовут Куриус.

После обеда, когда большинство задремало — ветер только слегка надувал парус, — трое юношей прокрались к Куриусу и позвали его.

В дальнем углу трюма, у самого носа, они прижали рыбака к обшивке. Герд, мешая готские и италийские слова, сказал:

— Пропало оружие. Скажи, где оно. Лучше сразу, иначе будем пытать, — и поднёс факел к его лицу.

Тот отшатнулся, заговорил быстро и непонятно.

— Медленнее и внятно, — прошипел Герд, приблизив огонь.

Рыбак дрожал, молчал, выпучивал глаза и бормотал непонятное.

— Пяст, припали его немного, — приказал Герд.

Пяст нерешительно коснулся факелом обнажённого живота.

Дикий вопль сорвался с губ Куриуса. Герд зажал ему рот ладонью. Потом отпустил и, выговорив медленно:

— Кто украл оружие? Кормщик? — дождался отрицательного мотания головой.

— Другой рыбак?

После заминки Куриус кивнул и затараторил. Его опять никто не понял.

— Где спрятали? — Герд сопровождал слова жестами.

Рыбак снова заговорил, и Герд оборвал:

— Пойдёшь и покажешь.

Куриус пролез в самый нос, оторвал доски, едва наживлённые гвоздями.

Лебалд посветил — там лежали пропажи. Герд, кивнув, спросил:

— Кормщик знает? — и снова понадобились жесты. Долго, но Куриус понял и энергично кивнул.

— Ясно, — сказал Герд. — Сообщим Тингериху и отцу. Пусть решают.

Они вылезли на палубу, потащили Куриуса к Тингериху. Остальные италийцы сжались, провожая их глазами.

Сигналами подозвали судно Амальрика и долго переговаривались. Готы слушали с мрачным интересом, посматривая на рыбаков.

— Слава богу, на судне Амальрика такого не допустили, — заключил Тингерих. — Организатор — Дирин, — он указал на съёжившегося рыбака. — Что его оправдывает?

Ответом был крик:

— Смерть ему! В море!

— В море! В море! — загрохотали мечи по дереву.

— В море, — приказал Тингерих.

Италийца схватили и поволокли к фальшборту. Он безвольно волочился, тихо шептал молитвы, глянул на товарищей — и исчез в волнах.

Готы со свистом и воплями провожали его, махали следом, пока тот не скрылся, медленно гребя, ожидая, когда силы оставят его.

Тингерих грозно взглянул на сжавшихся рыбаков. Ничего не сказал, но и сказанного хватило бы на десяток злоумышленников.

Не все радовались «забаве». Мирша чувствовал себя скверно. Перед глазами стоял миг, когда Пяст коснулся живота Куриуса огнём.

— Теперь ни на миг не спускать с них глаз, — распорядился Тингерих. — При них всегда кто-то должен быть. Всем — глядеть за оружием. Оно нам ещё пригодится.

Готы виновато отводили глаза.

Ночью поднялся ветер, небо затянуло, пошёл мелкий нудный дождь. Готы забились в трюм, оставив наверху рыбаков и троих ребят.

Определить направление ветра было трудно. Суда медленно шли в неизвестность, предположительно к Испании. Этого почти все и хотели.

Плотная облачность днём не давала даже блеклого пятна. Многие молили Бога о тихой погоде, но в это время любой ветер легко превращался в шторм. Страх рос.

Суда держались поближе друг к другу.

Так прошло почти четыре дня. Утром ветер поубавился, шторма не вышло. Готы радовались тишине, запели, хоть в желудках урчало: еда на исходе. С водой было лучше — дожди давали её в избытке, только собирай.

Потеплело. Кормщик всё озабоченно всматривался в тучи, надеясь на солнце. И вдруг с вороньего гнезда крикнули:

— Слева по носу парус!

Готы всматривались, но видели лишь, что на судне Амальрика подают сигнал: и там заметили парус.

Несколько воинов по очереди поднимались на мачту и подтверждали: на горизонте парус. Решили на вёслах сблизиться, постараться овладеть судном или хотя бы узнать место.

После долгого безделья люди с охотой взялись за вёсла.

Судно пошло быстрее; Амальрик не желал отставать, и оба корабля рванули к далёкой цели. Рыбаки вместе с Миршей и Пястом орудовали снастями, выжимая из паруса всё.

Эфиопка появилась на палубе, прохаживалась вдоль гребцов, подзадоривала улыбками и откровенными жестами. Готы смеялись, ловили её взгляды, некоторые удостоились лёгкого поцелуя поверх бород. Гребли с остервенением, вскоре оставив судно Амальрика позади.

Она и к матросам подходила, бралась за снасти, смеялась, блестя белыми зубами. Её коричневое тело покрылось испариной. Мирша замирал, когда она случайно касалась его обнажённой рукой; терпкий запах сводил его с ума. Эфиопка это видела, лукаво усмехалась, повела плечами и роскошными бёдрами — и юноша путал движения, на него кричали товарищи и кормщик, но отвести взгляд он не мог.

Не прошло и часа, как приблизились настолько, что можно было различить корпус чужого судна.

Неуклюжее и неповоротливое, оно едва тянулось. Кормщик всеми силами пытался уйти, но безуспешно. Готы, чуя добычу, не снижали темпа, хоть пот лил ручьями.

— Всем, кто не на вёслах, — к лукам! — рявкнул Тингерих. — Стрелами принудим их остановиться.

Лучники выжидали, прикидывая силу и направление ветра.

— Не торопиться! Стрел мало! Бей наверняка! — гремел Тингерих, теребя оперенье своей стрелы.

Когда суда сблизились, раздалась команда к стрельбе.

Полтора десятка стрел взвизгнули в сторону чужого борта. В ответ — крики раненых. Гребля сбилась с ритма, некоторые бросили рукояти; судно резко замедлилось.

После третьего залпа кормщик того судна приказал поднять вёсла и спустить парус. Корабль лёг в дрейф. Готы тоже убрали вёсла. Кормщик ловко развернул судно, и, слегка стукнувшись бортами, приставил.

С боевым кличем готы ворвались на палубу. Сопротивления не было. С десяток людей уже лежали бездыханными.

Судно Амальрика спешило разделить добычу.

Кораблик оказался небольшим и ветхим: парус в дырах, борта покрыты плесенью, крошатся под руками, мачта шатается и скрипит, как несмазанная ось.

Смуглые матросы и гребцы были невысоки, худые. Головы повязаны платками, у многих чёрные курчавые волосы.

Неудивительно, что такое судно не могло тягаться в скорости, да и гребцов было меньше.

— Глядите, берег! — крикнули вдруг. — А мы и не заметили!

Тингерих расспрашивал кормщика о берегах, но тот отвечал на непонятном наречии. Тогда спросил по-простому:

— Испания где? Испания?

— Эспан, Эспан! — кормщик махнул туда, где горизонт был пуст, сер и тяжёл.

В итоге рыбаки выудили из него лишь то, что они у берегов Африки. Слово кое-кому было знакомо; рыбаки пояснили: Африка к югу от Италии и Испании.

— Ладно, потом решим, — Тингерих оглядел кораблик, прикидывая, что взять. — Смотрим, что тут для нас.

Причалило судно Амальрика.

Донесли: еды мало, но большой груз соли, деревянных брусьев для восточных городов побережья и около двадцати мешков дурро.

Никто о таком зерне не слышал — с трудом уяснили, что это еда.

— Всё заберём? — спросил гот из команды Амальрика. — Или оставим им немного?

— Оставим немного, — решил Тингерих. — Они у себя дома, добудут.

До вечера перетаскивали провиант. Денег у хозяина было мало, но и их забрали: впереди траты.

Потом рыбаки с обоих судов допытывались о берегах на горизонте. Им называли какие-то названия, но толку мало. Лишь к концу выжали: далеко на западе пролив, за ним Испания. Две недели хода при попутном ветре. Ещё — в больших городах хозяйничают ромеи; вандалов давно нет; многие прибрежные города разорены и стоят пустыми.

— Хоть немного, но теперь знаем, где мы, — облегчённо сказал Амальрик. — Решим, как идти к Испании.

— Лучше вдоль берега, — предложил Тингерих. — Дольше, но безопаснее. Берег рядом. На худой конец поживимся по дороге.

Большинство согласилось с Тингерихом, хоть Амальрик предпочёл бы идти северо-западом, вдали от берега.

— Так за неделю дошли бы, — буркнул он.

— Осень, — возразил Тингерих. — Как в последние дни: солнце неделями не видно — собьёмся с пути.

Договорились держаться берега, не теряя его из виду.

Суда разошлись. Ночь вступала в права, и рыбаки не советовали идти в незнакомых прибрежных водах.

— Ложимся в дрейф до утра, — распорядился Тингерих. — Дадим знать Амальрику.

Душная влажная ночь тянулась томительно. Утром выяснилось: суда немного снесло на восток, ориентир на берегу сместился к западу.

Дурро, солёная рыба, вино — вот и весь завтрак перед новым переходом.

Ветер был не совсем попутным, да и усталость после вчерашней гонки сделала готов вялыми.

Амальрик велел держаться подальше от берега, не теряя его из виду.

Прошло два дня. Тучи рассеялись, ветер окреп, суда пошли живее, покачиваясь на пологой волне. Изредка попадался парус. Захватывать корабли готы пока не хотели. Один раз подошли к берегу очень близко, перед мысом заметили селение.

— Пристанем, — сказал Тингерих. — Добыть бы еды, особенно мяса.

— Вождя спросить? — неуверенно спросил Эрменальд.

— Он отстал. И что из-за мелочи спрашивать? Пока подойдёт, мы управимся. И ему достанется.

Эрменальд подозрительно глянул, но промолчал. Мысль о назревающем расколе застряла в голове: «Похоже, Тингериху надоело ходить под Амальриком. Как бы худа не вышло».

В селении выменяли рыбу, немного хлеба и десяток овец. Отдали соль и дурро, взамен лущёного проса. Грабить Тингерих не позволил.

— Не разносите слухи о нашем походе, — предупредил он. — Впереди, дня через два, селения и города. Ещё пригодится.

Готы недовольно расходились по судам: хотелось остаться, отдохнуть и развлечься; женщин хватало, дети толпами бегали по берегу, ловили мальков и всякую живность, не замечая прохлады.

К вечеру следующего дня вошли в Картенну. Город не оправился после византийского нашествия, хоть прошло лет двадцать. Полуразрушенные укрепления никто не чинил, жителей мало, готов встретили с опаской.

Став на якоря на внешнем рейде, подождали утра, пополнили дрова, хлеб и воду. Заплатили и отчалили, разузнав дорогу дальше.

Едва сумерки окутали море, как погода переменилась. С севера потянул холодный ветер, заморосил дождь, к ночи волна разгулялась.

— За вёсла! — приказал Тингерих и первым ухватил древко. — Держимся от берега!

Кормщик с помощниками едва справлялись с рулевыми вёслами, орали, ругались, но пока удерживали курс. Скоро стало ясно: подставлять борт волне опасно.

Кораблик бросало то на гребень, то в провал. С каждой минутой опасность росла.

— Огонь залило! И не видно огня другого судна! — орал дозорный.

— Зажигай снова! — крикнул Тингерих. — И за черпаки! В трюме вода!

Тоскливый ужас охватил людей. До настоящего шторма далеко, но маленькому судёнышку и этого хватало. Парус успели убрать, но это не спасло: судно медленно и неуклонно сносило к берегу. Сам берег скрывался — и оттого казался ещё злее.

Гребцы выбивались из сил. Вёсла ломались, руки срывало в кровь. К рассвету целых вёсел почти не осталось.

При сером утре увидели близкий берег. На горизонте едва виднелся корпус посудины Амальрика. Это вселило бодрость. Готы гребли из последних сил уже двумя вёслами, завидуя тем, кому удалось держаться мористее.

— Слева город! Близко, хоть и плохо видно!

Кормщик выжидал, прислушиваясь к волне, потом дал знак к быстрому повороту.

Гребцы навалились, кормщик потянул рули, готы бросились к правому борту, сопротивляясь завалу. Вода окатила всех, крен стал критическим, но судно выровнялось. В трюм прибывала вода — обшивка, видно, дала течь.

Теперь шли по ветру. Волны перехлёстывали палубу, заливали трюм. Черпали яростно — без толку.

Город приближался. Бухта уже раскрыла ворота: там волнение было меньше, ветер ломал гребни не так зло.

Наконец судно вошло в бухту и медленно пристало к причалу, где толпились зеваки.

— Швартуемся! Не прекращать вычерпывать! — голос Тингериха прозвучал жёстко. — Выгрузить продукты! Очистим трюм!

Судно крепко пришвартовали множеством канатов к каменным тумбам, надеясь не дать ему утонуть.

С оружием в руках готы оттеснили зевак, бегло осмотрели городок с полуразрушенными, поросшими травой укреплениями. Видно, и здесь ромеи оставили долгую память.

— Что за город? — спросил Тингерих. Его не поняли. Позвали кормщика, который уже немного понимал по-готски. — Расспроси их.

Кормщик долго говорил с жителями. Готы слушали, сжимая рукояти мечей, ловя смысл.

— Это городок Сига, господин, — перевёл кормщик, помогая жестами.

— Солдаты тут есть?

— Нет. В соседнем городе, в Русадлире, милях в десяти к западу.

— Сколько?

— Не знают. Говорят, больше сотни.

— Пусть организуют ремонт нашего судна. Мастера найдутся?

Нашлись. И грозное оружие готов было веским аргументом.

Подошло судно Амальрика. По совету мастеров его приткнули вплотную к первому, скрепив канатами.

