Гай

Глава 1

Я с трудом хромал по разгромленным комнатам. Странно видеть опустелой виллу, прежде всегда переполненную людьми. Опрокинутые столы и скамьи, разбитые статуи, сорванные занавески… Хозяина, точнее его тело, облачённое в алую тунику, я обнаружил в столовой в луже крови. Подошёл. Лица не было, узнал я его только по одежде и браслету слоновой кости с золотыми бляхами. Рядом валялась подставка для светильника: тяжёлый бронзовый столбик на львиных лапах, измазанных в крови.

Трудно сказать, с чего всё началось, что именно переполнило чашу терпения. Все рабы с виллы ушли, намереваясь присоединиться к повстанцам, я остался один. Увечье делало меня бесполезным для битвы и не давало возможности скрыться от воинских отрядов, которые рыскали повсюду в поисках беглецов. Но и оставаясь здесь, я обречён: убийство хозяина означало неминуемую казнь всех рабов в доме. Жизнь моя была тяжела и безрадостна, но всё же более желанна, чем приближающаяся мучительная смерть.

Солнце уже садилось. Пустой желудок давал о себе знать. Неизвестно, когда появятся наследники или войска, и нет смысла голодать до их появления. Я тяжко вздохнул и поковылял на кухню. Наверняка осталось хоть что-то из богатых припасов.

Такой же разгром, как и везде. Сирийские сливы раскатились по полу, копчёная говяжья грудинка, свисавшая с потолка, сорвана и, видно, поделена на месте, незамеченный кусок её закатился под стол. Я подобрал ломоть мяса, взял хлеб и кусок козьего сыра, пригоршню маринованных маслин, запил всё разведённым вином. Не помню, чтобы хоть раз в жизни довелось так наесться!

Припасов оставалось достаточно, чтобы я мог протянуть несколько дней, но сомнительно, что так долго здесь никто не появится. Завтра. В лучшем случае послезавтра. Я выбрался на крыльцо и сел на ступеньку

Двор с прудом в центре расстилался передо мной – пустынный, как никогда. Ворота, которым надлежало быть запертыми, сорваны с петель, возле тёмной грудой лежит тело управляющего. Надо бы сходить посмотреть, жив ли он, но натруженная нога ныла, и я остался сидеть, вытянув её на ступени.

– Почему ты не ушёл со всеми?

Уже! Значит, у меня не будет даже этой ночи. Вопрос, прозвучавший за спиной, заставил вздрогнуть и втянуть голову в плечи в ожидании удара, но его не последовало, и я обернулся. Юноша, стоявший в дверном проёме, держался с самоуверенностью, обличавшей его высокое положение, что подтверждала богатая одежда. Белая шерстяная туника, перехваченная золотым поясом и не очень чистый, но явно дорогой пурпурный плащ застёгнутый бронзовой узорной фибулой. Когда он попал в дом?

– Ну и пугало!

Я был уродлив и знал это, поэтому его восклицание лишь неприятно царапнуло меня, но не оскорбило. Ответил кратко:

– Нога болит, – и, не удержавшись, заметил: – Не ожидал так быстро увидеть человека.

Его губы искривились усмешкой:

– Я и не человек. И я голоден.

Это заявление заставило присмотреться к незнакомцу внимательней. Правильные черты, холодный взгляд, тяжёловатый властный подбородок, идеальный нос, тёмные кудри над высоким лбом – он был красив. Уж не бог ли сошёл на землю, чтобы вмешаться в творимые людьми бесчинства?

Я с трудом поднялся, опершись рукой о ступень.

– Пойдём, путник. Здесь осталось достаточно еды, чтобы насытиться.

– Кроме тебя, для меня здесь нет пищи, – быстро возразил он.

Наверное, лицо моё отразило растерянность и сомнения. Юноша расхохотался. Пожелтевшие глаза и громадные клыки сделали его похожим на волка. Я на миг оторопел, поняв, что вижу перед собой духа ночи – лемура или стрикса. Разве так он должен выглядеть? Цветущее воплощение телесности, в котором не было ничего уродливого или призрачного!

– Страшно? – ухмыльнулся стрикс.

Я покачал головой:

– Нет. Удивительно, скорее. Мне казалось, что духи ночи являются лишь в женском образе.

– Не боишься смерти?

– Она будет избавлением.

Несколько мгновений он не сводил с меня тяжёлого неподвижного взгляда, потом закинул голову и расхохотался:

– Ты забавный! Расскажи о себе! Как твоё имя?

Тяжёлая рука придавила плечо, понуждая снова сесть. Стрикс устроился на ступеньке рядом.

– Меня зовут Филоник, – покорно сказал я.

– Ты не похож на грека.

– Так назвали в плену. Я варвар.

Он кивнул, явно довольный своей прозорливостью:

– Сколько раз бежал?

Я невольно коснулся рукой лба.

– Да, клеймо. Почти забыл о нём – нечасто приходится видеть отражение. Его выжгли после первого побега. Во второй раз сломали ногу. Больше не пытался. Куда уж! – еле двигаюсь.

– А глаз?

Я прикрыл ладонью пустую глазницу и снова опустил руку. Пальцы скользнули по шраму, проходящему через бровь. Дальше он спускался через щёку и уродовал губы.

– Шрам не мешает мне. Только улыбаться неловко – тянет.

– Это тоже часть наказания?

– Да, – неохотно выдавил я. Рассказывать эту историю не доводилось, а вспоминать было неприятно.

Его губы вновь искривились в улыбке – презрительной, понимающей:

– Не лги.

Я бросил испуганный взгляд на него.

– Я должен был стать гладиатором, меня учили. Вы не поверите, знаю, но молодым я был красив.

Стрикс кивнул. Сейчас он глядел в сторону ворот, в сгустившуюся темноту, и я, пользуясь моментом, пристально вглядывался в его лицо, пытаясь найти и не находя отличия от людей.

– И кто-то соблазнился твоей красотой?

– Хозяйка, да, – сознался я. Сказать это оказалось совсем не сложно. Какая разница сейчас, когда прошло столько лет! – А потом она застала меня со своей молодой рабыней и, оскорблённая, схватилась за бич.

– Женщина? – удивился мой собеседник, вновь внимательно вглядываясь в моё лицо. – Тяжёлая рука. Неплохо! – в его голосе звучало одобрение. – Всё же люди мерзкие твари. – Внезапно он наклонился ко мне, задев ключицу ледяной щекой, шумно вдохнул и вновь отстранился. – Ты интересно говоришь, Филоник, но я голоден. Можно и не убивать тебя…

Эти слова ввергли меня в ужас. Послужить кормом этому странному существу, чтобы остаться здесь в тоскливом ожидании прихода солдат… Засекут или распнут?

– Умоляю, подари мне вечное забвение!

– Бедный человечек! Просишь о смерти, как другие молят о жизни! – насмешливо сказал он. – Я мог бы подарить тебе и вечную жизнь, да ты стар и не вынесешь обращения.

Оглушенный его словами, я не смел вновь взглянуть на стрикса, лишь изучал край туники, из под которой выглядывала мускулистая волосатая нога.

– Прошу, – вырвалось у меня. – Я вынослив. Попробуй. Вдруг получится?

Наклонившись, он изучал моё искалеченное тело: холодные пальцы цепко держали щиколотку, другая рука вдавливалась в голень, прощупывала, изучала – и вдруг рванула. От резкой боли потемнело в глазах, и я не смог сдержать крика, который слился с хрустом моей кости.

