Гай Юлий и принцесса

Глава 1. Стасенька

Часть 1

Повезёт в любви?..

1

В коридоре послышались шаги, кто-то кому-то сказал мимоходом:

— Что это ты тут развратом занимаешься?

В ответ радостно хихикнули, хлопнула дверь, и снова всё стихло.

Стасенька хотела было подремать ещё немного, но тут рядом с ней заворочался Лепилов. Он продрал свои голубые, обманчиво наивные глаза, приподнял встрёпанную голову и, решив, что все мирно спят, алчно потянул на себя одеяло.

— Сэнди, ну ты молодец! — ехидно похвалила его Стасень­ка. — Лорка сейчас проснётся, начнёт митинговать: ах, какой ужас, меня, значит, все видели в рубашке...

— Ну и что? — Лепилов снова поднял голову и недоумённо покосился на сладко спящую Лору, сплошь покрытую рюшечками и оборочками. — Если бы без — другое дело...

— Ну и ничего! — подумав, возмутилась Стасенька. — Это вы тут все наха­лы, а мы с Каялиной скромные… Встань сейчас же и накрой нас!

— Да как я встану-то, когда я в самой середине? — удивился её бестол­ковости Лепилов.

— А я что, не скромный, что ли? — с усмешкой поинтересовался про­будившийся Рожнов.

Стасенька с Лепиловым, не сговариваясь, саркастически засмеялись, чем, наконец-то, разбудили Каялину и Вайнберга.

— Это что такое? — возмущённо продекларировала Лора. — В каком я виде?! — Она сдёрнула одеяло с Сэнди и со Стасеньки заодно и решительно в него завернулась. — Мало того, что их тут приютили, они ещё с законных хозя­ев, можно сказать, сдирают последнее! Чтобы я ещё хоть раз...

— Ага, — тут же поддержала её Стасенька. — Нашли себе бесплатный приют!

— Девочки, да чем же нам расплачиваться-то? Натурой разве! — усмехнулся «скромный» Рожнов и ткнул в бок Вайнберга. — А, Ген? Твоё мнение?

— Доброе утро, — сказал Генрих, часто моргая со сна, чем вызвал новый при­ступ веселья.

Встали. Наскоро попили чаю. Застилать кровать — точнее, две сдви­нутые кровати, — времени не осталось. Лестница — шестнадцать пролетов вниз, рысью — мимо вахтёра: Рожнов и Вайнберг, по обыкновению, одновременно заинтере­совались индустриальным пейзажем за окном, потому что ночевали в общежитии нелегально.

Во время короткого марш-броска до института Рожнов со Стасенькой держались за руки, Лепилов не переставая язвил по этому поводу, а Лора пыталась его утихомирить. В вестибюле Вадим несколько быстрее, чем того требовала галантность, вы­тряхнул Стасеньку из шубы и заорал на молоденькую гардеробщицу Катю:

— Катрин! Время — деньги!

Катя недовольно оторвалась от вполне научной беседы с Вайнбергом и выдала им номерки. Рожнов по-хозяйски сунул их в карман и бросил на ходу Стасеньке:

— Жди, сходим куда-нибудь!

— Куда бы это? — кокетливо улыбнулась она.

— В кино, в пельменную, в кафе? — приостановившись, развернул перспективы Рожнов.

И растворился в рассыпающейся по аудиториям толпе. Стасенька даже вслед ему толком поглядеть не успела.

Стасенька любила Рожнова. Он ей подходил во всех отношениях: красивый, высокий, спортивный, роскошные чёрные кудри и к тому же синие глаза — как раз в её вкусе.

В прошлом году, когда она ещё только молча вздыхала по Рожнову, изредка встречая его в институте, сидели они как-то тесной компани­ей в их с Каялиной 814-й. Играли в карты, а по радио передавали «Снегурочку», и Мизгирь там как раз распространялся насчёт своих амурных дел: «...за ласки золото бросал!»

Стасенька, как обычно, выступала в своей крайне не­посредственной манере:

— Эх! Вот если бы мне за ласки золото бросали! Я бы ух какая вся из себя ласковая была!

Это заявление вызвало бурное оживление среди мужской части компании.

Мизгирь тем временем развивал и конкретизировал свою идею, пред­лагая Снегурочке бесценный жемчуг: «Ценой ему — любовь твоя! Сменя­емся?»

— Ты бы сменялась? — поинтересовался у Стасеньки Лепи­лов.

— Конечно, сменялась бы! Он ведь ничего из себя был, Берендей-то этот... Что? Мизгирь? Ну, Мизгирь, какая разница. Кудрявый весь из себя... Обязательно бы сменялась! И приятно, опять же, и полезно! И выгодно! — подробно объяснила Стасенька.

— Тебе, значит, такие, как Мизгирь, нравятся? — с интересом спросил Лепилов.

— Ну, скорее, как Вадик Рожнов, — ехидно уточнила первая институтская красавица Рая Ляшенко по кличке Раймонда.

До этого она дошла своим умом, руководствуясь лишь Стасенькиными неоднократными излияниями на тему: «Какие мальчики мне нравятся».

— Ну и что? — по простоте душевной подтвердила Стасенька. — Я и не отрицаю!

Все радостно засмеялись, а Лепилов деловым тоном спросил:

— А тебе, Лорка, какие нравятся?

— Мне — умные, — не отрываясь от очередной книжки, хмыкнула Лора.

— Блин, тут тоже без шансов, — заржал Лепилов.

Раймонда прищурила синие глазищи и сказала мечтательно:

— А вот мне нравится Джонни Депп!

— И мне! — обрадовалась Стасенька.

— Кого любишь больше: Рожнова или Джонни Деппа? — не отставал Лепилов. — Отвечай не задумываясь!

— Рожнова, — честно призналась Стасенька.

— А-а-а! — вскричал Лепилов торжествующе.

Стасенька начала аргументировать свой выбор:

— Ну и зачем мне любить какого-то там Джонни Деппа, который неизвестно где? А Рожнов — вон рядом по коридорам ходит...

— А если б оба рядом ходили, тогда кого?! — решил добить её Лепилов.

— Рожнова, Рожнова, — вразумительно повторила Стасенька, и только тут до неё дошёл смысл их милой беседы.

После публичного заявления о своей любви к Рожнову деваться было некуда — нужно было от слов переходить к делу. Стасенька не обладала ни слишком богатой фантазией, ни излишней романтичностью, поэтому поразить сердце своего избранника решила не где-нибудь, а прямо в институтской столовой.

Точно рассчитав время и место, она подошла к его столу:

— Простите, здесь свободно?

Свободно было не только здесь, Рожнов это заметил и оценил:

— Да, пожалуйста... Разрешите...

Он галантно помог Стасеньке составить тарелки и отнёс к стойке её поднос. Вернувшись, стал не торопясь хлебать суп и выразительно смотреть. Потом ска­зал с загадочной улыбкой:

— Вы домой на праздники не летали, а я летал! Мне каждый месяц места бронируют. Хотите, вам забронирую?

— К вам? — мило пошутила Стасенька.

— Могу и к вам, — ответил он несколько озадаченно.

— Спасибо, — с самой очаровательной из своих отработанных улыбок по­благодарила она и мысленно добавила: «...и на том».

Дальше всё пошло обычным путём:

— Между прочим, меня зовут Вадим.

Как будто Стасенька этого не знала! Как будто не его «заветными вензелями» расписала она целый лист в тетради по французскому!

— А меня зовут Станислава...

— О! Вы, случайно, не полька?

— Случайно, нет, а что?

— Да нет, ничего. Просто вспомнилось: «Нет на свете царицы краше польской девицы»!

По всем признакам, упомянутой Лепиловым Аннет к тому времени уже была дана отставка.

В тот же вечер в разгар обычного веселья в 814-ю постучали, и на пороге появился Вадим Рожнов, собственной персоной.

— Привет честной компании! Здравствуй, Стасенька! Мы к тебе в гости — не прогонишь?

Был он не один — для храбрости прихватил с собой Вайнберга. Стасенька тогда Генриха совсем не знала и, небрежно кивнув обоим, продолжила прерванный их вторжением разговор:

— Ну, военка — ладно, Киреев у нас мужик душевный, ему сдать можно, особенно если в мини нарядиться... История педагогики, конечно, ужас-ужас, но я уже начала писать шпоры. А вот что я точно не сдам, так это литературу... Господи, как я её ненавижу! Нет, так-то, конечно, можно бы сдать, но Софье — бесполезно...

— Почему же? — осторожно полюбопытствовал Генрих.

— А! Ты не знаешь, какой она зверь!

Тут Рожнов, с трудом сдерживая хохот, всё-таки сжалился и предупредил:

— Ты, Стасенька, поосторожнее тут насчёт Софьи Борисовны... Это, между прочим, её сын!

— До свиданья, — сказала обалдевшая Стасенька после минутной паузы и пошла было куда-то из собственной комнаты.

— Да не сын я, не сын! — отчаянно врал Генрих, загораживая ей дорогу. — Просто родственник… дальний!

— Всё равно… — хныкала Стасенька.

Потом она подумала немного и радостно сообщила Генриху:

— А я, между прочим, все книги по списку уже прочитала! Вот сейчас дочитываю! И вообще мне французская литература очень-очень нравится! Гобсек там... то есть нет, Бальзак! Тьфу, ну, в общем, этот, который кофе пил, как его...

С того самого вечера Стасенька мечтала уже не о любви Рожнова. А о свадьбе.

Глава 2. Лара

2

В собственную исключительность в большей или меньшей степени верят все или почти все. В своей Лора была убеждена абсолютно, причём с самого юного возраста.

Она и вправду в чём-то была не такая, как другие. Например, не любила сказок — даже в детстве. Нет, покупаемые для нее книжки с красивыми картинками пятилетняя Лора — тогда ещё Лара — читала: очень быстро и без удовольствия. На вопрос мамы или бабушки, понравилась ли новая сказка, говорила с сожалением: «Да нет, не очень». И в ответ на удивлённое: «Почему?» — «Да как-то всё в ней... не знаю, слишком просто!» Взрослые поначалу изумлялись, тревожились даже. Потом привыкли.

Лара была одарённым ребенком. В семь лет она прилично исполняла на фортепьяно несложные пьесы Чайковского, запросто обыгрывала в шахматы приходящего иногда в гости папу, инженера-конструктора первой категории, знала наизусть несколько страниц из «Евгения Онегина» — это произведение нравилось ей гораздо больше сказок, хотя и здесь не обходилось без критики.

Только вот на спортивном поприще успехи ей не светили: от физкультуры Лару отворотило решительно и бесповоротно ещё в начальной школе.

Она тогда простудилась и пропустила несколько уроков, на которых все остальные учились лазить по шведской стенке. А пришла как раз тогда, когда нужно было сдавать это упражнение уже на оценку.

Во-первых, лезть под потолок, а потом ещё обратно было довольно страшно само по себе. Во-вторых, сознание того, что выстроившиеся в шеренгу одноклассники не сводят с тебя любопытных глаз, уверенности не добавляло. И, наконец, дело осложнялось тем, что за это необходимо было, как всегда, получить только пятёрку.

Лара волновалась и схватилась пару раз не за ту перекладину, за которую полагалось.

— Молодец, Каялина, — сдерживая хроническую зевоту, похвалила её... стоп, как же её звали-то, их тогдашнюю учительницу? Мудрёно как-то, дай Бог памяти... Не Феофила, конечно, и не Неонила, но как-то наподобие. А по отчеству — Аполлоновна, это почему-то чётко запомнилось.

Так вот, и произнесла она тогда в высшей степени доброжелательным тоном:

— Молодец, Каялина. Для первого раза очень даже неплохо. Четвёрку вполне можно поставить, — и поставила не дрогнувшей рукой в журнал.

С того самого дня Лара весьма изобретательно изыскивала причины отлынивать от физкультуры. Со здоровьем у неё с детства было не очень, поэтому справки об освобождении выдавались ей по первому требованию.

Среднюю школу Лара закончила с двумя четвёрками — по химии и по геометрии — и с прочерком вместо оценки по физкультуре.

Когда она поступила в иняз, мамины знакомые дружно ужасались:

— Наталья Тихоновна, да ведь там такие девицы... и курят, и пьют, и мужиков водят…

— Я за Ларочку в этом отношении совершенно спокойна, — безмятежно отвечала им мама. — У неё правильное воспитание.

Воспитание у Лары было, пожалуй, даже слишком правильное. В школе мальчики на неё поглядывали, но предложить дружбу решился только один, самый отважный. Миша Данков был умница, спортсмен, турист и вообще не из тех, кто боится трудностей. Когда они учились в девятом классе, он как-то подошёл к Ларе на перемене и спросил без долгих предисловий:

— Ларис, как насчёт того, чтобы сходить вечером в кино?

Правильно воспитанная Лара уставилась на него так, что отважный турист быстро оглянулся — посмотреть, что же такое страшное творится у него за спиной. Но там было всё в порядке, зато Лара покраснела, побледнела и ответила тоном, от которого у спортсмена Миши Данкова слегка подогнулись колени:

— Не с тобой ли?..

— Извини, — с вытянувшимся лицом пробормотал он, в то время как ноги уже несли его на хорошей скорости к выходу.

Больше героических попыток сойтись поближе с Ларой мальчики в школе не предпринимали.

В институте история повторилась несколько раз: последнюю попытку предпринял не так давно Вайнберг — с вариациями, но с неизменным результатом.

При этом Лара, как ни странно, всё-таки мечтала о своём неведомом пока избраннике.

Поначалу это был Прекрасный Королевич — конечно, не такой простой и незамысловатый, как обыкновенные сказочные принцы. Её Королевич был другой — намного интеллигентнее, с более сложным внутренним миром.

У него, например, и мысли не возникало варварским способом отрубить Дракону его огнедышащие головы, чтобы освободить Прекрасную Принцессу. Ему было вполне достаточно подойти к чудищу вплотную, заглянуть тому в глаза (видимо, центральной головы) и негромко сказать:

— Слушай, друг, я не понимаю — зачем ты её в заточении-то держишь? Думаешь, она тебя полюбит, что ли, за это?..

Ошарашенный Змей, поморгав, пытался гнуть свою линию:

— По-моему, я поступаю логично! Надоест ей сидеть взаперти — так за меня и пойдёт, раз больше деваться некуда!

— Плохо ты её знаешь, — усмехался Королевич.

— А ты что, хорошо?! — настораживался Дракон.

— Представь себе. Мы любим друг друга уже год, три месяца и четырнадцать дней.

Трёхголовый заметно грустнел, однако продолжал прикидывать варианты:

— А если я тебя… э-э… ну, в общем, изничтожу?

— Это ничего не изменит, — спокойно отвечал Королевич. — Всё равно она будет любить меня. А вот на тебя тогда, дорогой друг, она и взглянуть-то не сможет без отвращения. Это я тебе точно говорю...

Понурив головы, Змей задумывался и, наконец, спрашивал угрюмо:

— Ну а если... я её отпущу?..

— Наверное, она будет вспоминать о тебе с благодарностью, — помолчав, отвечал Королевич. — Поверь, это тоже чего-то стоит. Благодарность — прекрасное, святое чувство. К сожалению, довольно редкое в наше время.

И добавлял после паузы:

— А невесту мы тебе подберём, не расстраивайся. Найдём по тебе, спасибо скажешь. Если честно, с моей у вас дело вряд ли склеилось бы. Вы с ней слишком разные. Вот и пришлось бы через месяц на развод подавать — «не сошлись характерами». Так что всё к лучшему... |

Потом это был жутко романтический рыцарь — нечто среднее между благородным королём Артуром и мудро-загадочным волшебником Мерлином (в молодые годы, разумеется). Да если разобраться, то и от отважного Ланселота что-то в нём было… во всяком случае, все без исключения прекрасные дамы во главе с юной королевой Джиневрой «сообща вздыхали по нему».

Но Кей — так его звали — оставался к их вздохам монументально холоден: он любил принцессу Ингрид, красивую, но донельзя капризную и избалованную, и все свои бесчисленные подвиги совершал исключительно в её честь.

Тем не менее, отношения с принцессой у него складывались довольно сложные: тщеславная красавица Ингрид слишком часто и не по делу рисковала его жизнью, требуя все новых и новых доказательств любви и преданности. В конце концов, она дошла до того, что, по мотивам известной баллады Ф. Шиллера, кинула в вольер с хищниками перчатку со своей прелестной ручки и предложила Кею достать её, посулив в награду поцелуй.

Будучи совершенно уверенной в его чувствах, она желала продемонстрировать всем, что её верный рыцарь ценит свою возлюбленную куда больше, чем шиллеровский — свою.

— О небо! — сказал с досадой Кей. — Угораздило же влюбиться в такую…

Из соображений рыцарской галантности он фразу не договорил, вскинул голову и пошёл за перчаткой.

Тысячи глаз следили за ним с ужасом и восхищением, а кто-то из родственников даже крикнул, не в силах сдержать волнение:

— Кей, не будь ослом! Плюнь на это дело, не ходи!

Чуть заметно усмехнувшись, Кей прошёл мимо хищников, которые вели себя точь-в-точь как в балладе, — агрессивно порыкивали, но не более того. Поднял перчатку и направился к возлюбленной.

Принцесса с сияющей улыбкой поднялась ему навстречу. Кей остановился в нескольких шагах от неё и, держа трофей двумя пальцами прямо перед собой, выразительно сказал:

— Ну, что? Не будем отступать от классического сюжета?!

Красавица ахнула и на всякий случай прикрылась веером. Постояв несколько мгновений в раздумье, рыцарь вздохнул и молча протянул ей перчатку.

— Теперь скажи: «Не требую награды!» — со всех сторон принялись подсказывать ему доброжелатели.

— Ещё чего! — хмыкнул Кей. И добавил грустно: — Хоть шерсти клок...

У принцессы охота целоваться почему-то отпала, и она, потупив взор, предложила:

— Давай лучше в другой раз?.. Без свидетелей?

— Ну, ладно! — легко согласился доблестный рыцарь. — Жди вечером в гости, — и ушёл, насвистывая.

Отношения он с принцессой выяснял долго — до тех пор, пока не надоел Ларе окончательно.

Тогда его сменило принципиально и качественно новое лицо. На сей раз это была какая-то нелегально-героическая личность по имени Гай Юлий, а выслеживал его заместитель шефа секретного департамента тайной политической полиции Зигурд Хоффман. Гай Юлий был парень не промах: помимо своей основной подпольной деятельности он ещё попутно успевал развлекаться с очаровательной невестой Хоффмана Сюзанной, которая, разумеется, влюбилась в него со второго же взгляда.

Правда, даже в самых подходящих обстоятельствах они слишком далеко в своих отношениях не заходили, а разговоры вели достаточно умные. Например:

— Юлий, у тебя такое имя… Ты тоже должен быть великим.

— Ещё чего не хватало. Я вообще этого Цезаря терпеть не могу, он был завоевателем!

— Ну и что? Тогда было другое время!

— Мне кажется, во все времена люди примерно одинаково хотели жить. И примерно одинаково относились к захватчикам.

В деле он тоже был хорош. Взять хотя бы сцену его очередного ареста. Как это обычно бывает, полицейская машина появилась у его дома совершенно неожиданно. Гай Юлий мирно загорал на крыше, наслаждаясь перечитыванием бесконечно любимого им романа Ремарка «Жизнь взаймы». Заслышав у подъезда топот кованых сапог, он уже совсем было собрался перемахнуть на соседнюю крышу и благоразумно удалиться от опасного места, как вдруг вспомнил об условном знаке.

На одном из окон у него стоял будильник — так, что с улицы был виден едва примет­ный его краешек. В случае провала часы следовало оттуда убрать, чтобы никто из товарищей не нарвался на засаду. Таким образом, путе­шествие по крышам отменялось.

Подхватив одежду и бутылку из-под лимонада, Гай Юлий в одно мгно­вение слетел вниз по чердачной лестнице. Полицейские, увидев, что он чуть ли не с распростёртыми объятиями несётся им навстречу, от неожи­данности замерли на месте. Их можно было понять: обычно разыскиваемые лица придерживались в подобных ситуациях диаметрально противопо­ложного направления.

Гай Юлий для усиления произведённого эффекта швырнул в преследователей пустой бутылкой, после чего заскочил в квартиру и убрал будильник. Для отвода глаз он грохнул об пол горшок с цветком.

— Вы об этом пожалеете, — пихнув осколки ногой, пообещал ему Хоффман.

— Уже жалею, — ответил ему Гай Юлий. — Что не об вашу голову!

Хоффман, разумеется, тут же расписал в общих чертах бли­жайшее будущее «этого зарвавшегося наглеца» и выразил надежду, что тот очень скоро запоёт по-другому. Заместитель шефа секретного департамента был по натуре оптимист, но, как выяснилось впоследствии, недостаточно хорошо разбирался в людях. Работавшие с Гаем Юлием полицейские сначала потребовали молока за вредность, а потом и вовсе начали поговаривать о забастовке.

Короче говоря, Гай Юлий представлял собой почти идеального героя, и Лора была от него в полном восхищении. Он, понятное дело, «в сновиденьях ей являлся» и, незримый, был ей всегда мил. Правда, жил и геройствовал он, к сожалению, не где-то рядом, а совсем наобо­рот: за тридевять земель, в тридесятом королевстве.

А что касается Генриха Вайнберга, он, с одной стороны, хоть и об­ретался постоянно в их общежитии, забывая родной профессорский дом, и как-никак отличник, и даже вполне интеллигентен (что по нашим временам, опять же, большая редкость), но с другой — какие тут могли быть сравнения с практически идеальным Гаем Юлием?

3

Глава 3. «Упасть в любовь»

Бытует мнение, что жизнь похожа на зебру: чёрные полосы чередуются со светлыми, за удачами, как правило, следуют неприятно­сти, за ними — опять что-то хорошее и так далее.

Что касается жизни Вадима Рожнова, она была похожа не на зебру, а, скорее, на медведя. Белого. Да, именно на белого медведя — что-то такое сплошь светлое, пушистое и гладкое.

С родителями Вадиму повезло — папа его возглавлял профком круп­ного производственного объединения, а мама заведовала книжным магазином. Все и всегда его любили — «за ум, красоту и вы­сокие моральные качества», как скромно разъяснял секрет своей попу­лярности в массах сам Вадим.

Располагая всеми данными, чтобы стать отменным Дон Жуаном, Рожнов очень скоро сбился со счёта своих побед на личном фронте. Отношения со Стасенькой складывались у него, как всегда, в хорошем темпе, и единственное, что до некоторых пор беспокоило Вадима, — то, что, не в пример предыдущим девочкам, она нравилась ему с каждым днем всё больше.

— Как думаешь, почему? — спрашивал её Рожнов с нескрываемым любопыт­ством. — Что в тебе такого особенного?..

Стасенька в ответ недоумевала не менее искренно:

— И чего ты так воображаешь? Ну, у меня хоть волосы красивые, а у тебя?..

— А кто лучше меня в институте-то? Кто? — в свою очередь, удивлялся Рожнов.

Бестактное ржание окружающих, присутствующих при этих милых бесе­дах, ни Стасеньку, ни Вадима не смущало. Даже наоборот, каждый актив­но старался привлечь их на свою сторону.

— Лор, ну скажи! — взывала к подруге Стасенька. — Что в Рожнове хоро­шего? Ну, рост… Ну, фигура. И всё!

— Смазливая физиономия, — холодно добавляла справедливая Лора.

— И только-то? — поражался Вадим. — А идеальный характер? Блестящий аналитический ум? Темперамент, в конце концов!

— Чувство юмора, — с готовностью подсказывал Вайнберг.

С чувством юмора у Вадима было вообще-то всё в порядке, но если бы кто-нибудь вдруг сказал, что его девочка после продолжительного активного обще­ния с ним может целый вечер не отрывать глаз от другого мальчика, он бы расценил подобное высказывание как шутку весьма неудачную.

Тем не менее, факт остаётся фактом — в том ничем особо не примечательном кафе, куда они со Стасенькой завернули от нечего делать в воскресенье, она вдруг вытянула шею, поправила локоны и во всеуслышание заявила, что здесь «просто обалденно».

Вадим тут же развернулся на сто восемьдесят градусов и устремил взгляд на эстра­ду. Сначала никакой опасности с той стороны он не почуял. Музы­кантов было пятеро, все вроде обыкновенные. Они бестолково слонялись по сцене, брен­чали что-то невразумительное, проверяя звучание инструментов, пе­ребрасывались отрывочными, непонятными фразами.

Но потом они заиг­рали, а один, в белых штанах, запел — причём, по-английски. Произ­ношение у него было довольно приличное, а песня — какая-то странная, вызывающе нежная, или это он пел её так?..

Рожнов снова повернулся к столу. Стасенька сидела неподвижно с надкушенным пирожным в руке. К большому своему удивлению, Вадим почувствовал, что любимая сливочная «корзиночка» тоже почему-то застревает у него в горле.

Под такую музыку много чего можно было делать, но жевать — прак­тически не получалось. Осознав это, Вадим обратился к Стасеньке с конкретным предложением:

— Потанцуем, что ли?

— Тихо, не мешай! — отмахнулась она.

Через несколько минут, всего после двух бокалов шампанского, Стасенька наконец-то повернулась к Вадиму и отчетливо произнесла буквально следующее:

— Он похож на тёплый ветер.

Вадим моргнул два раза, осмысливая это странное заявление.

— На ветер, но тёплый! — добавила Стасенька таким тоном, будто ей возражали.

— Детка, ты перед шампанским ещё, что ли, чего хлебнула? — заботливо спросил Рожнов.

— Прекрати! — буркнула Стасенька, но было похоже, что это так, — когда музыканты вскоре ушли на перерыв, она откинулась на спинку кресла и, глядя в потолок блестящими глазами, начала выда­вать ему такие вещи:

— Знаешь, Дымочек... ты, конечно, хорош во всех отношениях... а в постели — так очень даже хорош... но любовь — это, оказывается, совсем другое…

— Вполне возможно, — усмехнулся Рожнов. — Но если уж мы заговорили о любви, не пора ли нам отсюда двигать?

— А как ты думаешь, — мечтательно проговорила в ответ Стасенька, — что будет, если я к нему сейчас подойду... и скажу...

— Что ты ему скажешь?

Поразмыслив, она остановилась на самом простом и незатейли­вом варианте:

— Ну, если, например — «Я вас люблю»?

Вадим, который наконец-то почувствовал себя оскорблённым, фыркнул:

— Возможно, он тут же предложит тебе руку и сердце, но более вероят­но — посоветует пить в меру своих способностей!

Выслушав эти прогнозы, Стасенька торопливо допила третий бокал шампанского, встала и на глазах у всех пошла к двери, за которой скры­лись музыканты.

Войдя в нее, она оказалась в узеньком, довольно обшарпанном кори­дорчике, упиравшемся в ещё одну дверь.

Стасенька постояла перед ней, с замиранием сердца прислушиваясь к доносящемуся с той стороны загадочному шуму и грохоту, на фоне которых выделялись бессистемно повто­ряющиеся взрывы буйного хохота. На её стук после первого раза не отозвался никто, а после второго — сразу несколько голосов:

— Кто-то стучит, или мне послышалось?

— Фил, спасайся! Наверное, опять твоя любовь!

— А может, кто с официальным визитом? Юлий, Мэри, примите пристой­ные позы — вы дискредитируете порядочное общество!

И в ответ на это — его спокойный голос:

— Ты бы лучше хоть половину бутылок под стол задвинул! Многовато их тут для порядочного общества!

Видимо, к его совету прислушались, потому что тут же раздался темпераментный перезвон бутылок, вслед за чем дверь, наконец, распах­нулась.

Стасенька увидела его сразу. Он сидел на диване, поджав под себя одну ногу, в обнимку с «фирменной» длинноволосой красоткой. Дымил сигаре­той и смотрел в упор утомлённо-оценивающим взглядом.

— Ой, какая девочка! — завёлся кто-то из компании. — И к кому это ты такая?

— Юлий, это кто? — напряжённо спросила его красотка, которая, в отли­чие от всех остальных, почему-то сразу поняла, к кому она.

— Без понятия, — холодновато ответил он, стряхивая пепел в банку из-под тоника. — Девочка, ты чья?

— Твоя навеки, — бодро подсказал рыжий клавишник.

Стасенька, собрав все своё самообладание, постаралась, чтобы голос её прозвучал непринуждённо:

— Можно вас на минутку… Юлий?

Он ещё раз неторопливо затянулся, бросил девице:

— Извини, — и поднялся.

Они вышли в коридор.

— «В сети я твои попался, как в бордель монах, — тут же пропел им вдогонку слаженный хор, а дальше грянул бодрым речитативом: — …и морально разлагался прямо на глазах!»

Юлий чуть заметно усмехнулся. Стоя рядом с ним у тёмного, холод­ного, давно не мытого окна, выходящего на какой-то грязный двор, за­валенный пустыми ящиками, Стасенька вдруг ощутила совершенно ясно и определённо, что эти мгновения — самые счастливые во всей её бла­гополучной и безоблачной жизни.

— Вы знаете, как переводится дословно с английского «влюбиться»? — спросила она наконец, облизнув сухие губы.

— «Упасть в любовь».

Стасенька озадаченно умолкла. Обычно разговор на эту тему разворачивался по другому сценарию. Очередной мальчик радостно отвечал: «Нет, не знаю». — «Упасть в любовь», — говорила она, скромно потупив взор. «О!» — восхищался мальчик, ну и предлагал, естественно, «упасть совместно».

— Как тебя зовут? — спросил Юлий.

Тон у него был или казался слегка снисходительным.

— Станислава.

— Жалко...

— Что — жалко? — изумилась Стасенька.

— Понимаешь, я к этому вопросу подхожу принципиально, — сообщил он небрежно. — Любовью занимаюсь исключительно с Машами...

— Классно! — оценила подход Стасенька. — Неужели сам придумал?

— Да нет, помогли, конечно... — он чуть-чуть помрачнел. — Но это дру­гой разговор. Слушай, а этот твой амбал — он...

— Какой амбал?

— Ну, этот, с которым ты сюда явилась. Чем он тебя не устраивает?

— До сегодняшнего вечера всем устраивал, — честно призналась Стасенька и, повернув голову, посмотрела ему в глаза.

Глаза были тёмно-серые, холодные, с коричневыми ресницами, брови чуть темнее, а волосы, наоборот, светлее — длинные, блестящие и на вид очень мягкие...

— Н-да-а, — протянул Юлий с неопределённым выражением. — Так что же бу­дем делать?

— Может, тогда чем-нибудь другим займёмся? — предложила Стасенька, по-прежнему не отводя взгляда.

— Например? — хмыкнул он.

— Ну, например, почитаем вслух книжку! Надеюсь, этим ты не занима­ешься исключительно с Дашами?

Юлий усмехнулся.

— Нет, этим я вообще не занимаюсь. Последний раз я держал в руках книгу три года назад.

— А название не помнишь?

— Кажется, «Грамматика английского языка».

— Ты что, иняз закончил?

— Нет, не закончил. Вылетел с третьего курса.

— Интересно...

— Да нет, не особенно. Значит, почитаем книжку, говоришь...Ну, что ж. Можно попробовать, — он вытащил из кармана блокнот, вырвал ли­сток, написал номер телефона. — Звякни в пятницу после двенадцати...

— Ночи? — слегка растерялась Стасенька.

Юлий снова усмехнулся.

— Ну что ты. Дня, конечно. А какую книжку будем читать?

— Можно энциклопедию, — подумав, предложила Ста­сенька.

Он засмеялся.

Глава 4. Юлий

Юлий сказал Стасеньке чистую правду: любовью он действительно занимался исключительно с Машами. Было их у него за всё время не слишком много — три, четыре? Собственно, он никогда и не счи­тал — отчётность ему была вроде бы ни к чему.

О чистоте своего морального облика Юлий в этом плане заботился не особенно, и каждую новую девочку, во избежание недоразумений, сразу предупреждал открытым текстом, что никогда никого не любил больше трёх недель.

Это было неправдой.

Машу Воробьёву он любил восьмой год. Точнее, Машу Воробьёву он любил четыре с половиной года, потом она стала Машей Сладковской, а Юлий вылетел из института за пропуски занятий без уважительных причин.

В школе Маша Воробьёва была личностью довольно известной. Прежде всего, своей необычной красотой: спокойные серые глаза, пря­мые светлые волосы, и сама вся какая-то утончённая — как редкий садовый цветок или как средневековый мальчик-паж. Кроме того, она за­нимала призовые места на самых разных районных олимпиадах, лучше всехтанцевала на вечерах и дружила с местной футбольной звездой Феликсом Ржаевым.

Юлий был, во-первых, младше её на год, а во-вторых, ничем особен­ным, кроме хронической неуспеваемости по английскому языку, не выде­лялся. Поэтому, когда на одной из перемен Маша Воробьёва появилась в их кабинете с вопросом «Где тут у вас Медников?», это произвело на весь 9-й «Б» довольно сильное впечатление.

Девицы, толкая друг дружку локтями и многозначительно хихикая, указали на его стол — последний в первом ряду. Юлий в это время в срочном порядке спи­сывал у соседа Мити какую-то нерешаемую задачу по химии.

— Привет, — сказала Маша, останавливаясь рядом. — У нас через две неде­ли будет вечер, посвящённый Великобритании.

Юлий оторвался от тетради и молча на неё уставился.

— Ты нам споёшь какую-нибудь песенку на английском? — вежливо спроси­ла Маша.

— Я?! — изумился Юлий.

Маша заглянула в блокнотик и прочитала вслух:

— Девятый «Б». Медников. Это ты?

— Ну, я, — растерянно сказал Юлий. — Только я не пою!