— Так не даст затонуть, если не успеем вычерпать, — пояснил кормщик. — Спрашивают, заплатите ли за работу?

— Скажи, заплатим. Вот задаток, — Тингерих передал мешочек монет.

Готы быстро определили дома для размещения, выселили жителей, но до грабежа не опустились, опасаясь мести и близости ромеев.

— Не нарушать хрупкий мир, — требовал Амальрик. — Никто не знает, сколько нам тут быть.

К вечеру судно очистили от грузов, воду вычерпали, подняли на канатах. Местные плотники приготовились с утра работать.

— Патрули — обязательно, — приказал Амальрик. — Особенно у западных ворот. Ромеи могут предупредить и позвать отряд. Осмотреть подступы, устроить засады, сторожить неотступно. Мы на вражьей земле.

В городе чувствовалось напряжение, мужчины косились на готов, но оружия при них не было.

— Если византийцы решат напасть, нам не удержаться, — сказал Амальрик. — Что скажете?

— Здесь стоит неплохое судно, — заметил Герд, смущаясь.

— Видел. Совет хороший, но как запасной. Поставим пост. Герд, организуй.

— Сделаю, отец! — Герд покраснел от доверия.

— Хорошо бы выслать разведку к Русадлиру, — предложил Тингерих. — Человека три.

— Пусть пойдут Пяст и Мирша. С ними Лебалд. Дальше пяти миль не суйтесь.

Пяст вздохнул, Мирша поёжился: ночью тащиться по незнакомой местности среди враждебных — удовольствие так себе.

Собрались быстро: еда, вода, оружие, верёвка — как советовал Герд.

В густых сумерках крошечный отряд вышел за стены, миновал ворота, углубился по тропе, шедшей почти параллельно дороге, и среди рощ апельсинов поспешил на запад.

Было прохладно. С моря тянуло пронизывающим ветром, воины кутались в шерстяные плащи, добытые у местных. Капюшоны скрывали лица. Горы терялись в темноте, луны из-за туч не видно.

Каждый ощущал холодок страха. Вокруг было тихо; только ветер шуршал в ветвях, срывал последние листья, швырял их в лица и под ноги.

— Как узнаем, что прошли пять миль? — шёпотом спросил Мирша.

— Там каменный столб с литерой и цифрой. Большой, — ответил Пяст.

— Слыхал ещё в Италии: такие столбы стоят вдоль дорог, — прошептал Мирша. — Указывают мили от Рима.

— И здесь кое-где уцелели. Не отвлекайся, — рыкнул Пяст. — Иди молча.

Время тянулось. Шли быстро, будто желая побыстрее вернуться под защиту своих. Спотыкались, едва не падали; спасали добротные местные сандалии.

— Хоть бы звёзды, а то и деревню не отличишь, — буркнул Мирша. — Сколько идём?

— Закрой пасть, — отрезал Лебалд. — Скоро будем.

Минут через тридцать вышли на дорогу — идти стало легче. Дождь стих, плащи начали подсыхать на ветру.

Мирша дрожал от нервного озноба. Ему было стыдно показаться трусом, но страх не отпускал. Он косился на товарищей и думал: боятся ли и они. Спросить не решался.

— Пришли, — остановился Лебалд и указал на столб в человеческий рост. — Камень с литерой и цифрой, как рисовал кормщик.

— И что теперь? — спросил Мирша. — Назад?

— Погоди. Лебалд скажет.

Лебалд махнул: за ним. Прошли ещё шагов тридцать, нашли укромное место у дороги, присели на камень.

— Отдохнём, перекусим — и назад, — шепнул Лебалд. — Тихо тут.

Жевали холодное мясо с хлебом, запивали вином, глотали дольки апельсина.

— Всё. Обратно, — сказал Лебалд. — Вперёд!

Усталость улетучилась. Мирша с удовольствием бы побежал, но побоялся показаться трусом, и просто ускорил шаг, стараясь не звякать мечом.

Пройдя больше мили, Мирша, шедший впереди, услышал звук, отличный от ветра: мерные шаги коня, перестук копыт, фырканье. Он поднял руку, сердце ухнуло.

— Что там? — шепнул Пяст, присел. — Всадник. Сойдём с дороги.

Лебалд исчез на одной стороне, Мирша с Пястом укрылись на другой. Мечи обнажили. Цокот показывал: конь идёт шагом, но торопливо. Уже слышалось дыхание. На фоне светлеющей полосы моря чернел силуэт.

Когда всадник поравнялся, Лебалд выскочил — и получил в грудь удар ногой. Подоспели друзья. Меч Мирши вонзился в бедро, Лебалд ухватил рвущегося мула, Пяст рывком стащил всадника на камни. Мирша ещё раз ткнул, но клинок лишь чиркнул по боку и звякнул о камни.

Короткая схватка — и человек обмяк.

— Брось меч, Мирша! Свяжи! Быстрее!

Мирша лихорадочно шарил по суме. Верёвка нашлась у Лебалда. Теперь мысли прояснились.

— Тащить придётся на муле, — сказал Пяст. — С раной в ноге он не пойдёт.

— Перевязать бы, — кивнул Лебалд. — Иначе истечёт.

Ромей, избитый и ослабевший, не мог усидеть. Лебалд усадил его впереди и сам — сзади, придерживая пленника.

— Пяст, идём медленно, — заволновался Мирша. — Держись за стремя, пробежимся.

Пяст согласился, и странная троица пустилась рысью.

Часа за два до рассвета добрались до дома, где ночевали готы. Охрана пропустила и разбудила Амальрика.

— Хорошо, — сказал он, выслушав. — Молодцы. Идите спать — вымотались.

Когда юноши ушли, Амальрик с Тингерихом и кормчим допрашивали раненого. Тот отрицал заговор, объясняя ночной путь торговыми делами. Пришлось прибегнуть к небольшой пытке: в рану вставили прутик. Подвал огласился воплями. Вскоре он признался: спешил предупредить отряд византийцев, что готы захватили Сигу. Видно, про беду готов уже было известно, и жители решили не испытывать судьбу.

— До рассвета захватим зачинщиков и соберём контрибуцию, — предложил Тингерих.

— Верно. Бери воинов и действуй. А утром возьмём всё, что потребуем за их головы, — согласился Амальрик.

Городок проснулся от воплей родственников заложников. Переулки заполнились перепуганными людьми, в основном мужчинами и мальчишками. Готы внимательно следили. Амальрик приказал: всякого, кто появится с оружием, — убивать или брать.

Словно зная об этом, никто не нацепил меч и не взял копьё. Это спасло город от полного разграбления и пожаров. Жители оказались настолько покладисты, что немедленно стали собирать контрибуцию, боясь упрямством только увеличить её.

— Всё сложилось отлично, — радовался Амальрик. — Отплываем, пока из Русадлира не пришли за нашими головами. Грузимся! Тингерих, бери другое судно. Твоё не готово. Поспеши!

— Альдон, собери местных, пусть быстро погрузят всё нужное, — распорядился Тингерих. — Медлить нельзя. И погода наладилась.

За час до заката суда отвалили и, помогая вёслами, вышли из бухты. Море ещё было беспокойным, но бури не предвиделось. Свежий северо-восточный ветер туго наполнил паруса. Взяли курс на запад, где заходящее солнце окрашивало облака в красно-оранжевое.

— С берега — отряд ромеев! — крикнули с вороньего гнезда.

Все увидели на приморской дороге большую пехоту, быстро шедшую к западным воротам.

— Поцелуйте нас в зад, крысы!

— Догоняйте, псы шелудивые! — орали готы, соревнуясь в оскорблениях. Ромеи их, конечно, не слышали, но это не мешало.

Темнело. Холодный влажный ветер продувал, но у готов теперь было достаточно одежды и шерстяных плащей. Было радостно и тепло: контрибуция заполнила трюмы провиантом, дровами и свежей водой. Надежда росла: скоро — братья по крови.

Никто не знал, что уже утром их ждёт ещё худшее.

Перед рассветом шквал сломал мачту у судна Амальрика и положил на борт судно Тингериха. Паруса разлетелись клочьями, вёсла поломало, корабли понесло к берегу. Ливень промочил всё, трюмы наполнялись с такой скоростью, что не успевали вычерпывать.

— Ничего не видно! Куда несёт! Господи, смилуйся над грешными! — неслись крики.

— Море требует жертв! Мы забыли — вот и мстит!

— Неужели не увидим больше родной земли?!

Кто-то молился за упокой смытого волной друга; таких было не один. Тьма, дождь и ветер едва позволяли держаться на плаву. Судёнышки еле живы. Люди не видели друг друга: кромешная тьма накрыла всё.

Мирша, с замиранием в груди, услышал лёгкий скрежет — киль чиркнул по дну. Сердце оборвалось: берег рядом. Теперь только боги спасут. Он не успел вспомнить имя Позвизда, как сильный толчок свалил его на палубу, волна подхватила и потащила, заливая нос и рот. Удар о камень, ещё один, слабее. Боли он не чувствовал, только жуткое желание вдохнуть. Волна отхлынула, он упёрся ногами в камни и инстинктивно рванул к берегу. Последняя волна толкнула в спину, повалила, протащила шага три и иссякла.

Мирша поднялся, содрогаясь от рвотных конвульсий. Что-то мягкое ударило в ноги. Волна вынесла одного из готов. Мирша схватил его за шиворот и оттащил подальше. Тот едва шевелился, его рвало, и это так обрадовало Миршу, что он чуть не заплясал: рядом — живая душа.

Слышались крики, зов. В темноте маячили тени. Много готов выбрались на берег и теперь искали товарищей.

Мирша тоже стал звать Пяста. Наконец кто-то дёрнул его за ногу:

— Сюда, Мирша! Твой друг здесь. Его здорово приложило. Но жив. Займись им, я дальше!

Главное — Пяст жив! Он приподнял его голову, разглядел кровоточащую рану.

— Пяст, ты жив? Что с тобой?

— Жив, — прошептал тот. — Это дар богов. Воздадим жертвы.

— Ты опять головой ударился. Остальное как?

— Сносно. Холодно. Согреться бы, горячего бы…

— Где тут горячее? Всё мокро, дождь льёт. Терпи.

— А что остаётся?

— Я тебя обниму — хоть так согреемся, — и Мирша прижал к себе слабое тело друга.

Так и сидели, пока голос Тингериха не вывел их из оцепенения:

— Эй, готы! Здесь есть укрытие от ветра! Все ко мне!

Мирша помог Пясту подняться, и они поплелись на голос. Невысокая скала с обломками у подножия имела множество выступов — они и служили защитой, хотя ветер рвался и сюда.

В темноте копошились люди, дрожащими голосами переговаривались, ругались, бродили по берегу.

Показался огонёк, к нему тут же потянулись озябшие. Мирша с Пястом не сумели пробиться к теплу, зато нашли нишу с охапкой сухой морской травы.

— Не горюй. Нашлось сухое место. Пусть попробуют вытурить!

Дрожащие от озноба, они устроились в щели. Мирша стянул мокрый плащ и кое-как завесил вход. Прижались и стали ждать рассвета.

И то, и другое наступало медленно. Вскоре дождь прекратился. Избитые, злые люди вылезали из своих нор, разбрелись по берегу. В подолы собирали выброшенные волнами апельсины, выковыривали из песка финики, пропитавшиеся морской водой — мелочь на фоне ночного бедствия.

От судна остались обломки, плясавшие в прибое. Камни торчали и из воды — о них судно и разбилось.

— Собирайте дерево! — кричали. — Будет чем обсушиться!

Запылал большой костёр. Дым клубами стлался по земле, придавленный ветром, временами взмывая вверх.

— Как с нашими товарищами? — причитал пожилой гот, качал головой и ругался. Ругательство переходило в молитву.

Берег был пустынен; выше поднимался пологий откос с зарослями шиповника и низких деревьев, с одинокими пиниями. Готы бросились за ягодами, ещё красневшими среди серого. Дальше виднелись высокие холмы с редким лесом. На юго-запад уходила коса, расширяясь и сливаясь с берегом.

Мирша лихорадочно собирал плоды, нашёл заросли орешника, набрал орехов, шиповника и принёс Пясту.

— Сегодня с голоду не помрём, — сказал он. — Ешь. Плохо?

— Раньше было хуже. Сейчас только тянет в ране, голова не гудит, и то радость. Тело всё ноет.

— Думаешь, у меня иначе? Всех нас дубасило. Мы живы — и ладно, а восемь так и не нашли. Узнать бы, выбрался ли кто с судна Амальрика. Как нам теперь без корабля? Без еды… Даждьбог, помоги! И жертвы нечем принести. Беда.

Готы обсушились, настроение чуть поднялось, и погода налаживалась: солнце выглядывало, теплее, ветер стихал, хотя море ещё грохотало.

После полудня на берег выбежали два гота. Радостно кричали, смеялись.

— Вы спаслись? — воскликнул Тингерих, обнимая ближайшего. — Где вы? Рассказывайте!

— Нам повезло больше, — ответили. — Нас выбросило, судно зажало между скал, многое удалось выгрузить.

— А нас — в щепки! Ничего не спасли! — вздохнул Тингерих. — Восьмерых не нашли — утонули.

— У нас — двое, — помрачнел гот. — Мы на другой стороне косы. Увидели дым — вождь послал нас. Собирайтесь: Амальрик будет рад увидеть вас живыми!

Собираться было нечего. Двух сильно побитых несли на наскоро связанных носилках. Пяста оберегал Мирша.

Мили через две, на противоположной стороне косы, показался полуразбитый кораблик, люди у костров под парусиновым пологом. Их заметили; многие готы бросились навстречу, подхватили носилки, кричали приветствия, смеялись, обнимались, перебивая друг друга рассказами ночных перипетий.