– Вот и славно, – заметил мой мучитель с довольной улыбкой. – Если выживешь, избавишься от хромоты, а сейчас мне будет вкуснее, – и он, подобно жадному любовнику, обхватил меня и прижался губам к шее. Я не чувствовал клыков, вонзающихся в плоть: перед глазами плыло багровое марево, а боль от ноги, расходясь волнами, накрывала меня с головой – и накрыла. Боги были милосердны ко мне, вскоре окутав спасительной тьмой.

Глава 2

Запах сырой земли – первое, что я почувствовал. Лишь потом понял, что лежу на ней, а туника вся пропиталась влагой. Куча ветвей, наваленных сверху, безжалостно колола тело. Прислушался: тишину нарушал лишь немолчный шёпот листьев и журчание ручья. Этот звук немедленно пробудил жажду, и я начал расшвыривать завал. Рот пересох и наполнился горечью, горло горело, и желание добраться до воды становилось всё сильней. После недолгой борьбы с отдельными сучьями я, наконец, разглядел и отбросил ствол, и оказалось, что почти все ветки торчали именно из него.

Лишь сделав несколько шагов вниз, по направлению к говорливым струям, я сообразил, что шаг мой лёгок и свободен. Удивился, но не стал обдумывать эту странность. Потом. Одним прыжком преодолел оставшееся расстояние и, упав на колени, наклонился, но не рискнул погрузить в воду лицо, а сторожко озираясь, стал зачёрпывать рукой.

Всё вокруг было нереальным, не таким, как всегда. Сначала я не мог понять, чем вызвано это ощущение, но постепенно все странности стали очевидны. Я не только легко передвигался, но и чувствовал, как тело бурлит силой – как в юности. Правда, по-прежнему видел лишь одним глазом, но, несмотря на темноту, всё различал ясно, как днём. И запахи – сильные, тревожащие...

Удивительно, но после нескольких глотков жажда не ослабела, а стала почти нестерпимой, хотя воды больше не хотелось.

Внезапно я понял, в чём дело. Это же сон! Правда, мне не приходилось видеть сновидений настолько ярких, ярче, чем обычная жизнь. Был ли стрикс реальным или тоже лишь привиделся мне?

Казалось, кто-то глядит на меня из-за сплетения ветвей, но теперь, когда я уверился в иллюзорности окружающего, это не тревожило. Как приятно почувствовать себя здоровым, крепким и ловким! Я несколькими мощными скачками, совершенно невероятными для человека, преодолел полтора десятка метров и обошел толстый ствол сосны.

Он стоял там, прислонившись спиной к шершавому стволу и скрестив руки на груди – даже и не думал скрываться – и встретил меня довольной улыбкой. Я приготовился к стычке, но при взгляде на стрикса почувствовал неясное смущение. Это существо было неприятно мне, и в то же время я понимал, что готов с радостью выполнить любое его приказание и следовать за ним куда угодно.

Он рассмеялся, очевидно, увидев смятение на моём лице:

– Ну, прекрасно. Не ожидал, что ты перенесёшь обращение, но рад, что так вышло. Буду знать, что почтенный возраст не всегда является неодолимым препятствием.

– Так это не сон? – я совершенно растерялся. – Моя нога… она же не могла срастись за несколько часов?

– Какое! – он махнул рукой. – Ты изображал мертвеца полные шесть дней, хотя обычно обращение проходит дня за три-четыре от силы. Мне уже надоело: собирался ждать неделю и уйти на восьмую ночь. Но поднялся ты удачно: твою жажду утолить легко.

С этими словами он повернулся и размашистым шагом отправился прочь. Я не сразу сообразил, что это было приглашением, и только когда он остановился и обернулся, удивлённо вскинув брови, поспешил следом.

Вскоре я начал узнавать местность: мы находились недалеко от виллы, где я провёл не меньше десятка лет. Приближаться к ней не стали, оставив далеко в стороне, пошли через широкий козий выгон. Здесь он кивком подозвал меня к себе. Некоторое время мы шли плечом к плечу молча, затем я спросил:

– Как звать моего спасителя?

Он дёрнул плечом:

– Я не нуждаюсь в спутнике. Покажу, где поесть, потом расстанемся. Помни, спящие мы уязвимы. Прячься так, чтобы днём не достали ни люди, ни солнце. Пока не освоишься, старайся, чтобы о тебе не знали. Бойся серебра. Что ещё? – он внезапно остановился и окинул меня взглядом. – Клеймо, пожалуй, можно убрать, но особого смысла не вижу. Глаз, скорее всего, не восстановится.

– Как? – жадно спросил я. – Как избавиться от клейма?

– Просто срезать, – пожал плечами стригой. – Лучше взять поглубже. Новая кожа будет чистой.

Я побоялся переспрашивать. Мы прошли три десятка локтей, когда он вновь нарушил молчание:

– Дар обращать обретёшь не сразу. Когда сможешь выйти на солнце, значит можно пробовать. Сначала кровь должна попасть в кровь, а потом уже убиваешь. Если я что и забыл сказать, разберёшься сам. И имя. Возьми себе новое, ты стал другим.

– Хорошо, господин, – пробормотал я.

– Птенец принадлежит мастеру, пока тот сам не откажется от него. Я от тебя отказываюсь. Ты свободен.

– Благодарю, господин, да будут к тебе милостивы боги, – сказал я.

Свободен! Первая волна восторга ударила в голову и сразу прошла, оставив страх: я забыл, как быть свободным и не знал, что делать. Да ещё и в новом неизведанном состоянии! Чем заниматься, куда идти?

Пока я маялся паническими мыслями, мы прошли несколько стадий, и перед нами оказалось полтора десятка грубо сколоченных крестов с распятыми на них рабами. Запах крови кружил голову, сводя с ума. Некоторые были мне знакомы – такие же, как и я, рабы с виллы. Пытаясь избавиться от рабства, они приняли ту страшную смерть, на которую обрекли меня. Некоторые оказались ещё живы, но ясно, что долго они не протянут.

Я подавил чувство сострадания: они, не колеблясь, оставили меня умирать. Мастер подобрался, прыгнул и, обхватив одной рукой перекладину креста, а другой тело, присосался к его шее. Несчастный, не в силах сопротивляться, лишь издал тихий всхлип, перешедший в стон. Я не мог спокойно глядеть на это, горящее горло сводило судорогой Равнодушно пройдя мимо двух обвисших мертвецов, на миг замер перед незнакомцем с полузакрытыми глазами, который мерно мотал головой, но не решился наброситься на него. Выбрал следующего, широкоплечего верзилу. Он был без сознания, но сердце ещё билось, и я по примеру мастера прыгнул на беспомощное тело.

О, как он был горяч! Я испытал неописуемое наслаждение, прижимаясь к нему, всем телом чувствуя слабеющий пульс, лишился слуха, зрения – лишь осязал, наслаждаясь горячим потоком, льющимся в мою ненасытную утробу, и когда жизнь покинула осушенное тело, огляделся и обнаружил, что остался один: мастер исчез. Лишь неясный звук его шагов слышался издалека, но скоро стих и он.

В желании последовать за ним было больше страха одиночества, чем благодарности и привязанности, но стрикс ясно сказал, что не желает видеть меня рядом, и я не посмел нарушить его волю.

Глава 3

Голод больше не жёг горло, не скручивал внутренности в узел. Энергия бурлила и искрилась в теле в поисках выхода. Пока я не решил, куда направлюсь, но знал, что оставаться в этих краях не хочу. Я больше не стремился на Родину – вряд ли там кто-то ждёт меня, да и новая сущность будет им чужда. Зато передо мной весь мир! Я развернулся и помчался через луг. До рассвета не так много времени, надо заглянуть на виллу. Лишь в этом месте, откуда сколько лет всей душой мечтал вырваться, я мог чувствовать себя уверенно. Там всё знакомо, и можно собраться в путь.