— Да ладно тебе, — не поверила Маша, — вот же у меня записа­но… Значит, так. Репетиция во вторник, в актовом зале после шестого урока. Лучше что-нибудь из классики — «Битлз», «Дип пёпл», а вообще на твое усмотрение. Ждём тебя.

Маша повернулась и ушла, а Юлий снова потянулся к недосписанной задаче, хотя ему, понятно, было уже не до химии.

В тот день он сбежал с двух последних уроков — голова шла кругом, он не знал, что делать. У него была гитара, старенькая шестиструнка, иногда он на ней от нечего делать что-нибудь бренчал и мурлыкал ти­хонько, но в школе об этом не могла знать ни одна живая душа. И вдруг — такое...

Дома Юлий с порога взялся за гитару и с удивлением обнаружил, что руки трясутся. Играть он не мог — совсем ничего не мог, только лежать, смотреть в потолок и вспоминать её слова, движения, взгляды...

Потом нахлынуло вдруг пронзительное, пугающее своей силой ощущение счастья, тут же вогнавшее его в краску, — было стыдно испытывать столь бурные чувства от такой, в сущности, ерунды: ну, подошла, ну, позвала на вечер…

Умом — понимал, но волнение не отпускало, и ощущение счастья не проходило.

Было трудно дышать.

Вечером Юлий заперся в своей комнатёнке и сочинил свою первую пес­ню, на стихи Гарсиа Лорки: «Ранит голос твой весенний среди рыночного крика, сумасшедшая гвоздика, заблудившаяся в сене...»

Потом он играл на гитаре все вечера напролёт — до тех пор, пока родители не начинали орать на него из другой комнаты громче телевизора, а соседи снизу и сверху — стучать по трубе.

На репетиции во вторник он спел битловскую «И я люблю её». Когда он закончил, Маша подошла какая-то притихшая, не похожая на себя, сказала:

— Просто нет слов...— и присела рядом с ним на край сцены.

Потом попроси­ла:

— А ещё раз можно?..

Он спел ещё раз. Маша встала, прерывисто вздохнула и сказала англичанке:

— Я пойду, Ксения Андреевна, у меня что-то голова кружится...

И выбежала из зала.

Через несколько дней Маша ему позвонила вече­ром и долго молчала в трубку. У Юлия и в мыслях не было, что это может быть она, и сначала он спросил не особенно ласково:

— Ну, что там — заснули, что ли?

Потом поинтересовался:

— Что за идиотские шутки?

Тогда она сказала:

— Это я.

Он её не узнал — спросил, кто.

Она ответила:

— Маша.

Теперь замолчал он — не мог опомниться.

Она спросила:

— Ты что сейчас делаешь?

Он посмотрел на раскрытый учебник на столе:

— Кажется, геометрию.... А ты?

— А я… с ума схожу...

— Почему?..

— Не по чему, а по кому...

— По кому? — туповато переспросил он.

— Ты до сих пор не догадался?..

Он настолько обалдел, что зачем-то сказал:

— А как же Феликс Ржаев?

Маша помолчала, потом тихонько вздохнула:

— Спроси что-нибудь полегче.

Любовь у них в самом деле была какая-то сумасшедшая: едва расставшись, они с порога бросались к телефонам.

По воскресеньям они встречались рано утром и как-то умудрялись не надоесть друг другу до самого вечера. Мало того, время от времени Маша звонила ему и ночью, благо имелась подходящая причина: она почему-то никак не может заснуть, даже таблетки не помогают.

Юлий брал гитару и тихонько пел ей в телефонную трубку колыбельные, и не только их, — иногда до самого утра. Несколько раз эти спецконцерты прерывались внезапным криком Машиной мамы, которая темпераментно призывала его «немедленно прекратить хулиганство» и оставить её дочь в покое.

Юлий с ней никогда не встречался, поэтому долго не мог понять, чем объясняется с её стороны такая агрессивность по отношению к нему. Потом удалось выяснить, что Машина мама занимает какой-то немаленький пост в районном «Белом доме» и, исходя из этого, считает, по-видимому, сына «простого электрика» и библиотекарши решительно не­подходящим объектом для нежных чувств своей единственной дочери.

Машин папа тоже занимал приличную административную должность, хотя и на производстве, и тоже пару раз звонил Юлию, настоятельно рекомендуя ему забыть о Машином существовании.

Юлий поначалу в ходе этих переговоров нервничал, терялся. Потом почти привык, научился отвечать ровным, безукоризненно любезным тоном что-нибудь вроде: «С удовольствием пошёл бы вам навстречу, но, к сожале­нию, это практически невозможно!», чем вызывал у Машиных родителей новый прилив сильных чувств и соответствующих выражений.

Узнав, что Маша собирается поступать в иняз, Юлий взялся за анг­лийский. Через какой-нибудь месяц он уже свободно объяснял ей согласо­вание времен, косвенную речь и другие сложные вопросы, которые на уро­ках Ксении Андреевны освещались весьма туманно. Кстати, англичанка от­несла невероятный скачок Юлия от оценки «три пишем, два в уме» до твер­дой пятёрки по языку исключительно на счет того, что «вовлечение ребёнка во внеклассную работу способствовало зарождению у не­го глубокого и стойкого интереса к предмету», как она отметила в док­ладе на педсовете.

К тому времени, правда, выяснилось, что в работу эту «ребёнка» во­влекли по ошибке: вместо Юлия на вечере должен был вы­ступить Мельников из 9-го «В», который закончил музыкальную школу по классу баяна и иногда на предпраздничных концертах веселил публику ис­полнением русских народных песен. Располагая этими данными, Ксения Ан­дреевна рассудила, что Мельников может при необходимости исполнять и английские песни, записала наспех его фамилию и класс Маше в блокнотик и на том успокоилась.

Увидев на репетиции Медникова, Ксения Андреевна удивилась, но услышав его, осталась вполне довольна. Правда, песня ей понравилась не особенно: с воспитательной точки зрения лучше было бы выбрать какую-нибудь более прогрессивную — скажем, антивоенную. В ответ на конструктивное замечание Медников пожал плечами и заявил, что по его, видите ли, мнению, самое прогрессивное явление в мире — как раз любовь. Но это к слову.

Маша с блеском сдала все вступительные экзамены в ин'яз. На следующий год туда же поступил и Юлий. Они почти не расставались и были очень счастливы целых два года.

В начале четвертого курса Маша, как обычно, уехала со своей группой на картошку — восемь часов на поезде в одну сторону. Юлий должен был отрабатывать весь сентябрь в институте: кто-то на военной кафедре про­знал, что он неплохо пишет пером и рисует, и его запрягли по этой части.

Прежде всего Юлий попытался устроить скандал начальнику кафедры пол­ковнику Терехову. Тот был человек умный. Он не понял, почему Юлий так рвётся на сельхозработы, которые обычно у студентов большого энтузи­азма не вызывают, но догадался, как с ним нужно обращаться. Скандала не получилось. В ответ на все свои вызывающие заявления типа: «Вы не имеете права», Юлий неожиданно услышал:

— Молодой человек, вас здесь никто не держит. Вас просто-напросто попросили помочь, но если уборка картофеля беспокоит вас больше, чем оснащенность кафедры необходимыми пособиями по тактике и военному пере­воду, поступайте как знаете.

— Хорошо, — согласился Юлий. — Дайте мне хоть половину этих таблиц домой — я их вам не за месяц сделаю, а за неделю!

— Не положено, — сказал Терехов с сожалением. — Я, конечно, не думаю, что вы понесёте их на базар и будете продавать агентам иностранных разведок, но — не положено.

За весь сентябрь Юлий вырвался к Маше только один раз, буквально на несколько часов. И с первых же минут долгожданной встречи вдруг почувствовал, что за это время произошло что-то очень серьёзное, может быть — даже непоправимое.

Так потом и оказалось.

На первый взгляд, конечно, случившееся казалось не очень значительным, и даже наоборот — скорее, походило на анекдот.

В субботу тётя Нюра, в доме которой проживала половина Машиной группы, истопила баню. А хозяйка дома, где поселился их руководитель, преподаватель военного перевода Олег Владимирович Сладковский, уехала к доче­ри в город и баню, соответственно, не топила.

Сладковский договорился с тетей Нюрой насчёт того, чтобы помыться. И вечером пришёл.

Дома была одна хозяйка — девицы, ужепомытые, усвистали в клуб на танцы, а Маша — в библиотеку: на пляски её без Юлия не тянуло.

Тётя Нюра проводила Сладковского до бани, подроб­но рассказала, где там что находится, и в лучших традициях местного гостеприимства побежала к соседке за «поллитрой».

Тем временем Маша, вернувшись с ни разу никем не читанной антологи­ей английской поэзии XIX века, села к окошку и, созерцая сохнущее во дворе белье, вдруг вспомнила, что оставила в бане мыло, шампунь, мочал­ку и полотенце.

На этом месте все, кто когда-либо слышал сию занимательную историю, уже начинали смеяться, Юлий в том числе.

Тут для полного эффекта необходимо сказать несколько слов о подпол­ковнике Сладковском.

В свои сорок с лишним лет Олег Владимирович выглядел примерно на тридцать. Причём, выглядел так, что на занятиях, особенно первое время, начисто выбивал всех без исключения студенток своих групп из рабочего состояния.

Отличницы от волнения переводили ему, к примеру, вместо «тан­ковая атака противника» — «вооружённое нападение врага». «Супостата! — глумился Сладковский и интересовался сквозь зубы: — А что, по-вашему, нападение противника может быть невооружённым?!»

Отличницы крас­нели, бледнели и переводили вместо «ствол с нарезами» — «искривлённый ствол». «Искривлённый? — переспрашивал Сладковский с непередаваемым выра­жением. — Это чтобы из-за угла стрелять, что ли?!»

Не отличницы вообще помалкивали. Если сначала Олег Владимирович пытался их как-то понукать, то потом махнул рукой и обращался к ним лишь с отдельны­ми замечаниями типа «Не на меня надо смотреть, а на таблицу!»

Красавцем его никто бы не назвал, но в нём было что-то сильнее и привлекательнее красоты. Его сутулая спина, впалые щёки, блёкло-светло-серые глаза и почти такого же цвета волосы в сочетании с обычным холодно-высокомерным выражением лица были весьма далеки от голливудских стандартов, но вместе с тем производили впечатление, которое трудно пе­редать даже словом «неотразим».

«Есть существа с таким надменным взглядом, что солнце созерцают на­прямик», — это подметил ещё Бог знает в каком веке (в шестнадцатом, наверно) вели­кий итальянский поэт Ф. Петрарка. Подполковник Сладковский являл собой наглядное подтверждение этому мнению: да, действительно, есть такие существа. Причём надменным у него был не только взгляд. Голос, походка, манеры — он был высокомерен насквозь.

К грузовику с очередным ведром картошки он подходил с таким видом, будто это был «Мерседес» последней модели, ожидающий его после званого обеда в самом что ни на есть высшем свете.

Студентов удивляло, что он вообще появляется в поле: им раньше доводилось иметь дело с руководителями, которые с утра прямо из столовой отправлялись за грибочками в лес или в поход по окрестным магазинам, в обед с подробно­стями хвалились дефицитной добычей, а затем, утомившись, зава­ливались спать до ужина.

Понятно, что студенты при таком руководстве в поле тоже не слишком усердствовали. По крайней мере, среди них была очень популярна песенка из мультфильма о Винни-Пухе, слегка переина­ченная в соответствии с местными условиями: «Вот мешок пустой! Он пред­мет простой! Он никуда не денется! И потому мешок пустой, и потому ме­шок пустой гораздо больше ценится!»

Сладковский, в отличие от своих предшественников, по торговым точкам не шнырял, работал вме­сте со всеми. Разве что слишком часто отряхивался с брезгливым видом: то со штормовки нервным движением смахнёт что-то невидимое, то с джинсов, то даже с сапог.

Обходиться в деревне без привычного ежедневного душа было для не­го сущей пыткой, поэтому, дорвавшись до бани, он забыл обо всём на свете.

Неожиданный скрип двери дошёл до его сознания не сразу, а немного погодя.

Разлетевшаяся за своими вещичками Маша в ужасе замерла у по­рога.

Теоретически, интеллигентная скромная девушка из хорошей семьи в такой ситуации должна была бы ахнуть, или там ойкнуть, покраснеть и незамедлительно выскочить за дверь. Маша и собиралась это сделать. Но не тут-то было.

Ноги её будто приросли к мокрому скользкому полу. Она замерла и в буквальном смысле не могла сдвинуться с места.

На нервной почве, конечно.

Сладковский стоял к двери спиной. А на спине у него красовались два здоровых шрама непонятного происхождения, совсем рядом с позвоночником — с острыми выступающими позвонками...

Оглянувшись, Сладковский тоже заметно обалдел. Однако быстро пришёл в себя и процедил сквозь зубы, но довольно-таки экспрессивно:

— У вас что-нибудь срочное?!

— Ой! — пискнула, наконец, Маша и пулей вылетела в помещение, именуемое «предбанник».

Там она без сил опустилась на лавку, где стояли вёдра с холодной во­дой.

Тут необходимо сделать ещё одно пояснение. Дело в том, что Олег Владимирович Сладковский обладал феноменальной способностью доводить лю­дей до состояния транса и в обычном, то есть одетом виде.

В этом плане показателен такой факт: некая Лада, пятикурсница с французского факультета, никогда прежде со Сладковским дела не имевшая, поспорила «на желание» с Бобом Веденеевым, у которого тот вёл военный пере­вод, что во время занятия постучит к ним и попросит Олега Владимировича выз­вать ей Боба. Веденеев и все его дружки-переводчики от души ржали, представляя себе реакцию Сладковского на такое неслыханное нахальство. Лада отнес­лась к делу со всей ответственностью и разработала план действий:

— Я постучу и скажу: вызовите мне, пожалуйста, старосту. Как будто я по делу... Ну как он может отреагировать? Не убьёт же?..

— Увидишь, — обещали ей переводчики.

Лада кокетливо улыбалась:

— А хотите, я у него спрошу, какие ему больше нра­вятся тени для глаз? А что, возьму и скажу: «Мне, пожалуйста, позовите старо­сту. А кстати, какие вам больше нравятся тени — голубые или зеленые?» Хотите?!

— Хотим! — от души веселились переводчики и на все лады смаковали возможные варианты ответов Сладковского, из которых самым обходительным был «На вас — никакие!»

Правда, в последний момент они Ладу пожалели и попытались от рискованной затеи отговорить. Но она о Сладковском имела представление весьма поверхностное, поэтому от своих героических намерений не отка­залась. В назначенный час Лада подошла к нужной аудитории и постучала. Сладковский вышел. Что самое интересное, Боба он ей вызвал. По свидетель­ству Веденеева, Лада в коридоре выглядела вполне нормально, только как-то странно всё время улыбалась. Она честно призналась, что про тени у неё почему-то язык не повернулся спросить, порадовалась тому, что выиграла, и пошла домой — в общежитие, где её с нетерпением ожида­ли многочисленные свидетели их легендарного спора.

И всё вроде было хорошо, но не успела Лада отойти от института и двадцати метров, как ноги у неё подкосились, и она долго приходила в себя, прислонясь к бочке с квасом.

Объяснить потом своё состояние Лада никак не могла. По её мнению, это было что-то невообразимое. Конечно, стоять посреди людной улицы с идиотским видом, прислонясь к бочке с квасом, — положение не из приятных. Свои чувства по этому поводу Лада выразила, потребовав от проигравшего Боба съехать в жестяном тазике со всех шестнадцати пролётов общежитской лестницы.

На небывалый шум и грохот, помимо студентов, сбежался весь персонал во главе с комендантшей, которая битый час после того как Боб благополучно завершил маршрут давала в нижнем холле громогласные обещания дойти до ректора и «всех этих хулиганов с треском выселить».

Короче говоря, состояние Маши, пытавшейся после встречи со Сладковским хотя бы немного очухаться в предбаннике, легко себе представить.

Но то был ещё не конец.

Через пару минут дверь отворилась, и Сладковский попытался выйти, чтобы взять ведро с холодной водой. Естественно, всё в том же виде.

Когда Маша рассказывала эту историю Юлию, они оба умирали со сме­ху. Однако в тот момент ей было не до веселья. Дверь резко захлопну­лась и тут же снова приоткрылась.

— Вам что, больше посидеть негде?.. — высунув голову, выразительно поинтересовался Сладковский.

— Из-з-звините, — пролепетала Маша. — Сейчас, минутку... — Она догадалась зачерпнуть ковшичком холодной воды из ведра и сделать несколько судо­рожных глотков.

Это придало ей сил. Она благополучно дошла до дома, села опять к окошку и попыталась отвлечься английской поэзией ХIХ века. Возможно, это ей рано или поздно удалось бы, но вскоре в дом зашёл, чтобы побла­годарить хозяйку, вымытый Сладковский.

В этом месте своего рассказа Маша почему-то всегда сбивалась, путалась и сразу пе­реходила к описанию застольной беседы Сладковского с тётей Нюрой.

После первой рюмки хозяйка приветливо ему сообщила:

— Меня Нюра звать.

— А меня Олег, — несколько обалдело ответил Сладковский.

Тётя Нюра заботливо придвинула к гостю по очереди все миски с закусками и добавила доверительно:

— Я ведь чувашка...

— Это ничего, — утешил её Сладковский, с третьей попытки цеп­ляя вилкой маринованный грибок.

— Хомяков Витька, сосед мой, на уток завтра собирается. Сходил бы с ним, а то, чай, скучно тебе тут, — посочувствовала ему хозяйка.

— Когда скучать-то: с восьми до шести пашем без выходных, — процедил сквозь зубы Сладковский.

— Ты нешто и на тракторе могёшь? — не совсем правильно поняла его тё­тя Нюра. — Чай, без тебя вспашут, управятся... Сходи с Витькой-то, у не­го и ружьишко для тебя найдется...

— Спасибо, но я охоту не люблю, — отказался Сладковский.

— Ишь ты! — тётя Нюра недоверчиво покачала головой. — А девки сказывали, будто ты военный…

Тут Маша поперхнулась чаем и, не в силах больше сдерживаться, вы­скочила из комнаты, в темноте обрушила что-то в сенях и только на крыльце дала волю душившему её хохоту. Таким образом, продолжения этой в высшей степени занимательной беседы она, к сожалению, не слы­шала. Тётя Нюра, правда, поделилась потом общими впечатлениями:

— Хороший мужик старшой ваш, понятливый... Только пьёт мало, никакого уговору не слушает. Должно, здоровьем слаб.

Тогда Юлий всю эту историю воспринял просто как забавный случай. Правда, ему почему-то всё время хотелось спросить Машу, скоро ли вер­нулась от соседей хозяйка с бутылкой и о чём они со Сладковским разго­варивали, пока ждали её, но днём всё как-то не было подходящего момен­та, а вечером он уехал.

Встретились они только через две недели, в институте. Маша куда-то очень спешила, и они едва перебросились парой фраз. После занятий Юлий сразу же прискакал к ней на седьмой этаж. Галка, её соседка по комнате, глядя мимо него в дверь, сказала с запинкой:

— А Маша теперь... ну... живёт не здесь.

Глава 5. Выбор

После памятного вечера в кафе Рожнов не показывался в 814-й три дня, что, разумеется, не осталось в компании незамеченным.

— Стаська, кто из вас кого бросил? — без лишних предисловий спросил Лепилов.

Стасенька сначала даже не поняла, вытаращила зелёные гла­зищи:

— Чего? Я же говорю — мы только в воскресенье познакомились, а ты говоришь — кто кого бросил! Когда бы мы успели? Между прочим, его зо­вут Юлий! Почти как Цезаря!

— Как зовут? — переспросила вдруг Лора, которая обычно не проявляла ни малейшего интереса к многочисленным поклонникам подруги.

— Юлий, — с гордостью повторила Стасенька. — Я разве тебе не говорила? Я же с понедельника только о нём и твержу!

— У тебя, Стаська, новый мальчик? — заинтересовался Лепилов. — А я и не слышал! Ну-ка, ну-ка, расскажи! Неужто красивее Вадьки где откопала?

— Красивее?.. — Стасенька призадумалась. — Да нет… я не знаю. Он просто совсем другой. Во-первых, он обалденно поёт, а во-вторых, он такой... такой...

— Какой? — мрачно осведомился Рожнов, входя без стука.

Все радостно засмеялись, а Стасенька тут же ему заявила деловым тоном:

— Я тебя, Вадик, больше не люблю! Я теперь другого мальчика люблю!

— Серьёзно, что ли? — недоверчиво сощурился на неё Рожнов.

— Такими вещами, Дымочек, не шутят! — сообщила ему Стасенька с некоторой даже торжественностью.

— Ну, убила! — Рожнов схватился за сердце и картинно повалился на «лежбище» — две сдвинутые кровати.

При этом он то ли от большого расстройства, то ли преднамеренно попал своей кудлатой головой прямо Лоре на колени.

— Что, места мало? — недовольно спросила она, отодвигаясь.

Сохраняя трагическое выражение лица, Рожнов сел — сначала нормально, потом, расшнуровав и сбросив кроссовки, по-турецки.

— Он мне свидание назначил, — поделилась с ним своей радостью сияющая Стасенька. — В эту пятницу днём.

— Днём? — усмехнулся Рожнов.

— А что? — заржал Лепилов. — Можно и днём, без разницы! А правду про тебя, Вадька, говорили, что ты на втором курсе к какой-то девице аж в большую перемену за этим делом в общагу прибегал?

— Не на втором, а на первом, — уточнил Рожнов.

— Это к какой ещё девице? — моментально оскорбилась Стасенька.

Рожнов как бы удивился:

— А что? Интересно?

— Нисколько! — тут же фыркнула она и, в подтверждение этому заявлению, взяла чайник и отправилась на кухню.

Рожнов выскочил вслед за ней:

— Подожди…

— Ну, жду!

— Дело в том, что я хотел тебе предложить другое мероприятие. Как раз в эту пятницу и как раз днём.

— И какое же? — новая любовь Стасенькиного любопытства не убавила.

— Культпоход…— интригующе тянул Рожнов.

— В Музей революции? — прикололась Стасенька.

— Нет, в ЗАГС, — вздохнув, сообщил Вадим.

Этого Стасенька не ожидала.

Она стояла с чайником в руке и молчала.

Этим своим заявлением он её как-то сбил с толку. Всё уже вроде было ясно, и вдруг — такое.

Стасенька прекрасно знала, как относится к женитьбе подавляющее большинство привлекательных, обеспеченных и перспективных мальчиков. Рожнов в этом плане исключения не составлял никоим образом. Она слышала, что одна из его девочек, некая Инга, пыталась даже завести от Вадима ребёнка, чтобы подвигнуть любимого на культпоход, который он теперь предлагал Стасеньке с такой завораживающей лёгкостью.

Холодные серые глаза, коричневые ресницы, брови чуть тем­нее, а волосы — светлее… Голос, кидающий в дрожь пронзительной неж­ностью со сцены и не очень тщательно прикрытым цинизмом за сценой…

Вопрос перед Стасенькой стоял не из лёгких. Формулировался он при­мерно так: возможно ли читать вслух книжки с Юлием, будучи при этом невестой, а затем женой Рожнова?

— Смею надеяться, мадемуазель, ваша глубокая задумчивость даёт мне некоторые шансы? — напомнил о своем присутствии уставший ждать Вадим.

Он схватил её в охапку и прямо посреди коридора начал целовать с завидным темпераментом.

— Чайником его по морде, — радостно подсказал Стасеньке кто-то из проходивших мимо соседей.

— Болван, у нас взаимное возвышенное чувство! — усмехнулся Вадим, на минутку оторвавшись от своего основного занятия.

— Ну, мы так и поняли, — лениво сообщили из-за закрывающейся двери.

— А я ещё ничего не понял, — Рожнов взглянул на Стасеньку чуть ли не с вол­нением. — Ты… согласилась или нет?

— Конечно, да! — не вполне уверенно ответила она, потом ещё немножко подумала, поставила чайник на пол и заключила Вадима в страстные объятия.

Каких бы то ни было трудностей в жизни Стасеньки встречалось, прямо сказать, не очень много, но она в совершенстве владела счастливым умением с лёгкостью и быстротой находить выход из любой затруднительной ситуации.

В этот раз Стасенька тоже не слишком долго думала, а непосредственно после ухода Рожнова спустилась к телефону и, набрав заветный номер, в один момент переиграла назначенную встречу с Юлием с пятницы на чет­верг.

— Изменились планы? — хмыкнул он в трубку.

— Понимаешь, мы, оказывается, в пятницу с Рожновым в ЗАГС идем, — то­ном лёгкого сожаления поведала Стасенька и добавила для большего эф­фекта, что она об этом как-то совсем забыла, а теперь вот чисто слу­чайно вспомнила.

Эффекта, впрочем, большого не получилось.

— В ЗАГС? — переспросил Юлий с чуть заметной усмешкой. — Ну что ж, дело хорошее! Поздравляю!

У Стасеньки от его голоса опять началось легкое головокружение. Боясь, как бы не стало хуже, она поспешно проворковала:

— Так, значит, до завтра? — и трубочку повесила.

Теперь нужно было хотя бы чуть-чуть «подковаться» в теории, чтобы не ударить в грязь лицом перед Юлием, который мог иметь, в отличие от неё, какие-никакие познания в области литера­туры.

Вернувшись в комнату, Стасенька первым делом посмотрела название Лориной книги. «Мария Стюарт». Это ей ровным счётом ни о чём не гово­рило.

— Не про любовь? — осведомилась Стасенька деловым тоном.

Лора вздохнула.

— Ну, Стаська! Как можно прожить двадцать один год и не знать таких вещей?!

— Каких — таких?

— Элементарных. Ты что — совсем не знаешь, кто такая Мария Стюарт?

— А почему я её должна знать? — ещё больше удивилась Стасенька. — И кто, вообще, сказал, что чем больше читаешь, тем лучше? Я вот, например, пред­почитаю познавать жизнь непосредственно, а не через книги!

Лора пожала плечами.

— По-моему, одно другому не мешает.

— А по-моему, мешает! — убеждённо возразила Стасенька. — Мне, например, чи­тать некогда, потому что я общаюсь с людьми! А ты — нет! Тебя Вайнберг который раз уже зовёт в выходные на турбазу, а ты — ноль эмоций.

— Ну а если мне интереснее общаться с Цвейгом, чем с Вайнбергом?

— С Цвейгом? — заинтересованно переспросила Стасенька. — А что ты мне раньше про него никогда не говорила? Где вы познакомились?

Выяснив, что Цвейг вовсе не новый Лорин мальчик, а всего-навсего выдающийся австрийский писатель, Стасенька сначала разочаровалась, а потом вспомнила, что нужно готовиться к завтрашней встрече с Юлием. Она вздохнула и спросила:

— И про что он пишет? Про любовь-то тут что-нибудь есть?

Лора перелистнула несколько страниц и прочитала вслух:

— «Любовь Марии Стюарт к Босуэлу — одна из самых памятных в мировой истории, даже грандиозные страсти пресловутых античных любовников едва ли превосходят её в силе и неистовстве».

— Здорово! — восхитилась Стасенька. — А что за Босуэл?

— «...хищник и насильник самого худшего разбора, закованный в латы циник, Босуэл всё же выгодно отличается от окружения прямотой характе­ра... Весь путь этого искателя приключений усеян любовными историями, по-видимому, не стоившими ему большого труда, при французском дворе о его победах рассказывали легенды».

Глаза у Стасеньки загорелись.

— Роскошный мужик! Надо будет почитать потом про него.

Уходя к Сэнди списывать военку, она тонко намекнула Лоре, что было бы с её стороны очень мило подчеркнуть карандашиком в книге несколько самых интересных мест, пригодных для чтения вслух с люби­мым человеком. Лора фыркнула, но, поскольку особого труда это для неё не составляло, отметила пять-шесть отрывков.

Перед сном Стасенька упросила её кратенько рассказать содержание всей книжки. Ночью ей приснился Босуэл в самой красивой, по мнению Лоры, сцене романа. Королева раздумывает, принять ли неравный бой или отказаться от Босуэла навсегда при условии, что его не будут преследовать. Он её к тому времени уже разлюбил и, конечно, всей ду­шой жаждет избавиться сразу и от неё, и от смертельной схватки. Он знает: стоит ему вымолвить одно лишь слово, и она примет спасительное для него решение. Но он молчит. «Изумительный актёр!» — иронизирует по этому поводу автор романа.

— Лично я актёрства тут не вижу, — описывая эту сцену, заметила Лора. — Такое поведение в характере Босуэла и совершенно для него естествен­но. Похоже, Цвейг вообще немного ревнует его к Марии…

...Она сидит на камне и думает. А Босуэл стоит поодаль. Говорят, ни одного его портрета не сохранилось? У него холодные серые гла­за с коричневыми ресницами, брови чуть темнее, а волосы — светлее. Взгляд уверенный и спокойный.

Стасенька поднимается с камня и произносит чуть слышно:

— Я согласна.

Только тогда он подходит к ней. Обнимает и шепчет:

— Мария...

— Я не Мария, я Стасенька! — поправляет она.

— Жалко, — говорит он.

Вскакивает в седло и уносится прочь.

Глава 6. Двойная игра

— Проходи, располагайся. Я пойду кофе сварю, — Юлий повесил её шубу на вешалку, кивнул на распахнутую дверь в комнату.

Всего таких дверей было по коридору штук шесть — типичная коммуналка. Стасенька переступила порог и с интересом огляделась. Комната была небольшая, но казалась довольно просторной из-за того, что мебель почти отсутствовала: журнальный столик, шкаф, диван и два стула. На стене висел большой портрет какого-то длинноволосого типа с микрофоном в руке, на подоконнике тикал белый будильник.

Юлий принес кофе. Вместо того чтобы благовоспитанно сесть на стул, устроился рядом с ней на диване. Стасенька мгновенно ощутила легкий озноб. От его внимания это не укрылось. Он стащил со спинки стула чёр­ный свитер и со словами:

— Вроде не холодно? — набросил его ей на плечи, небрежно завязав рукава на горле.

— Спасибо, — пискнула Стасенька.

Кофе был горячий и ароматный, но она глотала его, не ощущая вкуса.

— Ну, чем займёмся? — спросил, наконец, Юлий.

Стасенька, как по команде, потянулась к сумочке, вытащила «Марию Стюарт» и открыла на первой отмеченной странице.

— Ты что? — изумился Юлий. — Читать, что ли, собралась?!

— «В прожитой жизни идут в счёт лишь напряжённые, волнующие мгновения, вот почему единственно в них и через них поддаётся она верному описанию», — деревянным голосом произнесла Стасенька первую отмеченную цитату.

— Это что у тебя — «Мария Стюарт»? — спросил Юлий, почему-то ещё больше удивившись.

— Да, а откуда ты знаешь? — в свою очередь, удивилась Стасенька. Наз­вание книги он видеть не мог.

Юлий пожал плечами:

— Читал...

— Тебе понравилось?

— Местами.

— Например?..

— Ну, например, интересно у неё всё с Босуэлом этим началось... И кончилось тоже, — добавил он, усмехнувшись.

Стасенька быстро сообразила: чувство к Босуэлу у королевы вспыхнуло, когда он её, можно сказать, изнасиловал. Любопытно, что именно интересного Юлий в этом находит: сам факт или то, что с такого вдруг началась любовь?

Спросить прямо было неудобно, поэтому Стасенька решила зайти издалека:

— А Босуэл вообще тебе понравился?

— Естественно.

— Но ведь он же был циником и насильником!

Юлий хмыкнул.

— С кем поведёшься…

— А я не понимаю, как можно любить циников и насильников, — сообщила ему Стасенька с обворожительной улыбкой.

— Да, теоретически это труднее, — согласился Юлий. — Лучше всего, очевидно, практически…

— Да?.. — на всякий случай усомнилась Стасенька. — А что, в твоей практике...

— Нет,— сказал Юлий. — В моей практике такого не было... Все девицы, с которыми до этого доходило, кидались на меня первыми.

Стасенька слегка обалдела от столь откровенного заявления, но быстро опомнилась:

— А с приличными девочками тебе совсем не приходилось иметь дел?

Юлий усмехнулся:

— Ну, поначалу-то они все как бы приличные... — он вытащил из кармана пачку «Опала». — Куришь?

— Вообще — нет, но давай, — Стасенька взяла сигарету, он щёлкнул за­жигалкой.

— Так вот, о Босуэле, — сказал Юлий, затянувшись. — Не знаю, что там у них вышло в первый раз на самом деле, только уверен, что у него были на то какие-то основания. Ни с того ни с сего он бы с ней связы­ваться не стал. А Цвейг рад стараться, сразу — «насильник». Он, кстати, вообще к нему необъективно относится... то ли ревнует, то ли завидует.

Стасенька удивилась совпадению его мыслей с Лориными.

Юлий ещё что-то говорил о Босуэле, о Марии, о каком-то Шателяре… Стасенька слушала и думала, что с кем попало он своими мыслями делиться не стал бы. У неё потеплело на душе и захотелось сделать что-нибудь выдающееся: например, прочитать, в конце концов, эту книгу...

— А странно всё-таки, — сказал Юлий, стряхивая пепел в кофейное блюдце. — Столетия прошли, а мы до сих пор кости им, бедным, перемываем...

— Почему — «бедным»? — не поняла Стасенька. — Это же хорошо, что мы о них помним.

— Ну, им-то, положим, на это плевать... Я хочу сказать, что мы по-любому никогда уже не узнаем, как у них всё было на самом деле. Что они думали, что чувствовали… — он помолчал. — От них ещё что-то осталось: письма, документы... А представляешь, сколько людей кануло, совсем ничего не оставив после себя? Так же жили, трепыхались, на что-то надеялись — но об этом никто и никогда ничего не узнает...