Амальрик с сочувствием и горечью встретил товарищей. Мельком глянул на хромающую эфиопку, почти висевшую на Альдоне. Промолчал, но некоторые потом говорили: глаза вождя сверкнули недобрым огнём.

Глава 8. Пленники пустыни

Два дня готы оставались на месте. Думали и рядили, что делать дальше, куда направить силы.

— Нас стало меньше, — сурово сказал Амальрик. — И оружия на всех не хватает. Мы в чужой стране.

— Можно наделать копий, вождь, — предложил Редок. — Железо есть. За день десяток простых наконечников выкуем.

— Хорошо бы… Где ж ты был с советом эти два дня? — сердито отозвался Амальрик, очевидно, раздосадованный, что не подумал об этом сам. — Ладно, слова в сторону. Приступайте немедля. Гедон, бери людей и к делу. Древки найдём.

Скоро застучал молот, посыпались искры. Другие строгали длинные жерди.

Совет продолжался. Ахер — длинный, рыжеватый гот с наглыми выпуклыми глазами, смотревшими на мир чересчур алчно, — сказал:

— Завтра двинемся на запад. Обязательно наткнёмся на селение: пограбим, добудем судно — и в путь!

— Дело говорит, вождь! Соглашайся!

— Хорошее предложение! Мы готовы отвоевать утраченное!

— Если попадётся большой город — обойдём!

— А войска ромеев? Засекут и истребят. Нужно думать!

— Что тут думать? Не сидеть же, дожидаясь, пока иссякнут продукты, и мы ослабеем?! Идти надо немедленно. Высылай разведку, вождь! Мы готовы!

На криках решение и выкристаллизовалось. Ясное и жёсткое.

— Хорошо, воины-готы, — сдвинул брови Амальрик. — Решено. Идём добывать себе право на жизнь. Собирайте пожитки. Выходим после полудня.

Готы одобрительно загудели и кинулись к поклаже и оружию. Гедон успел с подручными изготовить семь пик; железо прикручивали к древкам тонкими бечёвками.

Выступили после скудного обеда, надеясь добыть пропитание в пути. Шли медленно: раненых пришлось нести. Их было четверо, а людей в строю осталось чуть больше сорока. Сильно поредели ряды бравой сотни за время бесплодного блуждания по чужим землям.

До ночи не встретили ни одного селения. Лишь раз в сумрачной дали мелькнула человеческая фигура: постояла с минуту и поспешила скрыться среди кустарника.

— Уйдём подальше от берега, — распорядился Амальрик. — Лучше укроемся в лесу между холмами.

В густых сумерках нашли полянку в лощине, развели маленькие костры, натянули парус от дождя. Многие кашляли, простуда расползалась по отряду.

Покашливал и Мирша. Пястук уже ходил сам сносно, получил грубое копьё, скорее пику, и чувствовал себя увереннее.

Ночь прошла спокойно. Люди Тингериха отдохнули и были готовы к службе.

— Что видели? — спросил Амальрик у вернувшейся разведки.

— Ничего нового, вождь, — ответил старший. — Кругом тихо и пусто. Можно выступать.

— Тогда готовьтесь. Охранение — вперёд. Ничего не прозевайте, даже мелочи.

Незадолго до полудня в охранении замаячили, запыхавшись:

— Вождь, впереди конные! Около трёхсот. Не ромеи — местные. В белых одеждах, рты закрыты.

— Вас заметили?

— Похоже. Мы вышли прямо на них — шагов в двухстах. Укрылись, но, думаю, нас засекли.

Амальрик нахмурился. Дело осложнялось. Кто эти кочевники, откуда здесь? Вышли грабить ромейские земли? Похоже. Время шаткое — всяк норовит поживиться.

Шум в лесу быстро нарастал: конная лавина ломилась на поляну.

— Готы! К оружию!

Поздно. Масса всадников с луками, копьями и мечами уже окружила лагерь. Сопротивление бессмысленно: врагов слишком много.

Предводитель заговорил на чужом наречии — в голосе власть и решимость. Амальрик выступил вперёд, заговорил, понял, что его не понимают, умолк и оглянулся на воинов.

Кочевники спрыгнули с коней, проворно разоружили готов, связали ремнями руки за спиной и, подгоняя плетьми, жестами велели следовать.

Свободными оставили лишь Амальрика и эфиопку. Вождь кочевников впился большими чёрными глазами в молодую женщину, щёлкнул языком, бросил приказ. Двое ускакали и вскоре вернулись с осёдланной лошадью. Эфиопку бесцеремонно вскинули в седло; усмехнувшись, привязали Амальрика верёвкой за пояс к седлу другого воина.

Вождь крикнул, гикнул, и лавина ринулась напролом к дороге.

Скоро настигли вереницу связанных одной верёвкой готов. Раненых, кто не мог идти, прирезали и бросили в кусты — добычу стервятникам и лисам.

Амальрик, весь исцарапанный, почти бежал, проклиная всё на свете и себя за то, что послушал зов крови и повёл людей в этот бессмысленный поход, потеряв половину.

Конские бока толкали его, плети свистели. Часто всадники пускали коней рысью — он срывался на бег.

Молния мысли полоснула. Он оглянулся – сзади всадники замешкались, отстали шагов на десять. Пыль и грязь слепили глаза, дышать было трудно.

Бросив взгляд на плетущихся воинов, Амальрик стиснул зубы, прибавил шаг, схватил ближайшего за ногу и рывком стащил с седла. Вскочил, сдавил коню бока. Тот встал на дыбы, забил копытами, рванулся вперёд.

Закружились крики, сверкнули клинки. Амальрик ощутил резкий толчок в грудь, вспышку боли, заметил торчащее древко копья и стал валиться. Дальше боли не было. Туман мягко укутал его, накрыла лёгкость, и всё потонуло во тьме. Ещё не коснувшись земли, он уже был мёртв.

Готы остановились с возгласами ужаса. Их снова сдвинули плетьми; скорбная цепочка пленных, потрясённая гибелью вождя, понуро потянулась дальше.

Многие позавидовали Амальрику. Но что толку? Со связанными руками и общей верёвкой ничего не сделаешь.

Через два часа пленных остановили. Часть кочевников ускакала к видневшемуся у моря селению. Готам дали воды и по апельсину. Те съели вместе с кожурой, переглядываясь хмуро и молча. Солнце пробивалось сквозь тучи, грело нежданно ласково; было почти тепло, и от этого отдых казался блаженством.

Мирша, сгорбившись, лежал на влажной траве, следил за бегущими облаками и не мог взять в толк, как за такой короткий срок с ним приключилось столько страшного и неотвратимого. Он покосился на Пястука, лежавшего в двух шагах. Тот не шелохнулся; руки у всех посинели от пут, саднили и ныли. Было тоскливо, голодно, хотелось пить. И всё же короткий отдых казался чудом.

Окружали дубравы и сосны на холмах, кое-где ещё зеленевшие. Красота тут же возвращала в сознание — в суровую безысходность.

Пленных больше не тревожили. Под вечер пригнали ещё с два десятка рабов с повозками, нагруженными продовольствием и добром, взятым в селении.

Утром гнали на юг, к чернеющим горам. Другие кочевники во главе со своим вождём ускакали на восток.

— Им мало добычи, — буркнул Мирша, поворачиваясь к Пястуку. — Рыщут по округе. Мы у них, похоже, первые.

— Что толковать, — ответил Пястук. — Шагай и не думай. Или вырваться, как Амальрик? Нам не устроить.

— Тоскливо, Пяст! — вскинулся Мирша. — Неужели всю жизнь рабом?

— Мы молоды, — отозвался Пястук. — Всё может перемениться, как теперь меняется жизнь. Полгода прошло, а сколько случилось. Жуть. Молчи уж лучше.

— Тебе легче: можешь перекинуться словом с соседом. А я едва понимаю готскую речь. В разговоре время бежит быстрее, и руки будто меньше саднят.

Неделя тянулась, и караван пополнился ещё полусотней пленных-ромеев; привезли на повозках. Вернулись воины и вождь — в повязках; многие были ранены.

— Видишь, — кивнул Мирша, — многих не досчитались. Значит, и им досталось. Думаю, потеряли не меньше сотни.

— Чем больше, тем лучше, — буркнул Пястук.

— Лишь бы не отыгрались на наших спинах. Глянь, какие звериные рожи у этих разбойников.

Через несколько дней вошли в горы. Здесь было холоднее; на вершинах белели пятна снега. Несколько пленных и кочевников умерло. Ромеи особенно быстро слабели.

— Интересно, куда нас волокут? — допытывался Мирша.

— Никто не знает, — ответил Пястук. — Рыбаки наши плетутся где-то сзади, спросим на привале. Они с местными переговариваются.

Скоро узнали: кочевники из народа энага, пришли к побережью издалека, из пустыни; живут скотоводством и немного пашут.

— Вот там мы и сгорим под жаром Даждьбога, — вздохнул Мирша. — Выдержим ли такое солнце? Ромеи говорят, только чёрные, как эфиопка, могут там жить.

— Поменьше слушай байки этих хилых, — отрезал Пястук. — Им всё чужое чудится гибельным. Мы люди простые: от работы дубеем. Выдержим.

Дни тянулись в муке. Хуже всего были ноги: руки уже не вязали, а ступни стёрты в кровь. Сандалии износились, новых не давали. Анты, почти круглый год ходившие босиком, держались, а вот ромеи едва плелись; почти половина осталась у троп, заколотые энагами.

— Так жрать охота, — выдохнул Пястук на привале. — Уже и не помню, когда ел по-настоящему. Варана целиком бы слопал.

— И не говори, — отозвался Мирша. — Мы отощали. Дойдём ли? Где наше место? Горы прошли, а конца не видно.

Горы остались позади. Вышли на каменистую полупустыню. Ночами жались к кострам: холодно. Плащи еле держались на плечах и плохо грели. Люди болели чаще. Умерших оставляли у догорающих костров.

И вдруг — оазис. Возник на горизонте чудом. Пленники сперва не поверили: будто сказка из зимних вечерних баек.

Зелёные пальмы вырастали из холмистой каменистой земли, трепетали пышными кронами. Сады желтели апельсинами, уже почти снятыми, фиговыми деревьями; по склонам тянулись ряды виноградников. Рядом с этой красотой — пыльные, убогие хижины из сырца и камня, крытые пальмовыми листьями, изодранные ветрами. Веснушчатые собаки и чумазые ребятишки с визгом окружили караван, дразнились и кривлялись перед пленниками.

Всех загнали в несколько ям, вырытых в твёрдом грунте. Сверху положили деревянную решётку и поставили стражу. Было тесно, воняло грязными телами; солома прела и смердела.

— Зато ветра не слышно, — буркнул Ахер. — Ночью не продует.

— Всё одно задубеем, — проворчал пожилой гот. — Хоть бы жратвы дали, нехристи.

Этот голос напомнил всем о пустых животах. Послышались причитания, ругань, проклятия кочевникам. В сумерках спустили на верёвке кожаный мешок воды — ужин на этом закончился.

Утром выдали по апельсину, куску полусухой лепёшки и три финика. Принесли три бурдюка воды. Пленных выгнали из ям и погнали мотыгами рыхлить поля. Было жарковато, хотя по небу бродили тяжёлые тучи, обещая дождь.

— Ещё дня три так — ноги подживут, — с надеждой сказал Мирша.

— Присматриваюсь и понимаю: бежать отсюда нельзя, — ответил Пястук. — Вернее, можно, но за оазисом — смерть в пустыне. Это зимой днём тепло, а летом такой зной, что каждому по ведру воды подавай. Где её взять?

— Жуть берёт, — вздохнул Мирша. — Как бы тут и жизнь не закончить.

— Нет, — жёстко сказал Пястук. — Лучше смерть.

— Да мы ещё и не жили, Пяст. Поживём, присмотримся — а там видно будет.

— Верно. Надо учиться выживать тут и ходить путями. Времени у нас достаточно.

Прошёл месяц. Новые рабы втянулись в новую жизнь. Зима сходила. Днём солнце жгло сильнее, ночами уже не пробирало. Выдали по куску старого холста грязноватого оттенка: прежняя одежда расползалась клоками.

Оазис оживал: зеленели всходы, подрезали деревья, всё цвело и благоухало. Лишь от рабов тянуло тошнотворным запахом, на который уже махнули рукой. Нещадно донимали вши.

Ряды поредели. С полтора десятка умерли — в основном ромеи, изнеженные достатком. Из готов ушли двое. Остались самые выносливые.

На рассвете всех подняли, согнали в кучу. Всадники окружили толпу оборванцев. Появились несуразные, тяжёлые верблюды с ношей. Кочевники кричали; их понимали плохо, но смысл уловили: рабов перегонят в другой оазис или на рынок.

Новость взбудоражила. Многим перемена не понравилась, но показывать это кочевникам было глупо.

Кормом на сей раз не обидели — и погнали на восток, навстречу солнцу. Дорога вилась по коричневой земле, исчерченной промоинами, поросшей жёсткой травой и колючками; только молодая зелень ещё радовала глаз.

— Скоро привал, — с облегчением сказал Мирша, показав на пятак финиковых пальм и посадки.

— Хорошо бы, — откликнулся Пястук. — Отвыкли от долгих переходов: ноги гудят.

Рабов оставили на окраине оазиса в тени чахлых абрикосов. Те с удовольствием разлеглись на траве. Никого не связали; охраняли всего двое воинов, сидевшие на чурбане, попивавшие хмельную бурду и жующие лепёшку с холодным мясом.

Пленники сглатывали слюну и вполголоса перешёптывались. К этому времени некоторые готы уже прилично понимали ромейский, среди них и Пястук. Мирша знал с сотню слов — мало, потому он больше слушал.