Ворота оказались закрыты. Прислушавшись, я понял, что в доме управляющего есть люди – двое. Они не разговаривали, но биение сердец различалось чётко. Я не стал нарываться: обошёл кругом и перемахнул ограду в другом месте, возле птичника. Сразу же понял свою ошибку и замер в страхе: сейчас поднимется шум, вторжение обнаружат. Но тишина ничем не нарушилась. Ну конечно! Ведь гусей перебили беглецы, а новых пока не завезли.

В главном доме тоже были люди – немного, явно меньше десятка, но сосчитать их я не сумел. Разговоров не слышно – похоже, все спят, и я уверено ступил на крыльцо и распахнул дверь.

Следы разгрома, оставленного рабами, уже стёрлись, но прежнего порядка не было. Первой мыслью было проникнуть на кухню и собрать припасы в дорогу, но добравшись до цели, я понял, что она была ошибочной. Ничего из того, что я там увидел, не возбудило аппетита, более того, увидев остатки жареного мяса, я ощутил тошноту от мерзостного запаха. Чтобы избавиться от гадкого ощущения, налил вина в чашу и глотнул, прежде чем сообразил, что этот напиток может и не подойти моему изменившемуся телу, но вкус оказался приятным.

Шаги привлекли моё внимание или свет? В проходе сначала появилась рука со светильником, потом весь человек – здоровяк в белой тунике. Похоже, что на вилле остановился воинский отряд.

– Кому там не спится?

Он зевнул, щурясь на огонь. Я помнил, что человеку за пределами освещённого круга почти ничего не видно, и отступил в сторону, к стене. Окно выходило в перистиль, который легко мог стать ловушкой. Страх заставил сжаться и замереть. Что же делать? Он непременно заметит меня, а звуки стычки разбудят всех в доме. Мне не справиться с десятком вооружённых людей! Конечно, я теперь быстрее и сильнее человека и смогу без труда сбежать, но тогда меня начнут искать, а мои одежда и клеймо облегчат эти поиски. Единственный шанс – обездвижить слишком бдительного охранника без лишнего шума. Шаги прекратились, я не видел, что он делает, и прижался к стене в мучительном страшном ожидании. Нож лежал на столе – близко, в трёх шагах, и в то же время безумно далеко: никакой возможности сделать эти шаги незаметно для человека в коридоре.

Он ещё не вошёл, когда я рванулся навстречу зажал ладонью рот вошедшего и одновременно перехватил правую руку, которую, скрытую за мощным корпусом, не смог рассмотреть, однако светильник в другой руке заставлял предположить, что там оружие.

Его не оказалось. Человек рванулся. Удивительно, как легко получилось удержать существо куда массивнее меня самого, но светильник упал на пол, покатился с невероятным грохотом и погас. Надо было выхватить! Из глубины дома послышался окрик, загрохотали шаги. Я в отчаянии отшвырнул пленника, рассчитывая, что удар о стену оглушит его, и рванулся вперёд, не обращая внимания на хруст и грохот за спиной. Надеялся, что успею проскочить к выходу, но люди заполняли проход с обеих сторон. Справа они были ближе, но у двоих передних оказались мечи, и я бросился навстречу другой группе, где заметил только кинжалы. Страха больше не было, лишь ярость. Я видел врагов и готов был сразиться за свою вновь обретённую свободу. Тело само вспомнило воинские навыки, казалось бы давно забытые. Они, помноженные на нынешнюю нечеловеческую силу и скорость, сделали меня страшным противником. Я овладел кинжалом, легко сломав сжимавшую его руку, и незамедлительно пустил его в ход. Мельтешение тел, блеск глаз, хриплое дыхание, топот ног, возгласы ненависти и боли…

Те, сзади, приблизились. Я краем глаза заметил меч, поднявшийся над моей головой. В сторону! В рывке с разворотом я ткнул мечника в живот с такой силой, что кисть погрузилась в плоть, а кинжал вышел из спины. Удар – и бедро обожгло болью. Ещё…

Я пропустил несколько ударов, но сначала не счёл их серьёзными. Наклонился за мечом – и повело в сторону. Похоже, что по крайней мере одно из ранений тяжёлое. Упал на колено, схватил меч и из последних сил нанёс несколько несерьёзных тычков снизу вверх. Этого оказалось достаточно: больше никто не нападал. Трое оставшихся воинов, один из которых держал факел, медленно отступали. Опираясь на меч, я сумел подняться на ноги. Плечо вроде успокоилось, но онемела, словно чужая, нога, и горел бок. Ничего, терпимо. Возможно, переоценил тяжесть раны. Любое движение причиняло боль, но я всё равно ковылял за людьми и, как ни странно, каждый следующий шаг давался всё легче и легче. Они не выдержали: развернулись и побежали, но я догнал. Одного ударил мечом, второго схватил и швырнул под ноги третьему. Удачный бросок! Факел погас. Беглец, запнувшись о товарища, упал и, перевернувшись, выставил перед собой клинок, слепо таращась мимо меня. Я выругал себя за тугодумие: надо было с самого начала оставить их без света, но я, прекрасно ориентируясь в полумраке сам, не сообразил, что для людей тьма окажется совершенно непроницаемой.

Я опять был голоден. Нестерпимая горечь сводила рот, горло жгло как огнём. Это неприятно поразило: неужели насыщение проходит так быстро? Недолго думая, обезоружил человека, поднял, прижал к стене и запустил клыки в податливую плоть, не обращая внимания на вскрик и протяжный стон. Первый же глоток заставил поражённо замереть: все его чувства были как на ладони. Боль, отвращение, смертный страх, покорность судьбе, сожаление… я не понял о чём. И пить его оказалось так сладко, что я взял даже больше крови, чем было нужно, наслаждаясь богатым вкусом. Никакого сравнения с тем, на кресте.

«Убьёт».

Мысль оказалась такой же ясно читаемой, как и чувства, и я поражённо отступил. Человек, стоявший с прикрытыми глазами, медленно, как сомнамбула, поднял руки к шее, чтобы прижать рану, но кровь, слабо мерцая, тонкими ручейками стекала между пальцев. Это выглядело настолько аппетитно, что я не удержался: отвёл в стороны окровавленные ладони и начал жадно слизывать с кожи манящие подтёки. Это продолжалось недолго, кровотечение прекратилось, и я зачарованно рассматривал как проколы от клыков, соединённые темными дугами отпечатков зубов, буквально на глазах покрываются тонкой корочкой. Вот как! Надо иметь в виду…

Я отступил на шаг и подтолкнул человека к выходу:

– Убирайся!

Он вздрогнул («Буду жить!») и пошёл, чуть покачиваясь, придерживаясь рукой за стену. У поворота споткнулся о труп, тихо пробормотал:

– О, боги!..

У него мелькнула мысль о помощи, но я не понял, к чему это относилось: хотел ли он позаботиться о ком-то из поверженных соратников или собрался бежать за вооружённой подмогой. Пусть даже так, я не собирался задерживаться на вилле надолго. Какое побоище я здесь устроил!

«Заметит? Убьёт?»

Эти мысли были другого – я не знал, как это определить – вкуса? тональности? окраса? Это напомнило, что здесь ещё есть живые. Лишь услышав их, я обратил внимание на бешеное биение сердца человека у моих ног, и отругал себя за невнимательность. Рано расслабляться.

Он старался дышать незаметнее, но получалось это плохо. Ну да, я его просто швырнул об пол, он даже не ранен.

Поставил ногу ему на спину, сорвал с себя заскорузлую коричневую тунику раба, разорвал, скрутил жгуты и связал пленника. Пусть пока полежит. Возможно, прежде чем покину виллу, снова успею проголодаться.