Стасенька подумала, что бы такое умное ответить, и сказала:

— Это несправедливо.

— А жизнь вообще несправедлива, — мрачно заметил Юлий. — В ней всегда были, есть и будут напрасные жертвы, преуспевающие подлецы и бездомные собаки. Я не говорю уже о простых стечениях обстоятельств — когда никто не виноват, а жизнь сломана...

Стасенька неуверенно пробормотала что-то насчёт прогресса. Юлий скептически хмыкнул:

— Ты думаешь, мы сейчас лучше, чем были две тысячи лет назад? Мне кажется, и тогда, и сейчас было примерно одинаковое соотноше­ние хороших людей и всяких моральных уродов.Тем более, оба эти определения довольно относительны.

— По-твоему, и дальше так будет? — спросила Стасенька.

Он усмехнулся:

— Хотелось бы ошибиться...

Стасенька отодвинула книгу и подумала, что умные разговоры — это, конечно, хорошо, но можно бы для разнообразия заняться чем-нибудь повеселее. Взглянув на неё, к тому же выводу пришёл и Юлий. Он по­гасил сигарету, подошёл к стоящему на полу музыкальному центру, ткнул в клавишу.

— Потанцуем?

Музыка была какая-то странная — Стасенька, пожалуй, предпочла бы что-нибудь менее пре­тенциозное.

— Это кто? — спросила она Юлия.

— «Лед зеппелин». Не нравится?

— Очень нравится…— почему-то сказала она. — У тебя свечка есть?

— Валялась где-то, а что?

— Я не люблю танцевать при верхнем свете...

Юлий ушёл на кухню, минут пять гремел там, то и дело что-то ро­няя, но вернулся с добычей — красивой, витой розовой свечкой в чайном стакане.

Если бы Стасеньке пришло в голову вести счёт мальчикам, с которыми ей случалось танцевать, Юлий оказался бы, вероятно, где-нибудь в седь­мом или восьмом десятке. Но такого ей испытывать до сих пор не доводилось. Хотелось… взлететь! Или, наоборот, упасть ку­да-нибудь в бездну — всё равно, лишь бы вот так, вместе с ним... Его во­лосы касались её щеки. От них пахло табаком и почему-то свежей травой. У Рожнова волосы пахли обычно дорогим одеколоном — Стасеньке тоже нра­вилось, но сердце у неё от этого, как сейчас, не замирало.

Атлетическая фигура Рожнова вызывала у неё чувство законной гордости, сложение же Юлия отличалось, пожалуй, излишней хрупкостью, что было, если честно, совсем не в её вкусе. Но сейчас, когда её рука лежала на этом не слишком широком и почти худом плече, Стасенька специально попробовала мысленно сосредоточиться на великолепной мускулатуре и про­чих достоинствах Вадима, но ничего не получилось. Рожнов был почему-то очень далеко, гораздо дальше, чем на самом деле, — где-то аж за тридевять земель.

— Извини, я взгляну, сколько там времени, — Юлий осторожно отстранился и нажал на кнопку подсветки часов.

Взглянул и присвистнул.

— Во сколько тебе надо идти? — спросила Стасенька с беспокойством.

Он вздохнул.

— На двадцать пять минут уже опаздываю...

— Да ты что? — испугалась она. — Так собирайся, беги скорей...

— Ерунда, — отмахнулся Юлий.

Он перемотал запись и снова подошёл к Стасеньке.

— Юлий, — прошептала она. — У тебя же будут неприятности...

— Не привыкать.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Стасеньке захотелось зажмурить­ся и кинуться ему на шею. Неизвестно, чего захотелось Юлию, но он неожиданно сообщил:

— А знаешь, у меня вообще-то и Марина одна была…

— Да? — Стасенька почувствовала, что вконец теряет голову.

— Да. Но она откликалась на Машу.

— Я… согласна, — сказала Стасенька звенящим голосом.

— На что? — как бы удивился он.

— Мне кажется, на всё, — прошептала она.

Стасенька не понимала, что происходит. Он ведь над ней явно издева­ется. Смотрит в раздумье: достойна ли она того, чтобы откликаться на имя его бывшей подружки. До неё только сейчас дошло, до чего он её довёл: никто в жизни так не унижал Стасеньку... но то, что она чувствует, на возмущение похоже меньше всего.

Он шагнул к ней, и в голове у неё зазвенело. Потом, правда, оказалось, что это телефон.

— Так, — вздохнул Юлий. — Это по мою душу...

Он вышел в коридор и взял трубку. Вернувшись, закрыл за собой дверь, подошёл к Стасеньке и потянулся к её губам. Минут через пять она опомнилась:

— Юлий, тебе же надо ехать, быстро собирайся!

— Поедешь со мной?

Стасенька быстро раскинула мозгами. У Рожнова в том кафе имелись знакомые официанты, поэтому появляться там с Юлием перед культпоходом в ЗАГС не стоило.

— Нет, не хочется. Я поеду домой.

— Ещё чего! — он взял у неё шубу и снова повесил на вешалку. — Посиди тогда здесь, музыку послушай. Я постараюсь побыстрее...

Стасенька ошарашенно поглядела ему вслед и вернулась в комнату.

Глава 7. Александр Артемьевич

Закончив конспектировать научные статьи для курсовой по возрастной психологии, Лора снова подо­шла к алфавитному каталогу. Примерно через полчаса она с каким-то сладким трепетом взяла в руки книгу, которую мечтала прочесть с детства — с тех пор, как впервые посмотрела «Последнюю реликвию».

Впоследствии Лора смот­рела этот фильм много раз и всегда удивлялась, что при всей своей откровенной развлекательности он волнует её почти так же, как в детстве.

Прекрасные песни в исполнении Георга Отса могли это объяснить лишь отчасти. Что-то было в этом фильме ещё.

Романтика, без которой в определённом возрасте трудно обходиться практически всем, а натурам, более остро ощущающим мир, особенно? Да, фильм был романтический — но не только. Его жутко положительный герой, неустанно демонстрирующий своё благородство, отвагу и прочие высокие достоинства, был, несмотря на всё это, живой. С ног до головы прекрасная героиня умела не только эффектно выглядеть на фоне горящего костра, украсив роскошные золотые волосы веточкой рябины, но и смеяться, и кокетничать.

А та потрясающе красивая сцена в харчевне, где они едят какую-то дичь на вертеле, передавая друг другу! Агнес в очередной раз его не берёт, а кусает так... Габриэль держит его перед ней на весу одной рукой… и они так друг на друга при этом смотрят...

Лора забыла обо всём на свете, бережно перелистывая страницы книги. Разумеется, многое там было по-другому, не как в фильме, и впечатление оставалось не то, но она почему-то всё равно испытывала чувство глубокой благодарности и к Эдуарду Борнхёэ, и к его роману, и даже к самому этому старинному зда­нию, хранящему несметные сокровища крупнейшей в области библиотеки.

Она не дочитала книгу и спусти­лась по широкой лестнице к выходу с ощущением праздника, который на се­годня закончился, но снова ждет её завтра.

На троллейбусной остановке на Лору несколько минут поглядывал высокий молодой бородач с весёлыми чёрными глазами. Потом он подошёл и улыбнулся:

— Здравствуйте. Вы меня не помните?

Лора окинула его ледяным взглядом. Ко всем красивым мужикам она от­носилась с предубеждением, а этот был действительно очень хорош: высокий рост, горячие смеющиеся глаза, в лице — что-то непонятно волнующее...

— Нет, не припоминаю, — сказала она холодно и демонстративно отвернулась.

— Извините, — слегка обескураженно пробормотал бородач и отошёл.

В троллейбусе народу было не много, они оба стояли на задней площад­ке, и Лора видела, что он время от времени незаметно косится в её сторону. Перед светофором троллейбус вдруг резко затормозил, и её ша­рахнуло прямёхонько в объятия бородача. Уткнувшись носом в его шарф — длинный, пёстро-голубой, ручной вязки, — Лора наконец вспомнила, где его видела. Отцепившись, она пробормотала: «Извините» — и прошла вперёд.

Они встретились прошлой осенью, в полутёмном ва­гоне проходного казанского поезда. Университетский стройотряд загрузился в их вагон поздно вечером, где-то в двенадцатом часу. Лора уже дремала, свернувшись в клубок на жёсткой полке, — им не дали ни матрасов, ни одеял, вообще ничего, — но от приглушённого гомона открыла глаза. Девицы из её группы проснулись тоже и с интересом наблюдали в основном за молодым руководителем стройотряда — насколько он красив, они отлично сумели разглядеть и при убогом ночном освещении.

Он прошёл мимо них, едва не задевая головой потолок, туда и обратно несколько раз — места у его студентов были в разных концах вагона. Когда все устроились, оказалось, что самому ему осталась верхняя боковая полка как раз напротив Лоры. Он вытащил из рюкзака плед и, заметив, что девицы не спят, тут же протянул его им:

— Может, холодно кому? Берите!

Те упрашивать себя не заставили и плед зацапа­ли в пользу простуженной Наташки Никитиной, которую с её хроническим бронхитом вообще неизвестно зачем понесла нелёгкая в деревню.

— Мы же не ваши, — прошептала Наташка, не в силах постичь такого не­слыханного бескорыстия.

— Я тоже не ваш, — отозвался он весело и, легко заскочив на полку, по­пробовал на ней улечься.

При его росте это было не так-то просто. Поворочавшись, он снова обратился к ним громким шёпотом:

— Девчонки, давайте полками поменяемся с кем-нибудь, а? Вам всё равно, а у меня ноги не убираются...

Девицы радостно похихикали, но меняться не пожелали.

Лора со всей душой уступила бы ему своё место, но ведь для этого пришлось бы сначала спуститься вниз, а потом ещё и наверх снова залезать. Надо сказать, что в принципе сей акробатический номер у неё иногда получался, а иногда — не совсем. В последний раз, например, так вышло, что она на свою полку заползала чуть ли не по-пластунски. Мысль о перспекти­вах повторить этот трюк на его глазах тут же отбросила все её сом­нения.

Так он и заснул, бедный, согнувшись в три погибели. Сразу же после этого явилась проводница, пышная блондинка с ярко на­крашенными губами, и стала требовать у стройотрядовцев билеты. Остановившись у его полки, она недоверчиво спросила у двоих студентов, которые её привели:

— Этот, что ли, ваш руководитель? Что-то больно молод! А красивый какой, даже будить жалко. Но надо. Эй, мальчик! Вставай, мой сладкий! Деточка!

Обалдевшие студенты поспешно воззвали:

— Александр Артемьевич, вставайте скорей!

Он поднял голову, улыбнулся со сна:

— Что? Билеты? Да, вот, пожалуйста...

С билетами было всё в порядке, проводница ушла, а он соскочил вниз и, вытащив из кармана пачку сигарет, направился к тамбуру. Раймонда с Аськой Шитовой переглянулись, тут же встали, тоже нашли си­гареты и отправились за ним следом.

За то время, что они отсутствовали, можно было выкурить по две пачки ми­нимум.

Где-то уже часа в три Лора опять проснулась. Он лежал изогнувшись, ноги в голубых с пестринкой носках домашней вязки свеши­вались по диагонали в проход. Волнистые тёмные волосы эффектнее выглядели бы, конечно, на белоснежной подушке, но на фоне рюкзака тоже смо­трелись неплохо. Ресницы отбрасывали на впалую щёку длинные тени, в лице было, как это ни странно, что-то… возвышенное?.. Лора вздохнула и, поворо­чавшись немного, заснула снова.

С утра она взялась за очередную книжку, а девицы — Аська, Раймон­да и Наташка Никитина — сели внизу играть с Александром Артемьевичем и ещё одним преподавателем, которого он привёл из другого вагона, в «веришь — не веришь». Их хохот утихал лишь на очень короткое время. Что бы он ни сказал, всем почему-то его реплики казались крайне смешными и остроумными, хотя нёс он всё, что в голову взбредёт:

— Вить, ты рюкзак-то свой нашёл? У него вчера рюкзак студенты несли, он его потом искал-искал...

Взрыв хохота. Вступает Витя:

— Сам я всё нёс! Где вот только мой пакет?

— Пакет-то ладно, ты сначала рюкзак найди!

Радостный смех.

— А как он сапог вчера потерял… «Граждане, у вас нет тут лишнего сапога?» Граждане тут же разносят по всему вагону студентам: «Ваш руко­водитель сапог потерял!» Студенты извиняющимся тоном объясняют: «Он у нас доцент!» Всем вагоном искали: «Вот, есть, у нас есть сапог!» — «Да что вы, это мой!» — «А вы знаете, который час? Он у вас без сапога ночь поспать ни­как не может?» «Нет, давайте найдём. Он не заснёт, он волноваться бу­дет!»

Восторженный хохот на весь вагон.

После этого он поднял вдруг голову и сказал:

— Потише, мы девушке читать мешаем! Как её зовут? Лора? Лора, мы вам очень мешаем?

— Нет, не очень, — холодно сказала Лора, не отрываясь от книги.

— Да бросьте вы её, идите к нам!

— Спасибо, не хочется.

Потом выяснилось, что на вокзале Раймонда с Аськой напросились, чтобы он и Витя-доцент накормили их мороженым, и, кроме того, дого­ворились, что встретятся в воскресенье в пять часов около цирка. Лоре и Наталье объявили персонально: «Они сказали, что ждут всех!» Лора фыркнула и ответила: «Не дождутся», Наталья засмеялась: «Разве с Аликом съездить?..» В воскресенье у Аськи с Раймондой наклюнулось ещё одно мероприятие, поехать в цирк они пытались уговорить Лору — разумеется, безуспешно. Так и заглохло это дело на корню.

Лора смотрела в окно троллейбуса на проносящиеся мимо здания, пестрящие раз­ноцветными огнями реклам, и кусала губы. Ощущение праздника исчезло без­возвратно, настроение упало. Чего-то было жалко, что ли… но чего?..

Он вышел в центре — Лора не поняла, на какой остановке, да, собственно, разницы большой не было. Ей захотелось вдруг ещё раз увидеть эти удивительно горячие смеющиеся глаза. Она посмотрела за окно и неожидан­но поймала его взгляд. Глаза не смеялись — смотрели устало и вроде бы с легким сожалением.

Она тут же отвернулась.

Глава 8. Ссора

Стасенька скучала недолго — не прошло и часа, как в коридоре послы­шались быстрые шаги, и дверь распахнулась. В комнату вошёл как к себе домой незнакомый высокий бородач с чёрными лохматыми волосами.

— Привет, — весело поздоровался он и тут же, слегка смутившись, поправился:

— Я хотел сказать «Добрый вечер». А Юлий где?

— Не знаю, — ответила Стасенька. — Вообще-то он уехал в свой кабак...

— Давно? Я туда звонил, мне сказали — он заболел. Что с ним такое?

— С ним? — Стасенька быстро прикинула и, не моргнув глазом, выдала диагноз: — Что-то типа ангины. Простудился где-то...

— Всё ясно, — бородач по-хозяйски уселся на диван и раскрыл портфель. — Было бы странно, если бы он не простудился. Полчаса, наверно, проторчал вчера раздетый на морозе, пока уговорил свою распрекрасную Мэри вернуться.

— Куда вернуться? — спросила навострившая уши Стасенька.

— В кабак, куда же ещё... — бородач вынул из портфеля банку варенья, градусник, пачку горчичников и целлофановый пакет с какой-то сушёной травой. — Закатила ему очередную сцену, выскочила, в чём была, — вроде как ловить такси. Я минут пять подождал, чувствую — это надолго. Вынес ему куртку, потом снова выхожу и вижу чуть ли не идиллическую картину: она в его куртке, уже под машины не кидается, а, напротив, вдохновенно лепечет что-то про звёзды и тычет пальцем в небо. Он весь трясётся от холода, однако добросовестно пялится в указанном направлении… Ну, я озверел, впихнул их обоих обратно, но ему, видимо, уже хватило...

— Он что, её любит? — спросила Стасенька слегка недоумённо.

— Любил бы — было бы понятно, — хмыкнул бородач. — Впрочем, это его личное дело. Так зачем он туда пошёл-то, если болеет? Незаменимый?..

— Видимо, да! — засмеялась она.

— Меня Александр зовут, — помолчав, сообщил бородач.

Стасенька представилась.

— А он вам, простите, кто? — спросил Александр.

— Он — мне? Ну-у... знакомый!

— И давно вы знакомы?

— Не очень. А вы?

Бородач усмехнулся.

— Да года два уже, наверно...

Познакомились они так. Молодой, подающий надежды ассистент кафедры зарубежной литературы Александр Артемьевич Игнатьев, только что завалив кандидатский экзамен по английскому, сидел в парке на скамеечке, уста­вившись пустым взглядом себе под ноги. Мимо проходило много всякого народу, и из всех только Юлий остановился и спросил без долгих предисловий:

— У вас случилось что-нибудь?

— С чего вы взяли? — мрачно поинтересовался Александр, с усилием отрывая взгляд от своих ботинок и переводя его на величественные сапоги памятника Максиму Горькому. — Сижу, никого не трогаю...

— ...починяю примус, — с мечтательной улыбкой закончил Юлий.

После этого Александру стало уже понятно, что Юлий — «свой», но он всё-таки ещё спросил:

— А с чего тебе вздумалось вдруг к незнакомому человеку чуткость проявлять?

— А я без предрассудков,— сообщил ему Юлий. — Впрочем, можно познакомиться.

Они посидели ещё в парке, сходили в кино, погуляли по городу. Узнав о заваленном экзамене, Юлий хмыкнул:

— Мне бы твои заботы.

За какие-нибудь три дня он натаскал его так, что экзаменационная комиссия в полном составе выпала в осадок, а завкафедрой романо-герман­ской филологии впоследствии дважды пытался переманить Александра к се­бе, расточая похвалы его лингвистическим способностям.

— Ты знаешь, почему он институт бросил? — спросила Стасенька, незаметно перейдя на «ты».

— Да, — сказал Александр, но развить эту тему почему-то не пожелал. — Ну, где же всё-таки его носит? Двенадцать уже доходит...

— Как — двенадцать? — встрепенулась Стасенька. — У нас общагу в одиннад­цать закрывают!

— Правильно делают, — усмехнулся Александр.

Стасенька задумалась. С одной стороны, Рожнов мог, как обычно, приползти ночевать в их 814-ю и, не обнаружив её там, сделать соответствующие выводы. Лора его, к тому же, разумеется, выгонит, и он с горя может отправиться искать приют у более свободомыслящих особ, благо таких в общаге хватает. Но зато с другой…

Стасенька с удивлением отметила, что одна только мысль о скором возвращении Юлия вызывает у неё не то чтобы сердечный трепет, но что-то вроде того: легкую нервную дрожь почему-то в районе желудка.

— Я только про примус не поняла, — сказала она Александру. — Почему тебе после этого стало ясно, что он — свой?

Он пожал плечами:

— Как почему? Потому что Бегемота любит... и вообще...

— Любит бегемотов? — слегка озадаченно переспросила Стасенька.

— Кота Бегемота, — объяснил Александр.

— Понятно, — хмыкнула Стасенька, хотя понятно ей как раз ничего не бы­ло: сначала говорил — бегемотов он любит, потом — какого-то кота, и при чём же тут всё-таки примус?

Александр ещё раз взглянул на часы и поднялся:

— Ну, я, видно, уж не дождусь его. Значит, так. Это мята, пусть зава­рит и на ночь выпьет. С вареньем. Ну, с горчичниками, надеюсь, ясно, что делать. Температуру обязательно померь ему... вроде все. Завтра, мо­жет, забегу, спокойной ночи.

После его ухода Стасенька от нечего делать разложила диван-кровать, вытащила из стенного шкафа постель и задумалась, две подушки класть или одну. Поло­жила, в конце концов, одну, но когда проснулась, вторая лежала рядом, под головой спокойно спящего Юлия.

Стасенька почему-то замерла, стараясь не дышать. Ей показалось стран­ным, что она испытывает что-то вроде лёгкого смущения: живя четвертый год в общежитии, она давно привыкла, просыпаясь, то и дело лицезреть рядом с собой спящих вповалку друзей, знакомых, а то и незнакомых чьих-нибудь гостей. Всё это было попросту, по-приятельски, без затей: скажем, о групповом сексе, да и не только групповом,в таких ситуациях и мысли ни у кого не возникало.

Сейчас же она не могла думать ни о чём, кроме того, что он лежит с ней рядом, что они одни в комнате и что рано или поздно он тоже проснёт­ся.

Проснуться ему, впрочем, пришлось раньше, чем она рассчитывала, пото­му что кто-то начал вдруг целеустремлённо ломиться в дверь.

Юлий открыл глаза и удивлённо приподнялся, увидев Стасеньку.

— Привет, — пробормотал он и с явной неохотой вылез из-под одеяла.

Стасенька проводила его до двери изучающим взглядом и отметила, что Рожнов в та­ком виде смотрится, пожалуй, эффектнее: он похож на Рэмбо, в смысле, на Сильвестра Сталлоне, а Юлий, в лучшем случае, всего лишь на Чака Норриса, да и то в его ранних фильмах.

Потом до неё дошло: раз к Юлию грохали в дверь, значит, сей­час сюда может войти кто-то посторонний. Стасенька в два счёта оделась и даже простыни с одеялами успела сложить.

Юлий вернулся один.

— Кто там был? — спросила она.

Оказалось, всего-навсего сосед, которому срочно потребовалось поправить здоровье. Юлий вынес ему деньги и стал одеваться.

— Так, — сказала Стасенька, взглянув на часы. — Две пары кончились, две остались. Тактика и самоподготовка.

— Плюнь, — посоветовал Юлий. — Пойдём чай пить.

— Да-а, ты не знаешь, какие у нас все военщики зануды! — пожаловалась Стасенька. — И придиры!

Нет, лично к Стасеньке они относятся, конечно, хорошо. Особенно подполковник Вендерович. Он — молодец, меньше четвёрок ей не ставит, даже когда все смеются, как дураки, над её переводами. Алик, свинья такая, додумался аж специальную страницу отвести в тетради под её «перлы». А сам недавно выдал: «В процессе рекогносцировки начальник пехоты выясняет расположение своих частей».

Ну, а самый финиш у них на военном переводе был, когда их Вендеровича угнали в командировку, и замещал его Сладковский. Это было что-то! Все обалдели, как только он вошёл. Первое время вообще ничего не соображали, потом, правда, немного очухались, но не совсем. Для начала кто-то ему перевёл, что «задача подразделений первого эшело­на — войти в союз (!) с противником». А Стасенька его добила. Она выдала: «Крайние точки корабля называются «до» и «после». Сладковский же никогда не смеётся, но тут и его проняло. Он на неё так уста­вился и говорит, как обычно, сквозь зубы: «Вот как? А я почему-то всегда думал, что они называются «нос» и «корма».

Только тут все грохнули, а он из аудитории выскочил и возвращаться не особо торопился. Как они там ржали в преподавательской — это надо было слышать. Непонятно, как у Сладковского его постоянные студенты могут учиться, да ещё и пятерки некоторые имеют. Ну, Каялина, конечно, умная, к тому же на неё мужики в принципе не действуют, даже самые красивые...

— Ты считаешь, он красивый? — спросил вдруг Юлий.

— Сладковский-то? Ну, вообще он не в моем вкусе, но на меня он тоже действует… Непонятно, как это у него получается. Девчонки наши все удивляются, что от него жена сбежала, а я её понимаю. Поживи с таким!.. Ну, он, конечно, не растерялся — замутил с какой-то вертихвосткой с четвёрто­го курса... она деловая оказалась — женила его на себе! Он её пристроил в институт, преподает теперь английский на первом курсе. А на вид такая скромная вся из себя, порядочная... Слушай, ты чего какой бледный? Может, правда заболел? Тут Александр твой мяту и градусник с вареньем вчера принёс, ты видел? Кстати, во сколько ты, интересно, явил­ся?

— Это не имеет значения, — сказал Юлий, отодвигая недопитый чай.

— Как это не имеет? — изумилась Стасенька. — Я тебя ждала, между прочим!

Дальше произошла очень странная вещь. Юлий оторвал от стола мрачный взгляд и, глядя на нее в упор, сказал медленно и отчетливо:

— Да при чём тут ты вообще?

Стасенька молча хлопнула несколько раз своими роскошными ресницами, осмысливая услышанное, потом вскочила и бросилась к двери. Из подъезда она выбежала в полной уверенности, что он вот-вот догонит её, остановит, попытается вернуть… Только втиснувшись в переполненный автобус на остановке, она поняла, что это — всё. Продолжения не будет.

Глава 9. Рецидив

Юлий выскочил за Стасенькой на площадку, постоял и вернулся. Прошёл в комнату и рухнул вниз лицом на диван. Хотелось рвать и метать, крушить всё, что попадётся под руку.

Он не вспоминал о Маше уже несколько дней, а сейчас всё началось снова. Мало того — ещё и продолжилось. Во-первых, если бы кто-то другой назвал Машу «деловой вертихвосткой», Юлий бы не просто его выгнал, а ещё и наподдал на прощание. Во-вторых, Стасенька невольно ткнула ему в глаза и без того очевидной разницей между ним и Сладковским: выйдя за Юлия, Маша с тем же самым красным дипломом работала бы сейчас в обыкновенной средней школе. Смешно даже сравнивать: Сладковский с его положением, авторитетом, зарплатой, квартирой и машиной — и Юлий, который вместо всего этого мог дать ей свою любовь… и ничего больше.

В ту же самую минуту он вдруг понял, что покоя ему не дает совершенно другое. Самое непоправимое, не оставляющее совсем никакой надежды заключалось в том, что Сладковского она полюбила. Неясно было только одно — когда и как это случилось.

Юлий сел, поджав под себя ноги. Казалось, если он сумеет понять главное, станет легче. Он попытался представить Машу и Сладковского в том злосчастном селе, где всё у них началось. Антураж был ему хорошо знаком: невероятное количество (и качество!) грязи, тяжёлая, монотонная работа, жуткие бытовые условия, несколько своеобразные нравы местных жителей, не умеющих и не желающих проводить свободное от работы время без выпивки, матерщины и потасовок. Подходящая, что там говорить, обстановка для расцвета романтического чувства!

Как же такое могло произойти? Предположим, Сладковский, пользуясь отсутствием жены, решил на свободе поразвлечься. «Эх, яблочко, да на тарелочке, надоела мне жена — пойду к девочке». Это понятно. Предположим, ему понравилась из всех именно Маша. Это тоже может быть.

Дальше с рассуждениями было глухо.

С первой же попытки Сладковскому должно было стать ясно, что Маша — не из тех, с кем можно развлекаться без проблем. Это наводит на мысли, что он её тоже полюбил.

Но когда Юлий приехал к ней в то последнее воскресенье, им оставалось куковать там меньше двух недель. Тогда между ними ещё ничего не было, если не считать анекдотической встречи в бане. Что же могло случиться после его отъезда?..

Как это вообще бывает?

Он попытался вспомнить, как было с ним. Звонок вечером: «Что ты сейчас делаешь?» — «Кажется, геометрию... А ты?» — «С ума схожу...» Что с ним произошло в те мгновения? Невозможно представить, понять, объяснить…Что-то вспыхнуло, затрепетало... и восьмой год — извольте радоваться — трепещет. Юлий усмехнулся, сходил на кухню, выпил холодной воды из-под крана.

Всё? Полегчало?

Да мало ли как это могло произойти! Вошёл он в комнату тогда, после бани, увидел ее с антологией английской поэзии — и вспыхнуло, и затрепетало! Получите результат!

Нет, в то время ещё ничего у них не вспыхнуло — те несколько часов, которые Юлий провёл с Машей после приезда в село, она была его и только его...

…Спрыгнула она с тракторного прицепа с надписью «Перевозка людей запрещена», увидела его по колено в грязи с мешком картошки на хребте — и готово…

Ладно, с этим — всё…

Легче не стало, но когда-нибудь он научится не кидаться на стены при мысли о ней... Со Стасенькой только глупо получилось. Юлий не понимал и терпеть не мог людей, имеющих привычку срывать злость на ком попало. Сегодня он не справился с нахлынувшими эмоциями сам — продемонстрировал, так сказать, во всей красе умение владеть собой, не говоря уже об элементарной вежливости!

Стасенька в этой ситуации выглядела намного лучше — молча встала и хлопнула дверью. Вообще в ней что-то есть… какая-то она из себя вся непосредственная, плюёт на все условности и делает то, что хочет.

Взгляд Юлия наткнулся на забытую ею на стуле «Марию Стюарт». Он зачем-то раскрыл её, перелистнул несколько страниц. Отдельные места в книге были отмечены волнистой карандашной линией.

«Как и всякое великое искусство, любовь требует изучения, испытания и проверки на практике. Всегда или почти всегда, как мы это видим и в искусстве, первый опыт далёк от совершенства».

Н-да, интересно, что же тогда такое — совершенство, если он от «первого опыта» до сих пор не может прийти в себя?! Который год уже...

Ладно, не в этом дело.

Если отбросить все перепевы на тему того, что любовь — это тайна, загадка, и от самого человека практически не зависит? Если попытаться всё-таки разобраться...

Ну, вот жил бы он, к примеру, в Америке. Естественно, он бы тогда знать не знал никакой Маши Воробьёвой и любил бы себе спокойно какую-нибудь там Джейн или Мэгги. О чём это говорит?

Что свет клином ни на ком не сошёлся. А если кажется, будто сошёлся, это говорит всего лишь о том, что кто-то произвёл на тебя впечатление, но вовсе не значит, что этот кто-то — единственный в мире. Кто-то другой — теоретически — может произвести точно такое же впечатление, и даже более сильное. Надо только не зацикливаться на мысли, что любовь бывает обязательно вечной, бесконечной и прочее. Психологический настрой — половина дела.

Так. Если ещё со стороны статистики зайти.

Предположим, в нашей стране девиц соответствующего возраста — ну, хоть двадцать миллионов. Опять-таки, с научной точки зрения, взять ту же теорию вероятности, среди них окажется, может, несколько десятков, похожих на Машу и душевными качествами, и даже на вид? Тем более внешность — не самое главное.

Стасенька, например, ему тоже нравится, а с Машей — совершенно ничего общего...

Нет, от таких размышлений можно свихнуться. Пора завязывать. Он снова полистал книгу, которую так и держал всё это время на коленях. Из неё выскользнул листок с написанными от руки стихами. Юлий взглянул мельком, выхватил несколько строчек:

В блеске ресниц твоих

чёрной огромности

вечность откроется.

О, золото взора!

Мир, заключённый

в бездну ресниц твоих

пасмурно-черных.

Он узнал эти стихи — Мигель Эрнандес, только в незнакомом переводе. Дальше был Гарсиа Лорка. Юлий помнил наизусть два перевода его стихотворения «Встреча», но этот видел впервые:

Теперь ни ты, ни я —

Мы встреч не ищем.

Ты… понимаешь всё.

Иди же

тропинкой этой —

ради всех святых.

О Боже, как её любил я!

В моих ладонях —

от гвоздей следы.

Ты видишь —

В ранах кровь застыла?

Не вспоминай же никогда

О днях минувших!

Так и уйди за поворот,

Не оглянувшись!

И молись с рассвета до темноты

Святому Каэтано,

Чтоб не искали ни я, ни ты

Встреч беспрестанно.

Кто бы мог подумать, что Стасенька увлекается испанской поэзией! Да ещё отыскивает где-то редкие переводы. Юлий машинально сунул листок в карман и призадумался. Если им нравятся одни и те же книги и стихи, это, конечно, ещё не свидетельство их возможной душевной близости, но всё-таки уже кое-что!

Может, и есть на свете всемогущая Судьба, решившая, наконец, ему улыбнуться, и появление в его жизни Стасеньки — её щедрый подарок? И как он, идиот, с этим подарком обошёлся?

Хорошо ещё, хоть книга её осталась. Вполне приличный повод.

Глава 10. Тихие радости

Вечером Стасенька с Рожновым и Лепиловым курили на балконе восьмого этажа и обсуждали от нечего делать всех попадающих в поле зрения. Из подъезда выпрыгнул Яша Кохановский в финском спортивном костюме.

— Граждане, проверяйте часы! — воззвал Сэнди. — Восемь тридцать одна!

Рожнов проверил по своим японским и, убедившись в правильности лепиловского прогноза, спросил лениво:

— А почему — именно одна?

— Потому что ровно в восемь тридцать он выходит из комнаты.

Стасенька проводила убегающего Кохановского заинтересованным взглядом и предложила с неожиданным энтузиазмом:

— А давайте тоже бегать по утрам и вечерам!

— За Яшей? — усмехнулся Рожнов.

— Почему — за. Можно и перед, — сказала Стасенька, подумав.

— Перед Яшей? — уточнил Лепилов. — Чего тебе перед ним бегать, у него жена и дети. Внимание, граждане! — он внезапно оживился и даже перегнулся через край, чтобы лучше рассмотреть. — Никак, Раймонда нового мальчика завела?

— Какой он новый, это же Котя! — бросив взгляд вниз, остудил пыл друга Рожнов.

Несмотря на то, что Дмитрий Валентинович Крохалёв уже несколько лет преподавал на переводческом факультете английский язык, он был ненамного старше их, жил после недавнего развода тоже в общежитии и был среди студентов абсолютно своим. Котей его называли любя — потому что повадками он здорово напоминал кота Леопольда.

— Они пошли на «Пиратов», — добавила информированная Стасенька.

— А мы что же не идём? — встрепенулся Рожнов.

— Бесплатно не пускают, — вздохнул Сэнди.

Стипендия ожидалась лишь послезавтра, а подача заявлений Стасенькой и Вадимом в ЗАГС отмечалась несколько дней подряд столь широко, что сейчас финансы каждого в компании состояли из случайно завалявшихся по карманам трёх-четырёх медяков.