Принесли воду, апельсины, финики, лепёшки. Разговоры стихли: еда важнее слов.

Когда поели, один из ромеев пересказал услышанное от кочевников и рабов, приносивших воду:

— Нас гонят на продажу. Оазис большой, почти город. Путь дней шесть-семь. Не всё понял. Лучше бы попасть в дом богатого — в услужение. Там легче, чем горбатиться на поле.

— И что с того? — отозвался другой. — Всё равно, куда продадут. Конец близко. И молитвы не помогают. Сколько их к Всевышнему ни возноси. Погрязли в грехах.

Слова прижали многих. Выходит, и надеяться не на кого. Снова потянулись горячие молитвы в равнодушное небо.

— Молись, не молись — боги отвернулись, — буркнул Мирша. — Интересно, как устроилась эфиопка? — спросил вдруг, сам не ожидая ответа.

— Она тебе нужна? — огрызнулся Пястук. — Нашёл, о чём вспоминать. Своё не упустит. До сих пор в мыслях преследует?

— Да нет… просто вспомнилась, — смутился Мирша.

Вечером, когда стан остановился у колодца в кучке хижин оборванных пастухов с маленькой отарой, Мирша заговорщицки шепнул:

— Пяст, пойди с тем ромеем, что понимает их речь. Послушай разговоры. Нас почти не стерегут. Узнать бы побольше об этих местах.

— Что задумал?

— На всякий случай. Мало ли что пригодится. Ступай. Темно — к костру подберёшься незаметно.

Пяст посмотрел пристально, промолчал, вздохнул и поплёлся к группе ромеев у соседнего огня.

С четверть часа перешёптывался с ромеем, жестикулировал. Мирша с волнением следил. Видел, как они на четвереньках ползли ближе к кочевникам; их поглотила тьма. Мирша ждал, боясь, что заметят: плети обеспечены.

С полчаса прошло, прежде чем Пястук вернулся, отбиваясь от мошкары и недовольный поручением друга.

— Что молчишь? — зашептал Мирша. — Рассказывай.

— Думаешь, всё понял? Ромей, кстати, зовут Перегрин, — долго пересказывал услышанное и разозлился, что я мало понял.

— Короче, Пяст!

— Пастух говорил, что к полудню всегда есть оазисы и колодцы; тропы видны хорошо. Сбиться трудно, если глядеть в оба. Но племена там дикие, и с ними дел иметь не любят.

— А колодцы часто?

— Откуда мне знать? Дороги проложены так, чтобы от колодца до колодца было с полдня пути. Поэтому они не прямые. Почти у каждого колодца кто-то живёт: держат овец, верблюдов, налогов не платят, следят за водой и иногда отдают часть вождям.

Мирша задумался. Пяст улёгся. Готы уже спали.

Весь следующий день Мирша шептался с Лебалдом и Альдоном; понимали они его плохо, как и он их, помогал Пястук. Впрочем, оба живо откликнулись на предложение Мирши — готовить побег.

— Без лошадей и верблюдов не обойтись, — вздохнул Альдон.

— Постараемся украсть, а остальным испортить. Нас, как и их, почти не стерегут. Кто рискнёт в этих местах бежать без знания пути? — Мирша налегал, и готы приободрились. Альдон взялся поговорить со своими: авось сообща удастся оборвать рабство.

— В строю у них всего одиннадцать воинов, — сказал Мирша. — Я два дня пересчитываю. С каждым днём беспечнее.

— Хочешь сказать, их одолеть можно? — оживился Альдон.

— Легче, чем кажется. Кроме воинов, трое погонщиков. Завладеть несколькими мечами или хотя бы ножами, ударить ночью — не устоят. Один ты, Альдон, со многими справишься.

— Верно говорит, — поддержал Лебалд. — На крайний случай палки и камни. Этим начнём, а дальше легче.

— Нужно выбрать время, — подхватил Пястук. — Ночью. Почти все спят. Сторожей убрать несложно.

— До ночи обойдём всех и подготовимся, — решил Лебалд. — Можно и ромеев привлечь.

— Лучше без них, — возразил Мирша. — Не доверяю. Когда начнём — бросим клич и посмотрим, поддержат ли.

— Пусть так, — согласился Пястук. — Осторожность не помешает. На наших надеемся, а ромеи…

— И ещё, — добавил Мирша. — С Перегрином подслушайте кочевников у колодца. Узнайте о путях. Только чтобы не догадались, — и он подмигнул.

Поздно ночью, когда рабы уже спали, к Пясту подполз Лебалд и зашептал:

— Наши почти все с нами. Четверо клялись не выдавать и присоединиться позже.

— У нас есть две добрые палки, — прошептал Пяст. — Нож бы раздобыть. Подлезть к охранникам и стащить? Или у пастухов — в хижине? Только собаки.

— Погоди. Присмотримся ещё день. До конца пути далеко.

— Завтра ночуем у колодца, где тоже есть жильё. К вечеру дойдём до оазиса и сделаем днёвку. Это мы с Перегрином выслушали.

— Значит, следующей ночью и попробуем. А ты не упускай случая подслушать.

— Я их тарабарщину едва улавливаю. Перегрин поймёт. Я ему скажу: будет поближе к охранникам.

Лебалд уснул, а Пяст долго лежал без сна, перебирая в голове завтрашнее. Мысль мелькнула: затея отдаёт глупостью. Но готы уверовали, да и молодое сердце редко знает страх. Пустыню он не знал, чтобы бояться её всерьёз. Азарт овладел им. Он сел, огляделся. Звёзды подмигивали с чёрного неба. Костры едва тлели. Два охранника сладко дремали, привалившись к пальме.

Пястук пополз ящерицей к спящим кочевникам у костра, чадившего кизяком. До них — шагов двадцать. Лёгкое шуршание песка и травы тонуло в храпе. Лошади и верблюды паслись поодаль на молодой траве.

Добравшись, он поднял голову, прислушался: тишина. Сердце рвалось из груди. Он пополз к крайнему воину. В темноте различал мало, но помнил, где они держат кинжалы. Нащупал рукоять — ножны были прижаты боком. Тянуть не решился; пошарил у соседа. С мягким шипеньем вытянул кинжал, оглянулся и, двигаясь задом, отполз.

Передохнул, прикинул завтрашний путь и пополз к тропе. У ближайшего камня разрыл песок, спрятал кинжал и присыпал.

Наутро кочевники всполошились. Что-то искали, выстроили рабов, велели раздеться. Лохмотья обшарили; никто ничего не понял, разве что догадались: пропажа — оружие. Ничего не нашли, и после скудной кормёжки обозлённые воины погнали дальше.

— Мирша, я копну носком песок, а ты нагнись и подбери, — бросил Пяст.

— Что подбери? Откуда тут…

— От верблюда, — отрезал Пяст. — Делай, как скажу.

Шагая сзади, Мирша увидел, как Пяст зарылся носком в песок — блеснул клинок. Он быстро нагнулся, огляделся и сунул кинжал Альдону, шагавшему рядом. Тот молча спрятал его в складки тряпья. Кто-то шепнул недоумённо, но вокруг были одни готы, и странность осталась незамеченной.

Вечером Перегрин подсел к группе, где сидели заговорщики. Помолчал, оглядывая их с недоверием, и сказал Пясту:

— Кажется, вы тут что-то затеваете. Не поделитесь? Недаром ты просил подслушивать берберов.

— Верно, — признал Пяст. — Готовим условия для побега, потому и собираем сведения. Может, выйдет, когда поймём, что и как. Пока собираем всё пригодное. Как вы говорите… чем чёрт не шутит.

— Не слишком ли опасно?

— Опасно. Но и жить рабами — не меньшая опасность.

— Да, — кивнул ромей. — Слушай дальше. Особого не выведал. Разве что говорили: к северу можно встретить караван на Текрур. Значит, есть тропа с колодцами, водой и пищей.

— Что за Текрур?

— Похоже, город или страна далеко на западе. Между землями давно торговля: от Внутреннего моря до этих мест и обратно. У чёрных людей там много золота и соли — этим и торгуют.

— А у колодца, где будем ночевать, люди есть?

— Похоже. Один воин мечтал о молодом барашке на ужин. Где его взять, как не у тех, кто живёт при колодцах?

— Молодец, Перегрин. Я перескажу нашим. Иди спать: завтра вымотает. Доброй ночи.

Пястук рассказал друзьям. Те согласились: пора. Мирша радостно и взволнованно сказал:

— Подождём. После полуночи начнём. Кинжал есть, палки и камни — на месте. Спим и копим силы. Гедон, разбуди за полтора часа до подъёма: ты чуткий.

— Спите, а я оружие приготовлю, — негромко сказал Альдон и принялся приматывать к короткой рукояти камень тряпьём.

— Зачем так? — спросил Лебалд.

— Чтобы шума меньше, — сухо ответил великан, усмехнувшись в светлую бороду.

— Знаете, чего не хватает? — нерешительно сказал Герд. — Хоть одного местного в деле.

— Верно, мальчик! — оживился Гедон. — Без проводника по местам не обойтись. Он выведет нас на север, к морю.

— Далеко это, — охладил пыл Эрменальд. — Но мысль здравая. К морю всё равно держаться.

— Хватит болтать, — устало молвил Ахер. — Надо отдохнуть перед делом. Я спать.

Все согласились. С волнением и страхом в груди поодиночке стихли.

Глава 9. Вода из тьмы

Ночь клонилась к концу. Понять это можно лишь по звёздам, да и то не каждому. Прохладно; костры почти погасли.

В стане готов шевельнулись. Голосов не слышно, но лёгкий шум ощутим. Несколько теней, прижавшись к земле, скользнули к месту отдыха воинов. Ползущие, словно ящерицы, фигуры тянулись к стоянке кочевников, а особенно к двум охранникам, что должны были бодрствовать, присматривая за рабами.

Альдон, Пяст и ещё один гот подобрались к сторожам у костра. Тлеющие огоньки света не давали, но ночь будто посветлела. Сторожа дремали и не услыхали тихих шорохов приближающейся смерти. Готы и Пястук подкрались вплотную, кивнули — и одновременно обрушили камни и нож на голову и грудь. Удары показались оглушительно громкими. Тот, кого поразил Пястук, издал хрип; гот тут же ударил его по голове и зажал рот.

Торопливо отобрали мечи, сабли, копья, раздали своим и, тихо двинувшись, подошли к спящим воинам. Дюжина их спала вокруг двух почти погасших костров. По знаку Тингериха готы разом кинулись на врагов, и в свалке началась резня — вопли, крики, лязг железа. Нескольким кочевникам удалось выхватить оружие и отчаянно рубиться. Они уже понимали, что пощады не будет. Но силы были неравны. К готам подоспели ромеи с камнями, и через минуту всё было кончено.

Запыхавшиеся готы оглядели побоище. Не верилось, что победили. Правда, один гот умирал, трое ранены. Но в борьбе за свободу это казалось не самой большой потерей.

— Хоть один живой остался? — крикнул в смятении Тингерих.

— Куда там! Всех порешили. Один ещё дышит, но ненадолго.

— Несите его к огню! И бегом к пастухам — а то удерут в пустыню! И за скотиной приглядеть! Быстрее шевелитесь!

Лагерь встал на ноги. Ромеи с удивлением и опаской поглядывали то на груду кочевников, то на готов. Те деловито приводили всё в порядок и собирались в путь.

— Тингерих, пастухов нет! — выкрикнул гот, прискакав на неосёдланной лошади. — И скотины мало осталось!

— Первый просчёт, — сердито бросил Тингерих. — Ладно. Может, раненый объяснит. Пяст, где твой ромей, что понимает их речь? Пусть расспросит про путь на север. И живо.

Пяст отыскал Перегрина, объяснил задание и отвёл к раненому. Тот лежал на траве, постанывая; раны кое-как перевязаны и обмыты. Рядом сторожил гот. Он пожалел, что нет с ними верного лекаря Вирка — того самого, что утонул во время высадки с судна Амальрика.

Перегрин напоил раненого и стал расспрашивать о северной дороге.

Пока остальные успели позавтракать, зажарив оставленных пастухами овец, Перегрин только закончил допрос. Вид у него был недовольный.

— Ничего не вышло? — с тревогой спросил Пястук.

— Мало. Он этих мест почти не знает. Молод и неопытен. Выяснил одно: на север ведёт тропа, идущая от колодца к колодцу, но в каменистых местах она теряется. Лишь опытный туземец проведёт караван по ничтожным приметам. Он их не знает. И я ему верю.

— Колодцы часто попадаются?

— Слыхал, что чем дальше на север, тем чаще, но точно ничего сказать не может. Жаль, не захватили пастуха.

— Это уже не вернуть, — вздохнул Пяст. — Они даже женщин и детей увели. Ещё и коней и верблюдов прихватили.

— Сколько скотины осталось? — спросил Перегрин, собираясь есть.

— Восемь лошадей и один верблюд. А нас, пересчитали, сорок девять. И больные, и раненые.

— Некогда причитать, — отрезал Перегрин. — Довольствоваться тем, что есть. Попробуем прорваться из этой пустыни. Пойду есть своё мясо, у меня слюной язык сводит.

Перед отходом ромей пригнал осла. Тот чудом уцелел у оазиса, лежал в сухих кустах на отшибе.

— Это тот, на котором собирали помёт для костра, — заметил он с улыбкой, будто никто об этом не знал.

— Тоже прибавление, — хмыкнул Тингерих. — Будешь теперь собирателем навоза. Награда за находку.

Смех прокатился, но ромею и впрямь повезло: теперь он поедет верхом на осле и будет собирать кизяки позади каравана.