Надо позаботиться об остальных людях. Я вспомнил о тех, что оставались в домике управляющего у ворот и о том человеке, который меня обнаружил. Его я тоже только отшвырнул, он должен уже очнуться.

Но на кухне я обнаружил лишь тело. Не рассчитал: воин врезался в стену головой и умер на месте. Вышел из дома, подставляя обнажённое тело холодному ночному ветру, и прислушался: они уходили – трое, оставляя виллу в полном моём распоряжении. Первым побуждением было догнать, но я сдержался. Пусть идут. Я скроюсь до рассвета, а люди не появятся до следующего полудня.

Здесь было светлее, чем в доме и я бегло оглядел себя. Ран не нашёл. Вот это да! Какое могущество и неуязвимость! Не ожидал, что всё проходит так быстро. Может, сейчас и избавиться от клейма?

Раздумывая о внезапном феномене понимания чужих мыслей, я отправился на поиски зеркала. Круглое бронзовое на ножках, которое раньше стояло в хозяйской комнате, пропало. Я нашёл маленькое овальное, с узорной ручкой и оправой усыпанной драгоценными камнями, пристроил его у окна, и внимательно изучил своё отражение. Ну и рожа! Если раньше были какие-то сомнения, то сейчас они исчезли: хуже не будет.

Предприятие оказалось сложным! Потоки крови сразу залили глаза, пришлось действовать почти вслепую. Боль жгла, не давая сосредоточиться, но всё же я справился, с рычанием содрал с себя ненавистное клеймо. Кровотечение прекратилось почти сразу , я с ужасом оглядел чёрно-багровую корку на лбу. Голод вновь проснулся, стягивая горечью рот. Одна надежда, что это из-за ран, и впоследствии мне не придётся подкрепляться так часто. Проклиная собственную ненасытность, добрался до коридора, где лежал связанный человек – совсем юный парень. Его ужас и отвращение были неприятны, но придавали острый вкус трапезе. Что делать! Вряд ли кому из людей понравится, что его используют таким образом.

Оставив юнца, потерявшего сознание, и дальше лежать на полу, я прошёл в перистиль, бассейн в котором мне показался сейчас вполне удобным местом для омовения. Фонтаны не работали, но воду не спустили и я наслаждением погрузился в неё. Омывая лицо, почувствовал, что на лбу уже гладкая кожа, и не стал затягивать купание: не терпелось вновь увидеть себя в зеркале.

На самом деле мой вид был так отвратителен, что чистый лоб не сделал его намного красивее, но избавление от клейма, с которым полагал умереть, приятно грело душу.

Я надел белую тунику из тонкой шерсти, повесил на пояс короткий меч, выбрал плащ с дорогой пряжкой и связал в узел смену одежды. Не забыл прихватить и зеркало, и кинжал.

В коридоре воняло как на бойне, и уже чувствовался запах гниения, для людей, наверное, не различимый. Юноша тихо стонал, но пока не пришёл в себя. Перерезать его путы было делом нескольких мгновений.

Передо мной лежал весь мир, но я не представлял, как и где могу укрыться на день, и вышел из ворот, со странным чувством неопределённости.

Времени до рассвета оставалось всего ничего. После недолгих размышлений решил спрятаться там, где пришёл в себя, обратившись: наверняка мастер знал окрестности лучше и его выбор не может быть плох. Возникшие было опасения, что не сумею отыскать нужное место, рассеялись быстро: дорога вспомнилась без труда. Скоро я подошёл к ручью и нашёл сваленное дерево точно там, куда его отбросил. Забился под ветви, завернулся в плащ и заснул.

Какое легкомыслие я проявил! Тогда я не ведал сомнений, но позже вспоминал о своём первом дневном сне с ужасом, особенно когда сообразил, что мастер лишь забавлялся. Его не расстроила бы моя смерть.

Глава 4

Когда я проснулся, листва надо мной колыхалась, звёзды мерцали сквозь редкие просветы, было хорошо и радостно. Я бодро выбрался из-под ветвей. На тёмном небе уже не было даже отсвета отгоревшего заката. Свободен! Вот только я не знал ни куда мне идти, ни что делать…

Пытаясь определиться с намерениями, я неуверенно направился в сторону, и всего через несколько десятков шагов, обнаружил, что совсем рядом появилось свежее кострище. Лёгкий ветерок относил запах гари в сторону, я не чувствовал его до тех пор, пока не подошёл. Запах людей почти выветрился, они покинули стоянку несколько часов назад. Кто знает, что случилось бы, заметь они моё бесчувственное тело! Да и палящие лучи солнца могли случайно найти путь между листьями. Какие силы сохранили меня от опасностей?

Я перепугался не на шутку! Тут же, вознёс хвалу богам, и поклялся, что о ночлеге буду думать заранее. У меня есть вечность, и нельзя терять её из-за неосторожности. Больше никогда не совершу такой глупости!

В теле бурлила энергия. Избавившись от хромоты, я чувствовал себя ловким, сильным, неуязвимым. Голод не жёг, но чувствовался. Тогда я ещё не знал, что жажда крови навсегда станет моей спутницей. Верный своему решению, для начала я пустился на поиски места, которое станет мне надёжным и долговечным укрытием. Сразу решил, что оно должно быть в стороне от людей. Это избавит от нелепых случайностей, вроде вторжения воров, когда буду спать, да и внешность моя слишком заметна и легко запоминается. Многие рабы пользовались относительной свободой передвижения, но я, как цепной пёс, не покидал виллы много лет и понимал, что ничего не знаю о жизни за её пределами. Буду присматриваться со стороны, наблюдать, а на день уползать в свою нору.

Мысль о норе возникла случайно, но показалась здравой. Лучше даже, если это будет пещера в месте, недоступном для людей. Значит, надо идти в горы.

Так я и поступил. Следующий рассвет встретил на плато, куда обычный человек не смог бы подняться, я же залез без сложностей. Естественной пещеры не нашёл, но обнаружил гигантский камень, и выскреб под ним щель со входом, обращённым на север. Здесь меня никто не сможет обнаружить! Вдобавок, залезая, я прикрывал вход ещё одним камнем. Даже если здесь чудом окажутся люди, останусь незамеченным.

В этом месте я и провёл первые месяцы после обращения. Жизнь текла просто и однообразно. С вечера я выбирался из своего тайника и сначала гулял, наслаждаясь безграничной свободой и бескрайними просторами. Тому, кто не знал рабства, трудно понять прелести такого существования. Я не хотел даже видеть людей. Лишь муки голода заставляли спускаться с прекрасных гор вниз – на поиски человеческой крови.

Надо сказать, что я пробовал избавиться от этой тяжёлой для меня зависимости, и начал было охотиться на животных, но скоро отказался от этого. Кровь их давала силы, но оставляла странную неудовлетворённость. Постепенно все чувства словно притупились. Часами я просиживал на своём камне, глядя на горы и звёзды. Радость свободы погасла, прекрасные виды больше не радовали душу, желание двигаться исчезло, и мною овладела апатия. Зачем такое бесцветное существование? Возможно, я так бы и угас возле своего логова, но случайность вернула к жизни. Когда голод всё же погнал на охоту, я натолкнулся на людей. Группа воинов остановилась на ночёвку. Лишь один стражник охранял сон спящих, на него я и нацелился.

Человек скучал, мысли его текли лениво и прерывисто. Пока я наблюдал, в радостном предвкушении, изнемогая от нетерпения, он подумал о том, что дрова в костёр подбрасывать ещё рано, оценил погоду, мельком подумал о каком-то пари. Я старался не вслушиваться – обдумывал, как напасть, чтобы не разбудить всех. Стражник сидел немного в стороне от других на открытом месте. Хоть оглядывался он не слишком часто, я боялся, что не успею преодолеть это расстояние. Дело осложнялось тем, что я плохо представлял, как он видит в темноте. Ясно, что хуже меня, но насколько?