— А бутылки все сдали? — грустно спросил Рожнов.

— Сам же в чемодан укладывал, — столь же безрадостно отозвался Сэнди.

— А Пашке Минину сегодня в буфете кучу мелочи вручили на сдачу, — задумчиво сообщила Стасенька.

— Что ж ты молчишь?! — Рожнов тут же бросил окурок и устремился к двери. — За мной!

Паша приглашение сходить в кино воспринял без энтузиазма. Он сказал:

— На какие деньги? — с подтекстом «были бы они». Тогда вперёд выступила Стасенька.

— Я знаю, у тебя есть куча мелочи, — сказала она торжественно. — Я всё про тебя знаю!

Паша обалдел, пошарил в кармане и действительно вытащил солидную кучу мелочи. Рожнов быстро денежки у него экспроприировал, на что Лепилов заметил:

— Опять ты, Вадька, пожираешь Пашины лавры!

Все, кроме Паши, радостно засмеялись. На втором курсе Рожнов как-то на семинаре по диамату цапнул у Минина его конспекты первоисточников и ответил вполне прилично, хотя готовиться, конечно, и не думал. А тот, добросовестно отсидев в читалке полдня перед семинаром, ответил еле-еле, и когда преподаватель Рожнова похвалил и даже привел в пример остальным, Паша обиделся и сказал Вадиму: «Вечно ты, Рожнов, пожираешь чужие лавры!» С тех пор вся группа, а также широкий круг их знакомых, радостно указывали друг другу на каждый факт «пожирания» кем-нибудь чужих лавров — чаще всего, конечно, Пашиных.

Билеты они купили самые дешёвые, но кайф от фильма это им не испортило. На обратном пути повеселевший Паша вынул из кармана заначку и с разудалым возгласом: «Гулять так гулять!» закупил в киоске четыре порции мороженого в вафельных стаканчиках.

Ко всему прочему, автобус на остановке показался подозрительно быстро.

— Не наш, наверно, — предположил Лепилов, трезво оценивающий пределы благосклонности судьбы.

— Как раз вот наш, — разглядел Рожнов.

— Да? Ну, значит — с контролёром...

Стасенька с Рожновым весело переглянулись, потому что вспомнили свою недавнюю авантюру с безбилетным проездом. Нарвавшись на контролёра, платить штраф они, разумеется, отказались, зато сообщили о себе все требуемые данные: учатся они в институте иностранных языков, живут в общежитии и т. д. Только на вопрос о фамилии Рожнов, честно глядя пожилой контролёрше в глаза, сказал:

— Гордон.

А Стасенька, мигом уловив идею, с лёту подхватила:

— А моя — Крылова.

В тот же вечер весь восьмой этаж в общаге содрогался от хохота. Дело в том, что Гордон и Крылова были авторами навязшего всем в зубах учебника английского языка, по которому они не так давно учились. Можно было представить реакцию деканата, получившего извещение, что небезызвестные им почтенные лингвисты раскатывают в автобусе без билетов.

Рожнов сказал, задумчиво облизываясь:

— С мороженым нам не поверят, что денег нет...

— Так ведь правда нет! — возразила Стасенька.

— А они скажут: не покупали бы мороженое, а купили бы билеты!

— Как будто билеты можно есть... — грустно заметил Сэнди.

Подошедший автобус был переполнен. Паша с Лепиловым отважно бросились на абордаж, а Вадим со Стасенькой решили благоразумно подождать следующего. Через несколько минут к остановке подошли Котя и Раймонда. Все вместе они поболтали немного о фильме, а потом, как обычно в компании с Крохалёвым, пошло его сольное выступление.

Для начала он рассказал, как сдавал на четвёртом курсе научный атеизм. Читала им его некая Евдокия Поликарповна, которая сейчас, к счастью нынешних студентов, уже ушла на пенсию. Получить у этой особы на экзамене четвёрку было редким везением и пределом мечтаний — пятёрок она не ставила никому. Особенной ненавистью Евдокии Поликарповны пользовались почему-то лица мужского пола, причём в прямо пропорциональной зависимости от своих внешних данных: мало-мальски привлекательных молодых людей она не выносила вообще.

— Ну, у меня-то вроде внешность обыкновенная, — обаятельно улыбнулся Котя. — Но меня она почему-то возненавидела больше всех. Реферат по атеизму я переписал с докторской диссертации одного маминого знакомого. Она мне его швырнула обратно со словами: «Это чепуха! Очень слабо и поверхностно!» На экзамене она меня три раза подряд заставила рассказать про культ в англиканской церкви. Спрашивает: «Всё?» Ну, я думаю — в четвёртый раз, что ли, начинать? Говорю: «Всё». Она: «Иди отсюда, ничего ты не знаешь!» Сколько я потом бегал за этой мымрой — как вспомнишь, так вздрогнешь. Один раз в коридоре с ней столкнулся, я такой весь из себя вежливый, приятно улыбаюсь, говорю: «Евдокия Поликарповна, когда мне можно прийти на пересдачу?» Она как начнёт орать: «Что вы себе позволяете! Пропустите немедленно!» Потом в деканате жаловалась: «Ваш ненаглядный Крохалёв совсем обнаглел, зажал меня в дверях и говорит — примите экзамен!» Короче, еле сдал... У меня из-за этого атеизма чуть поездка в Англию тогда не сорвалась. Кстати, Вадим, какие у вас шансы? С вашего курса вроде бы десять человек посылают...

Вадим пожал плечами:

— Не знаю, мы ещё нигде ничего не обсуждали.

Котя снисходительно улыбнулся:

— А вам и не надо, без вас обсудят. Вы, кстати, молодец, Вадим, что жениться надумали, это большой плюс... У нас некоторые даже специально на четвёртом курсе женились. Не дураки ли? На месяц съездишь — потом всю жизнь расхлёбывай.

— Да, конечно, — Вадим тоже улыбнулся, но несколько принуждённо: намек был слишком очевиден.

Он уже открыл было рот, чтобы сменить тему, но тут выступила Раймонда. Она засмеялась и сказала:

— Вовсе не обязательно всю жизнь расхлёбывать. Можно развестись — и опять гуляй, как хочешь!

Это был здоровый камешек в Котин огород. Крохалёв поморщился:

— Ах, развод — это страшное дело! Лучше не вспоминать!

Тут, наконец, появился автобус. До общежития доехали без эксцессов, тем более что Крохалёв сразу пробил четыре талона, и контролёров можно было не опасаться. Строгую вахтёршу Рожнов миновал благополучно, так как Котя виртуозно отвлёк её разговором о грядущем ремонте.

Глава 11. "Ни ты, ни я - теперь мы встреч не ищем..."

В первые три дня недели в кафе играл второй состав, поэтому после работы никуда не надо было спешить. Юлий купил первый попавшийся букет цветов, упрятал его в «дипломат» и поехал к Стасеньке.

В дверях общежития он столкнулся с какой-то девицей. Она ойкнула и отскочила.

— Извините, — сказал Юлий и посторонился, пропуская её, но она почему-то не двинулась с места.

Он взглянул на неё и вдруг увидел, что это Маша.

— Привет, — он проглотил странный комок, внезапно застрявший в горле.

— Здравствуй… Юлий.

— А что тут за собрание в дверях? — весело поинтересовался кто-то из набежавшей сзади шумной толпы. — Другого места не нашли?

Юлий шагнул в сторону, за закрытую створку стеклянной двери. Маша взглянула на него сквозь прозрачную перегородку и тут же опустила глаза. Он усмехнулся тому, что ручка «дипломата» вдруг врезалась в ладонь до боли. Так близко, да... совсем как раньше. Лишь тонкий слой стекла между ними... который, к сожалению, лбом не прошибёшь.

Наконец, шумная компания ввалилась в холл, освободив проход. А Маша всё так же стояла за дверью.

Юлий вскинул голову и переступил порог. Наверное, он так и прошёл бы мимо, но она не выдержала, шагнула к нему, взяла за руку.

— Юлий… давай отойдём.

— Ну, давай!

— Я... очень рада тебя видеть. А ты… как здесь вообще оказался?

— Пришёл к знакомой девочке, — сказал Юлий так спокойно, как будто направлялся к Стасеньке по её приглашению пить чай, а не объясняться по поводу своей безобразной выходки при их последней встрече.

Маша пыталась улыбаться.

— А у нас здесь занятия были на восьмом этаже. В институте ремонт, аудиторий не хватает… Может, туда пойдём? Там сейчас свободно... а то стоим тут у всех на виду...

— Извини, я не понял: зачем мы туда пойдём?

— Ты все такой же, — сказала Маша с каким-то странным выражением.

— Внешне ты тоже мало изменилась, — произнёс Юлий на этот раз уже с явной издёвкой — хотя это было чистой правдой.

Она вскинула на него глаза.

— Юлий… Ты можешь меня выслушать?

Он пожал плечами.

— Почему бы нет? Говорят, лучше поздно, чем никогда...

— Тогда пойдём...

В пустой комнате для занятий Маша села по привычке за преподавательский стол, он — на подоконник. Она вскочила, хотела подойти поближе, но передумала, села опять и торопливо заговорила, не глядя на него:

— Понимаешь, я не могла тогда... тебе объяснить. Я тебе... тебя... наверное, потому что я тогда все ещё...

— Что? — не выдержал он.

— Ничего…— она помолчала, потом начала снова. — Теперь... как-то легче, три года прошло. Олег... я ему всё рассказала о тебе, о нас с тобой...

— Всё? — вскинулся Юлий.

— Нет, не всё, — торопливо поправилась она. — Только самое главное... то есть, наоборот — в общем, без подробностей. Он выслушал и сказал: «А зачем мне об этом знать?»

— Резонно, — заметил Юлий. — Я тоже считаю, что незачем.

— Я... думала, он мне что-нибудь подскажет, посоветует, что делать ...

Она не поднимала глаз от стола, и он мог не отрываясь смотреть на её милый профиль с опущенными ресницами, всё так же подстриженные светлые волосы, тонкую шею и прямые плечи… Юлий отвернулся.

Зачем он пошёл с ней, идиот? Всё, что было где-то очень глубоко, настолько, что порой отпускало от себя на день, другой, неделю, — всё это теперь нахлынуло с новой, сокрушительной силой... Их встречи и то сумасшедшее чувство счастья, впервые испытанное им ещё до начала этих встреч, даже до того памятного телефонного звонка, может быть, лишь в неясном предвкушении, предчувствии этой обрушившейся на него любви... Всё, что их связывало — навсегда, как им тогда казалось, — эти колыбельные по телефону до зари, эти летящие часы, которых им всегда не хватало, чтобы досыта наговориться о пустяках и о самом главном, наглядеться друг на друга, ну, и не только наглядеться, конечно...

Маша заговорила снова. От её слов Юлию становилось всё хуже и хуже, хотя раньше ему казалось, что дальше уже — край. Сладковский — это, оказывается, её огромная удача в жизни, так везёт, может, одному человеку из тысячи, а может, даже из миллиона. И она благодарна Юлию, ведь если бы не он и их любовь, Маша была бы совсем другая к тому времени, когда у них началось со Сладковским, и на ту, другую, он никогда и внимания не обратил бы.

Или ещё так: Юлий — хороший, очень хороший. В чём-то — даже лучше Сладковского (даже!). Нет, правда, чисто объективно: он искреннее, внимательнее, не такой ехидный и высокомерный. Но любовь... он, конечно, понимает — это же не от них зависит. Странно, а может, наоборот, так и должно быть — они чем-то очень похожи, Юлий со Сладковским. Самое смешное, ей иногда даже кажется... нет, ничего, просто голова кругом идёт... Все эти три года она думала, что надо обязательно как-то ему это объяснить, чтобы он... ну, не думал, что она легкомысленная и вообще...

— Да брось, — не выдержал Юлий. — Ничего я о тебе не думаю.

— Совсем?.. — Маша неожиданно бросила на него робкий взгляд.

— Так, — сказал Юлий, нервно отбрасывая волосы со лба. — Всё понятно, кроме одного: чего ты от меня, собственно, хочешь?

Дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возник Крохалёв. Увидев их, он вытаращил глаза, потом быстро состроил извиняющуюся физиономию и попятился:

— Ах, простите! Не думал, не гадал... Вы, Мария Вячеславовна, моих, случайно, не видели? Я немного опоздал, расписание не посмотрел, где-то они то ли на восьмом, то ли на девятом должны сидеть....

— Тут ещё в другом крыле есть такая же комната, — ответила Маша, выпрямившись. — Через холл и тоже в самом конце…

— Да? — спросил Крохалёв с таким видом, будто раньше об этом не знал. — Ну, спасибо, пойду поищу. А у вас от этой комнаты ключа-то нет, что ли?

— Есть, — кивнула Маша. — А что?

— Так вы бы закрылись, — посоветовал Крохалёв, приветливо улыбаясь, и бесшумно удалился.

Маша вскочила. Теперь она глядела на Юлия во все глаза — испуганно, почти жалобно.

— Ты что? — удивился он. — Что случилось-то?

— Он… он, мне кажется, неправильно всё понял… — пробормотала Маша. Она снова опустилась на стул и сжала виски ладонями. — А если он Олегу расскажет?..

Юлий почувствовал, как в нём начинает закипать злость, и, самое интересное, — не на Крохалёва.

— Ну, и что будет? Сцену тебе устроит? Было бы из-за чего!

Маша вздохнула.

— Да, но... Здесь ведь много… специалистов по интерпретации! Мне, конечно, плевать на них, только Олега жалко…

Юлий смотрел на неё и снова, уже в который раз, возвращался мыслями к тому сентябрьскому субботнему вечеру, когда он ехал — уже ехал! — к ней, трясся в грязном, полутёмном вагоне и думал с замиранием сердца о предстоящей встрече. А она сидела в это время у окошка с антологией английской поэзии и ждала, а может, не ждала возвращения Сладковского из бани (!). Если бы он сумел приехать всего на один день раньше...

— А хозяйка тогда скоро пришла? — неожиданно для себя самого спросил Юлий каким-то чужим, полуофициальным тоном.

— Какая хозяйка? — Маша взглянула на него с недоумением и тут же поняла. — Да, скоро… минут через пять.

— Как же это вы... за пять минут всё успели? — Юлий знал, что не должен касаться их отношений, тем более лезть с расспросами так грубо, почти цинично, но он чувствовал — дальше так продолжаться не может, пусть будет хуже, но ясно до конца.

Маша не возмутилась и не обиделась. Она просто сказала:

— Ты знаешь, тогда мы почти ничего не успели. У меня потом целую неделю — до следующего воскресенья — даже в мыслях не было, что я его люблю. Я об этом никогда никому не рассказывала. Тебе... если хочешь.

Юлий помолчал, отбросил волосы со лба и сказал:

— Хочу.

Глава 12. Соль на рану

Дело было примерно так. Сладковский зашёл в комнату, долго думал, здороваться или нет, потом всё-таки процедил что-то типа: «Добрый вечер». Маша, почему-то потеряв дар речи, оторвалась от книги, кивнула ему и снова уставилась в недочитанное стихотворение Китса.

— А где хозяйка? — спросил Сладковский, бросив у порога фирменный пакет с вещичками.

— Не знаю, — ответила Маша, по-прежнему демонстрируя абсолютную поглощённость чтением.

Она надеялась, что Олег Владимирович, увидев, что человек занят делом, не будет вступать ни в какие разговоры, но получилось как раз наоборот. Он подошёл, по-хозяйски глянул на обложку и небрежно сказал:

— О! Антология английской поэзии? Вы разве литературу ещё не сдали?

— Сдали, — сказала Маша тоже не слишком приветливо. — Мне, видите ли, нравится кое-что из английской поэзии!

Сладковский скользнул скептическим взглядом по раскрытой странице и, отходя, процедил сквозь зубы:

— «Где взять мне сил для облинявших крыл...»

— Что? — переспросила несколько удивлённая Маша.

— Не что, а кто, — надменно поправил Сладковский. — Джон Китс.

Этих строк на раскрытой странице не было, но Машу они заинтриговали.

— А дальше? — тихо спросила она.

Сладковский уселся на лавку и продекламировал с тем же скучающе-скептическим выражением:

Где взять мне сил для облинявших крыл,

Чтоб снова воспарить под облака

И унестись от Купидона — ввысь,

Как от порхающего мотылька...

— Купидон — это, кажется, бог любви? — уточнила Маша в жуткой растерянности. — А почему надо от него... уноситься?

Этот вопрос они обсудить не успели, так как именно в тот момент вернулась с добытой бутылкой довольная хозяйка.

Всю следующую неделю Сладковский, по своему обыкновению, смотрел на Машу как на пустое место, а она на него старалась не смотреть вообще. В воскресенье же произошло событие, несколько выходящее за рамки ординарного: местный молодой, но уже довольно известный дебошир Ваня Хобот стукнул в состоянии алкогольного опьянения Сладковского лопатой. Точнее, её черенком, и не по голове, а всего-навсего по спине, так что ничего страшного вроде бы и не случилось. Поэтому Ваня очень удивился, когда осаждаемая их гопкомпанией дверь тут же вдруг сама по себе распахнулась, и из неё выпрыгнула бледная девица в халатике и в тапочках на босу ногу. Вырвав у обомлевшего Вани палку и обозвав его почему-то идиотом, она замахнулась на него с таким видом, что тот, опасаясь за сохранность черепушки, мигом перемахнул через довольно высокий забор и благополучно скрылся в соседнем огороде.

Но лучше по порядку.

В то воскресенье местные молодые люди собрались, как обычно, целой стаей за клубом, выпили всё, что сумели найти, закусили и бодро двинулись к дому тёти Нюры с намерением пригласить приезжих девочек совместно провести досуг. Они были в курсе, что хозяйка уехала с ночёвкой в город, и поэтому направились именно туда, хотя приезжие квартировали в нескольких домах.

Начали они с пары матерных частушек, которые спели под окнами, ненавязчиво приглашая девочек разделить их простодушное веселье. Так как ожидаемой реакции не последовало, Ваня Хобот легонько постучал подобранным где-то черенком лопаты в окошко и выступил с более конкретным предложением:

— Эй, девки! Выходите гулять!

Своё любезное приглашение ему пришлось повторить неоднократно с различными дополнениями: от миролюбивого «Ладно кобениться-то!» до не вполне уравновешенного «Ща, …, все окошки повыбиваем на…, …!»

В гостях у девочек в это время находилось двое мальчиков с переводческого факультета, которые сначала держались стойко и, невзирая на усиливающиеся пьяные крики под окнами, спокойно продолжали игру в покер. Только когда Ваня Хобот от слов перешёл к делу и с размаху шарахнул черенком лопаты по стеклу одного из передних окошек, переводчик Лёня положил карты и задал риторический вопрос:

— Интересно, у них тут милиция есть?

Лучше знакомый с местным укладом переводчик Валера ответил, что есть, кажется, участковый где-то на центральной усадьбе.

— Далеко, — резюмировал Лёня, и все с ним согласились.

Хобот тем временем почему-то раздумал лезть через окно и начал потихоньку сокрушать дверь. Прислушиваясь к размеренным ударам и пьяным угрозам, доносящимся от входа, Лёня предложил вылезти через кухонное окошко и позвать на помощь кого-нибудь из соседей.

Лучше знакомый с местными нравами Валера возразил, что найти в воскресный день в деревне хоть одного трезвого мужика — задача не из простых. Тем более, одному тут и делать нечего.

Тогда вспомнили о Сладковском.

— А он что сделает? — засомневался было Лёня, но девочки в один голос заверещали, что, конечно же, нужно немедленно позвать Олега Владимировича. Они были отчего-то уверены, что уж кого-кого, а их руководителя хулиганы испугаются обязательно.

Лёня с Валерой бесшумно, как диверсанты, выползли из кухонного окна и со всех ног понеслись за Сладковским. Он их встретил, понятно, без восторга, однако тут же оделся и вышел.

Ваня Хобот к тому времени разошёлся и, размахивая черенком, орал с большой экспрессией:

— Всех зарежу на ..., ...!

Его дружки шумно и тоже не вполне цензурно выражали одобрение этих далеко идущих планов, продолжая целеустремлённо ломиться в дверь.

— Какие проблемы? — подходя, спросил сквозь зубы Сладковский.

Один за другим хулиганы стали на него оглядываться и вроде как расступаться, только Ваня Хобот в очередной раз с разбегу пнул дверь сапогом, а потом ещё грохнул по ней со всего размаха своей палкой, так что конец её с треском обломился. Тут Ваня, в поисках чего-нибудь покрепче, оглянулся тоже.

— А лбом не пробовал? — поинтересовался Сладковский, подходя ближе.

Гоп-компания, на мгновение онемев, разразилась не очень мелодичным, но жизнерадостным смехом.

— Ща я тя зарежу на ..., — подумав, ответил Ваня и устремился на него с крыльца, но немного не рассчитал и, покачнувшись, шагнул мимо ступеньки.

— Так, — сказал Сладковский командным тоном. — Все свободны. Разой-дись!

Наблюдая за нестройным отходом превосходящих сил противника, он не обратил никакого внимания на то, что у крыльца Ваня Хобот медленно, но вполне успешно поднимался с четверенек.

Подобрав поломанный, но ещё достаточно крепкий черенок, Ваня улучил момент, подскочил сзади к Сладковскому и с размаху огрел его по спине.

— Понимаешь, — сказала Маша Юлию, — я почему-то так испугалась… у меня прямо в глазах потемнело: кто знает, что там у него за шрамы… Ну, вот. Дальше как-то всё путается... помню только, что увязла в грязи чуть не по колено... Он меня вытащил, на крыльцо поставил...

— Сладковский? — зачем-то спросил Юлий.

— Понятно, что не Ваня... И говорит мне: «Тоже, что ли, хлебнула?!»

От того, что на губах у неё при этом появилась вдруг счастливая улыбка, у Юлия сжалось сердце. Но он решил идти до конца:

— А дальше?

— Дальше... Дня через два мы с Ленкой Покровской пошли за молоком на ферму... А был дождь, и темнеть уже начинало. Прошлёпали мы с ней по лужам мимо его дома и дальше идём. Через минуту он нас догоняет и говорит своим обычным высокомерным тоном: «Оглобли назад, красавицы! Заболеете — отвечай потом за вас!» — забрал у Ленки ведро и пошёл сам. Она, конечно, обрадовалась и припустила домой, а я осталась. Он оглянулся и стал меня всячески гнать, но бесполезно. Туда шли — было ещё ничего, но оттуда — что-то страшное. Дорогу окончательно развезло, шагу не ступить, чтобы нога не поехала, да он ещё с молоком этим, того гляди выльет на себя всё ведро, в общем, весело. На какие-то заросли в темноте набрели, вылезли из них все в колючках — в таких мелких, противных, «собачки» их называют... Вместо двадцати минут мы с ним тащились, наверно, почти час. Это был, конечно, кошмар, но для меня с тех пор чавканье грязи под ногами — даже не знаю, что-то вроде музыки... Он поставил ведро в сенях, я сказала: «Спасибо», он буркнул: «Не за что» и пошёл. Потом вернулся, посмотрел на меня сверху вниз и говорит командным тоном: «Пойдём со мной, надо чего-нибудь выпить, а то точно заболеешь».

— И?.. — поторопил Юлий.

Маша вздохнула.

— Может, дальше не стоит?

— Ну, что ты, — усмехнулся он. — Дальше, вероятно, как раз самое интересное!

— А ты к девочке своей не опоздаешь?

— С девочкой я разберусь, не волнуйся.

— Хорошо... Пришли мы, он достал коньяк и всё прочее...

— Хозяйки у него дома, естественно, не было? — предположил Юлий.

— Не было, — подтвердила Маша. — Ну, вот. Выпили, он ещё наливает, я говорю: «Я больше не буду». Он плечами пожал, но сам тоже не стал. Сидим. Он молчит, я тоже. Потом говорю: «Вы хоть анекдот какой рассказали бы, что ли». Он подумал, потом говорит: «Анекдот тебе? Сейчас расскажу. Слушай. Я со своей женой в разводе уже два года. Не знаю, кто из них там кого совратил, но она сбежала от меня к моему младшему брату. Живут сейчас с нашей шестилетней дочерью в Киеве». Я, конечно, обалдела, потом спросила: «Вы её любите?» Он на меня посмотрел так, будто собрался ответить: «Не твоё дело». Но вместо этого сказал совершенно спокойно: «Уже нет. Может быть, это ненормально, но я в принципе не способен на одностороннюю любовь. По-моему, это должно быть или взаимно, или никак».

— Хорошо бы! — не сдержался Юлий.

— Что — хорошо? — не поняла Маша.

— Всё хорошо… — буркнул он.

Тогда Маша расписала ему точку зрения Сладковского на безответную любовь подробнее. Во-первых, она смешна, во-вторых, унизительна. Непонятно, почему такая любовь превозносится поэтами и романистами. Не всеми, конечно. Есть и среди них умные люди: Фитцджеральд, например. В его романе «Ночь нежна» главный герой произносит золотые слова: «Я никогда не был охотником до любви всухую».

— Слова, может быть, и золотые, — сказал Юлий, — но он её и до, и после этих слов любил всё так же...

— Не знаю, — задумалась Маша. — Но мне кажется, Олег действительно не способен на такую любовь. Для него чувство собственного достоинства важнее... и если происходит столкновение, то от любви ничего не остаётся…

«Н-да, — подумал Юлий. — Как там у меня насчёт чувства собственного достоинства?»— И ещё он говорит, что любовь — далеко не всё в жизни. Кроме неё, каждому человеку нужно что-то ещё...

— А что именно, он не говорит? — усмехнулся Юлий.

— Ты с ним не согласен?

— Конечно, нет. Я считаю, можно прекрасно обходиться и без того, и без другого.

Маша бросила на него быстрый взгляд.

— Ты так не считаешь, но дело не в этом. Так вот, высказал он мне всё и вроде как ждёт реакции. А на меня будто нашло что-то — сижу и молчу. Он подождал, потом говорит: «Ну, что? Могу ещё один…» И рассказал на этот раз настоящий анекдот: как агент разведки прыгал с парашютом... Потом... — тут Маша внезапно замолчала.

Вообще-то потом она сказала, что ей пора, и они вышли в сени. Сладковский, извинившись, вернулся на минуту в дом за сигаретами. Когда он снова вышел в сени, Маша сидела на лавке, на коленях у неё лежала его штормовка, и она старательно обирала с неё колючки.

Он бросил небрежно:

— Спасибо, не стоит. Приду — почищу, — и потянул штормовку к себе, но Маша её не отпустила, сказала:

— Да сейчас, немного осталось...

Хотя колючкам ещё конца-края не было.

Она сидела, отдирала «собачки» и аккуратно складывала их на газету. Ему стоять у неё над душой надоело, и он тоже сел и стал ей помогать. Потом Маша с тем же сосредоточенным видом, так же старательно, может быть, только чуть осторожнее принялась обирать «собачки» уже не со штормовки, а непосредственно с него. Сладковский некоторое время сидел неподвижно, потом перехватил её руку с колючкой, снятой с его свитера, и сказал с запинкой:

— Я что-то… ничего не понимаю.

— Я тоже… не очень, — призналась Маша.

— Ты... мне можешь объяснить, зачем ты тогда?.. Ну, в воскресенье...

Маша слегка покраснела и ответила, что не знает. Сладковский фыркнул и заявил, что это, во-первых, смешно: ещё не хватало, чтобы сопливые девчонки выскакивали защищать его от хулиганов. Во-вторых, повод для сплетен. Ему-то лично наплевать, но ей?

— Мне ... тоже, — помолчав, ответила Маша.

— Вот как? — он взглянул искоса, потом встал, подхватил её на руки и унёс в свою комнату.

С таким видом, словно так надо, иначе и быть не может. При этом она задела ногой газету с собранными колючками, и «собачки» рассыпались по полу.

Всё получилось просто, само собой, — куда сложнее было объяснить это Юлию.

Маша опять вздохнула и сказала, не поднимая взгляда:

— Потом я стала собираться домой. В сенях мы выяснили отношения и вернулись к нему... Как-то так.

Глава 13. Развлечения по плану

В дверь два раза лениво стукнули, вошёл Лепилов со здоровым куском пирога в руке.

- А нам? – Стасенька проворно вытащила из шкафа устрашающе длинный кухонный нож с деревянной ручкой.

Прощаясь с пирогом, Сэнди ещё раз энергично куснул его, стараясь отхватить побольше, и с набитым ртом сообщил:

- У Паши гости. Полдеревни родственников приехало. Сейчас все сюда придут...

- Зачем? – уставилась на него Лора. – Совсем с ума сошли! Только Пашиных родственников нам тут не хватало! И так уж проходной двор устроили!

- Не проходной, а постоялый! – радостно поправил Лепилов.

- Нет, правда! – возмутилась и Стасенька. – Зачем они сюда придут?

Сэнди заржал, чуть не подавившись пирогом, и внёс ясность:

- Да не они, а мы! Я, Рожнов и Генка. Они нас там уже достали своим трёпом...

- Теперь, значит, вы нас решили достать своим,– фыркнула Лора.

- Ах, мы вам помешаем стишки читать! – стал глумиться Сэнди.

Он плюхнулся на «лежбище», схватил Лорину книгу и прочитал с придурковатым видом по складам:

- Эд-мон Рос-тан. Кто такой, почему не знаю? «Шан-те-клер». Ой-й, это что, главный герой – петух, что ли?! Слушайте, да они тут все пернатые! «Ах, душечка, какой петух оригинальный! Он инфернальный!» – Сэнди почему-то возликовал и даже ногами задрыгал в воздухе от восторга. – А инфернальный – это какой?..

Лора попыталась отобрать у него книгу, но Лепилов вскочил и отбежал в угол с видом хищника, у которого пытаются отнять добычу:

- Нет, ни за что! Всегда мечтал почитать драму из петушиной жизни! Да ещё в стихах! Я в отпаде!

Когда минут через пять явились Рожнов с Вайнсбергом, Сэнди принялся по очереди тыкать в них пальцем и восторженно декламировать одну и ту же особо восхитившую его цитату из пьесы:

- «Какой развратный взгляд! Восток, восторг, разврат!»

Привлечённые доносящимся из комнаты буйным смехом, в 814-ю начали заходить гости. Лепилов, изрядно хлебнувший деревенского самогону, каждую новую жертву встречал всё теми же вдохновенными строками.

Вновь прибывшие некоторое время хлопали глазами, недоумевая по поводу внезапно обнаружившейся развратности своего взгляда, а все остальные, обессилев от смеха, корчились в судорогах на «лежбище».

Потом Рожнов с Лепиловым долго и целеустремлённо пытались изобразить, глядя по очереди на фотографию в журнале, двух космонавтов в невесомости. Утомившись, просто сидели, лениво перебрасываясь сплетнями, анекдотами и прочей ценной информацией того же сорта.

Лоре всё это надоело быстрее, чем остальным. Пусть они её считают кем угодно, но разве она виновата, что книги, которые у них вызывают, в лучшем случае, иронические усмешки, в десять раз интереснее ей, чем их разговоры? И кто сказал, что жизнь выше литературы? Литература – та же жизнь, только неизмеримо богаче, разнообразнее и ярче жизни одного человека. В ней – бесценный опыт, накопленный множеством людей, в том числе и великих...

Не обязательно в смысле исторического значения – великих, например, в любви и самоотверженности, доброте, благородстве, дружбе и нежности, в том, чего так не хватает в жизни... Ты перелистываешь страницы, прикасаешься к пережитому ими, ощущаешь то, что чувствовали они, и становишься сильнее за счёт чего-то не очень определённого, но необходимого человеку как воздух – того, что называют духовностью…

Ну, сравните, если так хочется.

Лепилов:

- Видел вчера чету Родионовых. Родионов в Ольгиной рубашке, и Ольгиным ремнём подпоясанный...

Тристан Корбьер: «Жизнь – это полчаса бессмертья».

Стасенька:

- Он всё вздыхал, потом начал вертеться. Ужас. Потом стал возиться. Потом начал водить глазами в разные стороны...

Коре Холт: «На мгновение её захлёстывает прежняя необузданная нежность к нему. Она отбрасывает всякую осторожность. Тихо и проникновенно поёт она для него, за стенами – пьяная стража, а здесь сидит её возлюбленный, положив голову к ней на колени...»

Рожнов:

- Такой грохот – мы подумали, потолок рушится. Сэнди орет: «Бутылку береги!» Потом оказалось, всего-навсего полка с книгами упала, ещё бы немного – и прямо Паше на башку. Он прибежал весь встрёпанный, и так-то дурак, да ещё от испуга заикается, ну, мы там все лежали…

М.Ю.Лермонтов, «Герой нашего времени»: «Да, я уже прошёл тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь: теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими...»

Опять Рожнов:

- И сама нахалка, и мужик у неё нахал...

Опять Лермонтов: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа...»

Впрочем, здесь, пожалуй, Лора с классиком не согласна: какой интерес может быть в истории мелкой души? Другое дело – если речь пойдёт, например, о Че Геваре или Олеге Кошевом. Или о Мигеле Эрнандесе. Нам легче жить на свете, потому что они были, и мы знаем о них. Нет, жить, может, как раз и не легче – легче оставаться людьми при любых обстоятельствах.

Вайнберг (он среди них ещё самый умный):

- В личной жизни ему не повезло: женился, развёлся. Опять женился, опять развёлся... Вернее нет, ещё не развёлся: денег, говорит, нет...

Торнтон Уайлдер, «День восьмой»: «С благоговейным – и благодарным – чувством он думал об удивительной возможности, которую нам даёт жизнь,– платить старые долги, искупать старые ошибки, допущенные по слепоте, по глупости...»