Караван торопливо покинул стоянку. Трупы не хоронили. Лишь гота предали земле, без креста и отметины, боясь осквернения могилы.

Отара голов в пятнадцать семенила сзади — запас мяса на несколько дней. Воды взяли столько, сколько могли унести и увезти на лошадях и верблюде, на котором устроили раненых и больных.

Тропа вилась среди холмов и низин, пока заметная. Всем приказано не спускать глаз с её следа.

Наголодавшиеся готы и ромеи сносно переносили жару. До изнуряющего лета далеко, но без тени и теперь тяжко. Часто мочили повязки — помогало чуть-чуть.

— Идём почти три часа, а тропа видна как на ладони, — довольно заметил Мирша.

— Не радуйся раньше времени, всё впереди, — буркнул Пястук.

К колодцу подошли после полудня. Вода скудная; поблизости никто не жил, хотя полуразрушенная хижина говорила об обратном.

— Сначала лошадей, — приказал Тингерих. — Мы подождём. Запас у нас остался. Пока перекусим, вода немного наберётся, и мы напьёмся.

Жара спадала. Впереди был долгий путь до следующего колодца.

Часа через четыре тропа исчезла, затерявшись среди причудливо нагромождённых россыпей и скал.

— Стой! — распорядился Тингерих, озабоченно оглядываясь. — Ищем. Садитесь на покрепче лошадей и верблюда, растянитесь цепью, объезжайте округу. Берегите воду!

Волнение прокатилось по людям. Если тропу не найти, придётся идти наугад, а это гибельно.

— Отдохнём в тени скалы, — предложил Пястук. — Ждать и надеяться.

— А если тропа не найдётся? — прошептал Мирша.

— Богам всё ведомо, — ответил Пяст. — Люди лишь исполняют предрешённое.

Тени удлинялись, солнце клонилось, и только к вечеру показались всадники с радостной вестью: тропа нашлась в двух милях к северо-востоку.

— Пока боги к нам благоволят! — не скрывая радости, воскликнул Пястук.

— Идём, — подхватил Мирша. — Наши уже двинулись. Но теперь мы…

— Быстрее, ребята! — перекрыл их Тингерих. — Времени нет! До темноты колодца не достигнем.

На самом закате он распорядился вытянуть людей цепью вперёд.

— Идите по тропе, пока не упрётесь в колодец. Мы с факелами — следом. И вы несите факелы, иначе потеряемся в этой проклятой пустыне. Главное — не теряйте след. И воду берегите!

Цепочка пеших и конных растянулась более чем на милю. Огоньки мигали в стремительно темнеющем воздухе. Все шли быстро; даже раненые, что едва тащились днём, теперь часто менялись в сёдлах.

Над людьми висело напряжённое молчание. Воды мало, но жару сменяла прохлада.

Наконец, спустя три часа блужданий, впереди вспыхнул огонь. Навстречу проскакал гот с кожаным ведром, поить больных и раненых. Три оставшиеся лошади тянули морды к воде, шумно дышали и жалобно всхрапывали.

— Колодцы! Два! И люди живут! — вестник едва сдерживал радость. — Верните коня тому, кто едва жив. Он уже напоен, довезёт до воды!

Через полчаса впереди замигали костры. Крохотный оазис наполнялся людьми, спешащими утолить жажду.

Здесь жили четыре семьи. Встречали недружелюбно. Женщины попрятались или убежали в пустыню, семеро мужчин вооружились и близко не подходили к чужеземцам.

— Они о нас уже дознались? — удивлялся Герд. — Опасно тут. Смотрят волками.

— Плюнь, — равнодушно сказал Альдон. — Нас много, да и вооружены мы лучше.

Тем не менее готы и ромеи договорились о ночной дозорной службе.

— Не меньше пяти человек всегда бодрствуют, — зло сказал Тингерих. — Помните, что стало с нашими охранниками. Учтите ошибки!

С трудом Перегрин выведал у пастухов о положении тропы, а потом рассказал:

— Через день выйдем на плато. Там тропа несколько раз теряется. Приметы смутные, я их не запомню.

— Общее направление? — спросил Тингерих.

— Северо-запад. Колодцев меньше, расстояния больше.

— Нерадостно, — заметил Альдон.

— Всё же завтра в путь, — твёрдо сказал Тингерих. — Тут нельзя сидеть. Скоро весть о нас разнесётся, догонят — нам конец. Кочевникам это нетрудно.

Ещё не рассвело, а караван уже вытянулся на тропу.

Альдон хвастал новым приобретением — саблей, по сути отнятой у кочевника за кинжал.

— Не стоило, — с сожалением заметил Гедон. — Не время злить местных.

— Будем надеяться, не сильно разозлится, — беззаботно ответил Альдон. — Мы и так бурдюков воды отняли и почти ничего не отдали взамен. А оружие нам необходимо.

К восходу прошли мили три и осмотрели местность. Тропа вилась между утёсами и скалами среди щебня и песчаных наносов. Везде пробивалась зеленеющая трава, попадались невысокие деревья с мелкими листочками. В кустарнике мелькали рыжие лисицы, зайцы, множество ящериц и змей. Иногда вдали сверкало озерцо, но вода там неизменно оказывалась солёной. До полудня тропа снова потерялась среди щебня; недолго искали и вышли к колодцу с солоноватой водой.

— Хвали богов, Мирша, что и такая есть, — успокаивал Пяст.

— Можно смешать с остатками прежней — будет сноснее.

— Хитёр, — усмехнулся Пяст. — Попробуй. Людей здесь не живёт, следов нет.

— Кажется, вошли в дикую часть пустыни. И это ещё не лето! Что же будет потом? Помрём, если не доберёмся.

— Не каркай. Не дразни богов.

После короткого отдыха один ромей умер.

— Ночуем здесь, — распорядился Тингерих. — Христианина без погребения не оставим. Роем могилу. Мотыги — в руки.

Всех обрадовала днёвка: вода, тень, немного травы вокруг. По следам было видно, что люди прошли здесь давно. Ромея неторопливо похоронили, свалили камень на могилу, водрузили крест, но потом сняли и сожгли.

— Не стоит оставлять доказательства нашего пребывания, — заметил Эрменальд.

Животные измотаны, днёвка должна их поправить. Больных не убавлялось, некоторым стало хуже.

В направлении движения виднелась огромная гора с пологими склонами — не высокая, а широкая, занимающая большую площадь.

— Если она встанет на пути, лёгким наш путь не будет, — прищурился Гедон, и всем стало ясно, что он имеет в виду.

Весь следующий день караван шёл тропой, всё больше забирающей к западу. Это не совпадало с намерениями, но выбирать было не из чего.

— Целый день идём, а гора будто не приблизилась, — удивлялся Мирша. — Дойдём ли?

— Успеем. Лучше моли богов о колодце.

Колодец нашёлся, когда терпение и свет закончились. День угасал, небо пылало красками, но не до красоты было людям. Переход уже сказывался на здоровье: каждый следующий день тяжелее прежнего.

— Страшно, Пястук. Ещё двоих похоронили. Неужто и наша очередь? Не хочу помирать, да ещё так далеко от родных!

— Не ной, — жёстко сказал Пяст. — Погляди: умирают раненые и больные. А ты жив и шагаешь не хуже других, хоть ещё мальчишка. Держись и не раскисай — этого и бойся.

— Хотел бы твоей уверенности, Пяст. Но плохо выходит.

— Выйдет. Иначе познакомлю с моим кулаком. Думаешь, мне будет хорошо без тебя?

— Ты же никогда первым не задирался…

— Измени мнение. Не позволю ни ныть, ни тратить силы на дурные мысли.

Подошли к горе, но та лишь полого поднималась расщелинами и осыпями щебёнки. Тропа пропала, и найти её не удавалось: сплошной камень с редкой травой и чахлым кустарником, примесь кактусов, утыканных колючками и волосками. Караван многократно останавливался: изучали местность, вглядывались в приметы, шли к ним — и снова пусто.

Вода на исходе. Животные рвались щипать траву — там хоть немного влаги. Люди жались к тени редких высоких скал.

До ночи колодец так и не нашёлся. Накрыло отчаяние. Один лишь верблюд невозмутимо и гордо взирал на никчёмных людишек, не могущих догадаться, где вода.

— Нам крышка, — сокрушался Эрменальд. Ему вторили ромеи — испуганные, подавленные, осунувшиеся.

Полная луна лила холодный свет. Мир вокруг был чужд и неприветлив. Картина жути.

— Дня два ещё протянем, — бормотал один из ромеев. — А потом ложись и помирай. Господи, зачем мы добивались свободы?

Ромеи устроили молебен. Громко взывали к Всевышнему, оглашая вечерний воздух мольбами, клятвами, обетами. Готы были сдержаннее, но и они преклонили колени и молились Богу, прося не дать погибнуть в этой адской земле, где даже могилу вырыть невозможно.

Мирша с понурым видом, оглянувшись по сторонам, тихо сказал Пястуку:

— Знаешь, что я надумал?

— Ну? — безразлично отозвался Пястук.

— Надо принести барана нашим богам. Осталось ещё четыре, одного отдаём в жертву. Давай?

— Без разрешения брать барана рискованно. За такое и убить могут.

— Ничего! Зато жертва будет достойная. Заберёмся подальше от лагеря — никто не увидит. Пошли, Пяст!

Пястук помедлил, затем молча встал, кивнул. Они медленно побрели вниз, туда, где на скудном пастбище паслись овцы и кони. Озираясь, схватили одну овцу и поспешили дальше. Поднялись по откосу, полого тянувшемуся к северу. Склон был голый, и ребята рыскали глазами, выискивая укромное место для жертвоприношения.

— Гляди, справа что-то чернеет, — Мирша указал рукой.

— Пойдём посмотрим. Может, подойдёт. Мы и так ушли далеко. Не выпускай животину — удерёт.

Они поднялись на ровную площадку, которую с севера замыкала высокая наклонная стена, изрезанная трещинами и щелями, черневшими в ночи.

— Не годится, — недовольно буркнул Пястук. — Силы зря тратим. Идём дальше.

Тащить барана было тяжело, но бросить — ещё труднее.

— Давай передохнём. Я подержу, а ты глянь вон то тёмное место. Вдруг там закрытая расщелина.

— Вечно ты мной помыкаешь! Ладно, сиди.

Мирша скоро вернулся:

— Пошли. Там место самое то. Трава в изобилии — дадим барану пощипать, богам понравится. Ход тянется глубоко. До конца не дошёл — темно.

Они отвели барана, бросили его на траву, надеясь, что не побежит от такого лакомства. Но тот щипать не стал: уверенно двинулся в глубь расселины и пропал во тьме.

— Исчез! — испугался Пястук. — Идём возвращать. Ещё потеряем. Сейчас факел сделаю. Подожди.

Он на ощупь собрал сухой травы, примотал к палке, высек огонь, раздул и запалил. Тусклый свет едва оттеснил мрак, но его хватило, чтобы продвинуться в дальний угол. Под ногами поскрипывал песок и мелкие камушки. Тянуло сыростью, ноздри жадно ловили влажный воздух, а барана всё не было.

— Мы уже шагов двадцать прошли, Пяст, а его нет.

— Во тьме шаг у нас короткий — считай, стоим. Идём. Чуешь, под ногами сырой песок? Может, тут источник. Было бы чудо! Пошли!

Поторопились — и шагов через десять в темноте вырисовалась смутная тень барана. Подойдя ближе, увидели: он жадно пьёт из маленькой лужицы, где скопилась вода.

— Откуда здесь вода? — выдохнул Мирша.

— Какая разница! Пей, пока баран всё не высосал! Отгони его. Он уже напился. Пора и нам.

Пястук подсветил умирающим факелом рыхлую, корявую стену. По ней, почти не видимые, сочились тонкие струйки сверху и стекали вниз. Факел погас, но ребят это уже не волновало. На ощупь они нашли лужицу, припали ртами и жадно глотали холодную, вкусную воду — не то тёплое зелье, что ещё бултыхалось в калебасе.

— Вот это да! — отдуваясь, прошептал Мирша. — Смотри, баран всё тут, толкается, хочет к воде. Иди, наш спаситель! Ты заслужил.

Отпив досыта и переведя дух, друзья сидели в темноте на влажном песке, куда уходила вода из углубления в камнях, и блаженно улыбались.

— Что делаем дальше? — спросил Мирша.

— Срочно сообщаем своим про источник.

— А баран? Мы же для жертвы его сюда тащили.

— Он нас уже спас лучше всякой жертвы. Пусть живёт — заслужил. Пойдём! У многих воды вовсе нет, а другие ни за что не отдадут последней капли.

— Постой! Наполним калебасу. Пока дойдём — опять пить захочется. Да и кому-то поделимся.

Радостная весть мгновенно облетела лагерь. Люди бросились к расселине.

— Погодите! Так просто не найдёте! — кричал Пястук.

Его не слушали. Он кинулся следом, окликая. Где-то завопил ромей — и крик оборвался в глубине. Люди постепенно собрались на тот зов.

— Что случилось? — спросил Пяст.

— Товарищ в щель сорвался, — смущённо буркнул ромей. — Похоже, погиб. Утром посмотрим и вытащим.

Кто-то выругался; прозвучала просьба скорее показать воду.

— Нужны факелы, — предложил Пястук. — Иначе ноги переломаете.

И готы, и ромеи на ходу собирали всё, что могло гореть. Четверть часа спустя все столпились у входа в расселину.

— Воды мало, — предупредил Пяст, удерживая самых нетерпеливых. — Все сразу не напьются. Терпите — всем хватит. Зажигайте факелы. Я впереди. Не давите! Успеете.