Наконец, я решился. Терпеливо дождался, пока он осмотрится, и сразу после этого направился к караульному. Решил, что лучше не ползти, а идти: это получится тише и быстрей, а, главное, сохранит в приличном виде тунику. Не хотелось бы испортить одежду, не имея возможности восполнить запас.

Я полагал, что сумею приблизиться неслышно и закрыть стражнику рот, а уж моей силы хватит, чтобы не дать ему вырваться и прошуметь. Шёл, глядя не столько на человека, сколько под ноги и лишь на расстоянии нескольких шагов не удержался и перевёл взгляд на предполагаемую жертву. Почти сразу же под ногой хрустнула веточка – откуда только взялась на открытом месте! – и караульный начал поворачиваться на звук. Надо броситься на него – я мог бы успеть, но старые привычки оказались сильнее. Меня парализовало ужасом. Как страстно я желал стать невидимым! Меня нет на этом месте, нет!

Стражник посмотрел прямо на меня, обвёл настороженным взглядом луг и снова отвернулся. Я ещё несколько мгновений стоял, потрясённый, затем поднял руку к лицу, взглянул вниз, на ноги. Со мной оказалось всё в порядке, во всяком случае, сам я себя видел. Ладно, потом разберусь! Я в один прыжок добрался до стражника и, обхватив, впился в его шею.

О, это невозможно было даже сравнить с тем, что было раньше! Я и выпил-то немного, но когда закончил, мир вновь играл запахами и красками, звенел и шептал звуками. Стражник бился и извивался, и я думал, что придётся убить его, чтобы не разбудил других, но тело в моих руках обмякло, мысли человека прервались – он потерял сознание. Я остановил кровь, осторожно положил человека на землю и удалился незамеченным. Это был хороший урок – после этого случая на животных я почти не охотился. Правда, путь до ближайшего поселения не близок, но тем лучше: даже если кому-то придёт в голову меня искать, отдалённое логово сразу обнаружить не смогут, а я успею заметить что ко мне подбираются.

В своих еженощных прогулках я присмотрел две пещеры, которые могли служить запасными укрытиями, на случай опасности. Первая была с узким лазом, скрытым кустами, и оказалась намного удобнее моей норы, но перебираться туда на постоянное местожительство я не захотел: слишком далеко от людей. Ещё одну пещеру я нашёл совсем рядом со своей норой, но счёл её не совсем надёжной. Место труднодоступное, но тёмное отверстие входа заметно издалека и может возбудить в людях опасное для меня любопытство.

Оказалось, что вполне достаточно выходить на охоту раз в несколько дней, и я старался делать эти промежутки как можно длиннее: еда мне внушала отвращение. Не сам процесс. Как легко догадаться, ничего хорошего люди обо мне не думали, и понимать это было неприятно. Даже не хочется вспоминать, чего я наслушался! При этом большинство ещё и пыталось отбиваться. Как-то раз, когда я слишком увлёкся трапезой, мне всадили нож в живот.Сам виноват: потерял бдительность, не ожидая встретить вооружённый отпор от молодой изящной женщины. В другой раз обжёг щёку о серебряную цепь на шее своей жертвы. Жгло ужасно, и заживало лицо долго. Удивительно, что другие ранения проходили быстро и бесследно, а после серебра остался шрам. Я рассмотрел его в зеркале и решил не трогать. В жизни и так слишком много боли, не стоит добавлять её себе. Было б ради чего!

Не прошло и полугода, как я заскучал. Никогда не любил пустую болтовню, а сейчас был бы рад перекинуться с кем-нибудь хоть парой фраз. Иногда желание поговорить становилось таким сильным, что я начинал всерьёз обдумывать идею перебраться к ближайшему городу, но страх быть обнаруженным во время дневного сна удерживал меня до поры от такого необдуманного поступка. К тому же мысли людей мешали, сливаясь в голове в неумолчный гул. Я старался не вслушиваться, но всё равно раздражался.

Поэтому я обрадовался, когда, возвращаясь к себе, издали заметил фигуру человека. Он сидел спиной ко мне на камне, который служил крышей моего убежища, и я ускорил шаг: поговорю хоть о чём-нибудь, а потом придумаю, как избавиться от гостя. На худой конец сегодня переночую в другом месте.

Странно, мне казалось, что когда покидал эту скалу вечером, в окрестностях не было ни души. Удивительно, как человек смог забраться сюда, да ещё и в темноте!

Я сосредоточился, пытаясь поймать хоть одну его мысль и вдруг… Запах… Я всегда узнаю его. О чём я думал? Конечно, для людей такой подъём в темноте невозможен!

Приблизившись, я остановился перед мастером и поднял руку в приветственном салюте.

Он жестом пригласил присаживаться рядом:

– Хотел узнать, как справляешься, – сказал он с таким видом, будто продолжал только что прерванную беседу. – Только еле нашёл. Зачем забрался так далеко?

– Счёл, что здесь безопаснее. Люди, на которых кормлюсь, могут днём разыскать, где прячусь, а я буду спать и не сумею себя защитить.

– Ты их не убиваешь?

Я растерялся, услышав удивление в его голосе:

– А надо?

– Нет, не обязательно, но… – он замешкался, – неужели не хочется?

Я нахмурился, перебирая воспоминания, припоминая оттенки своих чувств:

– Нет, а должно?

– Ну-ка, давай подробнее!

Я рассказал о своих охотах, подивившись тому, что помню их в подробностях. Моя человеческая память не была такой совершенной.

– Удивительно, – мастер покачал головой, словно сомневался в моих словах. – Жажда крови часто пьянит, заставляя терзать и уничтожать источник пищи. Возможно так получилось оттого, что ты долго кормился на зверье. Странные предпочтения. Я слышал об одном таком случае, но тот парень в конце концов умер: просто перестал охотиться и высох, так виноград превращается в изюм.

Я сразу вспомнил, каким безразличным и никчемным чувствовал себя в то время, когда избегал людей, но не сознался в этом. Оказывается, я, сам того не подозревая, был близок к смерти!

Молчать было неловко.

– Мне не нравится слушать их мысли, – неохотно сказал я.

– Что? – мастер вскочил. – Ты понимаешь, что они думают?

Я недоуменно смотрел на него:

– Разве у остальных не так? Мне казалось, что это обычное явление для… моего нового состояния.

– Бедняга! – он смотрел с жалостью, от которой мне стало не по себе. – Значит, тебе не дано управлять людьми.

– Управлять? – тут я тоже встал. – Как?

– Те, кому не мешают человеческие мысли, могут играть с человеческим сознанием, – пояснил мастер снисходительно. – Многое можно сделать. Например, стереть память о твоей кормёжке, подменить ощущения, так что человек даже не поймёт, что его пьют, или не увидит тебя, даже глядя в упор.

Ах, вот что это было! Я сразу вспомнил, как остался незамеченным, стоя перед караульным, но не стал говорить мастеру о своём успехе. Зачем? Вдруг это случайность.

– Как? – жадно спросил я, заглядывая ему в глаза. – Как это делать?

Он только махнул рукой:

– Можно даже полностью отключить сознание человека и управлять его телом, как куклой. Тебе не дано. Так вот почему не живёшь с людьми! Они слишком легко могут тебя узнать. А я-то удивился, что залез в такую глушь! В поселении о тебе говорят, я мог бы сразу сообразить, в чём дело.

Я подумал, что мастер, видно, легко сумел найти меня по запаху, и встревожился:

– Так меня могут обнаружить? Пусть человеческое обоняние несовершенно, но ведь люди могут пустить по следу собак?