Катя:

- Ага, всего за стольник! Там клёпочка, тут клёпочка, карманы на молниях, ворот на липучке, я прямо чуть с ума не сошла...

Это последнее выступление Лору добило. Она молча встала, взяла Ростана и ушла на седьмой этаж в комнату для занятий.

Минут через десять после её ухода в дверь кто-то постучал.

- Заходи, не сомневайся! – отозвалась деловым тоном Стасенька и стукнула по лапам Рожнова, который из лучших побуждений хотел застегнуть ей пуговицу на халате.

Дверь открылась, и Стасенька машинально протёрла глаза, потому что на пороге она увидела Юлия.

Лепилов отработанным жестом ткнул в гостя указательным пальцем и с воодушевлением выдал дежурное приветствие:

- Какой развратный взгляд!

- Восток! Восторг! Разврат!.. – подхватили на разные голоса остальные и опять все грохнули с новыми силами.

Слегка обалдевший Юлий прислонился к косяку и сказал:

- Добрый вечер. Стасенька, можно тебя?

Все ржать постепенно перестали, но тут Алик, встрепенувшись, спросил строгим голосом:

- В каком смысле? – и все полегли снова.

Стасенька сидела и молча смотрела на незваного гостя широко раскрытыми глазами.

- Да заходи, что встал-то, как неродной! – пригласил Сэнди.

Он всегда был рад новому человеку, поскольку на такой случай у них была разработана по пунктам целая программа специальных увеселений.

- Садись вот сюда, мы тут как раз проводим тест по определению коэффициента умственной одаренности... Вот листочек, вот монета. Надо десять раз вот так, ото лба, от носа, вернее, монету кинуть и обвести, чем ближе будут кружочки друг к другу, тем лучше…

- Нет, спасибо, – отказался Юлий. – С умственной одарённостью у меня без проблем. – Он подошёл к Стасеньке, сидящей все так же неподвижно. – Я, собственно, хотел...

- А теперь не хочешь? – мрачно спросил Рожнов.

После подачи заявлений он считал, что с её музыкальным увлечением покончено. Стасенька, кстати, тоже так решила, но теперь, когда Юлий стоял перед ней, появившись внезапно, как волшебник в сказке, она в этом была уже не слишком уверена. Больше всего на свете ей сейчас хотелось встать, взять его за руку и увести подальше от жаждущей внеплановых развлечений компании. Но рядом сидел Рожнов... и, кроме того, она ещё не забыла, чем закончилась их последняя встреча. Поэтому она выпрямилась и спросила безразличным тоном:

- Книжку принёс?

- Да ... – он положил книгу на стол и снова повернулся к ней. – И ещё... я хотел с тобой поговорить.

- О чём?

Юлий вскинул голову.

Так. Ей мало того, что он разыскал её, пришёл и стоит тут перед ней в таком идиотском положении. Ей нужно ещё выставить его на посмешище перед своими развесёлыми приятелями. Что ж, посмотрим, как это у неё получится.

Он отбросил волосы с лица и сказал чуть холодновато:

- Прежде всего, я должен извиниться перед тобой за то утро. Я... вёл себя по-хамски. Мне очень жаль.

Компания затаила дыхание. Начало было многообещающее.

- Что ещё за утро?! – спросил Рожнов, сверля Стасеньку взглядом. – И как, интересно, он себя с тобой вёл?!

- Не твоё дело! – она мгновенно вспыхнула, вскочила и взяла Юлия за руку. – Пойдём отсюда…

- Никуда вы не пойдёте, – Рожнов встал у двери, – пока этот тип не объяснит, что ему нужно!

- От вас – ничего, – ответил Юлий спокойно.

- Ну, вот что, – сказал Вадим, не сводя со Стасеньки испепеляющего взгляда. – Если ты с ним сейчас уйдёшь...

Ничего достаточно страшного он так сразу придумать не смог, но она всё-таки слегка испугалась и решила остаться:

- Хорошо. Собственно, мы уже всё выяснили. Давайте теперь пить чай. Юлий, садись. Ты какое варенье больше любишь: клубничное или вишнёвое?

Юлий подумал и ответил:

- Вишнёвое!

После чая Сэнди, благодушно улыбаясь, предложил сыграть в «книжечку». Это было плановое развлечение №2. Увеселение №1 с «определением коэффициента умственной одаренности», к сожалению, с Юлием не прошло, хотя обычно гости с готовностью принимались водить монетами по носу и кидать их на листок, стремясь попадать по центру.

Фокус тут заключался в том, что обводилась упавшая на листок монета простым карандашом, и когда визитёр в очередной раз старательно вёл её по носу, целясь в центр, она, естественно, оставляла за собой жирный графитный след. Проделав всю операцию десять раз, гость, обычно весьма довольный своей меткостью, предъявлял хозяевам листочек с результатом, ожидая заслуженного одобрения. Они же в ответ вручали ему карманное зеркальце, а отсмеявшись, – заранее приготовленную вату и одеколон для оттирания носа.

Игра в «книжечку» тоже представляла собой увлекательнейшее занятие. Главное действующее лицо и гость садились на стулья, а напротив них на кровати размещались два ассистента. Гостю сообщали, что сейчас на них набросят покрывало и будут по очереди бить книжкой по голове. Объяснялась основная задача: отгадать, кто стукнул. Это было нелегко, потому что по голове и себя, и гостя отоваривало главное действующее лицо, а книжечку после этого быстро кидало кому-то из ассистентов. Покрывало снималось, гость видел книжку у одного из сидящих напротив, но, чувствуя подвох, показывал обычно на второго:

- Ты?

- Нет, не я! – честно отвечал тот, а все остальные покатывались со смеху и в один голос подтверждали: действительно, не он.

Нет необходимости пояснять, что себя главное действующее лицо стукало чисто символически, а гостя – гораздо ощутимее. Практически никто не догадывался сам, в чём тут дело, и, вдоволь натешившись, радушные хозяева раскрывали гостю секрет и получали большое дополнительное удовольствие от его ошарашенного вида.

Стасеньке не хотелось дурачить таким образом Юлия, но делать было нечего – традиции в компании соблюдались свято.

- Хорошо, – сказала она, – только со мной!

Гостю кратко объяснили правила игры, Алик с Натальей сели на кровать, Стасенька с Юлием – напротив, и Лепилов торжественно набросил на них покрывало. Алик сунул Стасеньке увесистую библиотечную книжку «Подразделения иностранных армий», она стукнула себя по голове, швырнула учебник Алику, и, сбросив покрывало, ткнула пальцем в Наталью:

- Ты.

- Нет, не она! – радостно ответил Алик.

Лепилов подтвердил и снова набросил на них покрывало. Все обратили внимание, что Юлия, вопреки традициям, Стасенька тоже стукнула чисто символически. И во второй раз – тоже. До третьего не дошло: Юлий перевёл изучающий взгляд с Натальи на Алика и сразу же – на Стасеньку:

- Ты, что ли?

- Вы что, тоже так играли?.. – удивилась она.

- Нет, – сказал Юлий.

- А как же ты догадался?

Он усмехнулся:

- Аналитическим путём.

После короткого совещания забавы №3 и №4 решено было отложить до лучших времён и приступить сразу к увеселению №5 под кодовым названием «Памятник».

Это выглядело так.

Главный организатор – сегодня им вызвался быть Вайнберг – для начала выбрал в качестве скульптурного материала Наталью и Алика, а всех остальных выгнал за дверь, объявив им, что они – скульпторы, участники конкурса на лучший проект памятника Ромео и Джульетте. Первым номером он пригласил Лепилова. Сэнди знал, что по ходу ему будет предложено занять место Ромео, а поскольку на Наталью он никаких видов не имел, позу для памятника выбрал самую скромную: его Ромео и Джульетта стояли, держась за руки, как на прогулке в детском саду.

- Все гениальное просто, – одобрил проект Вайнберг. – Вам нравится ваше творение, маэстро? В таком случае соблаговолите занять место Ромео!

Затем он вызвал Раймонду, которая решила запечатлеть последнюю сцену бессмертной трагедии. Ловко подставив Лепилову подножку, она сообщила, что он уже отравлен, и ему, соответственно, нужно не стоять, а лежать, но Ромео на пол не плюхнулся, а вывернулся и выступил со встречным предложением «воздвигнуться» сразу на постаменте («лежбище»). Ваятельница милостиво дала согласие, и Лепилов повалился в картинной позе на сдвинутые кровати. «Хладный труп» Джульетты Раймонда расположила перпендикулярно к нему.

- Как это свежо и оригинально! – восхитился организатор конкурса. – Прелестная головка безвременно усопшей итальянской красавицы живописно покоится на животе её отравленного жениха...

Оба скульптурных портрета синхронно затряслись в тихом конвульсивном смехе. Один лишь Алик не оценил идею:

- Памятник на кровати, это же надо додуматься! Прямо извращение какое-то!.. Гнать надо таких скульпторов в шею!

- Мы за абсолютную свободу творческих воззрений и принципов! – вдохновенно пояснил Вайнберг. – Вы довольны своей работой, мадам? Займите, пожалуйста, место Джульетты.

Кровати под тяжестью роскошных форм Раймонды жалобно скрипнули, а Ромео не менее жалобно пискнул:

- Полегче, задавишь!

- Молчи, покойник, – отозвалась Джульетта, устраиваясь поудобнее.

Следующим номером зашёл Юлий.

- Как вам нравится, маэстро, данное произведение вашего коллеги? – любезно осведомился у него Вайнберг.

Юлий усмехнулся.

- Нет слов.

- Что ж, посмотрим, что получится у вас. Прошу вас, приступайте!

Юлий задумался на мгновение, потом поставил Раймонду на ноги, а Ромео перед ней – на одно колено. Раймонде голову чуть-чуть наклонил, а Лепилову, наоборот, задрал повыше.

- И это всё? – хмыкнул организатор конкурса. – Впрочем, что-то в этом есть. А как считают зрители?..

- Гораздо приличнее! – одобрил Алик.

- Ваше творение закончено, маэстро? – осведомился Генрих. – Тогда будьте так любезны занять место Ромео!

- Зачем? – удивился Юлий, а, узнав, что так положено, пробормотал скептически: – Н-да, умеют люди развлекаться!

- Вам не хочется встать передо мной на колени? – кокетливо поинтересовалась Раймонда.

- Да нет, почему же, – холодновато отозвался Юлий, сменяя Лепилова. – Веселиться так веселиться...

Затем к работе приступила Стасенька.

Джульетту она вообще проигнорировала, зато позу Ромео вознамерилась, по-видимому, довести до совершенства. Она вертела его во все стороны, без конца меняя то разворот плеч, то положение рук, то ещё что-нибудь. Юлий исполнял её творческие замыслы с таким выражением лица, которое гораздо больше подошло бы скульптурному портрету кого-нибудь из героев-космонавтов или даже полярников.

Зрители перехихикивались и наперебой давали Стасеньке противоположные по смыслу советы. Наконец, она остановилась на варианте, близком к первоначальному, только теперь Ромео, стоя перед Джульеттой на одном колене, держал её руку в своей.

Все были довольны, но как только Рожнов, последний из творцов-ваятелей, неслышно прикрыл за собой дверь и уставился со странной усмешкой на Ромео-Юлия и Джульетту-Стасеньку, стало вдруг ясно, что самое интересное лишь начинается.

Чисто объективно, пылкую влюблённость они воплощали не очень убедительно. Юлий, вместо того, чтобы с благоговением взирать на Джульетту, смотрел утомлённо куда-то в пространство. Стасенька же, по-видимому, все свои физические и душевные силы употребляла на то, чтобы её пальчики в руке Юлия тряслись не слишком заметно для толпящихся вокруг ценителей прекрасного. Вид у неё поэтому был скорее сосредоточенный и деловой, чем влюблённый. Однако Рожнов знал её достаточно хорошо, чтобы правильно оценить обстановку.

- Да-а-а, – протянул он, критически оглядывая «памятник». – Уровень художественной выразительности вне всяких сравнений. Здесь придётся поработать!

Прежде всего, довольно-таки вдохновенным движением Вадим расцепил их руки. Потом поднял Юлия с колена и со словами:

- Может, лучше так? – отвернул его голову от Стасеньки на сорок пять градусов.

Зрители отреагировали на неожиданное художественное решение радостным смехом. Обойдя пару раз вокруг «монумента», Вадим одумался и, вздохнув, снова развернул Ромео к предмету его страсти. Более того, затем он чуть ли не буквально толкнул Джульетту в объятия возлюбленного, причём долго не мог остановиться на наиболее ценном в художественном отношении положении её рук. Юлий старался сохранять по мере возможности спокойно-безразличный вид, пока Стасенькины пальчики искали по воле скульптора выгодный ракурс на его спине, но для него это было, безусловно, трудно, не говоря уже о ней. Благодарные зрители веселились от души.

- Вот так вроде ничего, смотрится, – одобрил, наконец, Рожнов. – Уважаемые леди и джентльмены, обратите, пожалуйста, внимание на скульптурный портрет Джульетты. Весь облик юной итальянской красавицы дышит пламенной страстью по отношению к… – здесь Вадим сделал выразительную паузу. – Нет, Ромео, к сожалению, не хватает эффектности... А что, если попробовать такой вариант?..

Несколько уверенных движений, внезапный Стасенькин слабый писк – и восхищённые зрители награждают талантливого скульптора аплодисментами. Теперь памятник выглядит в высшей степени оригинально: Ромео держит любимую на руках.

- Маэстро, грандиозно! – хлопает в ладоши организатор конкурса. – Итак, вы удовлетворены?

- Пожалуй, не совсем, – отвечает с довольным видом маэстро, не сводя глаз с Ромео, который, сохраняя свой обычный независимый вид, всё-таки уже начинает чуть заметно пошатываться под тяжестью пятидесяти с лишним Стасенькиных килограммов.

- Общий замысел, бесспорно, гениален! – рассыпается в комплиментах Вайнберг. – Примите мои поздравления, маэстро. Вероятно, вас не устраивают лишь кое-какие детали?

- Да, именно так, – царственно кивает «гениальный» скульптор и неторопливо обходит «памятник»,тщательно осматривая его со всех сторон.

- А он, случайно, не рухнет? – весело интересуется публика.

- Думаю, пока нет, – отвечает маэстро с ослепительной улыбкой.

Зрители радостно смеются.

Ромео пошатывается, однако стоит по-прежнему с прямой спиной и спокойным взглядом. Джульетта замерла у него на руках, словно пойманная птица. Если бывают, конечно, в природе птички таких не маленьких габаритов. (Пингвины?)

Неизвестно, сколько минут ещё Рожнов расхаживает около своего творения, выдавая публике пространные рассуждения о художественной значимости деталей. Однако и ему в конце концов становится ясно, что пора заканчивать – тем более, что Ромео, вопреки всем ожиданиям, так и не собирается ни опустить Джульетту на грешную землю, ни хотя бы как-нибудь проявить элементарные признаки нетерпения, утомления и т.п. Однако Вадим ещё не теряет надежды оставить последнее слово за собой.

- Эврика! – восклицает он тоном внезапного озарения. – Я понял...

Зрители почтительно умолкают.

- Одежда! – веско произносит маэстро. – В ней всё дело. Где вы видели скромного итальянского юношу, какого там века-то – пятнадцатого? Шестнадцатого? В джинсах?! Надо, наверное, их снять, как вы полагаете?!

Зрители в полном восторге. От их самозабвенного хохота колыхнулись стены. Не пошевелился лишь «памятник». Судя по всему, Ромео недооценивал творческую смелость маэстро.

- Сэнди, проассистируй, – скомандовал Вадим Лепилову, и они с отрешённо-торжественными лицами с разных сторон подступили к «монументу».

Ромео, как и предполагалось, дожидаться их дальнейших действий не стал. Он инстинктивно отпрянул, осторожно поставил Стасеньку на пол и, вскинув голову, холодно произнёс:

- Для подобных экспериментов вы выбрали не тот материал, маэстро.

По окончании очередного всеобщего приступа здорового смеха Рожнов констатировал, что, к сожалению, скульптурный материал оказался недостаточно прочным и заявил, что отказывается работать в таких условиях.

В ту же минуту смолкли последние смешки, потому что Стасенька на глазах у всех шагнула к Юлию и как-то неловко, по-детски, со странным выражением лица прижалась головой к его груди.

В его глазах мелькнуло удивление, но тут же сменилось тем же непонятным выражением: что-то рвущееся и сдерживаемое одновременно.

Он отбросил волосы с лица, снова подхватил её на руки, открыл ногой дверь и неторопливо направился к лестнице.

В конце коридора Стасенька начала брыкаться и попросила:

- Пусти…

Он поставил её на пол.

- Подожди, мне надо одеться,– сказала Стасенька. – А ты где разделся?

- В 305-й, у Морозова. Не знаешь его?.. Подожди меня здесь. Нет, я тебя отнесу туда.

Он так и сделал, несмотря на её отчаянные протесты.

Гвалт в 814-й при их появлении тут же прекратился. В абсолютной тишине Юлий подождал, пока Стасенька обуется, потом подал ей шубу, спросил:

- Всё? – и снова унес в коридор.

Правда, теперь она стала вырываться сразу за дверью, которую он прикрыл ногой неплотно. Юлий остановился и спросил:

- Ну, ты чего?

- Пусти меня... Знаешь, я сначала не поняла, что он специально издевается. Конечно же, можно было сразу забрыкаться и дать ему в морду, я просто не сообразила...

Он засмеялся.

- Да ладно, в морду-то за что? Если у человека просто своеобразное чувство юмора...

- Юлий...

- Слушай, не здесь... Пойдём.

Дальше не было слышно ничего, кроме удаляющихся шагов.

Глава 14. Победа

Последняя фраза звучала в ушах у Вадима всю дорогу до дома. «Слушай, не здесь... Пойдём». Так твою распротак! Что же она там с ним собиралась делать, если ему это показалось неуместным?!

Вадим плюнул с досады под ноги и подумал, что где-то он просчитался. Недооценил Стасенькино увлечение. Впрочем, понятно – он ведь его практически совсем до сегодняшнего вечера не знал. С некоторым удивлением Вадим отметил, что чем-то Юлий ему даже понравился. Тем не менее, своё он получит. Как там у классика: «Ты будешь знать, такую-растакую мать, как с девочкой чужой гулять!»

Вадим усмехнулся, набрал номер и, услышав в трубке неизменно бодрый голос Толика, сказал небрежно:

- Привет, есть дело.

И дело это кратко изложил: случай, конечно, в его практике беспрецедентный, но у Вадима возникли некоторые проблемы в личной жизни. Да нет, при чём тут врач? Врач, возможно, потребуется, но немного попозже, и не ему, а тому типу, который, кажется, собрался отбить у него невесту.

- У тебя?.. – недоверчиво переспросил Толик.

- Представь себе! – мрачно отозвался Вадим.

Толик немного помолчал, затем обескураженно присвистнул в трубку. Видимо, представил. Потом запросил исходные данные и пообещал заглянуть завтра.

Вадим походил по комнате, отшвыривая с дороги стулья.

Сейчас они уже приехали к нему домой. Нет, так заводиться из-за того, что там произойдёт, а может быть, как раз в данный момент происходит, право же, не стоит. В каком-то отношении это даже хорошо…

Пусть сравнит, так её разэтак.

И подумает!

Вадим был совершенно убеждён, что по части темперамента соперником лично ему мог бы быть разве что небезызвестный Джакомо Казанова в его лучшие годы. Вспомнив об этом, он решил времени даром не терять и задумался, кого из знакомых девочек можно навестить сегодня вечером.

На следующий день между ним и Стасенькой произошёл в столовой разговор примерно такого содержания.

В а д и м (преувеличенно любезно): Простите, у вас здесь свободно?

С т а с е н ь к а (поперхнувшись томатным соком): Как видите.

В а д и м (меланхолично хрустя салатом из свежей капусты, ненавязчиво): Хорошо ли провели вчера время?

С т а с е н ь к а: Спасибо, прекрасно. А вы?

В а д и м: Мы ещё лучше...

С т а с е н ь к а (отодвинув пустой стакан, но не двигаясь с места): С кем же это?

В а д и м (чувствуя, что на суп времени не останется, алчно набрасываясь сразу на второе): Да мало ли с кем! Желающих, слава Богу, хватает!

С т а с е н ь к а (в пространство): Хоть бы Бога не припутывал, развратник! А кто лучше – это, между прочим, ещё неизвестно!

В а д и м (спешно заглатывая компот): Как это – неизвестно? У тебя что, возникли вчера сомнения, кто из нас лучше – я или этот тип?

Тон его не допускает ни малейшей возможности каких бы то ни было колебаний. Он делает ставку на её непосредственность и не ошибается.

- Постель – это, дорогой мой, ещё не всё, что человеку нужно в жизни! – заявляет Стасенька, поднимаясь.

И полуголодный, но счастливый Вадим летит за ней как на крыльях.

В коридоре до Стасеньки наконец доходит, что она сморозила, но сказанного не вернёшь, остаётся лишь растерянно пробормотать:

- Ты… не так меня понял. Ты вообще ничего не понимаешь!..

- Это смотря в чём, – ласково отвечает Вадим, расправляя перед ней её шубу.

У него дома разговор продолжается, затронутая тема получает дальнейшее развитие.

- Ты меня что же, совсем не ревнуешь? – с некоторым удивлением спрашивает Стасенька.

- Было бы к кому, – снисходительно улыбается Вадим.

От его слов в сочетании с предельно довольным видом Стасенька неожиданно взрывается и сообщает Вадиму, что он просто-напросто самоуверенный болван. Ему, с его дебильным самомнением, не дебильным, конечно, а павлиньим… или индюшиным… индюшачьим? – неважно, каким, – просто не дано понять, что в постели может быть и по-другому: не только ощущения, но и чувства...

Допустим, присутствует какой-то дискомфорт, потому что испытываешь жуткое душевное напряжение, и...Нет, объяснить, наверное, тоже нельзя, да и без толку.

Основные положения её речи Вадим, тем не менее, уяснил: тип этот, видимо, слегка перестарался, всеми средствами афишируя свою якобы романтичность и тонкую душевную организацию. Хотя надо отдать ему должное: довести Стасеньку до состояния стресса – задача не из лёгких. Вадиму даже любопытно стало: как это у него, в конечном счёте, получилось? Интересно чисто с технической стороны...

- Ты что-нибудь понял? – строго спросила Стасенька.

- Не дурак, – вдумчиво ответил Вадим. – Значит, со мной ты не испытываешь душевного напряжения? Что ж, можно поискать, поэкспериментировать... не исключено, что ты меня в этом плане недооцениваешь...

Он совсем было уже собрался перейти к практической части обсуждаемого вопроса, но Стасенька, обозвав жениха чудовищем, решительно высвободилась из его объятий, и вовремя: в прихожей раздался звонок.

Это явился Толик Барышев, года два назад произведённый Вадимом в чин своего Главного тайного советника. Он принёс что-то типа оперативно соб­ранного досье на гражданина Медникова Юлия Александровича.

Стасенька, которую Вадим дипломатично попросил пока заняться чаем, тут же прискакала из кухни, едва услышав краем уха его имя.

- Про кого это вы тут говорите?

- Да так, про общих знакомых, – небрежно отозвался Вадим. – Где, ты гово­ришь, он сейчас работает?

- В мебельном магазине «Комфорт»,– заглянув в блокнот, доложил Толик.

- В каком ещё магазине? – удивилась Стасенька. – Он же в «Олене» играет…

- Там он только подрабатывает четыре раза в неделю,– компетентно пояс­нил Толик. – А работает в мебельном магазине грузчиком...

Тут Рожнов неожиданно закатился жизнерадостным смехом.

- Ну и умора... грузчиком! Он и так-то ходит – того гляди перело­мится, какой из него грузчик?!

- С ума сойти... – вздохнула Стасенька, хотя особенно сходить с ума бы­ло вроде не с чего.

Затем Толик подробно осветил отдельные факты и события как официальной биографии Юлия, так и его личной жизни.

Стасенька сидела будто зачарованная, а, дослушав до конца историю Сладковского и Маши Воробьёвой, вдруг пробормотала:

- Ужас! Я её тогда вертихвосткой обозвала и ещё как-то...

- Кого? – заинтересовался Вадим. – Жену Сладковского – вертихвосткой? Ну, ты да­ёшь! А она что?

- Её там не было...

- Почему же тогда – «ужас»? – не понял Вадим.

- Потому что при Юлии...

Вадим засмеялся.

- Подумаешь! Он что, другого о ней мнения?

- Мне кажется, он её до сих пор любит, – пробормотала Стасенька и поёжилась.

Слегка обалдевший Толик молча хлопал глазами. До него не сразу дошло, что Рожнов сидит и беседует тут не с кем-нибудь, а со своей невестой – заблудшей овечкой, которую ещё вчера требовалось срочно отвращать от легкомысленного увлечения случайно встреченным ресторанным музыкантом.

- Ребята, я не понял, – решил уточнить Толик. – У вас уже всё в порядке?

- Конечно, – сказал Вадим.

Стасенька возражать не стала.

- Так значит, это уже не нужно? – Толик помахал блокнотиком.

- Нет, почему же, – Вадим взял блокнот и сунул его в карман. – Я дела обычно

довожу до конца.

Толик хотел ещё что-то спросить, но Вадим состроил ему выразительную рожу, и он умолк, а вскоре после чая с восхитительно тающим во рту «Птичьим молоком» отбыл восвояси.

- Скажи, зачем тебе этот блокнот! – потребовала Стасенька.

- Тебе подарю. На 8-е Марта.

- Я бы, пожалуй, не отказалась...

- Я так и понял!

- Только учти: если ты его тронешь хоть пальцем...

- Зайка, давай поговорим серьёзно. Ты же его не любишь!

Стасенька взглянула на жениха с любопытством.

- А как ты определил? Я, например, на этот счёт не так уверена.

- А мне определить легко! Я вообще неплохо в таких вещах разбираюсь.

- В каких – в таких?

- В любви, – сказал Рожнов скромно.

- Правда? – восхитилась Стасенька. – Слушай, так тебе можно платную консультацию у нас в общаге открыть. Каждому же интересно знать мнение специалиста!

- Тебя для начала могу проконсультировать бесплатно. Этот тип – твоё кратковременное увлечение, которое объясняется тем, что раньше у тебя таких мальчиков не было. Поэтому возникло естественное любопытство. Теперь ты его удовлетворила и успокоилась.

- Как по нотам! – снова восхитилась Стасенька.– Правильно, не было. Интересно только, каких – «таких»?

Вадим поразмыслил и выдал развёрнутую характеристику:

- Которые якобы с глубокими чувствами, а на самом деле просто морочат голову!..

Стасенька засмеялась было, а потом тоже задумалась.

- Знаешь, наверное, тупо, что я с тобой это обсуждаю, но ты в чём-то прав. И ты мне действительно гораздо ближе, чем он. С тобой легко и спокойно. А с ним… понимаешь, это для меня как-то слишком. Нет, я и сама ничего не понимаю… Не знаю, в чём тут дело, но на нервную систему почему-то действует кошмарно. Я потом почти всю ночь уснуть не могла. Он, кстати, тоже...

Вадим почему-то почувствовал себя ущемлённым: в их со Стасенькой первую ночь они оба едва продрали глаза к обеду и выспались отлично. Во все последующие расстройства сна тоже не наблюдалось.

- Интересно, с другими у него как? – задумчиво протянула Стасенька.

- Спросила бы, раз интересно! – предложил Вадим.

- Неудобно,– пробормотала она.

Это тоже было что-то новое. Вадима о его бывших подружках Стасенька расспрашивала то и дело, по поводу и без, неудобства при этом явно не испытывая.

- Ну, хорошо, – сказал Вадим. – А он? Он, думаешь, тебя любит?

- Не знаю...

- А я знаю! Даже не думает. Во-первых, для людей такого типа самое главное в жизни – независимость. Это прямо по роже его видно. Они уверены, мир создан персонально для них. Любить они не способны, потому что любовь предполагает зависимость, а они считают ниже своего достоинства зависеть от кого-либо. Кстати, Сладковский наш – типичный пример, у него это ещё ярче выражено. А вообще у них есть что-то общее...Так вот. Ты для него не более чем красивая игрушка. Кстати, вы договорились, когда встретитесь в следующий раз?

- Не совсем. Он сказал: «Ну, звони».

- Вот-вот. Очень на них похоже. Ты должна за ним бегать и ему звонить. Но он тебя всё равно бросит. Ты ему нужна исключительно для того, чтобы потешить собственное самолюбие, потому что для него нет ничего важнее. Знаю я этих творческих натур, гениев непризнанных. Маньяков этих, – Вадим почувствовал, что увлекается, и сбавил обороты. – Поёт он, впрочем, в самом деле неплохо. Наверно, пел тебе вчера?

- Да, а откуда ты знаешь?

- Ну, как же. Я его насквозь вижу. Показать-то себя надо!

- Это я попросила, он сначала отказывался…

- Конечно, отказывался – цену себе набивал. Короче, так. Я его не трону, если, во-первых, ты никогда ему больше не позвонишь. Во-вторых, свадьба у нас будет в «Олене» – я ему заплачу и закажу «Обручальное кольцо». В-третьих, мебель для нашей квартиры мы купим в магазине «Комфорт», и я устрою так, что…

Стасенька встрепенулась.

- Для нашей квартиры?

- Да. У родителей, наконец-то, выгорело с обменом: будет две двухкомнатные – нам и им.

- Правда? – Стасенька чуть не запрыгала от восторга.

- От центра, правда, далековато, но первое время перебьёмся... Так как?

Стасенька мечтательно улыбнулась:

- Как в сказке!

- Я не про квартиру, а про всё остальное...

- Всё остальное тоже здорово. Особенно насчёт мебели. Мы с тобой будем ходить и ему указывать, где что поставить! – у Стасеньки даже глаза загорелись от такой заманчивой перспективы. – И потом дадим ему на чай!

- Если заслужит, – добавил Вадим, усмехнувшись.

Стасенька вырвала из записной книжки листок с телефоном Юлия и спросила с безмятежной улыбкой:

- Где у вас мусорное ведро?

До мусорного ведра они не дошли – завернули обратно в его комнату.

Смятый листок Вадим нашёл потом под кроватью и с наслаждением растерзал на мелкие клочки.

Глава 15. Вторая попытка

— Ты чё — поддал, что ли, с утра? — спросил завистливо Бодякшин, столкнувшись с Юлием в коридоре.

— Нет, ещё не успел! — сказал Юлий приветливо.

Он знал, что такой тон и вообще вид человека, довольного жизнью, здорово выводит Петю из себя. Так вышло и на этот раз — Бодякшин прямо на глазах позеленел и строго спросил:

— А почему рожа у тебя такая… вдохновенная?!

— Да у меня всегда такая, — сказал Юлий, ласково улыбаясь. — Ты просто не замечал!

— В том-то и дело, что и раньше замечал, — с неудовольствием сообщил Петя. — Ишь, скачет... как будто в лотерею выиграл!

Дальше выигрыша в лотерею Петины представления о высших радостях жизни не заходили.

— Да нет, я скачу просто потому, что на работу опаздываю! — утешил его Юлий, хватая с вешалки куртку.

Бодякшину заметно полегчало, и он начал было наставительно вещать что-то о необходимости рассчитывать своё время, но Юлий вылетел за дверь с такой скоростью, будто торопился не на работу, а всё-таки за выигрышем в сберкассу, — Петя даже опять слегка засомневался.

Магазин «Комфорт» находился от дома Юлия сравнительно недалеко — если припуститься рысью, за оставшиеся до открытия десять минут можно было при желании успеть. Вообще-то он мог бы и не торопиться — директор магазина был дальним родственником Мэри и, считая Юлия её хорошим знакомым, на некоторые его вольности в плане трудовой дисциплины смотрел сквозь пальцы. Но сегодня опаздывать особенно не хотелось. Может быть, потому, что отношения с Мэри теперь не могли оставаться прежними.

Юлий с ходу взял хороший темп. Ночь без сна, конечно, при этом ощущалась — сердце сразу же заколотилось как бешеное, дыхание сбилось, в висках затюкало.

Приступив к разгрузке первого контейнера с наборами мебели для прихожей, Юлий подумал о Стасеньке и чуть не загремел с фургона в обнимку с очередным шкафом, потеряв равновесие, — такой ошеломляющей, головокружительной радостью отозвалась в нём эта мысль. Он боялся поверить, что в его жизни снова началось что-то настоящее.

Вчера после встречи с Машей у него оставалось одно-единственное желание — побыстрее уйти и напиться до бесчувствия.

Стасеньку видеть не хотелось.

Юлий прошёл мимо её блока и уже направился было к лестнице, но вспомнил о книге. Он стоял и раздумывал: зайти самому или попросить передать кого-нибудь из соседей. Из холла вышли парень и девица.

— Витязь на распутье, — хихикнула она, стрельнув глазами в сторону Юлия, а дружок её тут же обобщил:

— Распутный витязь!

Они проскакали несколько ступенек вниз по лестнице, внезапно парень резко развернулся и спросил удивлённо:

— Юлий, ты, что ли?!

Он тоже его узнал — это был Володька Морозов, с которым они отдыхали когда-то вместе на институтской турбазе «Рассвет», среди студентов и сотрудников более известной почему-то под названием «Три медведя» (если даже за одного принять с натяжкой начальника турбазы Потапова, то где два других — было всё равно непонятно).

Володька почему-то обрадовался и, невзирая на протесты Юлия, потащил его к себе в гости на третий этаж. Там он торжественно достал из стенного шкафа бутылку водки, его подружка принялась организовывать закусь, но Юлий вдруг заявил, что пить не будет, так как должен ещё зайти к знакомой девочке. Морозов понимающе заржал и отстал.

Таким образом, пришлось всё-таки пойти к Стасеньке.