Больше часа люди насыщали жажду, затем наполняли калебасы и только потом устраивались поблизости на сон. Кого волновала каменистая почва, если везде можно было найти полоску песка.

Утром решили не выступать, не найдя тропу.

— Животные немного пришли в себя, — решительно объявил Тингерих. — Половина идёт в разведку и ищет путь. Остальные собирают топливо, готовят еду, отдыхают. Слабейшие — за больными смотрят и за последними баранами с ослом. Верблюда берите.

Запасшись на день водой, разведчики вскоре исчезли в намеченном направлении. Восьми лошадям поочерёдно облегчали ношу, пересаживаясь в седло. Анты ехали вместе, внимали местности, оставляли пометки для обратной дороги. Все были вооружены.

— Интересно, найдут ли? — не унимался Мирша.

— Обязаны. Куда ей деваться, тропе-то! Не сомневайся.

— А если нет? Здесь и останемся? Чем питаться? На охоту? К воде зверь должен приходить. Видел вчера маленьких, вроде косуль. Эх, подстрелить бы хоть одну!

— Мечтатель. Лучше гляди под ноги и по сторонам. Сходи к той скале — вдруг след там.

Мирша вздохнул, но молча отправился. Вернулся раздражённый:

— Ничего похожего.

Пястук промолчал.

Солнце клонилось к западной гряде.

— Хватит на сегодня, — сказал Пяст. — Мы ничего не нашли. Может, другие нашли. Возвращаемся, пока не стемнело — а то ночевать голодными.

Друзья торопливо пошли назад, высматривая свои зарубки и приметы. Вернувшись, узнали: двое ромеев быстро отыскали тропу и к полудню уже были в лагере.

— Друзья, — обратился Тингерих, — завтра в путь! Запасти воды по максимуму и расходовать умеренно. Каждый получает свою долю, и сам за неё отвечает. И за животных тоже. У нас осталась одна овца. Не вздумайте потерять. Жратвы мало.

И снова дорога. Ромеи обсуждали пропажу двух товарищей, не вернувшихся с разведки. Никто не верил, что они сбежали — без воды и пищи.

— Неужто дорогу назад не нашли? — возмущался Мирша.

— Здесь это проще простого, — согласился Пяст. — Мы-то пометки ставили, а они, может, забыли. Теперь им смерть: Морана глядит в глаза.

— Видел больных? Двое до утра не дотянут.

— Значит, боги так возжелали.

Гору всё ещё не обошли, пробираясь у подножия. Она плавно переходила в низкое, безжизненное плато. Смотреть было страшно. Но тропа вела именно туда. Изредка попадались отбелённые дождями и песком кости животных, видели и человеческие.

Третий день караван тянулся по выжженной солнцем каменистой пустыне, где местами держалась худосочная трава, колючки и кусты с кактусами. Пара готов по пути ловила нерасторопных ящериц и змей — это выручало на привалах.

— Вот и я одну поймал! — сверкнул глазами Мирша, сжимая в руке ещё трепыхающуюся ящерицу длиной в поллоктя. — Скоро привал — попробуем.

— Большая! Попробуем. Если сгодится — будешь этим промыслом жить.

Колодец, к которому подошли, оказался почти пуст. По следам было видно: люди были здесь дня два назад. Нашли и ответвление тропы на юго-запад, но это было некстати.

— Пойдём по другой, — сурово сказал Тингерих. — Держим север.

— Хоть бы знать, откуда пришёл тот караван, — задумчиво молвил Гедон. — Кажется, не с нашей дороги — мы бы заметили.

— Значит, с севера, — ответил Тингерих. — И мы туда же.

— Воды мало, — предупредил Альдон. — Может, днёвку возьмём и подождём, пока колодец наберётся?

— Нет. Спешим. За ночь прибудет — хватит до следующего.

Устроились на ночлег, завернувшись в плащи. Колодец вычерпали до грязи и взяли с собой. С ужасом обнаружили два трупа: ромей и гот умерли тихо.

— Нас всё меньше, — шёпотом произнёс Мирша.

— Помолчи, — жёстко оборвал его Пяст.

Выступили на восходе. Лёгкий туман растаял, и солнечные стрелы вонзились в людей и животных. Темп упал: все едва переставляли ноги.

— Солнце будто перевалило, а колодца нет, — сипло сказал Мирша.

— Мы идём очень медленно, — вяло ответил Пяст. — Терпи.

— Я и терплю. Больше-то что делать. Отдохнуть бы.

Сзади крикнули, караван остановился:

— Ромею плохо. Упал. Удар, должно быть.

Бессознательного взвалили на лошадь, двинулись дальше.

— Останавливаться нельзя, — буркнул Пяст. — Воды почти нет. Потряси калебасу — сколько там?

Мирша взвесил сосуд, потряс, сглотнул вязкую слюну:

— Половина ещё бултыхается. Можно глоток?

— Спрячь и не клянчи.

— Но ведь скоро колодец! Можно?

— Сюда дай. У меня целее будет, — Пяст вырвал калебасу и спрятал.

Часы тянулись, колодца всё не было.

— Может, мы сбились? — догнал их Герд.

— Не похоже, — ответил Пяст. — След хорошо виден. Скорее, колодца сегодня не будет.

— Как это «не будет»? Всегда был!

— На многих дорогах вода бывает раз в сутки, к вечеру. Может, и тут так.

— Так мы подохнем! У меня почти ничего. Дай глоток!

— Береги своё. Нашу с Миршей не трогай. И у нас на исходе. Дотянем ли — вопрос.

Герд зло сверкнул глазами и отошёл. Пяст знал: надолго его злости не хватит.

— Хорошо, что ты ему не дал, — прошептал Мирша. — Нам самим почти ничего.

Пяст не ответил. В горле сохло, язык разбух, говорить не хотелось.

— Завяжем рот и нос тряпкой, — предложил он. — Сбережём влагу.

— С чего бы? Дышать тяжелее станет.

— Делай, как сказано. Проверим.

Они оторвали от хламид полосы грязной ткани, завязали на затылках и молча поплелись. Вечер близился; жара спадала, тени удлинялись, а покидать их прохладу было мучительно.

Люди растянулись на полмили. Многие едва шли. Одна лошадь рухнула и забилась в предсмертных судорогах. Её тут же прирезали, часть туши разрубили вместе со шкурой и раздали на ужин.

— Покойник! — пронеслось по рядам.

— В тень положите, и не стойте! Остановка равна смерти! — отрезал Тингерих.

— Похоронить бы…

— Кто хочет — хороните, но остальным идти!

— Мирша, готовься к блаженству, — сказал Пяст.

— Какому ещё блаженству? Воды бы — вот блаженство, — шептали потрескавшиеся губы; язык едва помещался во рту.

— Сделай два глотка — полегчает. Только два.

Мирша ухватил калебасу, прильнул к горлышку. Тёплая вода с трудом прошла и будто растворилась, не дойдя до желудка.

— Хватит. Оставь мне.

Пяст вырвал сосуд и осторожно сделал два маленьких глотка, сдерживая бешеную жажду выпить всё. Вздохнул, крепко закрыл пробку и спрятал под лохмотья.

— Только раздразнил, — буркнул Мирша.

— Зато осталось ещё немного. И голос у тебя посвежее — значит, помогло.

Перед закатом Тингерих остановил караван:

— Ждём отставших.

Люди осели в тени скалы, следя, как медленно подтягиваются остальные. Тингерих считал про себя тех, кто завтра уже не сможет идти. «Многие», — тяжело подумал он.

Поднялся, обвёл тусклым взглядом толпу:

— Друзья, до колодца ещё больше двух часов хода. Идти надо — сейчас. Не отставайте: ночь близко, потеряться легко. Поднимайтесь. Вперёд. Впереди вода.

Он взвалил ношу и, не оглядываясь, пошёл по тропе.

— Мирша, держись рядом! Отстанем — не догоним. В темноте заблудимся — тогда конец.

Короткие сумерки ещё позволяли различать дорогу. Но что будет, когда тьма накроет пустыню? Луна всходит поздно. Они шли, вглядываясь в след тропы. Пока она вела — была надежда.

Передние не оглядывались. Есть не хотелось. Одна мысль сверлила мозг: вода. У многих не осталось ни капли; Пяст, пользуясь темнотой, давал другу по глотку. Это держало их в начале колонны, тогда как остальные снова растягивались или падали отдыхать, не в силах шагать.

И вдруг лошадь, что шла рядом, без понукания прибавила шаг.

— Конь почуял воду, — прошептал Пястук. — Поспешим, пока мы почти впереди. На, глотни пару глотков, Мирша!

Глава 10. Загадочная долина

Подходил к концу ещё один день. Гора всё не сдавалась. Люди, исступлённые, двигались всё медленнее. Ни одного коня не осталось в живых — все в пустыне оставили свои кости. Лишь осёл да верблюд ещё могли идти и нести кое-какую поклажу.

Но и людей с каждым днём становилось меньше. Ромеев осталось всего полтора десятка, готов — не больше двух. Никто уже не брался хоронить умерших: оттаскивали в сторону от тропы и шли дальше. Лишь немногие держались друг за друга, кого связывала настоящая дружба. Остальные плелись сами, понурившись, тяжело дыша.

Мирша ещё вчера заметил, как быстро слабеет друг. Это и удивило, и испугало юношу. Он вдруг ощутил холод одиночества.

— Пяст, ты плохо себя чувствуешь? Хватай меня за пояс и иди так. Будет легче.

Пястук отрицательно мотнул головой. Мирша схватил его руку, притянул к поясу. Тот всё же ухватился, и они пошли, склонив головы, дыша через тряпку.

До колодца не дошли. Тингерих, шедший впереди с Ахером, остановился у высокой скалы, сел на камень в тени заходящего солнца.

— На сегодня всё. Дальше не пойдём. Люди изнемогают. Переночуем тут.

— Как скажешь, — равнодушно ответил Ахер. Длинная тощая фигура его и вовсе стала похожа на скелет. Только глаза горели лихорадочным, ледяным блеском. Рыжие волосы потемнели от грязи и пота.

Люди медленно подтягивались, молча садились в тени, прижимались к калебасам, с трудом отрывались от них. Глаза по-звериному косились по сторонам, опасаясь соседа, и сами сторожили чужую воду.

Подошли и наши друзья-анты. Теперь уже Мирша взял на себя заботу о друге. Ему было страшно потерять Пяста, и он позволил ему сделать не два глотка, а целых три. Сам с большим трудом удержался от третьего.

Потряс калебасой:

— Ещё больше половины осталось, Пяст. На завтра хватит.

— Хватит, — прошептал Пяст. — А что потом?

— Сам говорил, что надежда только на богов. Пошлют колодец или оставят нас лисицам да шакалам.

Говорить было тяжело, и они замолкли. Перекусив немного лошадиного мяса, Мирша сказал:

— Лежи, отдыхай. Я пойду погляжу, как там наши.

Пяст не ответил. Остались лишь безразличие и жажда.

Вернулся Мирша, глаза метались, как у загнанного зверя.

— Пяст, гляди, что я принёс! — зловеще зашептал он.

Тот скосил глаза на калебасу, которую Мирша прикрыл грязной тряпкой.

— Один ромей скончался, я подобрал его калебасу. Там ещё немного воды. На, глотни. Не больше трёх! — шёпот был горячий, умоляющий.

Пястук встрепенулся, приподнял голову. Рука непроизвольно потянулась к сосуду. Мирша следил за глотками, вырвал калебасу и зло прошипел:

— Оставь и мне, слышишь? Мне тоже жить надо!

Пяст откинулся и блаженно вздохнул.

Мирша отпил свои три глотка, поболтал калебасу и довольно промычал:

— Ещё на раз хватит. Зарою её в песок, чтоб не забрали. Утром допьём. Ромеи почти все выбились из сил. Повезло, что я первый заметил умершего.

— Угу… Поспать бы и забыть про воду. Не мешай.

Мирше хотелось разговора — он радовался удаче, ждал похвалы, но Пяст уснул тяжёлым сном со счастливыми снами о воде, неизменно обрывающимися в сухость. Вода в рот не шла.

Утром обессиленные двинулись в путь. На тропе остались четыре трупа. Никто не стал оттаскивать их в сторону.

Дважды вспыхнула драка из-за украденной калебасы. Один гот остался зверям. Один ромей получил неглубокую рану в бок, но на это никто не обратил внимания. Алчно поглядывали не на раненого, а на его калебасу. Все понимали: долго он не протянет.

Мирша с довольным видом откопал утром свою заначку. В ромейской оказалось ещё по четыре глотка, что его сильно порадовало. Он разломал сосуд, вылизал шершавым языком влажные стенки и с сожалением отбросил.

— Ничего, у нас ещё больше половины своей калебасы. Выдержим.

Они поплелись по тропе, вяло пережёвывая жёсткие кусочки едва подгоревшего мяса. Верблюд гордо вышагивал впереди, неся продукты и воду. Где-то в середине строя спотыкался ослик.

Мирша поддерживал друга на трудных участках, не давал упасть, шептал слова бодрости.

Когда они поравнялись с осликом, Мирша заметил, как того качает. В голове, затуманенной муками, что-то мелькнуло. Он остановился, оглянулся. Длинная цепочка людей брела по тропе, никому до соседа дела не было.

— Что ты? — прошептал Пяст пересохшими губами.

— Погоди. Осёл скоро свалится.

— И что?

— Ничего. Молчи и иди рядом.

Через полчаса ослик зашатался сильнее, остановился, сел на колени и, забив ногами, повалился на бок. Глаза стекленели.

Мирша выхватил кинжал и ловко вспорол брюхо. Ослик лишь вздрогнул и затих. Горячая струя крови из перерезанной артерии потекла из шеи. Мирша припал губами, пил тёплую солоноватую кровь, пока, зажав испачканными руками сосуд, не позвал Пястука:

— Чего стоишь? Быстрее пей! Это тоже вода! Уже бегут!