Он рассмеялся:

– Ты столько охотился на животных, и так и не понял, что они нас панически боятся? Ни одна собака не пойдёт по такому следу!

– Это хорошо, – с облегчением выдохнул я.

– Не всегда. Приходится держаться подальше от животных. Их странное поведение может привлечь внимание, выдать. Это создаёт немало трудностей.

Я кивнул. Всё же хорошо, что я выбрал себе такой образ жизни. Мастер словно прочитал мои мысли и возразил:

– Ты устроился плохо, опасно. Мы не любим друг друга. Никому не нужны соперники. Если кто-то набредёт на твоё логово, почти наверняка уничтожит.

– Но… как? – растерялся я. – Разве не все спят днём?

– Только молодняк, вроде тебя. Лет через десять будешь просыпаться задолго до заката, к этому времени уже получится и обращать, только не увлекайся: лишние рты ни к чему. А потом и весь день переходить сможешь в случае необходимости.

– Это замечательно, – сказал я без особого энтузиазма. – Хотя уже сомневаюсь, что у меня эти десять лет будут. Наша вечность получается… ненадёжная какая-то.

Он скривил в улыбке бледные губы:

– Нельзя всё понимать буквально. Мы действительно можем жить долго, много больше людей. Двести лет, триста… Я слышал, что кое-кто и до пятисот дотягивал. И, что важно, немощь тела нам не грозит. Умирают те, кто устал жить. Это справедливо: при старении души смерть – избавление.

– Это справедливо, – эхом отозвался я. Неповоротливый язык с трудом шевелился во рту, веки отяжелели, на плечи словно наваливался непомерный груз.

– Эк тебя разморило, – рассмеялся мастер. – Иди спать. Да и я, пожалуй, пристроюсь рядом.

Небо и в самом деле уже посветлело, а над чёрными горами сияло жёлтой полосой. Я, увлечённый беседой, и не заметил, как подступил рассвет. С трудом заполз глубже в свою нору, оставляя пространство для второго тела. Мастер проскользнул за мной, ловко, будто привычно, задвинул камень. Я заснул, ещё до того, как он заткнул тряпкой щель, а проснулся в одиночестве, когда землю уже окутывал уютный сумрак.

Мне было грустно и одиноко. Я так надеялся, что он останется со мной хоть на несколько дней! Наша беседа была настолько короткой! Мне этого было мало. Я снова и снова перебирал в памяти наш разговор, обдумывая недоступные мне способности.

Но так ли они недоступны? Ведь получилось хоть что-то, может выйдет и всё остальное. Хорошо, что теперь я знаю, к чему надо стремиться! Надо больше работать над этим, и всё получится. Тогда я найду мастера, продемонстрирую свои умения, и он будет гордиться мной.

Несколько дней я провёл в своём прежнем логове, надеясь, что он вернётся, но напрасно. Тем не менее, я не мог смириться с мыслью, что он ушёл навсегда. В сердце жила надежда. Он пришёл один раз, чтобы посмотреть на меня, я ему интересен, значит, придёт и второй раз! Забегая вперёд, скажу, что надежда моя не оправдалась, больше я никогда не видел своего мастера, а имя его так и осталось неизвестным.

Мне казалось, что опасность, исходящая от соплеменников, преувеличена, тем более, что сталкиваться с ними до сих пор не приходилось, но тем глубже осознавалось одиночество. То, что раньше казалось мелким и досадным неудобством, после разговора с мастером стало ноющей раной. Я нуждался в собеседнике.

Досадно, что мастер даже не рассматривал меня в этой роли. Возможно, будет выходом создание собственного птенца, но возможность обращать приобретается с возрастом, а в общении я нуждался сейчас. Поэтому, сколько мог, попытался изменить свой образ жизни. В посёлке, где любое незнакомое лицо, тем более такое, как моё, привлечёт внимание и вызовет неудержимые сплетни, я показываться не хотел, но почему бы не перебраться поближе к крупному городу?

Я долго размышлял о возможных опасностях. Сумею ли всё предусмотреть? Но что толку гадать о том, что можно узнать лишь на деле? Спешить некуда, безопасность куда важнее. Буду двигаться не торопясь, а если не удастся найти новое безопасное место остановки до полуночи, вернусь на прежнее.

Расстояние не являлось ощутимой преградой, напротив, интересно увидеть новые места: хоть какое-то развлечение. Неуверенность первых дней рассеялась, пришла готовность расширять опыт. И я отправился в Рим.

Глава 5

Первый переход был не слишком велик: я передневал в своей запасной пещере, что не раз делал и раньше. Вокруг всё было знакомым и безопасным, но, проснувшись на закате, я устремился в неизвестность. К радостному ожиданию открытий примешивалась лёгкая тревога: не доводилось заходить в эту сторону настолько далеко. Я планировал первую половину ночи двигаться быстро, ни на что не отвлекаясь, но скоро аппетитный запах крови заставил отклониться от намеченного маршрута. По мере того, как я приближался, он всё усиливался. Появились и мерзкие оттенки гниения, но и они не могли полностью забить влекущий аромат. Наконец, я нашёл его источник. Раненый укрылся в густом кустарнике и тихо стонал, но когда я начал продираться к нему, ломая ветви, он затих. Лежал он, свернувшись клубком, прижав к животу окровавленные руки. Короткие волосы не скрывали лицо: губы страдальчески сжаты, веки плотно сомкнуты.

Мы же знакомы!

Этот юноша, который пас коз, бежал со всеми, оставив меня на смерть, но он всегда был добр ко мне, а иногда, проходя мимо, даже совал кусок козьего сыра. Обычно же мне доставались лишь объедки.

Я сглотнул горькую слюну и, раздираемый противоречивыми чувствами, неуверенно позвал:

– Квинтипор?

Ресницы дрогнули, тёмные глаза всмотрелись в меня.

– Филоник? Ты? Не вижу… – голос звучал еле слышно.

Ночь, безлунная, тёмная, скрывала от него мой облик, проявляя лишь чёрный силуэт на фоне неба, а я не только разбирал черты лица, но и хорошо видел, как набрякла от крови его туника.

– М-м-м… Наверное нет, – с сомнением ответил я, лишь сейчас сообразив, что так и не выбрал себе новое имя. – Филоник был человек, а я теперь стрикс.

Он не удивился и не испугался. Слишком мало сил осталось в некогда сильном теле.

– Хорошо, – прошептал он, вновь закрывая глаза, – значит, прекратишь мои мучения.

Я растерянно кивнул. Да, оборвать эту жизнь, и так висевшую на волоске, несложно. Но как не хотелось этого делать! Наверняка без моего вмешательства Квинтипор умрёт и сам, но стоит попробовать его обратить. Правда мастер сказал, что это невозможно, но ведь и в моём обращении он сомневался, а получилось же! Я припомнил скудную инструкцию и пожалел, что не спросил в подробностях. Рискну. Мне так нужен товарищ!

Ветхая туника, пропитанная кровью, буквально расползалась под пальцами, колотая рана всё ещё слабо кровоточила. Я разрезал себе ладонь и начал втирать в рану свою кровь. Тело под моей рукой сжалось, пытаясь уйти от болезненного прикосновения, выгнулось и обмякло: потерял сознание. Когда моя ладонь зажила, я осмотрел Квинтипора. Рана запеклась, кровь больше не сочилась. Для обращения он должен умереть, но я решил, что убивать не буду: если суждено, смерть сама возьмёт его. Подняв на руки бесчувственное тело, я вынес его из кустарника, но понял за эти несколько шагов, что не смогу укротить голод, положил находку наземь и бегом бросился вперёд, на поиски добычи – всё равно какой.