После первой же агрессивной реплики Рожнова Юлий вспомнил вдруг Стасенькино телефонное щебетанье о том, что они с ним собираются, а скорее всего, уже успели подать заявления.

Ему сразу стало ясно, что он ей нужен исключительно для того, чтобы заставить Рожнова ревновать, и что напрасно он всё-таки отказался от водки у Морозова.

Во всех их идиотских развлечениях Юлий участвовал только потому, что отказываться было ещё более глупо. Издёвки Рожнова во время игры в «памятник» его скорее отвлекали от ненужных мыслей, чем бесили, так как в целом Вадим вёл себя логично. Вообще всё было ясно — до того момента, когда Стасенька вдруг на глазах у веселящейся публики шагнула к нему и...

— Да куда же, так твою распротак, тебя заносит?! — рявкнул на Юлия его напарник дядя Федя. — Спать надо по ночам-то, брандахлыст ты этакий, а не по бабам шастать!

— Вы думаете? — вежливо отозвался Юлий.

Дядя Федя в ответ, как и предполагалось, разразился длинной вдохновенной речью о никчёмности, бестолковости и распутстве современной молодежи вообще и Юлия в частности. При этом он так разошёлся, что на шум выскочил из кабинета директор магазина Лев Иванович.

Вникнув в ситуацию, он ласково попросил дядю Федю материться потише, поскольку, как им всем известно, магазин борется за звание коллектива высокой культуры. Юлию же не менее приветливо сказал:

— С похмелья, что ли? Смотри на себя ничего не опрокинь, а то будет считаться производственная травма.

— А на других можно? — любознательно спросил Юлий, тонко намекая на то, что дяде Феде пора бы уже заглохнуть.

Он вернулся мыслями к Стасеньке. Никто не знает, как и что у них будет дальше, но, независимо от этого, то мгновение, когда она так неожиданно, у всех на глазах потянулась к нему и прижалась, как маленькая, — оно останется. И то, что случилось потом, — тоже. Тогда, за дверью, она бросилась к нему так, будто еле дождалась, пока они окажутся вдвоём. Одна пуговица на рубашке у него при этом расстегнулась, а ещё одна совсем отлетела и укатилась куда-то...

И ночью всё было не так, как с другими. В первый раз за последние три года он испытал что-то похожее на «дрожь любви, и смерть, и жизнь, и бешенство желанья...» Если раньше его только лишь веселила строка Дениса Давыдова «Ты сердцу моему нужна для трепетанья», то теперь... нет, веселить она не перестала, но в то же время Юлий вроде бы начал понимать и то, насколько это серьёзно.

Когда Стасенька попросила его что-нибудь спеть, он сначала попробовал отказаться, но потом всё-таки спел романс на его же, Давыдова, стихи, из фильма «Эскадрон гусар летучих»:

Не пробуждай, не пробуждай

Моих безумств и исступлений,

И мимолетных сновидений

Не возвращай, не возвращай...

Стасенька слушала, затаив дыхание, а когда он дошёл до слов «Иль нет, сорви покров долой, мне легче горя своеволье, чем ложное холоднокровье, чем мой обманчивый покой», насчёт покрова она, видимо, поняла по-своему и восприняла фразу из песни как руководство к действию. Да, есть что вспомнить...

Кто-то сказал, что воспоминания — тоже часть жизни. В сущности, каждый человек — это то, что с ним было. Жизнь, состоящая из ползущих, летящих, а чаще — скачущих дней, часов и мгновений, представляет собой поток ощущений, большинство которых скользит по поверхности сознания, и лишь немногие западают в душу. Вот эти немногие как раз и составляют то, что в человеке — самое главное. Чем их больше, тем, наверное, богаче душа.

Может быть, только ради таких мгновений и стоит жить, потому что всё остальное уходит, как и не было, а они остаются, несмотря ни на что. В них в трудную минуту можно черпать уверенность и силы, и ощущение праздника, чего-то высокого, и светлого, и тёплого...

— Об чём задумался? — деликатно осведомился дядя Федя, тыча его в бок локтем.

— Об поллитре и малосольном огурце! — без запинки отрапортовал Юлий.

Глава 16. "Свеча горела на столе..."

Перед тем как торжественно выбросить листок с телефоном Юлия, Стасенька, разумеется, выучила номер наизусть.

Договариваясь о встрече, она тешила себя мыслями о том, что увидеться с ним ей не столько хочется, сколько надо: должна же она, перед тем как окончательно расстаться, всё ему объяснить?

Внезапно Стасенька поняла, что это будет не очень-то легко. Особенно после той ночи… Зачем ей нужно было бесконечно твердить ему, как она его любит, кто её просил? В итоге всё получается просто великолепно: три дня назад любила Юлия, теперь опять — Рожнова... и выходит за него замуж.

Была суббота, но Юлий пообещал выбраться пораньше и заехать за ней вечером часам к девяти. Как назло, притащились Рожнов с Лепиловым. Вадим принёс кольца. Стасенька, как положено, попрыгала, порадовалась, но уже через полчаса раскрыла учебник методики и демонстративно в него уткнулась, во всеуслышание объявив, что ей надо готовиться к урокам.

Все были в отпаде, тут же принялись интересоваться её здоровьем и самочувствием, вообще всячески глумиться и, вместо того, чтобы не мешать и тактично удалиться, с громким ржанием побежали собирать соседей пламенными призывами не пропустить редкий аттракцион под названием «В субботний вечер». Стасенька, однако, не растерялась и именно в тот момент молниеносно оделась и резво поскакала к лифту.

Юлий приехал ровно в девять, и вслед за ним, по закону подлости, из этого же трамвая выпрыгнул Вайнберг. Стасенька инстинктивно шарахнулась в тень ограды, но было поздно: Юлий уже обнимал её, о чём-то спрашивал, а Генрих пялился на них во все глаза и оглядывался до самой двери. Таким образом, заготовленная для Рожнова версия об уединенном изучении методики в комнате для занятий отпадала, надо было придумывать новую, но Стасенька отложила это до лучших времён.

Она переступила знакомый порог с каким-то непонятным, совсем новым для себя чувством. Было почему-то страшно, вдруг всё окажется по-другому, не так, как тогда? И ещё переполняло предчувствие потери, её неизбежности, и совершенно непостижимое, захлёстывающее с головой ощущение счастья от того, что на столе опять горит свечка, что он опять сидит рядом и без конца поправляет нервным движением падающие на лицо волосы, что на его тонком запястье бьётся жилка, и отчётливо видно, как она бьётся, — ощущение даже не просто счастья, а какой-то благодарности, что ли? (Кому? За что?)

Странно и непонятно, почему этот в сущности чужой, почти незнакомый человек, которого она видит четвёртый раз в жизни, ей сейчас дороже всего на свете и гораздо ближе Рожнова, которого она любит второй год и за которого через три недели выходит замуж... Кстати, о свадьбе — может, сейчас вот всё ему и сказать?.. Он вскинул на неё глаза, и сердце затрепыхалось, и от нежности к горлу подступил комок…

— Юлий… я люблю тебя…

Ничего не пропало. Всё снова было, как тогда, в первый раз. И потом, когда они лежали в темноте без сна, взявшись за руки, Стасенька думала о том, что в Юлии есть что-то такое, чего в Рожнове нет и не было отродясь... Внезапно она испугалась, что это конец, и ничего больше никогда не повторится. Жуткое слово — «никогда»...

— Юлий…

— Что?

— Мне страшно, — прошептала Стасенька.

Он сжал её пальцы в своих.

— Мне, как ни странно, тоже…

— И тебе? — встрепенулась она.

— Да...

— Почему?

— Не знаю. Наверное, боюсь тебя потерять...

С ума сойти — он боится её потерять! И не боится говорить ей об этом! Стасенька зажмурилась от счастья. В конце концов, это невыносимо... Внутри всё дрожит, дышать трудно, что же такое с ней делается-то? Нет, надо с этим покончить раз и навсегда, сейчас она ему всё скажет…

— Юлий.

— Что?

— Спой мне что-нибудь, пожалуйста…

— Хочешь «Колыбельную»?

— Хочу!

Он взял гитару и тихо запел:

Какую песню спеть тебе, родная?

Спи, ночь в июле только шесть часов…

Песня была старая, Стасенька её вроде когда-то давно слышала в одной из музыкальных телепрограмм, посвящённых группе "Цветы", но это не шло ни в какое сравнение с оригинальной версией, потому что было нереально красиво и трогательно почти до слёз.

«Спокойной ночи», — говорю я снова

И верую, что не настанет дня,

Когда тебе два этих тихих слова

Промолвит кто-нибудь поздней меня…

«Если не настанет, — с грустью подумала Стасенька, — то только потому, что Рожнов никогда никому не говорит «Спокойной ночи», мне в том числе… Как же всё-таки сказать про свадьбу? После этой песни ещё...»

Потом снова долго лежали в молчании, пытаясь заснуть. Не получалось.

— Юлий, — позвала она тихо. — Ты спишь?

— Нет.

— А о чём ты думаешь?

Он почему-то смутился.

— Тебе это будет неинтересно.

— Нет, скажи! О чём?

Он глубоко вздохнул.

— Ну, о том, что завтра — первое марта...

— И что? — удивилась Стасенька.

— В ночь на первое марта 1881 года народовольцы готовились к покушению на Александра II...

Если бы он в ответ на её вопрос повернулся и стукнул ей по лбу, Стасенька, конечно, тоже была бы удивлена, но гораздо меньше.

— Народовольцы? Там у них брат Ленина был, да?.. — спросила она, чтобы показать знакомство с предметом - что-то такое они проходили когда-то по истории.

— Да, но это уже потом. Сначала — Михайлов, Перовская, Гриневицкий. Желябова в эту ночь с ними не было, его накануне арестовали, Квятковского ещё в ноябре повесили...

— Подожди, — сказала Стасенька.

Он об этих народовольцах рассказывал, как о своих знакомых, а она совершенно ничего о них не помнила, кроме того, что Желябов и Перовская, кажется, любили друг друга. Чтобы блеснуть эрудицией, она спросила:

— Они любили друг друга, да?

— С кем, с Ивановой-то? — уточнил Юлий. — Наверно… Я вот до сих пор не могу понять, зачем он тогда высунулся, сказал, что это всё его — и газеты, и динамит… Его же могли совсем не тронуть, а девице так и так Сибирь светила...

— Кто высунулся — Желябов?

— При чём тут Желябов, ты же про Квятковского спросила…

— А кто это такой? — с милой непосредственностью поинтересовалась Стасенька.

Он рассказал ей о Квятковском — одном из руководителей организации, который был арестован из-за нелепой случайности и казнён через год в Петропавловской крепости. О Михайлове, погибшем в Алексеевском равелине, — он был схвачен из-за фотографий приговорённых к каторге товарищей, которые требовалось переснять. О Котике, взорвавшем себя вместе с царём, и о Тигрыче, ставшем вдруг через несколько лет ярым монархистом. Об Окладском и Рысакове, которые решили, когда дошло до дела, спасти свои шкуры ценой предательства. Рысакова было особенно жалко: он остался внакладе — и продался, и всё равно повесили… Стасеньке было интересно. Она слушала Юлия, боясь пропустить хоть слово. Потом спросила:

— А откуда ты всё это знаешь?

Он усмехнулся:

— Да я вообще много чего знаю. Но сейчас мы будем всё-таки спать!

После этого они ещё долго ворочались и забылись уже ближе к утру.

Глава 17. Военный перевод

— Ну, сегодня на переводе что-то будет! — сообщила перед тактикой Наталья. — У Сладковского на глазу ячмень вскочил, он ходит злющий и ко всем придирается. В тринадцатой группе двух девиц довёл до слёз и трёх выгнал. А на «допросе пленного» заявил, что если бы они переводили так показания настоящих пленных, их всех в лучшем случае отправили бы в штрафную роту, а вероятнее всего — расстреляли в течение суток по законам военного времени!

Получив такую информацию, группа явилась на занятие по военному переводу в количестве четырёх человек: остальные в страхе разбежались по терапевтам, стоматологам и даже хирургам.

Первые полчаса занятия Сладковский высказывал своё мнение о группе в целом, наиболее подробно — о её дисциплинированности и организованности. Затем отдельно осветил работу старосты, то есть командира отделения тов.Каялиной, которая своим попустительством отнюдь не способствует повышению этой самой организованности.

В ответ на это Лора пожала плечами и сказала:

— Ну, если они все заболели?

— Вы мне голову не морочите, — процедил сквозь зубы Сладковский.

Он долгое время не вылезал из-за границы и по-английски изъяснялся, пожалуй, свободнее, чем по-русски.

— Никто вам ничего не морочит, — возразила Лора с невинным выражением лица.

Сладковский почувствовал, что здесь что-то не так, хотя никто не посмел даже хихикнуть, и мгновение-другое молча пытался убить её взглядом. Потом сказал:

— Ve-ery nice! — и начал спрашивать домашний перевод текста.

Разумеется, с Лоры. В её переводе придраться можно было лишь к мелочам, что он и сделал — явно не без удовольствия. Потом взялся за Шитову, которая тут же с перепугу выдала ему:

— Калибр гаубицы — три миллиметра…

— Она что, иголками стреляет?! — тихо, но выразительно поинтересовался Сладковский.

Аська на этом не остановилась и заявила, что «скорострельность её — тридцать оборотов».

— Гаубица выстрелит — и повернётся вокруг себя от радости! — мрачно прокомментировал Сладковский.

Полякова он стал гонять по словарю и долго пытал по поводу термина «объединённый комитет начальников штабов».

— Комитет объединённых начальников штабов... Комитет объединённых штабных начальников…— безнадёжно гадал бедный Поляков, а под конец сказал, отчаявшись:

— Комитет начальников, которые в этом штабе объединены!

Несмотря на обстановку, почти приближенную к боевой, Аська с Натальей захихикали, а Лора вообще уткнулась от смеха в стол, потому что вдобавок вспомнила, как кто-то из девиц на третьем курсе вместо того, чтобы перевести «район посадки и погрузки», пролепетал на нервной почве: «Район посудки и погрязки».

Потом Поляков, которого Олег Владимирович в очередной раз с уничтожающим видом поправил, осмелился пробормотать, что в словаре даётся именно такое значение слова. Сладковский дал ему на этот счёт чёткое указание:

— Наплевать и забыть!

— В словаре неправильно, да? — удивился Поляков.

— Возьмите словарь Судзиловского, — процедил Сладковский.

— Он толстый? — зачем-то спросил Поляков.

— Словарь — да! — ответил Сладковский.

Кто-то из девиц опять захихикал. Олег Владимирович обвёл всех выразительным взглядом и переводить «показания пленного» вызвал опять Лору. Сам он выступал и за пленного, и за начальника разведки.

— Ваше имя и звание? — спросил он сквозь зубы за начальника.

Лора перевела.

— Предположим, я понял, — сказал Сладковский издевательским тоном и, посмотрев на неё сверху вниз, снисходительно сообщил, что зовут его Генри Мак-Элроуз.

Дальше всё пошло сравнительно гладко — до того места, где «пленный», глядя в отпечатанный текст, зачитал в ответ на вопрос о сроке планируемого наступления что-то насчёт второй декады текущего месяца.

Лора так и перевела. Тогда Сладковский опять на неё уставился и заявил, что, к её сведению, английское слово «decade» не является эквивалентом русскому «декада»: в первом случае это — «десять дней», а во втором — «десять лет».

Насчёт английского Лора не была уверена, но в том, что в русском слово «декада» обозначает именно десять дней, а не лет, сомнений никаких не было. Поэтому в ответ на требование перевести «показание пленного» снова, она повторила слово в слово то, что сказала раньше. Сладковский, не сводя с неё убийственного взгляда, начал медленно подниматься из-за стола.

Все замерли, а Лора машинально отметила, что ячмень на левом веке его нисколько не портит, хотя по идее должен бы.

— Вы что, не поняли? — мрачно поинтересовался Сладковский. — Если речь идёт о десяти днях, нельзя по-русски сказать «декада»!

— Вы в этом уверены? — спросила Лора, потому что на какое-то мгновение засомневалась в том, что было общеизвестным.

— Абсолютно, — процедил Сладковский.

— А я нет, — пискнула Лора еле слышно.

Все остальные в дискуссию по скользкому вопросу предпочли не вступать.

Сладковский вскинул брови и высказал что-то насчёт «удивительной самонадеянности», которая в его устах прозвучала приблизительно как «беспримерное нахальство», и порекомендовал Лоре убедиться в том, что она ошибается, обратившись к словарю Хорнби.

В перерыв она так и сделала и молча положила перед заполняющим журнал Сладковским карточку с выписанным оттуда значением английского слова «decade» — «десять лет».

— Ну? — высокомерно сказал он, посмотрев.

— По-английски — «десять лет», а не по-русски, — сказала Лора.

— А я что говорил? — небрежно поинтересовался Сладковский.

— А вы говорили — наоборот.

— Ну, может быть, — процедил он с видом человека, которого отвлекают от дела по пустякам.

— Значит, это в тексте была ошибка, — пробормотала Лора. — Нельзя там употреблять «decade»…

— Значит, была! — снисходительно согласился Сладковский, закрыл журнал и вышел неторопливо из аудитории.

Поляков сказал Лоре:

— Ну, чего добилась? На экзамене он тебе эту «декаду» вспомнит — не обрадуешься!

— Во-первых, — возразила Лора, — он не из таких, а во-вторых — что ему вспоминать? Я к нему прекрасно отношусь…

Вообще, после этого случая она начала бы относиться к Сладковскому ещё лучше, если бы такое было возможно. В своей обычной роли супермена он был, конечно, хорош, но в образе человека, которому, как и всем, случается ошибаться, выглядел нисколько не хуже — наоборот, даже как-то ближе чуть-чуть стал.

Лоре почему-то захотелось сделать ему что-нибудь приятное. В общежитии она вырвала листок из тетради по страноведению и, завалившись на «лежбище», попыталась своё неожиданное и необъяснимое желание оформить. Минут через сорок стишок на английском, посвящавшийся Сладковскому, был готов. Лара подумала и перевела его. По-русски он звучал не так эффектно, но столь же задушевно:

Вы были б совершенством в самом деле,

Когда б ценилось только самомненье.

Мне непонятно, чем же вы сумели

Внушить толпе любовь и восхищенье.

Блестящий ум? Поверите едва ли,

Но этого мне, как ни странно, мало,

Чтоб на колени хлопнуться пред вами,

Дрожа в экстазе страсти небывалой.

Ну, что ещё там остается — тело?

Что ж, с этим, без сомненья, всё отлично.

Но вашу душу тронуть мне б хотелось:

Проверить — только и всего! — её наличие.

Глава 18. Соперники

Когда вечером явился Рожнов и с ходу обратился к Стасеньке с вопросом «Молилась ли ты на ночь, моя радость?», она ничего не поняла и удивилась. Только когда он на неё набросился и вроде бы стал душить, Стасенька сообразила, что Вайнберг, очевидно, уже успел поделиться с ним впечатлениями от их встречи на трамвайной остановке. Пришлось обозвать новоявленного Отелло «клоуном» и кое-как вырваться из его железных лап.

— Ни фига себе, я же ещё и клоун! — возмутился Вадим, однако душить её перестал.

— Должна я была поставить его в известность, как ты думаешь? — поинтересовалась Стасенька чуть-чуть более агрессивно, чем следовало.

— Для этого тебе потребовалась целая ночь? — осведомился Рожнов деловым тоном.

— Ну и что? — наивно возразила Стасенька.

— Одной больше, одной меньше, — рассудительно добавил Лепилов, за что тут же получил подушкой по голове.

Он с радостным смехом снялся с «лежбища» и, отбежав в целях безопасности в дальний угол, скромно уселся там на стул.

— Так чем же вы с ним занимались? — продолжил светским тоном Рожнов.

— А как ты думаешь? — спросил Лепилов с самым невинным выражением.

Стасенькина подушка незамедлительно полетела в угол. Сэнди её ловко поймал и кинул в Рожнова. Вадим сунул её себе под бок и глубокомысленно заявил:

— Я полагаю, вы с ним всю ночь вели беседу о любви и дружбе.

— Нет! — с жаром возразил Сэнди. — Только о дружбе!

— Вы оба дураки, — сказала Стасенька. — Если хотите знать, мы с ним правда всю ночь разговаривали...

— О чём бы это? — поинтересовался Рожнов со сладкой улыбкой.

— О народовольцах, — не подумав брякнула Стасенька.

— О чё-о-ом?! — переспросил Рожнов, уставившись на неё во все глаза.

— О народовольцах...

Сэнди, молча хватавший ртом воздух, наконец, разразился диким хохотом. Рожнов зашёлся тоже. Они ржали до полного изнеможения, с криками «Ой, не могу!» и «Ой, умираю!», настолько самозабвенно, что Стасеньке вдруг тоже стало смешно. Не смеялась одна Лора. Переждав приступ их буйного веселья, она неожиданно спросила:

— А о чём именно?

— Ну… сначала о первом марта... — вытирая выступившие от смеха слезы, ответила Стасенька. — Потом вообще о них обо всех… про какого-то Витковского он что-то рассказывал…

— Квятковского, — поправила Лора.

— Какая разница… Много их там всяких, — отмахнулась Стасенька. — Смешно, конечно…

— Он не всякий, — вдруг перебила её Лора. — А ему... ну, этому твоему Юлию... когда вы о них говорили, ему тоже было смешно?

— Вообще-то нет, — сказала Стасенька. — Как ни странно…

— Анекдот, — заключил Рожнов. — Нет, он у тебя явно со сдвигом. Так я не понял, ты ему сказала, что замуж-то выходишь?

— Да, — не моргнув глазом соврала Стасенька.

— А он?

— Благословил! — снова заржал Лепилов.

Для усыпления Стасенькиной бдительности Вадим сделал вид, что на этот счёт успокоился, однако решил всё-таки разобраться до конца.

На досуге (точнее, на лекции по теорграмматике) он перечитал информацию в полученном от Толика блокноте. Материала хватало: здесь можно было развернуться.

Самыми ценными являлись, пожалуй, сведения о «близких отношениях» этого типа с женой Боба Веденеева. Боб был старше Рожнова на три курса, но несколько раз им доводилось весело проводить время в одних и тех же компаниях, так что при необходимости возобновить приятельские отношения с ним проблемы не представляло.

Боб был деловым человеком. Окончив институт кое-как, он, тем не менее, сумел устроиться переводчиком в престижном НИИ, причём не с английского — своего основного, и даже не с немецкого — второго языка, а с японского, хотя понимал в нем не больше, чем Паша Минин — в латыни. Здесь нужно пояснить, что непосредственно перед экзаменом Паша мог произнести на этом языке, а точнее, всего лишь с его элементами одну-единственную популярную на факультете фразу: «Тамбовский люпус тебе амикус».

Самое интересное заключалось в том, что вот уже почти два года из НИИ Боба не гнали и один раз даже дали какую-то сверхплановую премию, которую он пошёл пропивать, кажется, в «Москву», — Вадим сейчас не помнил точно название кабака, в котором они тогда случайно встретились.

Любопытно, известно ли Веденееву о том, что его распрекрасная Мэри крутит роман с этим типом?..

Кроме того, интерес представляли также сведения о том, что комнату в коммуналке Медникову сдаёт некая Кривцова Любовь Петровна, официантка из кафе, где он подрабатывает. Можно будет сделать ему подлянку с «квартирным вопросом»: намекнуть этой особе, что есть желающие платить за её хоромы больше. Мелко всё это, конечно, но что ещё в наших условиях можно сделать? Где-нибудь на Сицилии он бы с ним, понятно, обошёлся по-другому.

Вадим усмехнулся, представив себе красивую динамичную сцену авантюрно-мафиозного содержания.

Вот он в сопровождении двух преданных громил-телохранителей входит в убогую комнатёнку в коммуналке. Встрёпанный гражданин Медников при их появлении прекращает пялиться в телевизор и в страхе забивается в самый дальний угол.

Дальше надо сказать что-нибудь изысканное, например из «Крёстного отца»: «Через минуту на этой бумаге окажется ваша подпись — или ваши мозги!» Красиво, но зачем Вадиму его подпись? Не расписку же с него брать в том, что он не намерен отбивать Стасеньку…

В крайнем случае, можно просто набить ему морду. Но сначала — разведать обстановку.

Разведывать её Вадим поехал в понедельник к Медникову домой. Хоть Стасенька и выбросила его номер телефона, они как-то сумели тогда встретиться,следовательно, необходимо было блокировать всяческую инициативу с его стороны.

Юлий оказался дома. Открыв дверь, взглянул удивлённо, но тут же принял свой обычный независимый вид.

— Заходи. — Кивнул ему на диван, сам сел на подоконник. — Чем обязан?

— Не догадываешься? — спросил Вадим небрежно.

— Какие-нибудь проблемы в личной жизни? — предположил Юлий с легкой тенью издёвки.

Вадим некоторое время молча смотрел на него, чувствуя, что, пожалуй, уже не прочь начать действия, предназначавшиеся на крайний случай.

— Проблемы, — произнёс он, наконец, медленно и раздельно, — в скором времени возникнут, по всей видимости, у тебя. Если не оставишь Стасеньку в покое. Она — моя невеста, тебе это понятно?

— Видишь ли, — сказал Юлий спокойно. — Я вообще-то против браков по расчёту. Не станешь же ты утверждать, что она тебя любит?

Вадим уже с трудом сдерживал закипающее бешенство.

— Интересно, кого же ей ещё любить? Уж не тебя ли?

Молчание Медникова, а ещё больше — совершенно неуместное в данной ситуации выражение теплоты, мелькнувшее на какое-то мгновение в его глазах, совсем сбили Вадима с толку.

— Короче, так, — сказал он, поднимаясь. — Считай, что я тебя предупредил.

И отбыл восвояси.

«Самоуверенный болван», — подумал Юлий.

Интересно, какая была бы рожа у этого красавчика, доведись ему слышать в ту ночь свою невесту: «Юлий, я люблю тебя!» — открытым текстом. И дальше — что это какое-то наваждение, что она никогда не испытывала ничего подобного с Рожновым, да, даже не «с Вадимом», а «с Рожновым», — и снова: «Юлий, ты… Я люблю, люблю, люблю те-бя...»

Он неожиданно почувствовал к сопернику что-то вроде лёгкой жалости.

Собственно, понятно, почему. На мгновение снова вспыхнула оглушительная —боль, которой отозвалось в нём три года назад известие о любви Маши к Сладковскому. Мир рушила невозможность осознать, каким образом несколько дней разлуки перечеркнули вдруг все их сумасшедшие от счастья годы, и минувшие, и те, что никогда уже не будут ими вместе прожиты…

Юлию каждый раз становилось муторно и невыносимо стыдно при воспоминании о том, как корёжило его «возвышенное светлое чувство», именуемое любовью. Как швыряло от бутылки к бутылке, от одной глупости к другой...

Дело дошло до того, что однажды ночью, в совершенно трезвом виде, он дозвонился по межгороду до Феликса Ржаева и в ответ на его полусонно-удивлённое «алло» чётко выговорил: «Слушай, а что ты делал, когда она тебя бросила?» «Чего-о?» — спросил тот слегка обалдело. Юлий всё так же чётко повторил: «Что ты делал, когда тебя бросила твоя девица?» «Меня? — ещё больше удивился Феликс Ржаев. — Да меня вроде никто не бросал!» «Маша», — через силу произнёс Юлий. «А-а, Маша! — Феликс Ржаев как будто даже обрадовался, что вспомнил. — Воробьёва, да? Ты знаешь, я сначала очень удивился — она тогда вроде в восьмиклассника какого-то влюбилась… а потом... потом у нас как раз встреча с «Химиком» была, они нас всухую раздолбали 4:0... А это кто, вообще, говорит?» «Спасибо», — сказал Юлий и трубку повесил. Ему тогда стало чуть-чуть легче после этого разговора. Что-то едва заметно засветилось на горизонте. С тех пор, как Маша бросила Феликса Ржаева, прошло не так уж много времени, а он жив-здоров, всё у него, кажется, в порядке, даже и вспомнил не сразу…

Да, конечно, Рожнову сейчас не позавидуешь, но он, с его отношением к жизни, переживёт разрыв гораздо быстрее и легче. За время работы в кафе Юлий на таких мальчиков вдоволь насмотрелся и имел довольно ясное представление о системе их жизненных ценностей.

То, что они называли любовью, занимало там место далеко не первое.

Глава 19. Мэри

С Мэри Юлий познакомился давно, ещё в их бытность абитуриентами, в старом институтском общежитии, насквозь пропахшем разнообразными средствами от клопов и тараканов.

То ли поздно вечером, то ли даже уже ночью кто-то пришёл с очередной бутылкой и с лососем, и выяснилось, что нет хлеба. Командировали Юлия с Вахтангом на поиски. Они поступили умно: вырубили в коридоре свет и сталивысматривать двери со светящимися щелями. Час был, по-видимому, действительно поздний, потому что дверей таких на всем этаже обнаружилось, кроме их собственной, только три. В первой комнате их облаяли, не открыв. Во второй за столом сидел, уставившись в книжку, какой-то заучившийся отличник, который долго не мог понять, чего от него хотят, и в конце концов предложил им вместо хлеба лимонных вафель.

— Кушай сам, дорогой, — укоризненно сказал ему Вахтанг и потянул Юлия к третьей двери.

Оттуда после их стука послышалась легкая возня, и через минуту на пороге появилась девица в длинном серебристо-сиреневом халате, с распущенными чёрными волосами и недовольным выражением красивого заспанного лица.

— О-ой, — выдохнул Вахтанг, восторженно уставившись на неё.

— Чего вы грохаете среди ночи? — отнюдь не ласково поинтересовалась Мэри.

— О-о-ой, — обалдело повторил Вахтанг и почему-то попятился.

— Извините, — сказал Юлий. — Мы увидели свет и решили, что вы ещё не спите.

— Мы давно уже спим, — буркнула Мэри. — А свет специально не гасим, чтобы клопы не лезли...

— Что, у вас клопы, да? — спросил Вахтанг по-прежнему восхищённо.

— А у вас нет? — заинтересовалась Мэри.

— Нет, — сладко улыбнулся Вахтанг.

— Мы, если что, на них прыскаем «Примой», и они быстро убегают к соседям, — пояснил Юлий.

Мэри вздохнула.

— Ну, а чего вам надо-то?

— Нам? Хлеба, — вспомнил Вахтанг.

— И зрелищ! — ненавязчиво добавил Юлий.

Мэри фыркнула, но хлеба вынесла от щедрот своих целых полбуханки.

Вконец растроганный Вахтанг принялся красноречиво уговаривать её пойти к ним в гости: у них отличная компания, бутылка, лосось, клопов нет, что ещё нужно человеку для счастья?

И уговорил.

Надо полагать, жалеть об этом Мэри не пришлось. Компания действительно подобралась что надо: там был Боб Веденеев, умеющий воспроизводить начало монолога Гамлета «с чисто английскими завываниями», как он рекламировал себя публике, и спортсмен Гоша Волков, прославившийся тем, что пришёл писать сочинение в красивой маечке с буквами СIА на груди (что это означает «ЦРУ», он тогда, в отличие от преподавателей, не знал). Был и Лёва Воскобойников, окончивший спецшколу и сказавший в непринуждённой беседе с комиссией на экзамене по английскому: «Заводы закрываются, люди остаются без работы, а правительство тори ни фига это не беспокоит», и ещё много интересных личностей.

С хлебом они вернулись, когда Боб, пользуясь отсутствием Вахтанга, рассказывал, как все ржали над ним в приёмной комиссии:

— Спрашивают его: «Вы где живете?» — «У знакомых». Они: «Значит, общежитие не нужно?» Он: «Нужно!» Они говорят: «Да зачем же? На квартире учить спокойнее. Если знакомые не возражают...» А он: «Возражают». Они там прямо все полегли. Говорят: «Да что же это они возражают-то, такой хороший мальчик…» — а сами ржут — не могут…

— Ты лучше расскажи, как ты на английском с экзаменаторами попрощался, — посоветовал ему Вахтанг, откупоривая бутылку. — «So long!», говорит. И пошёл, довольный. Они ему с такими рожами: «Молодой человек, это что за фамильярность?» А он ещё с перепугу вместо «I'm sorry» им выдаёт: «It's all right!».

Потом Юлию сунули в руки гитару, и он спел «Отель «Калифорния» и «Дым над водой». После этого, когда вырубили свет и начались пляски, он обнаружил, что танцует с Мэри.

Где-то около трёх часов утра она потребовала, чтобы он её проводил, и сразу же в коридоре снова повесилась ему на шею. Он спросил:

— Слушай, как хоть тебя зовут-то?

— Маша, — прошептала она. — А тебя?

Тут он внезапно выпрямился и сказал совсем другим, слегка отчуждённым тоном:

— Меня — Юлий. Ты извини, но я, наверное, сегодня лишнего хватил... и вообще, спать пора. Спокойной ночи.

Он ушёл и оставшиеся до конца экзаменов несколько дней вёл себя так, будто этой ночи не было вовсе. Словно в памяти у него случился вдруг провал, и в ней не осталось ни музыки, под которую они танцевали, ни той кровати, на которой они потом сидели в обнимку, ни того сладковатого, волнующего, непонятного запаха, витавшего в коридоре, где они целовались, — препарата против клопов, как ему поведала через несколько лет Мэри, и они вместе от души над этим поугорали, но потом она вдруг добавила, что он так и остался для неё волнующим.

На третьем курсе Мэри вышла замуж за Боба Веденеева. Юлия как раз незадолго до этого исключили из института, и они не виделись очень долго, вплоть до случайной встречи в «Олене». В тот раз она была там не с Бобом, а со своим новым шефом. Они посидели не больше часа и уехали, а минут через двадцать она появилась в зале снова.