Пястук успел сделать несколько глотков затихающего потока, как его грубо оттащили и бросили в сторону. Пока кто-то ещё сосал кровь, Мирша вырезал печень и, задыхаясь, отбежал. Оглянулся: четверо оборванцев уже рвали внутренности, высасывая густеющую кровь.

— Вот, бери кусок! Ешь, пока не подсохло. Там много воды. Дуй!

Они торопливо запихивали мокрые кровоточащие куски в рот, жевали, злобно косясь по сторонам.

— Это ты хорошо придумал, — довольно сказал Пястук, утирая перемазанное лицо. — Можно чуть передохнуть. Силы прибавятся.

— Ещё как. Может, и до колодца добредём.

Но вскоре тропа пропала среди щебня. Это заметили не сразу. Остановились в тени скалы. Когда подошли остальные, Тингерих, не поднимая головы, сказал:

— Тропа исчезла. Что делать? Где её искать?

Толпа молчала. Больные стонали, требуя воды.

Кто-то злобно выкрикнул:

— Замолчите, дохлятины! Всё равно подохнете, а мы ещё можем выжить! Не давать им воды! Им всё одно не выбраться!

Люди загалдели. Редкие протесты потонули в зверином желании пить и жить. С верблюда стащили три полные калебасы, больного, что там лежал, сбросили на камни и в минуту затоптали.

Жадные руки тянулись к воде. Альдон, разметав ближайших, заорал:

— Всех перережу! Отойдите! Раз уж так, делим поровну! — В руках блеснул тонкий меч. — Становись цепью!

Люди попятились, стали строиться, ругались, обменивались кулаками.

— Погоди, — вмешался Тингерих. — Посчитаем, сколько нас, и решим, как делить.

Он прошёл вдоль цепи, шевеля губами, отдышался и объявил:

— Двадцать шесть. Значит, по пять глотков на рыло.

Он достал кружку, обтёр тряпкой, вместе с Альдоном стал разливать по отметке, процарапанной ногтем.

— Не торопитесь. Всем достанется. Остаток выпьем после.

Не все могли пить: кому-то приходилось вливать малыми дозами, дожидаясь, пока вода не просочится в иссушённый пищевод.

Наконец все выпили свои пять больших глотков.

— Теперь нам, — скрипнул Тингерих. — Смотрите, чтобы потом не орали про воровство. Тебе, Альдон, лишний глоток — ты большой, и порядок устроил.

Толпа загудела, но Тингерих зыркнул, и люди притихли.

— Скоро вечер, — сказал он строго. — Идти смысла нет. Останемся тут. Альдон охраняет воду. Располагайтесь.

Уныние и безысходность повисли над несчастными. Мало кто надеялся на избавление. Разговоров не слышалось. Два костра лениво дымили. Остатки ослиного мяса жарили далеко не все.

Под утро, когда холод будил без костров, Мирша исчез в камнях. По пути он увидел Герда: тот лежал, устремив тоскливые глаза в светлеющее небо.

С трудом подбирая слова, Мирша спросил:

— Что с тобой, Герд? Умираешь?

Тот неопределённо пожал плечами, не ответил. Мирша поманил:

— Поднимайся. Пойдём. Можно слизать росу с камней. Пошли, не ленись. Скоро и Пяст придёт. Он ещё не может встать, но обещал.

Мирша помог юноше подняться. Тут и Пяст появился. Втроём углубились в каменные нагромождения, стали искать влажные места.

Языки жадно лизали холодные камни. В крошечных углублениях поблёскивали капли росы. Их слизывали и шли дальше. Встретили ещё нескольких. Те молчаливыми тенями скользили среди глыб, приникали языками. Языки побаливали от непривычной работы, но крохи влаги оживляли тела хоть немного.

— Всё, — молвил Пяст. — Пора назад. Наши, наверное, уже собираются.

Мирша выкопал из холодного песка калебасу, встряхнул, глянул на Герда:

— У тебя есть вода?

Юноша трагически мотнул головой, попытался сглотнуть — не вышло. Боль исказила лицо.

— Ладно, поделимся. Только три глотка.

Герд схватил калебасу, а Мирша сторожил его глотки, держась обеими руками за драгоценный сосуд.

— Хватит! — вырвал он, стараясь не пролить ни капли. — Нам тоже нужна.

— Осталось совсем мало, — угрюмо сказал Пяст. — Может, из общих запасов что достанется?

Словно этих слов ждали: голос Альдона прокричал сбор:

— По три глотка! Подходите по очереди и не толкайте пьющего!

Альдон наливал, Тингерих считал.

— Двадцать три, — сказал он. — Где остальные? Кто пойдёт смотреть?

— Чего там смотреть, Тингерих? — отозвался кто-то. — Я видел: трое умерли. Не я один заметил. Царство им небесное… Скоро и…

Убийственный взгляд Тингериха оборвал его.

— Идём дальше или остаёмся? — спросил он, оглядев поредевшую толпу.

— Что толку тащиться, если смерть рядом? — ответил Эрменальд.

Тингерих мрачно всмотрелся в лица. Там была безмерная усталость. Смерть уже не казалась страшной — многие видели в ней избавление. Сколько это длится, никто не считал.

Тингерих пошептался с Альдоном, потом решительно сказал:

— Мы с Альдоном идём дальше. Оставаться — то же, что убиваться. В дороге ещё есть надежда. Кто с нами — идите. Мы пошли.

Он взялся за повод верблюда. Люди молча провожали их взглядами — отчаянными, безвольными, испуганными. Никто не сказал ни слова. Мирша переглянулся с другом. Оба кивнули и поплелись следом.

— Герд, шагай, — бросил Мирша. — Напрягись. Может, спасёт.

Пяст молча кивнул, потянул Герда, и тот нехотя двинулся.

Через час сделали короткий привал. Огляделись. Выяснилось: большинство пошло за Тингерихом и Альдоном.

— Нас теперь семнадцать, — безразлично отметил Альдон. — Встаём.

Колодца, как и тропы, не нашли до вечера. В молчании доели ослятину и несколько фиников. Косточки сосали без толку, боясь выплюнуть.

Место для ночлега оказалось затишным. Вверху горячий ветер посвистывал, а здесь, среди торчащих из каменистой почвы скал, было тихо и прохладно.

Утром нашли один труп — ромея. Их с ними осталось трое. Среди них и Перегрин. Воды ни у кого не осталось. Сил — тоже. Мирша с другом выпили последние глотки. Надежды не осталось.

Они молча ползали среди камней, слизывая скудную влагу. Каждый понимал: часы сочтены. Стоит ли мучить себя шествием по раскалённому камню ради смерти в миле отсюда?

Люди лежали молча, многие с закрытыми глазами. Молились беззвучно — не хватало сил шептать. Шершавые языки не помещались во рту и мешали дышать.

День тянулся бесконечно. Ночь не принесла облегчения: жары не было, зато холод пробирал до костей.

Рано утром Пяст спросил у Мирши, лежащего рядом:

— Что это за светлое пятно на скале? Или мерещится?

— Кто его знает… Может, и мерещится, — едва прошептал тот.

Прошло немного. Мирша всё же открыл глаза, увидел на скале светлое пятно, которого вчера не было. Это его не заинтересовало. Он снова зажмурился, стараясь не слушать, как изнутри скребёт жажда. Голова плыла. Он косо взглянул на друга, безразлично отметил его беспамятство и лишь мельком пожалел, что не поменялся с ним местами.

Ещё до восхода в ушах задребезжал звук. Сначала он не обратил внимания: мало ли что творится в голове? Далёкий звон напоминал бронзовые колокольчики на шеях верблюдов. Мысль его не тронула, пока чей-то надорванный голос не прохрипел:

— Слышите? Верблюды! Колокольчик!

«Значит, не мерещится, — подумал Мирша, не открывая глаз. — Откуда им тут взяться? Мы видели только следы…»

Глухой топот копыт едва достиг слуха. Кто-то торопил коня. Неподалёку зашевелились, хрипло выкрикнули и затихли. В шагах в пятнадцати копыта перестали трамбовать песок. Голос что-то прокричал.

Мирша открыл глаза. В мутном взоре едва проступил силуэт всадника на муле. Мул стоял смирно, всадник в белом, оборачиваясь, горланил во всю глотку.

Взошло солнце. Возня среди людей усилилась. Хрипы, стоны стали явственнее, и Мирша вдруг с остротой понял: это не мираж, не видение. Караван. Он шёл шагах в двухстах. Верблюды мерно, важно несли поклажу. Люди на мулах двигались между этими кораблями пустыни, а некоторые уже скакали к ним, крича.

Мирша тронул друга вялой рукой — тот не отозвался. Он смотрел, как люди спрыгивали с мулов, доставали калебасы и пытались влить в пересохшие рты капли живительной влаги.

При виде пролитой воды у Мирши загудело в голове, всё поплыло, и он провалился в блаженную черноту.

Очнулся от струйки воды, льющейся в полуоткрытый рот. Глотать он не мог: сухие глотка, гортань и пищевод не слушались. Человек попеременно проделывал одно и то же с ним и с Пястуком. Скосив глаза, Мирша понял: друг ещё без сознания.

Человек показал, что делать: набрал в рот воды, надул щёки и держал так. Мирша повторил. Освежающая влага приятно холодила рот. Он попробовал проглотить — боль пронзила горло. Часть воды вылилась, и это, странно, взбодрило. С великим трудом он сел, облокотился о камень. В глазах мутилось, цветные круги быстро крутились.

Сквозь туман он видал, как не все товарищи пришли в себя: многие лежали неподвижно. Им смачивали лбы и головы мокрыми тряпками, грудь и шею. Потом снова вливали по капле, пока рот не научился глотать хоть немного.

Постепенно и Мирша стал проталкивать внутрь крошечные порции. Морщился от боли, но с каждым глотком становилось легче, и вот губы уже жадно прильнули к краю кружки. Вода заполняла горящий желудок и тут же как будто исчезала, словно просачивалась в песок. Он испугался, но человек одобрительно улыбнулся, убрал кружку, предостерегающе махнул рукой.

Тело медленно оживало, набирало силу и… требовало воды ещё сильнее. Алчными глазами Мирша следил, как человек оживляет Пястука, как поднимается кружка — словно это был запретный дурман. Так оно и было.

Когда на лицо друга полилась струя, Мирша едва не лишился чувств от злости и отчаяния, что такая ценность проливается зря.

Человек сверкнул на него карими глазами, протянул остаток воды. Мирша дрожащими руками схватил кружку и мигом осушил, с сожалением вглядываясь в донышко.

Снова зазвучал восхитительный плеск. В глазах прояснилось. Уже можно было почти отчётливо видеть: с дюжину с лишним людей в белых балахонах суетились возле готов и ромеев, возвращая их к жизни. Для некоторых было поздно — три трупа не поддавались.

И тут мысль полоснула: Пястук. Он не подавал признаков. Мирша так испугался, что повернул к нему голову, обнял, пролив немного воды из кружки, которую держал человек. Тот сердито взглянул на встрепенувшегося доходягу, буркнул что-то невнятное, но не отстранил и даже вложил кружку в дрожащие руки.

— Пястик, милый, не умирай! Вот водица. Открой глаза! Выпей хоть немного — легче станет. Видишь, я уже почти свободно пью, — Мирша сделал два больших глотка.

Человек ушёл к другим, а Мирша стал вливать в полуоткрытый рот друга воду, стараясь, чтобы тот не захлебнулся. Много проливалось мимо — теперь он этого не замечал.

И вдруг Пяст вздрогнул, судорога пробежала по телу и лицу. Он приоткрыл глаза и мутным взглядом уставился на Миршу. Тот понял: сознание ещё не вернулось, но уже одно то, что друг жив, вселило в него силу.

— Пястик, это я, Мирша. Мы спасены. Нас нашли люди. Вода есть! Пей. Закрой рот и держи, пока она просочится. Это здорово, вот увидишь. Давай же, ну!

До полудня караван стоял на месте. Быстро выяснилось, что сопровождающие говорят на смеси ромейского и германского наречий: понять можно, но тяжело. Лишь Перегрин довольно скоро разобрался и первым рассказал, что караван вышел из места по имени Красный Колодец.

— Обиднее всего, что он каких-то в двух милях к югу, а мы не знали, — сокрушённо сказал ромей.

— Зато теперь не заблудимся и тропу не потеряем, — с радостным блеском в глазах ответил Герд.

Он был очень плох и пока не мог ходить сам. В таком же состоянии находилась почти половина людей.

— Но кто они такие? — допытывался Тингерих.

— Трудно сказать, — отвечал Перегрин. — Явно потомки римлян и вандалов, в этом не сомневаюсь. Правда, в речи попадаются совсем непонятные слова, но в них я ещё не разобрался.

— Откуда им взяться здесь? — не унимался Тингерих.

— Лет двадцать назад византийцы разгромили империю вандалов. Это сделал знаменитый Велизарий. Я помню то время. Мы, ромеи, встречали победу с радостью, да только надежды не оправдались. При вандалах нам жилось лучше. Как и в Италии при готах.

— Мы мало знаем о порядках Италии при готском владычестве, — заметил Эрменальд. — Слишком поспешным был наш поход по стране.

— Уверен, италийцы скоро почувствуют разницу под гнётом Византии. Ещё вспомнят, как процветали при готах, и как готы, казавшиеся варварами, тянулись к величию Италии.

— Как это понимать? — встрепенулся Тингерих.