Мне повезло. Через несколько стадий я почуял косулю, догнал её и, насытился. Пусть это не лучшая еда, пока сойдёт и такая. На обратном пути свернул к ручью, прополоскал рот от шерсти, потом сообразил, что не надо было бросать тушу, и вернулся, отрезал кусок. Может, раненый обратится или просто умрёт, но если выживет, его придётся кормить.

На этом моё везение не окончилось. Я нашёл место для днёвки. Это был длинный узкий проход между вертикальной каменной стеной и гигантским обломком, привалившимся к ней. Сначала проход немного расширялся, но дальше вновь сужался, и стены сверху смыкались, образуя что-то вроде пещеры.

Квинтипор по-прежнему был без сознания, но мне показалось, что выглядит намного лучше. Я подумал, что не рискну разжигать костёр там, где решу задневать, и решил приготовить мясо заранее – прямо на месте. Если огонь и привлечёт кого-нибудь, успею уйти и унести Квинтипора. Надо только решить куда. Щель, которую я нашёл, была заметна и находилась слишком близко, но возвращаться к месту прежней днёвки было слишком далеко – не для меня, но для раненого. Длинный переход ему повредит.

Я разделил мясо на куски поменьше, обмазал их глиной, зарыл в землю и развёл сверху костёр. Пока он горел, в нетерпении кружил неподалёку, то подбрасывая ветки в огонь, то проверяя раненого. Он так и не пришёл в себя. Когда по моим расчётам мясо пропеклось, я увязал его в узел, поднял человека, насколько мог аккуратно, и понёс в ближнюю пещеру. Вход шириной почти в три локтя я завалил на день камнями, оставалась лишь узкая щель сверху, через которую должен был проникать свет.

Я устроил Квинтипора в самом конце, куда точно не должен был попасть ни один солнечный луч. К утру его обморок перешёл в спокойный сон, а рана затянулась. Возможно, и впрямь выживет. Я на всякий случай припрятал нож, обнял теплое тело и заснул.

Пробудившись, я не почувствовал человека рядом, но сразу услышал ровное дыхание и отчётливый стук сердца – близко. Мысли читались так ясно, что мне стало жаль парня, который готовился к ужасной голодной смерти, запертый в каменном мешке с моим безжизненным телом. Приподнялся на локте: он в отчаянии сидел у выхода, привалившись спиной к камню, лицо и поза выражали полную покорность судьбе.

– Квинтипор? – позвал я, направляясь к нему.

Он вскочил, уставившись на меня:

– Поверить не могу! Ты был совсем как мёртвый: бледный, неподвижный, холодный. Филоник, ты ли это? Где клеймо, хромота?

– Не называй меня так, – сказал я. – Это имя мне отвратительно. Филоник умер. Я – Гай.

Человек выглядел совершенно здоровым, и я подивился воздействию своей крови. Оказывается я в силах не только убить, но и возродить к жизни! Осознание почти божественного могущества привело в смятение. Кто я такой и сумею ли достойно распорядиться таким даром?

Бедняге Квинтипору наверняка жутко находиться рядом со мной в тесном закрытом пространстве, его должно успокоить само существование выхода. Я, стараясь не делать резких движений, чтобы не перепугать человека ещё больше, подошёл к нему и отбросил камень, закрываюший вход.

Как я ошибался, полагая, что моя новая сущность испугает Квинтипора!Он упал передо мной на колени и начал благодарить за спасение жизни, моля не оставлять его, принося клятвы в вечной преданности. А я-то полагал, что придётся уговаривать составить мне компанию! Он готов был стать мне рабом, но я решил, что именно моему новому товарищу придётся общаться с окружающими, представляя нас обоих, и лучше ему считаться свободным. Доверять человеку полностью я не мог и решил не говорить, что понимаю мысли. Зачем? Это только увеличит пропасть между нами, а так я узнаю, насколько он откровенен со мной, смогу контролировать его, и пойму, если он вдруг станет источником опасности.

– Хорошо! – сказал я. – Позволю тебе идти со мной. У каждого из нас свои сложности, а вместе справляться легче. Купим домик, и будем жить, как товарищи-вольноотпущенники. Будешь зваться просто Квинт, а меня зови Гаем.

Собираясь в путь, обнаружил, что приготовленное мясо так и осталось нетронутым: расстроенный Квинт его не заметил. Я позвал его:

– Поешь. Нам предстоит дальний путь.

Он накинулся на еду, будто не ел несколько дней. Наверное, это естественно для человека, идущего на поправку, а Квинт к тому же потерял много крови. Но смотреть на то, как он вгрызается в мясо, было настолько отвратительно, что я почувствовал дурноту, отошёл на ветер, чтобы не чуять мерзкий запах человеческой пищи, и отвернулся. Удивительно, но он полностью съел кусок, которого по моим расчётам должно было хватить на несколько раз. Лишь раз, оторвавшись от еды, он спросил:

– Гай, а ты не голоден?

– Мне не подходит человеческая пища, – равнодушно отозвался я, не оборачиваясь, – и я не хочу есть.

Это было правдой. Чувство голода полностью уходило лишь ненадолго после насыщения, а в присутствии людей всегда обострялось, но я уже привык к нему, приспособился, как к неприятному, но верному спутнику и отличал от того, настоящего, который горчил во рту, сжигал внутренности и требовал немедленного насыщения.

Квинт не решался задавать вопросы, но напряжённо изучал меня, пытаясь понять, насколько опасен я могу быть. Подумал, что, возможно, стоит от меня сбежать, но решил, что это успеется, надо сначала присмотреться. Здравая мысль. Надеюсь, он оценит выгоды сосуществования и решит остаться.

– Не стоит оставлять неясностей, – сказал я, обернувшись к нему. – Мне нужна человеческая кровь, но я не убиваю тех, кем кормлюсь, хотя иногда сильно ослабляю. Тебя не трону, обещаю: не хочу причинять боль.

Квинт кивнул и поднялся:

– Я поел. Мы можем идти.

Компания человека сильно усложнила переход. Приходилось искать дорогу, доступную для него, замедлить скорость движения. Зато я обнаружил, что при обычной человеческой нагрузке, могу обходиться без еды много дольше. Неизвестно почему вначале на нас напало ребяческое веселье. Квинт с торжеством первооткрывателя обнаруживал всё новые и новые мои отличия от человека – и они приводили его в восхищение и восторг.

– Послушай, – говорил он, – ты силён, быстр, и учился сражаться. С тобой не сравнится ни один воин, а для великого героя не важно происхождение. Подумай, ты ведь можешь стать императором или диктатором!

На первый взгляд такая возможность показалась мне не только желанной, но и достижимой, но почти сразу передо мной встали все недостатки моего состояния. Ведь днём я совершенно беспомощен и вынужден буду довериться людям, а у правителя столько недоброжелателей! Да и смогу ли править, когда почти всю жизнь лишь исполнял приказы?

– Нет, – отвечал я новому товарищу, – мы рождены свободными, и нынешняя свобода принадлежит нам по праву, но дворцы не для нас: мы не обучены ни манерам, ни наукам. Надо найти себе дело, дающее небольшую прибыль и стать обычными и незаметными. Пусть волей богов я стал стриксом, но, несмотря на все свои странности, чувствую себя вполне живым и хочу жить жизнью обычного человека.

Мы сошлись во мнении, что нужно снять или купить дом (я полагал, что в отдельном строении мне будет безопасней) и взяться за какое-то ремесло, но, не имея никаких специальных навыков, не могли выбрать, чем будем заниматься. Квинт разбирался в гончарном деле, но мне казалось, что это слишком неприбыльно, да я и не имел склонности к этому занятию. Более того, мы оба не могли ни прочесть написанного, ни делать сложные вычисления.