Юлий как раз заканчивал очередную песенку их текущего репертуара. Художественные достоинства её были явно нулевыми, поэтому, когда на сцену полетел вдруг из зала букет пушистых белых хризантем, это удивило и его, и наиболее трезвых посетителей. Юлий даже растерялся, что вообще-то с ним случалось не часто: стоял как столб и смотрел на цветы у своих ног с таким видом, будто это было по меньшей мере хорошо замаскированное взрывное устройство. Потом подобрал букет и, спрыгнув с эстрады, подошёл к столу Мэри.

С того вечера они встречались несколько раз в месяц, в зависимости от того, как часто у Боба в первой половине недели возникало желание поиграть в теннис с Гошей Волковым, который устроился после окончания института не по специальности, а тренером в спортшколе.

Юлий долго думал о том, что же он скажет Мэри, когда она в очередной раз позвонит ему, но всё вышло очень просто — снял трубку и, прежде чем успел что-либо сообразить, уже спросил нетерпеливо:

— Стасенька, ты?..

На том конце помолчали, потом Мэри ответила спокойно:

— Нет, это не Стасенька. А Стасенька — это что вообще такое?

— Нам нужно поговорить, — сказал Юлий после долгой паузы.

— Приезжай! Боб уехал к Волкову. Если будем действовать оперативно, успеем и поговорить! — Мэри игриво засмеялась и положила трубку.

Юлию было не до смеха.

Да, он никогда ей ничего не обещал — собственно, ей и не нужны были его обещания. И всё-таки... Как теперь объяснить Мэри, почему их отношения продолжаться не могут? Ему, который открытым текстом неоднократно заявлял, что любовь — это сказка, причём страшная... Ладно, появилась у него Стасенька — это он сказать может. И что дальше? Не рассказывать же Мэри про тот вечер и ту ночь, после которых всё так изменилось!

Он открыл дверь своим ключом, сбросил в прихожей куртку и кроссовки. Мэри вышла навстречу в каком-то умопомрачительном наряде со всевозможными разрезами:

— Привет! Я соскучилась...

— Подожди, — попросил он, высвобождаясь из её объятий. — Я… больше не смогу сюда приходить.

— Та-ак, — протянула Мэри удивлённо. — Значит, Стасенька — это…

— Да.

— Как интересно! — Мэри была явно растеряна и расстроена. — Ну, что же ты стоишь? Проходи, садись… Рассказывай!

— Извини, но об этом я рассказывать никому ничего не собираюсь.

— Вот даже как? Да ты уж не влюбился ли, мой бедный мальчик?

— Может быть, — признал, наконец, Юлий после долгого молчания.

— О! — Мэри не скрывала удивления. — Я не ослышалась? Ты действительно влюблён? Да это же просто сенсация! И что — неужели уже больше трёх недель?!

— Пока меньше, — сказал Юлий, облизнув сухие губы.

— Так, может, всё в норме? Ты же у нас, кажется, не в состоянии никого любить дольше трёх недель. Так, во всяком случае, ты до сих пор утверждал. Или я что-то путаю?

— Ты можешь смеяться надо мной сколько хочешь, если это доставляет тебе удовольствие.

— Дорогой мой, но это действительно смешно... Любопытно, чем же она сумела поразить каменное сердце нашего разочарованного героя? Небесной красотой? Ангельским нравом? Возможно, необычайно высокими моральными устоями? Что же ты молчишь?

— Извини, но мне нечего тебе сказать.

— Как? Совсем? Нет, погоди... Так ты, значит, любишь её, да?

— Похоже, что да, — подтвердил Юлий, по-прежнему не поднимая глаз.

Мэри снова удивилась:

— А зачем же ты мне об этом говоришь? Придумать ничего не можешь? Обычно мужики в таких случаях сочиняют, что бабушка двоюродная заболела, и поэтому времени нет...

Юлий её не совсем правильно понял:

— Время у меня для тебя всегда есть. Если что-нибудь будет нужно...

Мэри засмеялась:

— Юлий, радость моя, что мне от тебя может быть нужно?! Но я всё-таки не понимаю... Мы что, так часто с тобой встречаемся, что у тебя не хватает времени на твоё новое увлечение?

— Я тебе уже объяснил, дело не во времени.

— Так в чём же?

— Ну… просто я так не могу...

— Не можешь? — Мэри усмехнулась. — Вы что, уже живёте вместе?

Юлий снова опустил глаза, сказал, чётко выговаривая каждое слово:

— Живём мы по отдельности.

— Так в чём же тогда дело? Я что, тебе разонравилась?

— Нет. Но это — совсем другое, понимаешь?

— В том-то и дело, что нет. Ты знаешь, один мой бывший поклонник, ну, это до тебя ещё… когда надумал жениться, так мне сказал: «Слушай, — говорит, — ты не устала жить в атмосфере лжи и обмана? У тебя же всё-таки семья, должна, в конце концов, и о муже подумать!» Представляешь? Решил вернуть меня на путь добродетели, даже к благоверному сочувствием вдруг проникся! До сих пор его без смеха вспомнить не могу, — она достала сигарету, закурила от протянутой Юлием зажигалки, бросила на него быстрый взгляд. — С тобой так, к сожалению, не получится…

Несколько минут они сидели молча. Потом Мэри вздохнула, положила голову ему на плечо.

— Представляешь, я до сегодняшнего вечера не знала, что ты такой… Думала, ты такой же гад, как все остальные.

Он усмехнулся.

— Я давал тебе для этого повод?

— Нет, но я была уверена, что ты просто прикидываешься хорошим...

Юлий засмеялся, потом сказал:

— Мне кажется, гады в чистом виде в жизни встречаются относительно редко.

— Значит, мне на них просто везло, — фыркнула Мэри.

Пепел с её сигареты упал ему на колено, она потянулась стряхнуть его, потом вдруг вскочила и отошла к окошку. Произнесла не оборачиваясь:

— Уходи.

Юлий поднялся. Помолчал и сказал:

— Спасибо тебе.

— О господи! — она нервно ткнула сигарету в горшок с цветком, рука у неё сорвалась, и осколки вперемешку с землей разлетелись по всему полу.

Юлий шагнул было, чтобы помочь их убрать, но она топнула ногой и повторила:

— Уходи!

Он взглянул на неё и молча вышел.

Глава 20. Поездка за город

В субботу вечером, напившись чаю с вареньем, довольные жизнью Стасенька, Рожнов и Раймонда устроились на «лежбище» и принялись обмениваться ленивыми репликами относительно своих планов на лето.

— Нет, всё-таки я поеду в «Три медведя», — вдумчиво проговорила Раймонда. — Очень хочется на Кохановского в плавках посмотреть…

— Зачем же так далеко ехать, — фыркнул Рожнов. — Спустись на четвёртый этаж да посмотри!

— А он разве в общаге живёт? — удивилась Раймонда.

— Конечно. И по набережной бегает каждый день утром и вечером...

— Бегать может и бегает, но в общаге он не живёт, я точно знаю! — заспорила Раймонда.

Рожнов пожал плечами:

— Ну, если он специально сюда приходит по этажам в тренировочных штанах шарахаться, то, может, и не живёт!

— А что толку, что живёт? По этажам-то он шарахается в штанах, а не в плавках! — заметила рассудительная Стасенька.

— Вот именно, — сказала Раймонда деловым тоном. — Поеду в июле в «Три медведя»… Ты, Стаська, не хочешь?

— Нет, — категорично ответил Вадим. — У Стасеньки нет желания посмотреть на Кохановского в плавках, правда, зайка?

— Ну-у-у, — засомневалась Стасенька, — вообще-то можно бы, но там ведь дурацкий трудовой час каждый день…

— Ничего, — заявила Раймонда решительно. — Это зрелище того стоит!

— Тоже мне зрелище! — хмыкнул Рожнов.

В дверь стукнули два раза.

— Входите! — бодро отозвалась Стасенька, выдавая Рожнову пять карт для игры в «японского дурака».

На пороге возник Дмитрий Валентинович.

— Нет, нет, не входите! — забормотала Стасенька, поспешно спуская с «лежбища» ноги в попытке принять более приличную позу.

Рожнов поморгал, цапнул подушку и небрежно положил её поверх карт.

— Добрый вечер, — приветливо поздоровался Котя. — С наступающим праздником вас!

— Спасибо, и вас тоже, — неуверенно ответила Стасенька — наступающий праздник был вообще-то 8 Марта.

Раймонда хихикнула, а Стасенька в качестве компенсации за моральный ущерб предложила Коте чаю.

— Нет, спасибо, — отказался Крохалёв. — Извините за вторжение, но мне сказали, что Рая у вас, вот я и решил зайти. Кстати, насчёт чая у меня есть встречное предложение: как вы смотрите на то, чтобы отметить праздник на природе? Мне тут знакомые ключ от дачи оставили — на электричке с Московского двадцать минут…

Тут же выяснилось, что смотрят на это все хорошо.

— Только ехать лучше с вечера, — добавил Котя. — А то завтра проспите, как обычно, до двенадцати, времени погулять не останется... Кефир и закуска у меня с собой.

— А там ещё кто-нибудь будет? — полюбопытствовала Стасенька.

Котя засмеялся:

— А кто нам ещё нужен?

Знакомые у него были, судя по даче, не из простых. Внизу в просторном зале стоял рояль — старенький, правда, но ещё вполне приличный. Раймонда тут же начала наигрывать на нём «Собачий вальс». Вадим, впрочем, её быстро согнал и стал, безбожно перевирая мелодию, подбирать на слух «Цыганочку». Раймонда, заливисто хохоча, принялась вносить в его бренчание коррективы, и вскоре они уже бацали что-то совершенно непотребное в четыре руки.

— Ну, а хозяйственными заботами, Стасенька, придется, видимо, заняться нам с вами, — улыбнулся Котя, вынимая из портфеля вышеозначенный «кефир» — две бутылки рислинга и одну — водки.

Стасенька в восторге захлопала в ладоши и поскакала за ним на кухню. Там они, в процессе приготовления роскошного ужина, очень мило поболтали. В основном Котя изливал свои переживания в отношении уровня умственных способностей своих нынешних второкурсников. Задаёшь им по домашнему чтению элементарнейший вопрос: «Почему Человек-невидимка начал раздеваться?» — ну, это в той сцене, где он решил от них сбежать. Нет чтобы так прямо и ответить, они начинают вместо этого плести что-то насчёт того, что он «решил им приоткрыть свою тайну». Спрашиваешь по сути дела: «А почему он раздеваться-то начал?» Они: «Он был раздражён их поведением».

— Я тогда говорю: «Где у вас логика? Я, может, тоже раздражён вашим поведением, так мне что — тоже раздеться?!» Они ржут и задают мне великолепно сформулированный вопрос: «Но вы — видимый. Не правда ли?» И так мы с ними разбираемся чуть ли не на каждом уроке. Потом декан меня останавливает и спрашивает: «Дмитрий Валентинович, почему во время занятий даже у нас слышно, как ваши студенты смеются? Что вы там с ними делаете — щекочете их, что ли?»

Из дальнейшей беседы с ним Стасенька почерпнула множество столь же ценной информации. Например, если Котиным студентам нужно составить предложение с причастием настоящего времени, они выдают в основном такие перлы: «Ожидая трамвая, он стоял на автобусной остановке». Или: «Он подходил к ботинкам, осматривая их».

Переводят на русский ещё лучше. Например: «В этот день трудящиеся шествуют по площадям, выражая дружбу и солидарность друг с другом». Или: «Они сели на пенёк и запели некоторые революционные песни». А также: «Во дворах новых домов предусмотрены дети».

Взять элементарное предложение: «Джозеф Генри, как и Фарадей, происходил из бедной семьи и был вынужден работать с малых лет». Один герой в своё время перевёл его так: «Иозеф Генри любил Фарадея, приходил в его бедную семью и заставлял работать, пока молод». Стасенька фыркнула и поинтересовалась:

— Не Рожнов?

Котя сладко улыбнулся и сказал, что это неважно, с таким многозначительным видом, что всё сразу стало ясно. Стасенька засмеялась и отметила:

— Сейчас у него в основном пятерки по языку...

— Так он же не дурак, — с готовностью согласился Котя. — Просто тогда у него на уме одни девочки были, не до учебы… Ой, с кем он только тогда не гулял!

Дальше Дмитрий Валентинович собирался, видимо, этот последний тезис основательно развить, но не успел, так как на кухню прискакал утомившийся от музицирования Рожнов и предложил свои услуги в качестве дегустатора.

Праздничный ужин удался на славу. Потом, по предложению Коти, опять играли в «японского дурака», травили анекдоты и только в третьем часу ночи в прекраснейшем настроении расползлись по разным комнатам спать.

Перед тем, как забраться в постель, Стасенька выключила свет, так что вернувшийся из ванной Вадим в потёмках налетел на стул и с грохотом его опрокинул.

— Ты что буянишь? — спросила, хихикнув, Стасенька.

— Темно, — пробормотал он каким-то не своим голосом.

— Пить надо меньше, — игриво посоветовала она.

— Это точно, — неожиданно согласился Вадим.

Стасенька машинально отметила, что он должен бы ответить на это что-нибудь вроде «Куда уж меньше!», а вместо «Темно» — «Как хочу, так и развлекаюсь!»

Но только тогда, когда она почувствовала на себе его жаркие руки и губы, Стасенька вдруг поняла, что это не Вадим. Она была в таком шоке, что позвала растерянно:

— Дымочек…

— Стасенька, ты прелесть, — промурлыкал Котя восхищённо. — Меня так родители в детстве называли…

— Дмитрий Валентинович, — ошеломлённо пробормотала Стасенька, пытаясь высвободиться. — Сейчас же сюда Вадим придёт...

— Не бойся, не придёт, — прошептал Котя ей в самое ухо и засмеялся почему-то счастливым смехом.

Глава 21. Ночь

Всю неделю Юлий, как сумасшедший, бросался на каждый звонок, но Стасенька не давала о себе знать.

Восьмого марта он отстоял на рынке дикую очередь за тюльпанами и заехал перед кафе к ней в общежитие. Дверь ему открыл знакомый по прошлому визиту очкастый «организатор конкурса» — кажется, Генрих. В комнате с ним была ещё какая-то девица — сероглазая, с русыми волосами до плеч, ничем особо не примечательная, — впрочем, он не очень-то и рассматривал.

— А Стасеньки нет, — доложил Генрих. — И когда будет — неизвестно.

Девица потянулась к музыкальному центру и убавила звук.

«Гиллана слушают, — отметил про себя Юлий. — Не дураки».

На столе в стеклянной банке красовалась точно такие же чахловатые тюльпаны, как у него. Юлий вытащил букет из «дипломата» и положил рядом:

— Вам не трудно будет ей передать?

— Конечно! — с готовностью откликнулся Генрих.

Времени до кафе оставалось ещё больше часа, и Юлий снова поехал домой. Сидел на подоконнике, курил, разглядывал от нечего делать прохожих. Все девицы, как специально, походили чем-то на Стасеньку: то пушистыми волосами, то розовым шарфиком, то по-кошачьи мягкой, неторопливой поступью — а одна так совсем была на вид вылитая Стасенька, только волосы заколоты по-другому… Юлий швырнул с досадой сигарету в пепельницу и отвернулся.

Так, сегодня восьмой день. Наверное, всё должно быть уже ясно.

В дверь позвонили. Он не сдвинулся с места. Александр звонил не так, а больше ему ждать было некого. По коридору прошаркали чьи-то тапочки, голос соседки пробубнил недовольно:

— Хто ж его знает, постучи...

Постучали не куда-нибудь, а к нему.

Юлий распахнул дверь — это была она, как он мог не узнать её из окна?!

— Здравствуй, — он почувствовал, что голос его звучит холодновато, но ничего не мог с этим поделать — пусть лучше так, чем дать волю мгновенно охватившей его бешеной радости. — Проходи, раздевайся...

Стасенька фыркнула.

— Прямо вот так сразу?..

Юлий усмехнулся:

— Да я не в том смысле…

— Все вы одинаковые! — буркнула Стасенька, проходя в комнату.

Он сел рядом с ней на диван и взял её за руку.

— Почему так долго?!

Стасенька смотрела в пол.

— Ну, понимаешь... у нас сейчас практика в школе — жуткое дело, времени совсем нет...

— Ты обо мне всё это время даже не вспоминала?

Стасенька вдруг вырвала руку и уставилась на него сузившимися от злости глазами.

— Можно подумать, тебя это в самом деле волнует, вспоминала я о тебе или нет!..

— Что с тобой?

— Ничего особенного! Просто меня уже тошнит от всеобщего лицемерия... Ах, вспоминала, ах, не вспоминала! Прекрати разыгрывать пламенную любовь до гроба и стели постель. Это ведь единственное, что тебе от меня нужно?!

— Так, — сказал Юлий. — Быстро успокаивайся и говори, что у тебя случилось.

— Ничего!

— А ведёшь себя так, будто тебя по меньшей мере изнасиловали.

Стасенька взглянула на него с удивлением.

Нет, конечно, изнасилованием то, что у них было ночью с Котей, назвать нельзя, тем более, что он оказался не без способностей, но утром, взглянув на безмятежную физиономию Вадима, который непринуждённо спросил у неё: «Как спалось?», она ощутила отчётливое желание выплеснуть ему в эту самую физиономию свой кофе (несмотря на то, что он был со сгущёнкой).

На обратном пути в тамбуре электрички между ними состоялся разговор, который кое-что прояснил.

— Ну а тебе как спалось? — без долгих предисловий спросила Стасенька.

— Что так вдруг? — якобы удивился Рожнов.

— Вы с ним договорились?

— С кем?

— С Крохалёвым, с кем же ещё?

— Насчёт чего? — удивление было совершенно натуральное.

— Насчёт того, кому с кем спать!

— Ты что — хочешь сказать...

— Хочу! Почему ты ко мне не пришёл?

— Я приходил, дверь была заперта. Я подумал, что ты не желаешь афишировать наши отношения.

— И пошёл на радостях к Раймонде!

— Смеёшься, что ли? У неё же Котя был...

— Котя был совсем в другом месте!

Рожнов задумался на одно мгновение и спросил тем же безмятежным тоном:

— А в каком?

Терпение Стасеньки на этом кончилось:

— Ну, вот что! Если ты действительно ничего не знал, я сейчас пойду и дам ему в морду!

Она решительно повернулась, но Рожнов оттащил её от двери и сказал с усмешечкой:

— Об этом тебе надо было подумать раньше!

Тогда Стасенька размахнулась и отвесила оплеуху Рожнову.

В таком ужасном настроении, разумеется, не следовало ехать к Юлию, но, увидев его тюльпаны, Стасенька вдруг поняла, что это единственный в мире человек, который может с её кошмарным состоянием справиться.

Ей и вправду стало легче, едва она переступила порог его комнаты. Рожнов по уже знакомому маршруту в одно мгновение переместился из её головы за тридевять земель. И всё было прекрасно до того, как Юлий спросил вдруг, вспоминала она о нём или нет.

Во-первых, вопрос подействовал ей на нервы, потому что всё это время Стасенька только тем и занималась, что старательно отгоняла от себя мысли о нём, и это было невероятно трудно.

Во-вторых, Рожнов высунулся на минутку из дальней дали, чтобы напомнить свое «мнение специалиста»: Юлий её не любит и вообще плевать хотел на любовь... Кроме того, Стасенька подумала, что он — такой же, как все, просто не успел ещё показать себя. Так надо дать ему эту возможность, и сразу всё будет ясно. Чем скорее, тем лучше.

Она взглянула на него в упор и спокойно, деловито, с подробностями рассказала о том, как мило она провела праздники. Юлий как-то потемнел лицом и задал вдруг совершенно неожиданный для неё вопрос:

— А почему ты его не выгнала?

— Кого? — удивилась Стасенька.

— Ну, Котю этого...

— Так они же договорились! Если этому подонку всё равно, с кем проводит ночь его невеста, то мне-то уж — тем более!

После этого типичный представитель сильного пола должен был, по логике, выдать Стасеньке краткую, но выразительную характеристику из одного слова и широко распахнуть перед ней дверь.

Судя по выражению лица Юлия, он так и собирался поступить, только решил сначала выяснить кое-какие детали:

— А со мной ты... тогда… тоже — потому что всё равно?..

— Слушай, — разозлилась Стасенька. — Я вот одного не пойму: ты у нас любовью занимаешься исключительно с Машами, дольше трёх недель никогда никого не любил и так далее. И от всех своих девочек требуешь взамен вечной любви и верности, что ли?! Неплохо устроился!

— Да... — сказал Юлий.

Он её будто не слышал, думая о чём-то своём.

— Что — «да»?! — возмутилась Стасенька.

— Хочешь, я набью ему морду? — спросил он.

— Кому? — изумилась она.

— Рожнову твоему... могу и тому, второму...

— Нет, зачем же? — Стасенька почему-то развеселилась. — Рожнову я сама уже отвесила, а Коте — не за что... — она помолчала. — Юлий!

— Что?

— Ты... я тебя вспоминала каждый день. Нет, вспоминала — не то слово. Если честно, я... только о тебе и думала, правда... Просто я обещала Рожнову… — она сбилась и замолчала.

— Погоди, — сказал Юлий. — Вы теперь… ну, заявления ваши — заберёте?

— Конечно! — фыркнула в ответ Стасенька и взглянула на часы. — Слушай, ты уже на десять минут опаздываешь...

— Первый раз, что ли? — отмахнулся Юлий.

— Нет, ну всё-таки... Может, я пойду?

— Никуда ты не пойдёшь, — он поднялся. — Сейчас будем пить кофе. Нет, погоди, кофе потом. У меня же шампанское есть в холодильнике, если, конечно, Бодякшин не выжрал...

Он ушёл на кухню, принёс бутылку и стаканы.

— А свечку? — напомнила Стасенька.

Он улыбнулся.

— Она у меня здесь, на окошке...

Взяв с подоконника стакан со свечкой, Стасенька с удивлением услышала отчётливое ритмичное позвякивание.

— Ты что дрожишь-то? — Юлий снова, как в тот самый первый вечер, стащил со спинки стула чёрный свитер и набросил ей на плечи, завязав рукава на горле.

«Другой давно бы раздевать начал, а этот одевает», — подумала Стасенька и снова засмеялась тихонько. От кошмарного настроения не осталось и следа — всё было прекрасно и замечательно.

Юлий принес из кухни яблоки, ещё какую-то закусь.

Стасенька сидела на разложенном и застеленном диване, болтала ногой и улыбалась. Он как попало бросил всё, что принёс, на стол и сел рядом.

— А свет? — спросила она.

— А шампанское? — напомнил Юлий, придвигаясь к ней.

— Потом... — пробормотала Стасенька. — Свет...

Он зажёг свечку и щёлкнул выключателем.

Дальше получилось так: свой чёрный свитер он с неё стащил благополучно, но, снимая платье, Стасенька задела стакан со свечой и опрокинула его. Горящая свечка упала на Юлия и обожгла ему руку. Он чертыхнулся, тогда как Рожнов в подобной ситуации наверняка помянул бы чью-нибудь мать.

Перепуганная Стасенька включила свет и осторожно повернула к себе его обожжённую кисть.

— Да-а-а... Бинт у тебя есть?

— Нет. А зачем?

— Нужно завязать! — сказала Стасенька и принялась снова одеваться.

Юлий уставился на неё непонимающим взглядом.

— А что случилось-то? Почему ты уходишь?

— Никуда я не ухожу… Я к соседям!

Он пытался её удержать, но Стасенька, не слушая его, выскочила в коридор и принялась грохать в соседнюю дверь. Откуда вышел молодой мужик с пессимистическим выражением лица. Узнав, что ей нужен бинт, он подозрительно оглядел её большими бурого цвета глазами:

— Бинт? А зачем вам? Нанесли кому-нибудь телесные повреждения?

Потом ей Юлий объяснил, что Петя Бодякшин работает в органах и постоянно по долгу службы проявляет повышенную бдительность, но Стасенька от неожиданности растерялась и залепетала что-то насчёт того, что Юлий якобы резал хлеб, и у него соскочил случайно нож.

— Ага, — заключил сосед понимающе.— Выпивали, закусывали. Вели аморальный образ жизни, — но бинт всё-таки вынес.

Перевязывая Юлию руку, Стасенька спросила:

— Как же ты теперь сможешь играть?

Он вытащил из кармана медиатор, попробовал взять его двумя пальцами, чуть заметно усмехнулся:

— Всё нормально. Особенно с учётом нашего уровня...

Свечку больше зажигать не стали. Стасенька выключила свет и быстро разделась. Юлий всё ещё канителился с рубашкой. Наконец он её кое-как снял и окончательно застрял с кроссовками.

— Что там у тебя? — не выдержав, шепнула Стасенька.

— Не распутывается, — ответил он тоже почему-то шёпотом.

— Кроссовки-то мог бы и при свете снять, — резонно заметила Стасенька.

Он засмеялся:

— Я включу?

— Не надо, — сказала Стасенька, хотя уже забралась под одеяло.

— Ну, посвети тогда, — попросил Юлий.

Стасенька взяла протянутую зажигалку, которая тут же у нее выскользнула и грохнулась ему на эту же самую руку. Бинт вспыхнул. Стасенька заверещала. Юлий схватил со стула свитер и, накрыв им руку, погасил огонь.

Стасенька снова включила свет.

— Какой ужас... Тебе очень больно?

Он усмехнулся:

— В самый раз.

Стасенька кое-как размотала почерневший бинт. Ожог был страшноватый, но не очень большой — могло оказаться хуже.

Когда она закончила бинтовать, Юлий с новыми силами принялся за запутавшийся шнурок.

— Подожди… — Стасенька опустилась на колени рядом с его ногой.

— Да ты что! — он вскочил. — Я сам, не надо...

— Сядь и не дёргайся, — она взялась за шнурок и распутала его в два счёта. Поднялась с пола и пробормотала обеспокоенно:

— Слушай, может быть, тебе в больницу всё-таки сходить?

— Угу. В реанимацию, — он потянулся к ней, всё задрожало и поплыло.

Рожнов прощально махнул из тридевятого царства рукой и куда-то сгинул окончательно — возможно, провалился сквозь землю.

Про шампанское они так и не вспомнили до утра.

Глава 22. Практика

На практике Лоре достались 5-й «В» и 9-й «А» классы. Были они один другого лучше. С представителями 9-го «А» Лора имела задушевный разговор в вестибюле школы в самый же первый день. Она чуть-чуть помедлила, взявшись за ручку двери, потому что было страшновато заходить в этот сумасшедший дом — более точного названия для типичной средней общеобразовательной школы студенты-практиканты пока не подобрали.

— Чё встала-то? — послышалось сзади.

Долговязый парень с министерским портфелем обогнал её и, оглянувшись, приостановился:

— А ты, вообще, откуда взялась? Учиться у нас будешь?

— Нет, не совсем, — ответила слегка обалдевшая Лора. — Это вы у меня будете учиться.

— Чего-о-о? — изумился долговязый.

Дружки его весело захохотали, а один, черноглазый, с ехидной физиономией, мимоходом взглянув на Лору, заявил авторитетно:

— Из 28-й школы. Я её там на дискотеке видел. Переехали?

— Мальчик, я не из школы, — сказала Лора.

Компания вновь залилась радостным смехом.

— Откуда же ты, детка? — ласково спросил черноглазый. — Не из Министерства ли просвещения?

— Да ладно, Макс, проходи! Звонок сейчас будет, — кто-то подтолкнул черноглазого, и вся компания с шумом скатилась вниз по лестнице в раздевалку.

Лора ошарашенно поглядела им вслед и поднялась на второй этаж в учительскую. Там её сразу взяла в оборот классная руководительница 9-го «А».

Несмотря на уже солидный возраст, Нина Павловна Ивочкина поражала бьющей через край энергией, неутомимостью и необыкновенно громким голосом. Говорила она так, что было слышно, наверное, даже в коридоре:

— Вам, Ларочка, с моим классом просто повезло. Прекрасный коллектив, и сейчас, на данном этапе, совершенно никаких проблем. Ну, есть, конечно, несколько трудных. Я вам их назову сразу, чтобы вы были в курсе: во-первых, это Смолков Андрей. Он из себя строит какого-то Чайльд-Гарольда. Девочки все от него без ума, даже, к сожалению, Светочка Рукавишникова, наша краса и гордость. И поёт, и танцует, и стихи читает замечательно — это я, разумеется, про Светочку... А этот... все в Рукавишникову влюблены, а он даже не смотрит. Никаких авторитетов, никаких идеалов. Очень неприятный тип. Потом ещё дружок его, Кравец Максим. Этот всех просмеивает, просто какая-то ехидна...

«Макс», — мысленно пожалела себя Лора.

— И, наконец, Захаров Евгений. Он у нас самый-самый... Законченный циник. Достаточно сказать, что он нам недавно чуть не сорвал встречу с ветераном. В самом патетическом месте его рассказа захохотал на весь класс. Я чуть сквозь землю не провалилась, а им хоть бы что... Но, к счастью, остальные очень хорошие ребята, активные — особенно, конечно, девочки...

Она продолжала с прежним энтузиазмом, но про активных девочек слушать было уже не так интересно, и Лора задумалась о жутких перспективах общения с ехидным Максом и его приятелями.

На первом уроке компания вела себя почти прилично: кроме саркастических улыбок и перешептывания ничего себе не позволяла. После урока Кравец со Смолковым — Лора отметила, что во внешности последнего действительно есть что-то романтическое, — подошли к её столу.

— Лариса Игоревна, я не совсем понял домашнее задание, — сообщил, невинно улыбаясь, Смолков. — Вот, например, в рецензии сколько должно быть предложений?

— Ну, это в зависимости от того, сколько у вас возникнет в связи с текстом умных мыслей, — сказала Лора. — Но предложений двенадцать-пятнадцать достаточно.

— Пятнадцать?! — изумился Смолков. — Зачем же столько?!

— А можно в стихах? — ласково улыбаясь, осведомился Кравец.

Лора постаралась улыбнуться в ответ не менее ласково:

— Отчего же нельзя? Пожалуйста!

На следующем уроке она вызвала отвечать домашний текст Смолкова. Он начал довольно резво, но уже на третьем предложении принялся нервно расстёгивать пиджак, после пятого снял его под общее хихиканье и намертво засел на шестом.

— Ещё что-нибудь сними! — громким шёпотом посоветовал Кравец.

Все грохнули.

Смолков вынул из кармана белоснежный платочек, картинным жестом вытер лоб и заявил, что дальше рассказывать не может, поскольку Кравец «сбил его с мысли». Макс, разумеется, тут же выразил сомнение в том, что она, мысль то есть, в принципе существовала, — по крайней мере, категорически заявлять о её наличии он бы на месте Смолкова постеснялся.

— Кравец, дальше, пожалуйста! — потребовала Лора.

Тот, как ни странно, ответил вполне прилично, на твёрдую четвёрку.

— А почему не в стихах? — строго спросила Лора.

- Да, знаете, как-то вдохновения не было,— сообщил Кравец извиняющимся тоном.

Когда хихиканье, наконец, прекратилось, к нему повернулась Светочка Рукавишникова:

— Максим, а ты что, правда стихи пишешь?

— Вообще-то нет, — сказал Кравец, ухмыляясь. — Но если тебе очень нужно…

В классе опять засмеялись. Лора взглянула на часы и перешла к новому материалу. Звонок, как всегда, прозвенел совершенно неожиданно, и только тут она вспомнила о сонете, который нужно было подготовить с кем-то из девятиклассников к шекспировскому вечеру. Лора пробежала глазами список своей группы и оценки. Захаров? Так ведь это же тот самый «законченный циник»! С ним будет интересно поговорить об этом сонете, о творчестве Шекспира… А как изумится Нина Павловна, когда услышит его со сцены!

Конечно, Лора понимала, что так просто Захаров никакие сонеты учить не согласится, придётся за ним побегать, поискать к нему подход, но это, в конце концов, даже заманчиво... Так, какие тут у него оценки? Четвёрка, тройка, две пятерки… Вполне подходит!!

Следующим уроком у 9-то «А» в расписании стояла физика. Когда Лора вошла, Кравец уставился на неё и с совершенно натуральным ужасом в голосе спросил:

— Что, ещё один английский?!

— Да нет, успокойся. Где тут у вас Захаров?

— Женька, спасайся! — сдавленным голосом крикнул Макс.

Захаров повернулся от дальнего окна. Он был худой, баскетбольного роста, зеленоватые глаза смотрели иронически. Лора удивилась, что до сих пор не обращала на него внимания. Она подошла и протянула ему листок с сонетом:

— Вот, держи. Это нужно выучить к следующей субботе.

Захаров демонстративно заложил руки за спину:

— Простите, а что это?

— Сонет Шекспира. В субботу шекспировский вечер, видели объявление?

— А почему именно мне? — 3ахаров, вытянув шею, заглянул в текст. — Что? Ах, это ещё и на английском? Извините, конечно, но при чём здесь я?

Лора положила листок на подоконник.

— Слушай, брось ломаться. Ничего тут трудного нет, я написала с переводом и с транскрипцией.

— Да не выучу я! — Захаров был вне себя от возмущения. — У меня на русском-то стихи не запоминаются, а тут ещё английский!

Лора попробовала добавить в голос металла:

— Только попробуй не выучить! Будешь тогда объясняться с Тамарой Андреевной и с классным руководителем!

— Ах, как страшно! — Захаров выразительно постучал зубами, ловко сделал из листка с сонетом самолётик и запустил его в висящий над доской портрет Ньютона.

— Да у тебя же природные артистические данные, Захаров, — сказала Лора, проследив полёт. — Отчитаешь мне сонет к четвергу!