— Готы быстро переняли культуру, веру, обычаи. Потом и вовсе хотели создать единый народ, смешавшись с италийцами. Говорили: народ стар, ему нужна свежая струя для обновления нации, и предлагали себя. Но… Мы оказались глупы и самонадеянны. Отдались под власть Византии — и теперь тянем груз, что нам не по силам.

Перегрин с трагическим видом замолчал, затем добавил:

— Впрочем, это прошлое. Нам пора думать о будущем. Лично нам судьба улыбнулась, и надо этим воспользоваться.

— Не станем ли рабами этих людей? — со страхом спросил Герд.

— Поглядим. Мне кажется, этого не будет. Я подслушал кое-что: они и рады нашей встрече, и уже знают, что мы за люди.

— Когда заберут нас с собой? — спросил Эрменальд.

— Похоже, завтра утром. Уже отправили двух верблюдов к колодцу за водой, нас же стало больше.

— А где они живут? Что за оазис и далеко ли? Выдержим ли путь? — спросил Тингерих.

— Этого узнать не удалось, — с сожалением бросил Перегрин. — Знаю только, что они забрали к колодцу нашего верблюда. Если б ветер дул от воды, верблюд мог бы почуять и повести нас. Но…

— Ладно, — спокойно заметил Тингерих, — хорошо уже то, что не все мы полегли в этой проклятой пустыне.

— Это ещё не самые гиблые места, — ответил Перегрин. — Купцы рассказывают: на побережье иногда приводят караваны из краёв куда тягостнее. Там колодцы через два, то и через три дня пути. Какой запас воды надо брать! Застанет буря и задержит на день — жизнь повиснет на волоске.

— Жуткие места… Как тут жить? — искренне удивился Альдон.

— Одному Богу ведомо, — развёл руками Перегрин. — А теперь нам бы попить. Это нам позволят. Скоро верблюды вернутся с водой. На обед накормят лучше, когда чуть окрепнем.

Караван тем временем расположился на привал. К колодцу послали ещё верблюдов. Новые хозяева понемногу расспрашивали готов об их судьбе и приключениях, но о своей цели молчали.

— Узнал только, что дорога долгая, — поведал к вечеру Перегрин, когда раздали еду: варёное пшено, пять фиников, маленький кусок сушёного мяса, сваренного в воде. Бульон выпили до капли. Ещё кусок полусухой лепёшки из тёмного теста и кружка воды.

— Самое меньшее — дней шесть, с двумя хорошими колодцами и одним солоноватым по пути. И то если идти быстро. А нам быстро нельзя. Но это лучше, чем бродить без тропы, пока жажда не превратит нас в мумии. Завтра ранним утром выступаем. Отдыхайте.

Всех подобранных готов и ромеев усадили на верблюдов и мулов. Караван двинулся, а спасители поспевали следом, меняясь мулами с теми, у кого были свободные животные. Калебас с водой новым спутникам не дали — выдавали малыми дозами, экономя каждую каплю. Перегрин заметил, что до следующего колодца два дня пути, если не случится беды.

День тянулся мучительно. Вечером воды дали мало. Утром накормили скудно, объяснив это увеличением людей при прежних запасах.

Пястук немного оправился от предсмертной жажды и с интересом разглядывал незнакомцев. Пытался заговорить, но понимали друг друга плохо. К концу дня Пяст уже улавливал отдельные слова: многие походили на готские, много — на ромейские, почти все слегка отличались.

— Знаешь, Мирша, — склонился он с горба верблюда к шедшему рядом другу, — эти люди слишком смуглы для ромеев и вандалов. Наверно, смешались с местными. Видел? Среди них есть и совсем тёмные. И не рабы — такие же, как все.

— А я всё боюсь, что жажда опять накроет, — признался Мирша. — И калебасы с нами нет.

— Они боятся, что мы не удержимся и воды истратим слишком много. Перегрин сказал: колодец будет только через два дня.

— Меня ещё охватывает жуть, что нас осталось всего тринадцать… А сколько нас было, когда кочевники погнали через горы в пустыню! Больше ста! Выходит, боги всё же помогли нам, Пяст?

— Похоже, помогли.

— Придём на место — попросим прощения. Мы не смогли принести достойную жертву. Даже барана, что привёл нас к источнику, пожалели.

— Всё же мы его съели, — вздохнул Пяст. — При первой возможности принесём жертву и умилостивим богов.

И люди, и животные спешили покрыть путь до ближайшего колодца. Начальник мудро послал двух вперёд с водой для мулов: те едва переставляли ноги, даже без всадников, которых вели рядом, подгоняя несчастных тружеников.

Но очередной колодец оказался близко — три четверти дневного перехода. За полтора часа до заката караван остановился у каменного сооружения с толстой крышей над колодцем. Кругом зеленела трава, виднелись следы людей и животных недельной давности. Животных пустили пастись, люди занялись ужином, радуясь лишним часам отдыха.

До рассвета караван снялся. Завтракали на ходу, экономя время: следующий колодец был через два дня. Вода там оказалась солоноватой, но начальник устроил отдых до полудня следующего дня — у него были свои расчёты, и никто не возражал.

Готы уже поняли, что этот смуглый человек и есть главный. Пустыню он знал отлично и ориентировался, как кочевник. Звали его Туар. Он был худ, лицо скрывал повязкой, лишь глаза зорко и жёстко вглядывались по сторонам.

Рядом неизменно ехал на муле юноша лет двадцати, тёмноглазый, но с довольно светлыми волосами и кожей. Это был его сын, Турак. Оба неразговорчивы, худы, жилисты и смотрят жёстко.

Переход опять выдался тяжёлым. Усталость и монотонность угнетали. Выступали до восхода и в темноте шли быстро, пока жара не гнала на короткий привал. Снова два верблюда уходили вперёд и через пару часов возвращались с бурдюками свежей воды — она и подталкивала последние мили.

Отдыхали до полудня, после чего ускоренно двинулись дальше.

— Это наш последний переход! — возбуждённо сообщил Перегрин на коротком привале. — Завтра к вечеру будем на месте. Подвоз воды больше не будет.

— И ты до сих пор ничего не узнал о самом месте? — спросил Тингерих.

— Ничего. Молчат. Странно, не правда ли?

— Странно. Кстати, кто запоминал дорогу и приметы? — хмуро спросил Тингерих.

Готы молчали, пожимали плечами. Ахер недовольно проворчал:

— Не до того было. Сам едва двигался. Лишь через день стал что-то примечать, да разве всё удержишь в голове? Всё перепуталось.

— Тут сам сатана ногу сломит, — зло бросил Гедон. — Тропа то теряется, то снова находится, идти можно только по приметам. А мы оглянуться не успевали, как опасное место уже позади.

— Значит, из того таинственного места обратно не выбраться? — со страхом спросил Герд.

— Похоже на то, — отозвался Ахер.

— Значит, опять рабство, — выдохнул Герд.

— Не обязательно, — успокоил Перегрин. — Но заточение — вполне. Без опытного проводника отсюда не вырвешься.

— Вот влипли, — повысил голос Эрменальд.

— Рано паниковать, — с иронией заметил Альдон. — Может, и неплохо будет. Люди же как-то живут. И мы приспособимся. Лишь бы не рабство.

Местность тем временем изменилась. Пошли невысокие горы с жаркими ущельями. Местами попадалась жёсткая растительность — трава, кустарник и даже низкие деревья с крошечными листьями. Мелькали лисицы и зайцы, блеклые птицы, а ящериц было видимо-невидимо.

Неожиданно готы заметили небольшую отару овец под присмотром пастухов и лохматой собаки. Животные ползали по склонам, пастухи подали знаки руками и дымом костра. Четверть часа спустя к каравану примчались два всадника, быстро переговорили с Туаром и, внимательно окинув взглядом новичков, поскакали назад.

— Значит, нашим мытарствам конец, — безразлично молвил Пяст.

— Скажешь тоже, будто недоволен, — возмутился Мирша. — Хоть отдохнём и поедим: оголодали, как зимние волки.

Караван ускорился: животные, видимо, почуяли близость дома и воды. Обогнули гряду коричневых скал и чёткую линию хребта, спустились и вышли к равнине, покрытой пучками жёсткой пыльной травы и колючек. Тропа сузилась в каменном коридоре, идти можно было только гуськом.

Наконец упёрлись в стену, сложенную из крупных блоков. Узкий проём охраняли двое воинов в кожаных доспехах с бляхами на груди. Они подняли мечи, приветственно крикнули и расступились. Проём был настолько узок и высок, что верблюды едва протискивались с грузом.

— Сейчас увидим загадочное место, — шепнул Мирша. — Терпеть нет силы.

Прошли длинный узкий тоннель. Затем крыша исчезла, вспыхнуло небо, прошли ещё два проёма с тяжёлыми решётчатыми воротами.

— Видел выступы вдоль прохода? Наверное, для воев, — шепнул Мирша. — И у ворот углубления такие же.

— А ещё мостки через рвы, шагов по восемь, — кивнул Пяст. — Видать, кочевники досаждают.

— Гляди, последние ворота!

Караван выкатился в долину. Десятка два жителей и воинов приветственно кричали, с любопытством разглядывая новеньких. Вдали зеленели сады и маленькие квадраты полей на пологих склонах. Перед последними воротами сверкала гладь довольно большого водоёма, подходившего прямо к проходу. Прибывшие прошли по узкому выступу вдоль воды и через двести шагов вышли на хорошую дорогу.

Анты с изумлением оглядывались: пустыня почти не ощущалась, если не считать рыжих стен, круто поднимавшихся по обе стороны. Долина дальше расширялась до полутора миль, в длину тянулась миль на пять, может, чуть меньше.

По приказу Туара караван остановился у воды. Животных подвели к поилу. Людей вышел приветствовать мужчина в голубоватой накидке, подпоясанной синим кожаным поясом с серебряными бляшками. Рядом стояла пожилая женщина со светлой кожей и красивыми слегка кудрявыми волосами; правильные черты, волевые карие глаза. На ней была такая же голубоватая накидка, пояс — без украшений. Руку она держала на плече мальчика лет четырнадцати в таком же облачении. Оружия при них не было.

Мужчина произнёс речь. Голос густой, негромкий. Пяст не понял ни слова. Перегрин шепнул:

— Поздравляет с возвращением. Благодарит и за пришельцев. То есть за нас. Интересно — за что?

Животных погнали дальше, люди шли рядом, веселились, переговаривались с родными. Женщины с большими тёмными глазами жадно разглядывали прибывших. Детвора, почти без одежды, носилась меж ног, кричала что-то и убегала со смехом.

Мили через две караван остановился на ровной площади. По сторонам, на одинаковой высоте, темнели дверные проёмы, вырубленные в рыхлой породе. У каждого яруса тянулась терраса. Люди, облокотившись на перила, глядели вниз.

— Смотри, как тут живут, — кивнул Мирша. — Все повылезали поглазеть. А домов-то и не видно!

— Один вижу, — ответил Пяст, указывая глазами на противоположный край площади. — Вон оттуда плетётся старец без бороды.

Когда старец подошёл, толпа стихла, готов быстро выстроили. Воины отступили. Старец прошёлся вдоль шеренги, останавливаясь перед каждым, сверлил чёрными глазами, иногда оборачивался к спутнику, бросал пару слов и шёл дальше. Он был почти наг, если не считать набедренной повязки. Тело, исчерченное морщинами, отливало бронзой; безбородое лицо неприятно, в глазах плясали недоверие и отчуждение. Готы позже узнали его имя: Хемру, египтянин, местный колдун, мудрец, целитель и предсказатель. Его слушали беспрекословно. Рядом шёл его сын, темнее лицом, безбород, лет пятидесяти.

Осмотрев новоприбывших, Хемру отошёл, переговорил с мужчиной в голубой хламиде и удалился в свой странный дом — пирамиду локтей в двадцать высотой, со сглаженными каменными гранями, испещрёнными странными знаками.

— Что за чудные старики, — шепнул Мирша. — Смотреть им в глаза неприятно. У меня мурашки побежали. Чего им надо?

— Откуда мне знать, — огрызнулся Пяст. — Не докучай.

Караван разгрузили. Каждому воину женщины поднесли большие чаши с вином. Потом такие же чаши поднесли готам — уже девушки лет пятнадцати. Они не опускали глаз и не смущались. Лица у всех разные, явно смешанных кровей; изредка попадались совсем светлокожие, с серыми или голубыми глазами. На девушках — белые накидки, головы непокрытые, волосы развевались на ветру.

— Какие красавицы, — присвистнул Альдон и подмигнул одной. Та только теперь покраснела и опустила глаза. — Как тебя зовут, красавица?

Судя по всему, поняла не всё, помолчала, но ответила:

— Хольда. А тебя — Эмин?

Альдон прислушался, хмыкнул, оглянулся на товарищей, улыбнулся честной улыбкой измождённого человека:

— Понять можно! Если не спешить да призадуматься, многое ясно. Кажется, назвала меня богом войны, ха! И имя у них на наше похоже.

— Значит, скоро сможем сносно разговаривать, — оживился Герд, взволнованный свежестью и молодостью женских лиц.

Почему-то девушки весело рассмеялись, а юноши недовольно бросали короткие взгляды на возможных соперников.

От вина готы слегка захмелели, возбуждение стремительной волной пробежало по рядам, смех разрядил напряжение.

— Мне тут начинает нравиться, — прошептал Мирша.

— Долина хорошая. И жара не такая злая, — согласился Пяст.

— Теперь бы поесть досыта и спать без забот, — мечтательно протянул Мирша, украдкой провожая взглядом удаляющихся девушек.

— Накормят. Смотри, костры разжигают. Похоже, будет праздник. Может, нас и позовут, — сказал Пяст, оглядывая площадь. Вечерело.