Я взял деньги, какие нашёл, на вилле, забирал кошели и у тех, кто служил мне пищей, но не мог даже узнать, сколько монет у меня было. Прикосновение к серебру жгло как огнём и оставляло болезненные долго не заживающие раны. Лишь Квинт смог отделить динарии от сестерциев и пересчитать наше богатство. Пока он по-человечески медленно перебирал монеты, я изнывал от нетерпения, и только когда деньги были сначала разделены на две кучки, а потом убраны в мешки, а сам человек с ошарашенным видом уставился в темноту, я спросил:

– Сколько? На домик хватит?

– Больше тысячи динариев, – потрясённо сказал Квинт. – Сестерции я не трогал. Тут и золотые монеты есть, только я не знаю, как их считать. Можем купить не только домик, но и нескольких рабов!

– Мы не годимся для торговли, – возразил я, – а наниматься не хотелось бы. С такими деньгами можно было бы и не работать, но мне кажется, что любой, кто с нами поговорит, сразу поймёт, кто мы, по нашей необразованности, – осенённый внезапной идеей, я замолк и затем неуверенно добавил: – Можно нанять учителя. Или лучше купить – меньше шансов, что раб кому-то разболтает о моих особенностях, даже если заметит.

– Зачем? – удивился он. – Критика, риторика, геометрия – это ерунда, которой богатые занимаются, не зная чем занять своё время.

Я не счёл нужным объяснять ему смысл ученья. Возможно, он был прав – для себя. Зачем учиться взрослому человеку, когда половина жизненного пути уже за плечами? Я же, надеясь жить много дольше, чем отпущено людям, не хотел оставаться невежественным.

– Мы и сейчас не бедны, а можем стать богаты, если я овладею теми умениями, которыми должен. Мастер говорил, что мы можем подчинять человеческое сознание. Если смогу кормиться так, чтобы меня не запоминали, то никто не сможет потом опознать, да и сумею сделать так, что люди сами будут отдавать свои кошельки.

– Как это сделать? – Квинт сразу поверил и глядел с надеждой. Пришлось сознаться:

– Не знаю. Но я могу потренироваться – на тебе.

Он ничем не показал своего испуга, но я сразу почуял манящий аромат страха и, ускорив шаг, вышел из полосы запаха и пошёл с наветренной стороны. Не откладывая исполнения замысла, сразу попробовал отдавать мысленные приказания Квинту, но он их явно не слышал. Что-то я делал не так…

Мастер сказал, что умение читать мысли мешает управлению, и я заставил себя отрешиться от слов Квинта, непрошено звучавших в голове. Они, обрывочные и часто бессвязные, только мешали сосредоточиться. Я уже понял, что слышу далеко не всё, что люди думают, и это часто лишь отвлекает от других проявлений их намерений.

Получилось далеко не сразу, но когда я внезапно понял, что чувствую присутствие человека, то был потрясён. Не звуки сердцебиения или движения, не запах, а что-то ещё – неопределяемое словами, но от этого не менее отчётливое. Я остановился, и Квинт тоже стал, надеясь, что это привал. Опять слушаю! Досадливо морщась, я мысленно приказал ему приблизиться – и он подчинился.

В восторге, я схватил его за руку:

– Почему ты подошёл?

– Ты же сам сказал! – он глядел с недоумением.

– Как сказал?

– Ну… обыкновенно. Позвал.

Довольный первым успехом, я мысленно приказал Квинту сесть на землю. Не подействовало. Он стоял, недоуменно глядя на меня, да я и сам почти сразу понял, что вновьпытаюсь читать его сознание, а едва нащупанный контакт другого рода уже утерян.

– Хорошо, – я не стал ничего ему объяснять. – Мы сейчас передохнём, а потом найдём место, где останемся на несколько дней – пока я не смогу полностью освоиться со своими способностями.

Довольный Квинт сразу лёг и прикрыл глаза, а я вскинул голову к небу, любуясь россыпью мерцающих звёзд на темном куполе ночи. Меня переполняла радость. Мастер ошибался: я сумею управлять людьми. Сделаю всё, чтобы достичь совершенства!

Квинт не мог понять, почему я прервал путь, считая, что тренироваться можно и в походе, но был рад тому, что гонка по ночным дорогам, которые казались ему куда более ухабистыми, чем дневные, приостановлена. Мы проводили вечер в долгих разговорах, которые сблизили нас, затем он ложился спать, а я отправлялся на охоту. Я перенёс нашу стоянку в сторону от первоначального маршрута – дальше от людей, чтобы нас никто не потревожил. Кормить Квинта было просто. Для поиска животных не приходилось ходить далеко, но искать пищу для себя стало труднее. Слишком далеко до селений и дорог. С другой стороны, хорошо, что Квинт не видит мою охоту на людей. Вряд ли я сумею бесконечно скрывать свою еду от глаз Квинта, но пока не хотелось его пугать. За время совместного похода он привыкнет ко мне, а потом, когда увидит процесс насыщения, будет воспринимать его проще и без страха. По крайней меря я надеялся на это.

Под утро я возвращался к нашему маленькому лагерю, будил человека и устраивался на дневной сон сам. Он про себя недоумевал, но не сразу решился спросить меня. Лишь спустя неделю он не выдержал:

– Гай, что ты задумал? Зачем мы торчим в этом богами забытом месте?

Я рассмеялся:

– Ты на самом деле ничего не заметил? А я ведь учусь, учусь каждый день! И достиг уже немалых успехов.

«Врёт», – решил он, но вслух сказал:

– Значит, мы можем больше не задерживаться? И когда тронемся в путь?

Я не стал его разубеждать. Зачем? Чем больше я в его глазах похожу на человека, тем лучше.

Сама жизнь заставила меня показать своё умение. В темноте Квинт не заметил камня на дороге и споткнулся. Я не обратил внимания на шум, но сразу учуял аппетитный запах, сглотнул набежавшую слюну, обернулся и спросил:

– Что там у тебя?

Квинт не ответил, но я и сам увидел, окровавленную ногу и сморщенное от боли лицо. Не успев обдумать действия, я убрал боль, прокусил свой палец и прижал к ране. Он даже не осознал, что разбился в кровь и не понял, чем именно я помог ему. Когда я отпустил его ногу, он неуверенно пошевелил пальцами и удивлённо пробормотал:

– Твои руки целительны. Сам Эскулап покровительствует тебе.

И я вновь не стал его разубеждать. Квинт восхищался мною, был благодарен, настолько, что его не пугали теперь никакие проявления моей сущности. От него я узнал, что во время дневного сна выгляжу совсем как покойник: бледный, холодный, бездыханный. Но теперь это стало привычным и больше не внушало ему страха или отвращения.

Мы старались не разжигать костров в тёмное время, чтобы не привлечь к себе внимания. Зная, что мне неприятен запах мяса, человек готовил себе днём, пока я спал, но, видимо, был неосторожен. Группа воинов, рыскавшая по округе в поисках беглых рабов, заметила дым. Хорошо, что они добрались до нас уже после заката, когда я проснулся. Мы готовились пуститься в путь, когда я услышал тихие разговоры вдалеке. Возможно, стоило избежать конфликта. Я мог, взвалив Квинта на плечо, умчаться прочь так, что люди не смогли бы нас догнать, но сознавать, что кто-то будет идти по следу, разыскивая именно нас, не хотелось.

Квинт заметил, что я настороженно замер, подошёл и коснулся моего плеча с вопросительным видом.

– Люди, – кратко сообщил я, понизив голос.

– Это враги?

Приняв решение, я ухмыльнулся:

– Это еда. Я голоден. Залезь пока на дерево, чтобы случайно не попасться им на глаза.