В четверг он, разумеется, не пришёл, а в пятницу и субботу скрывался от неё с завидной ловкостью. Наконец, в понедельник они случайно столкнулись у кабинета английского языка. Захаров резко развернулся и рванул было по коридору, но тут же налетел не на кого-нибудь, а на Тамару Андреевну.

— В чем дело, Захаров?! Кто за тобой гонится?

— Я гонюсь, — сообщила подоспевшая Лора.

Тамара Андреевна молча смотрела на них, ожидая объяснений.

— Он у меня сонет не хочет учить! — растерявшись, пробормотала Лора. — А до вечера — неделя…

Тамара Андреевна окинула взглядом Захарова с головы до ног.

— Та-ак. Ну-ка, зайди в кабинет на минутку, а вы, Лариса Игоревна, подождите, пожалуйста, здесь.

Лора прошлась по коридору, остановилась перед какими-то полинявшими стендами с народнохозяйственными диаграммами. Настроение было жуткое — она вовсе не собиралась никому жаловаться на Захарова, но теперь было уже поздно.

Из кабинета он вышел мрачнее тучи. Кинул на неё косой взгляд и спросил сквозь зубы:

— Когда прийти?

— В четверг после шестого, — ответила Лора, не глядя на него. — Выучишь?..

— Попробую, — бросил он на ходу.

Отделаться от мысли об этом инциденте Лора не могла весь день. Когда вечером пришёл Вайнберг и принёс билеты на «Машину времени», она назло себе сказала, что ей не хочется. Генрих расстроился, посидел немного и ушёл. Потом явились Стасенька с Лепиловым. Сэнди сразу же завёлся о подвигах Паши Минина на педагогическом поприще.

Для начала он поведал, как дети имели неосторожность попросить Пашу на уроке перевести пару реплик из сказки «Новый наряд короля», и он им авторитетно выдал:

— Тут всё просто... «Как находится на мне моё пальто?» — «Хорошо, ваше благородие!».

Дети оказались воспитанные: они вежливо улыбнулись и не более того, зато присутствующие на уроке Пашины приятели-коллеги так зашлись, что на их громовой хохот прибежали из соседнего кабинета методист с англичанкой. Минин от их присутствия взбодрился и выдал три формы неправильного глагола to give вместо «гив-гейв-гивн» — «гив-гав-гав!»

Тут уже зашлись и дети.

Закончив освещать Пашину просветительскую деятельность, Лепилов потянулся за картами и спросил деловым тоном Стасеньку:

— А что Рожнов не появляется? Опять полаялись?

— Не твоё дело, — фыркнула она.

— Как — не моё? — удивился Сэнди. — Вдвоём-то в «козла» неинтересно... Лорка, давай с нами, а?

— Представь себе, мне не интересно и втроём! — отозвалась Лора, не поднимая глаз от книги.

— Не умеешь ты жить, Лорка, — наставительно изрёк Сэнди, лениво тасуя колоду. — Не знаешь подлинных радостей жизни!

— Ещё один специалист! — фыркнула Лора — Стасенька имела обыкновение подробно пересказывать ей все свои беседы с поклонниками.

— А первый кто? — заинтересовался Сэнди. — Рожнов, что ли?

— Он самый, — подтвердила Стасенька. — У него, правда, более узкая специализация: он у нас даёт консультации исключительно по вопросам любви!

— Да? — обрадовался Сэнди. — Надо бы проконсультироваться! Только где вот он? А вообще, надо с ним скооперироваться! Он будет консультировать по любви, а я — по радостям жизни вообще!

— Представляешь, — сказала Стасенька Лоре, — он меня всё-таки любит! Я к нему утром специально стала приставать, чтобы он мне спел...

— Кто, Рожнов? — изумился Сэнди. — Да у него же ни слуха, ни голоса!

— ...и он спел, что ему нравится, чтобы весной любовь одевалась в белое, он это где-то сказал, и с тех пор какая-то девица стала ему всё время встречаться в белом платье. Я возмутилась, говорю: «Что ещё за девица?» Он так на меня уставился и говорит: «Да это же не мои слова! Это Рамон Хуан...», как-то назвал, в общем, мужика этого...

— Хуан Рамон Хименес, — подсказала Лора.

— Да, что-то типа того. И говорит мне: «Тебе же нравится испанская поэзия!» Я говорю: «А как же! Бэсаме мучо там, и вообще…» Потом он спрашивает: «А Лорка тебе нравится?» Я подумала, что это он про тебя, удивилась и говорю: «А ты откуда её знаешь?» Он опять на меня уставился, спрашивает: «Кого — её?» Оказывается, Лорка — это тоже какой-то там поэт испанский, в общем, мы с ним еле разобрались...

Сэнди сладко зевнул, потянулся и сказал:

— А почему он тебя любит-то, я не понял?

— Чего? — вытаращилась на него Стасенька.

— Ты сказала: «Он меня всё-таки любит, спел мне». Я тебе десять раз пел «Созрели вишни в саду у дяди Вани», так что, я тебя люблю, что ли?

— Сэнди, ты дурак, — вздохнула Стасенька. — У него рука обожжена, а он мне на гитаре играл!

— Ну и идио-о-от, — протянул Сэнди с чувством.

— Почему? — не поняла Стасенька.

— Был бы умный — послал бы тебя куда подальше! — объяснил он.

Она победоносно улыбнулась.

— А он вот не послал!

— Слушай, ну он ладно, но ты тоже хороша! — хмыкнула Лора.

Стасенька пожала плечами.

— Так я же его не заставляла! Я только попросила...

— Тоже надо было додуматься.

— Да ну, ничего с ним не случилось. Зато я теперь точно знаю, что он меня любит. Мы с ним, кстати, послезавтра на «Машину времени» идём. Хорошо бы Рожнов тоже пошёл, посмотрел бы, что я без него не очень-то скучаю…

Лора слушала подругу молча. У неё возникло вдруг такое ощущение, будто она потеряла что-то очень для себя нужное. Даже не потеряла, а сама от этого отказалась. Потом так же неожиданно прояснилось: хочется его увидеть. Просто — ещё раз увидеть. Когда он заходил с тюльпанами для Стасеньки, Лора его толком и не разглядела — как-то неудобно было рассматривать, хотя хотелось. И сейчас хочется. Нет, ни о каких чувствах здесь не может быть и речи: во-первых, она его совсем не знает, во-вторых, он любит Стасеньку. Но все эти совпадения… Конечно, то, что он интересуется народовольцами и любит испанскую поэзию, ни о чём ещё не говорит. Почему же тогда?..

Да не всё ли равно! Ну, просто прихоть. Посмотрит и успокоится.

Её взгляд упал на Стасенькины тюльпаны, стоящие на подоконнике. Она не смогла бы объяснить, что это было, но когда Вайнберг ушёл, а Стасеньки ещё не вернулась, Лора как-то безотчётно, поставив в воду принесённые Юлием тюльпаны, вдруг вытащила один и заменила его своим, из тех, что подарил ей Генрих. Он был нисколько не лучше и не хуже — точно такой же. Почему вдруг он ей потребовался?..

Она спустилась в холл и набрала номер Вайнберга. Трубку, как назло, взяла Софья Борисовна, которая в ответ на просьбу позвать Генриха довольно ехидно сообщила, что пойдёт посмотрит, не спит ли он. Он, разумеется, не спал — было всего-навсего пол-одиннадцатого — и, услышав, что Лора всё-таки хочет пойти на «Машину времени», заметно обрадовался.

Глава 23. Концерт

До начала концерта оставалось полчаса, Юлия не было. Стасенька рвала и метала, Лора с Вайнбергом сидели как на иголках, поминутно смотрели на часы, но не уходили.

— А вы-то чего дожидаетесь? — взвинченно поинтересовалась у них Стасенька. — Тоже опоздать хотите?

Генрих посмотрел на Лору.

— Может, правда пойдём?

Лора встала, посмотрела сквозь стеклянную дверь вестибюля на улицу и вдруг объявила:

— Я не пойду.

— Совсем? — вытаращился на неё Генрих. — Почему?

— Не знаю… что-то чувствую себя плохо.

— Ну, я тогда тоже не пойду! — Генрих вытащил билеты и положил их на соседний стул.

— Нет, ты иди. А я приму цитрамон и посплю…

— Что я один-то пойду? — мрачно пробормотал Вайнберг.

— Не один, а со мной! — быстро сориентировалась Стасенька, хватая билеты.

Когда, поднявшись в комнату, Лора выглянула из окошка, на остановке их уже не было — видимо, трамвай появился быстро.

Она посидела на подоконнике, качая ногой и пытаясь привести в порядок разбросанные мысли. Что же такое с ней всё-таки творится? Неужели ей хотелось на концерт только из-за возможности увидеть ещё раз загадочного Юлия, который почему-то не соизволил прийти? Похоже, что так... Но зачем?.. Ну, пел он Стасеньке песню на замечательные стихи Хименеса:

Я просто сказал однажды —

Услышать она сумела, —

Мне нравится, чтоб весною

Любовь одевалась белым...

Ну и что? Мало ли на свете замечательных стихов, и что из того, что ей они нравятся, а Стасеньке — до фонаря? А всё-таки интересно, что его тоже волнуют именно эти строки...

...С тех пор, когда через площадь

Я шел на майском закате,

Она стояла у двери,

Серьёзная, в белом платье.

А Стасеньку волнует совсем другое: «Бэсаме мучо» — «Целуй меня крепче»…

В дверь постучали. У Лоры вдруг оборвалось сердце. А что, если это… он? В комнату просунулась лохматая голова Яши Кохановского:

— Привет! А где Ильина? Её там к телефону...

— Она ушла на концерт, — пробормотала Лора.

— Понятно, — сказал Яша и закрыл дверь.

В перерыве Стасенька прошла вдоль рядов и почти сразу же увидела Юлия. Он встал и помахал ей, она пробралась к нему и села рядом.

Он сказал:

— Извини, что так вышло…

— А что случилось? — спросила она.

Он начал что-то объяснять, но Стасенька его почти не слушала, потому что увидела вдруг Рожнова. Он стоял недалеко от входа и любезничал с какой-то длинноволосой девицей в неприлично обтягивающем, коротёхоньком платье. Настроение у Стасеньки, и без того ужасное, упало окончательно. Она только собралась высказать Юлию всё, что о нём думает, как свет в зале погас, и на сцену снова вышли музыканты. Аппаратура у них была такая мощная, что выяснение отношений пришлось отложить.

Одеваясь перед зеркалом в вестибюле, Стасенька снова спросила Юлия:

— Так что всё-таки случилось-то? Почему ты опоздал?

Он снова начал объяснять, но тут Стасенька опять увидела Рожнова. Теперь с ним была не одна девица, а целая компания, все они оживлённо болтали и смеялись. Потом Рожнов веселиться резко перестал, потому что тоже её увидел.

Стасенька вскинула голову, взяла Юлия под руку и королевской поступью направилась к выходу. И не успела она порадоваться тому, насколько эффектно они сейчас вдвоём смотрятся, как вдруг заметила, что Юлий слегка припадает на правую ногу. По закону подлости — именно в такой ответственный момент, когда они проходят мимо Рожнова и компании, ему потребовалось хромать!

— Что у тебя с ногой?! — спросила она свистящим шёпотом.

— Я же тебе рассказывал — упал...

— На ровном месте? — негодующе фыркнула Стасенька.

— Место там было ровное, — спокойно сказал Юлий. — Только этаж — второй.

— Ты что, из окна свалился?

— Не из окна, а с карниза. Труба была обледенелая, а кот стал брыкаться…

— О господи, какой ещё кот?..

Юлий остановил такси и оглянулся на Стасеньку.

— Ко мне?

— Нет, — сухо ответила она, забираясь на заднее сиденье. Юлий сел рядом и назвал её улицу.

— У меня смена через двадцать минут кончается, — предупредил таксист.

— Рассказывай! — буркнула Стасенька.

Таксист хохотнул:

— Что значит — «рассказывай»? Я серьёзно говорю, оттуда — сразу домой!

— Это она мне, — объяснил Юлий и стал рассказывать всю историю снова.

Он, видите ли, шёл и услышал, как где-то наверху мяукает кот. Спрашивается: что тут особенного? Все коты в марте орут по вполне понятным причинам, но тот кошак, понимаете ли, не орал, а именно мяукал, причём жалобно. Он сидел на карнизе второго этажа и, по мнению этого юного натуралиста, не мог оттуда слезть. Тогда как всем нормальным людям известно, что для кошки спрыгнуть со второго этажа — раз плюнуть.

— Может быть, я ненормальный, — сказал Юлий, — но я не слышал, чтобы они с высоты прыгали для собственного удовольствия. К тому же, внизу там был не снег, а лёд, а кот молодой — почти котёнок. Он боялся.

В этом месте Стасенька саркастически засмеялась. Итак, наш герой полез на второй этаж по обледеневшей водосточной трубе. Кот, не будь дурак, на него зашипел, но страстный любитель природы его всё равно схватил и стал спускаться. По дороге прелестный котик, видимо, на нервной почве, от тяжких переживаний начал вдруг вырываться, вцепляться в своего спасителя острыми когтями и, в конце концов, попытался вскарабкаться ему на голову. После того, как этот горе-скалолаз загремел вниз, котик отряхнулся, как ни в чём не бывало, и отправился по своим делам, а его благодетель с растянутыми связками на ноге поскакал дальше на трамвайную остановку.

— Ну, знаешь! — сказала Стасенька. — Я его там ждала-ждала, а он тем временем маялся дурью! Паршивый кот ему дороже!

Юлий молчал, и это разозлило её ещё больше.

— Что ты молчишь? Сказать нечего?

— Может быть, о том, кто кому насколько дорог, поговорим позже? — предложил он.

Его совершенно спокойный тон окончательно вывел Стасеньку из себя.

— Мне кажется, — сказала она, вскинув голову, — нам с тобой вообще не о чем больше говорить!

— Вот даже как? — произнёс Юлий всё тем же тоном. — Ну, что ж, тебе виднее!

Остаток пути проехали в гробовом молчании. Когда такси остановилось перед общежитием, Стасенька выскочила и бросилась к двери, даже не оглянувшись на Юлия. Он проводил её долгим взглядом и побрёл, хромая, на пустынную трамвайную остановку.

Набиравшее скорость такси проехало мимо него и вдруг резко затормозило. Водитель распахнул дверцу:

— Садись.

— У вас же смена кончилась? — удивился Юлий.

— Смена у меня кончилась, но тебя я довезу.

— Спасибо, — сказал Юлий, забираясь в машину.

Он боялся, что таксист заговорит о Стасеньке, полезет с расспросами или, ещё хуже, с сочувствием, но тот не обмолвился о ней ни словом, всю дорогу травил анекдоты и от предложенных чаевых почему-то отказался.

Глава 24. Захаров.

Вечером к Стасеньке явился Рожнов. Она его выставила за дверь, но ночью он приполз опять, столь основательно набравшийся, что выгонять его было уже негуманно.

С утра пораньше Вадим начал рассказывать Стасеньке, как он её любит, и в заявленной области действительно оказался специалистом: уже через каких-нибудь пять минут они сидели обнявшись, и она взахлёб жаловалась ему на возмутительное поведение Юлия.

Рожнов сочувствовал, время от времени вставляя реплики типа: «А я тебе давно это говорил!»

Чтобы не мешать им, Лора уехала в школу пораньше. Время там неслось, как всегда, с бешеной скоростью. После шестого урока в кабинет зашёл Захаров.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — Лора почему-то обрадовалась. — Что же ты стоишь, проходи, садись… Выучил?

— Нет.

— Как — нет? Почему?

Захаров вертел в руках измятый листок с сонетом и молчал.

— Хорошо, — Лора отодвинула пачку недопроверенных тетрадей и встала. — Можешь идти, только скажи, пожалуйста, о чём с тобой тогда Тамара Андреевна говорила.

Захаров посмотрел на неё с вызовом:

— Не помню!

— Может, позвать её, чтобы напомнила?.. — не сдержалась Лора.

И ещё раньше, чем Захаров уничтожающе усмехнулся в ответ, она поняла — это всё, ни одного человеческого слова она от него больше не услышит, и поделом! Лора лихорадочно соображала, что же теперь делать, но мысли путалась.

— Если можно, побыстрее, — сказал Захаров и положил листок с сонетом на стол.

Лора глубоко вздохнула и снова села.

— Ну, ладно, звать я, конечно, никого не буду. И тогда не собиралась ей ничего говорить... просто так глупо получилось…

В зеленоватых глазах мелькнуло удивление. Лора взяла листок с сонетом, положила его в сумку.

— Ну, ладно, иди.. Всего хорошего.

— Вы, может, думаете, я Тамаре Андреевне обещал, что выучу? — не двинувшись с места, спросил Захаров. — Я ей так же, как вам, сразу сказал, что не хочу и не буду! А она говорит: никто ничего не требует, тебя просят, ну и все такое… что вы молодая-неопытная, что вам помочь надо, а не в догонялки с вами играть… Между прочим, я его учил! Всё воскресенье сидел, на дачу специально уехал, чтобы никто не мешал… Ну, не запоминается, и всё! Первые восемь строчек кое-как ещё могу рассказать, а дальше — хоть убейте!

— Неужели так трудно? — удивилась Лора.

Она снова вытащила листок, пробежала его глазами и вдруг ужаснулась — как можно было мучить бедного ребёнка этим головоломным текстом, в котором знакомых ему слов едва с десяток наберётся? И зачем Тамаре Андреевне потребовалось включать его в программу вечера, тоже непонятно: уж если Лора его переводила со словарём, что тогда говорить о детях?

— Ладно, — вздохнула она. — Выбрось всё это из головы.

Захаров неожиданно сел за первый стол.

— Я только не понимаю, зачем надо было его мне-то давать? Дали бы, например, Рукавишниковой — она бы вызубрила без проблем!

Лора замялась. Про заманчивую педагогическую задачу привлечь «трудного ребёнка» к внеклассной работе говорить явно не стоило.

— Мне… просто показалось, что английский тебе нравится…

Захаров пожал плечами:

— Нужен он мне сто лет, английский этот!

— Так уж и не нужен? После школы-то куда собираешься?

— В строительный...

— Думаешь, там английского не будет?

— Ну и что? Во-первых, я туда всё равно не поступлю...

— Почему?

— Хотя бы из-за характеристики...

— Так это же от тебя зависит!

— Если бы! Что Ивочкина захочет, то и напишет!

— А разве характеристики в классе не обсуждаются?

— Ну и что? В классе почти одни девчонки, а они с Ивочкиной давно уже спелись. У нас половина классных часов посвящается исключительно разбору вопроса: «Есть ли у девочек какие-нибудь жалобы по мальчикам», это я дословно...

Лора засмеялась.

— Да, весело вам живётся!

— Куда уж веселее… — Захаров меланхолично смотрел в окно. — А вот физичка у нас, например, всё время говорит «непосредственно»: «Закон Гей-Люссака непосредственно!», «В моле непосредственно 32 грамма!», «Решите непосредственно эту задачу!» Мы с Кравцом всё время ржём на физике...

— А остальные?

— А у них нет чувства юмора. Вообще у нас в классе чувство юмора есть только у троих: у Кравца — ну, Макс вообще юморист, у Смолкова и у меня. А Ивочкина нас всех троих ненавидит. Особенно меня. Даже домой звонит: «Ты, — говорит, — Захаров, негодяй, циник, переводись в 40-ю школу...»

Лора подумала, что посторонним, в сущности, людям о подобных вещах обычно не рассказывают. Чем, интересно, она заслужила такую откровенность? Она почувствовала вдруг острый прилив благодарности к сидящему напротив «цинику» и попыталась скрыть его за небрежностью тона:

— Похоже, у вас троих чувство юмора какое-то особенное. Хотя бы уж на встрече с ветераном можно было на весь класс не заливаться...

Захаров взглянул на неё с интересом, удивляясь, видимо, такой осведомлённости:

— Кто заливался-то? Просто ветеран этот рассказывал, как за ним одним немецкий самолёт гонялся, а он от него бегал вокруг дерева...

Лора недоверчиво хмыкнула.

— Да нет, это на самом деле было, в Белоруссии. На том участке фашисты за каждым человеком гонялись, и вот за ним одним самолёт вокруг этого дерева летал, пока все патроны не расстрелял, так и улетел. Тут Смолков нам говорит: «Нет, вот вы только представьте! Целый самолет — ну, например, за одной только Ивочкиной гоняется!» А Кравец в своей обычной манере: «Да брось, кто бы стал за ней гоняться! Кому она нужна!». Тут впереди кто-то захихикал, Ивочкина, естественно, подумала, что это я! После звонка подходит ко мне и заявляет: «Ты, Захаров, циник, негодяй и развращаешь класс!».

— Да-а, — посочувствовала Лора. — Ну, подумаешь, классный руководитель бочку катит! Это мелочи жизни, из-за которых не стоит портить себе настроение!

— Кстати! Вот уж, когда вы мне стишок этот дали, было у меня настроение! Я даже на физике не смеялся. Макс говорит: «Ты чего это над «непосредственно» не смеёшься?» А я ему: «Мне стих на английском учить дали!»

Потом Лора с некоторым удивлением обнаружила, что они с Захаровым болтают и смеются, будто знакомы сто лет. Причём, болтают обо всём на свете. Лора, например, со своего ненаглядного 5-го «В» перешла уже на Пашу Минина с его знаменитым «гив-гав-гав!», а потом на Стасеньку, которая, объявляя своему шестому классу о том, что на линейку нужно прийти в парадной форме, сказала: «Завтра всем явиться в белых рубашках и белых штанах!»

Неожиданно вошедшая Тамара Андреевна удивилась, увидев их:

— Вы ещё здесь? А я уж думала, ушли давно! Вы хоть знаете, который час?

Лора с Захаровым одновременно посмотрели на часы и тоже удивились. Из школы они вышли вместе.

— Да-а, — протянула Лора. — Столько времени просидели, сонет не выучили, ничего не сделали… Но я, в общем, не жалею…

— Я тоже, — сказал Захаров.

Глава 25. Весёлый день

День прошел под девизом «Всё немило, всё постыло». Единственным развлечением была затеянная коллегами в дальнем углу склада дискуссия о том, кто и при каких обстоятельствах подшиб Юлию ногу. В отношении первопричины — внезапное возвращение мужа из командировки — сомнений ни у кого не возникло. Относительно дальнейшего хода событий выдвигались две версии: вынужденное бегство через окно второго (третьего) этажа или скоростной спуск с лестницы при активном содействии мужа.

Не придя к какому бы то ни было выводу, сторонники различных версий приняли решение подослать к Юлию его напарника дядю Федю за достоверной информацией.

— Чего с ногой-то сделал, соколик? — без обиняков поинтересовался тот.

— Шёл, поскользнулся, упал, — бодро ответил Юлий.

— «Потерял сознание, очнулся — гипс», — с ходу подхватил сметливый дядя Федя и попробовал зайти с другой стороны. — И где это тебя так угораздило?

— Места надо знать, — вздохнул Юлий.

— Спустили с лестницы, — с уверенностью определил дядя Федя, о чём и доложил коллективу.

Коллектив обрадовался и целый день смаковал по этому поводу все известные анекдоты соответствующей тематики.

Зато ближе к вечеру развлечения на Юлия посыпались одно за другим.

Прежде всего, стоило ему заскочить между работой и кафе домой, чтобы переодеться, как прямо на него со стены в коридоре вместе с гвоздём рухнул мешок непонятно с чем, но судя по весу — не с лебяжьим пухом.

Вообще квартира, где Юлий обитал уже три года, могла бы служить идеальным пристанищем для шпиона. Для агента разведки какого-нибудь.

Если, к примеру, за тобой погоня, обвести преследователей вокруг пальца легче легкого: в одном только коридоре шесть дверей, да ещё занавеска, за которой — шкаф с множеством полезных для шпиона вещей, от железного ломика до инсектицидных аэрозолей.

Пока преследователи шарахаются от дверей к занавеске и обратно, можно спокойно выбраться через балкон на чердак, при одном взгляде на который у врагов опустятся руки: им тут же станет совершенно ясно, что искать кого-то в этой заваленной старой рухлядью пещере Лихтвейса — дело в высшей степени бесперспективное и неблагодарное.

Кроме того, допрос соседей с целью собрать об интересующем лице побольше компрометирующих сведений даст врагам столько «ценной» информации, что они закопаются в ней на многие месяцы, а то и годы, если вздумают отрабатывать все версии, ни одна из которых, разумеется, не подтвердится.

Каких-то других преимуществ его жилище не имело, поэтому, когда хозяйка Любочка радостно сообщила, что некий «очень приличный молодой человек» готов платить за его комнату больше и сразу за целый год вперёд, Юлий был удивлён.

Они стояли у того же самого окна, что когда-то со Стасенькой. Проходящий мимо рыжий клавишник Володя ухмыльнулся и пробормотал себе под нос что-то о том, какая аморальная молодёжь пошла — на всех подряд кидается, уже до беременных женщин дело дошло — что дальше-то будет?!

Любочка якобы смущённо захихикала.

Юлий сказал:

— Нет, сейчас переезжать не хотелось бы.

— Заплатишь, что ли? — недоверчиво сощурилась Любочка. — И за год вперёд?

С оплатой вперёд было не так просто, но в принципе вывернуться можно. Он кивнул.

Когда довольная Любочка убежала к жаждущим клиентам, Юлий вдруг понял, почему так сразу согласился переплачивать: если Стасенька когда-нибудь надумает сменить гнев на милость, она придёт туда или позвонит по тому телефону. Конечно, найти его можно и в кафе — но что если желание увидеться с ним возникнет у Стасеньки не во второй, а в первой половине недели? Если вообще когда-нибудь возникнет…

Обычно, когда у Юлия случались неприятности, он поднимал себе настроение замечательной фразой, по-видимому, специально созданной для таких ситуаций: «Cheer up! The worst is coming!» — «Приободритесь! Самое худшее ещё впереди!» Но сегодня не срабатывала даже она: трудно было представать, что же может быть реально хуже разрыва со Стасенькой.

Сразу после приятной беседы с Любочкой его вызвал к себе директор ресторана, чтобы дать разнос за отсутствие на работе в воскресенье. Юлий выслушал его с таким безразличным видом, словно речь шла не о нём, а о ком-то постороннем.

В довершение всего уже под закрытие явилась Мэри. Она сразу прошла в эстрадную, и Юлий прикинул, не уехать ли домой, не заходя туда, — если сразу поймать тачку, можно и не одеваться. Потом подумал — ну и что, так и шарахаться от неё теперь до скончания дней? Он ей, в конце концов, ничего не должен!

Вошёл, поздоровался.

Она сказала:

— Привет. Мне нужно с тобой поговорить.

Он сел рядом.

— Давай поговорим.

Мэри окинула его внимательным взглядом, сняла с рукава приставший обрывок нитки от бинта.

— Нет, не сейчас. И не здесь. Ты можешь приехать ко мне после работы в понедельник?

— Могу, — сказал Юлий.

Отсутствие в его тоне даже малейших признаков энтузиазма было так заметно, что Мэри вспыхнула:

— Тебе это так неприятно?

«Cheer up!» — скомандовал себе Юлий.

— Извини, у меня просто день сегодня какой-то сумасшедший…

Мэри бросила на него взгляд искоса:

— А с рукой что?

— Да ерунда. Шеф покусал…

Музыканты дружно захохотали.

— Как бы сорок уколов делать не пришлось, — добавил Юлий.

— Ну, знаешь! — вскинулась Мэри. — Ты что, хочешь сказать, что Лев Иванович…

У Юлия как-то заклинило, что один из двух его непосредственных начальников — её родственник. Теперь он об этом вспомнил и засмеялся.

— Прекрасно, — сказала Мэри. — Я думаю, ему интересно будет узнать, что кое-кто из его работников почему-то считает его бешеной собакой!

— Машенька, ты не поняла, — внёс ясность клавишник Володя. — Юлий, скорее всего, говорил о нашем шефе — он как раз сегодня имел с ним крупный разговор...

— Вообще-то — да! — отчётливо произнёс Юлий.

Мэри вскочила, схватила свою дублёнку и потянула его на выход:

— Пойдём, проводишь меня до двери…

В коридоре она остановилась и повернулась к нему:

— Ты что, не знаешь, что ваш Володя стучит на всех начальству?

— Знаю, — сказал Юлий. — Но я действительно имел в виду нашего шефа.

Мэри несколько секунд смотрела на него молча. Потом вдруг резко повернулась и почти побежала к выходу.

Глава 26. Сонет Шекспира

Вечером пришли Рожнов с Вайнбергом.

Стасенька обрадовалась — не столько им, сколько прекрасному поводу бросить конспект завтрашнего урока и занять гостей светской беседой:

— Если бы вы только знали, как мне надоела эта школа, эти кошмарные дети! В моём классе сразу трое рыжих, я их все время путаю, а все ржут... А ещё они постоянно на меня вешаются! Сегодня двое даже подралась из-за того, кто со мной за руку пойдёт...

— Куда? — встрепенулся Вадим.

— В столовую.

— Какой у тебя класс-то? — настороженно уточнил он.

— Шестой «Б», а что?

— Нет, ничего. Если шестой, тогда ладно.

— К шестому ты не ревнуешь? — усмехнулся Генрих. — А, между прочим, зря! Сейчас дети все акселераты, глазом не моргнёшь, как уведут! Подумаешь, семь лет разницы — или сколько там?..

— Восемь, — подсчитала Стасенька. — А Лорка в девятом ведёт, у неё ещё меньше. То-то я думаю, что это она так поздно из школы является!

Теперь встрепенулся Генрих.

— И во сколько она является?

Стасенька засмеялась.

— В субботу вообще пришла ночь-заполночь!

— Из школы?.. — не поверил Генрих.

— Ну да, — сказала Лора. — В субботу у нас был шекспировский вечер.

— Ах да, точно! — обрадовалась Стасенька. — А до этого она там с каким-то девятиклассником к нему допоздна готовилась...

Генрих покосился на Лору подозрительно:

— Чем это вы с ним допоздна занимались?

— Да ну вас, — отмахнулась она. — Не допоздна, а часов до пяти... мы с ним учили сонет Шекспира, вернее, не учили…

— С вами всё ясно, — подытожил Вадим.

— А какой сонет? — зачем-то спросил Генрих.

— Про любовь! — бодро ответил Рожнов.

— Не про любовь, а про смысл жизни, — поправила Лора.

— А про этого ребёнка его классная говорила, что он циник, хулиган и всех развращает! — весело добавила Стасенька.

— О! — восхитился Рожнов. — Интересно, как именно он их развращает. Твоё мнение, Ген?

— Я так полагаю, что морально, — мрачно откликнулся Генрих.

— По-моему, детей там развращает как раз их классная, — возразила Лора. — Как она на них орёт — надо слышать! Кстати, она ребёнка этого сегодня чуть не убила за то, что он на вечер не пришёл…

— Как?! — театрально изумился Рожнов. — Он даже не соизволил прийти на вечер? А как же сонет?

— Мы с ним решили, что не стоит его учить.

— Чего же она тогда орала?

Лора вздохнула.

— Да начала-то не она, а англичанка. Я её забыла предупредить, что мы решили не учить, и она подумала, что он специально не явился... Меня как раз не было, я ещё с лестницы услышала, как они его там на два голоса кроют, какой он безответственный, ненадёжный, ещё какой-то...

Генрих пожал плечами:

— А он что — объяснить не мог?

— А он решил сохранить всё в тайне, — встрял Рожнов, — чтобы не возбуждать лишних подозрений! А то, понимаешь ли, допоздна сидели, якобы учили, а потом оказалось — не учили, спрашивается — чем же они тогда занимались?!

Стасенька залилась таким радостным смехом, как будто он и вправду сказал что-то смешное, и у Лоры отпало всякое желание продолжать разговор на эту тему.

В целом смешного во всей этой истории было мало.

Когда она подошла к кабинету, Захаров оттуда уже выходил, сопровождаемый громовым напутствием Нины Павловны:

— И без родителей не появляйся!

— Здравствуй, — сказала Лора. — Что случилось-то?

Он пожал плечами:

— Да ничего...

Получилось это у него как-то судорожно.

— Не из-за сонета? — Лора уже почувствовала, что конфликт имеет какое-то отношение к вечеру.

Он ответил:

— Да, но я сам разберусь, — и пошёл дальше.

— С ними разберёшься, пожалуй… — пробормотала Лора, не замечая, что дверь в кабинет полуоткрыта.

Впрочем, возможно, её там не услышали, потому что как раз в это время Нина Павловна громогласно известила Тамару Андреевну о своих дальнейших планах:

— Сегодня же буду звонить отцу на работу!

— Не надо никому звонить, — сказала Лора. — Это я решила, что ему не надо учить сонет.

Нина Павловна возмущённо фыркнула:

— Да что вы его выгораживаете! Что я, Захарова не знаю?..

— Возможно, — пискнула Лора.

Нина Павловна некоторое время смотрела на неё так, будто пыталась, но не могла осмыслить услышанное.

— Ну, знаете! — от удивления она перешла вдруг на тон, сравнительно близкий к нормальному. — Я, к вашему сведению, в школе работаю двадцать лет! А этот класс веду уже шестой год!

— Подождите, — вмешалась Тамара Андреевна. — Лорочка, но я была уверена, что сонет у него выучен! Вы же с ним тогда столько сидели...

— Мы... просто говорили, — вздохнула Лора.

— О чём это, если не секрет? — снова фыркнула Нина Павловна.

— В основном, о жизни.

Тамара Андреевна пожала плечами:

— А почему тогда он молчал? Если вы договорились, он же мог сказать, объяснить! Я его спрашиваю, почему не пришёл на вечер, он отвечает: «Не смог».

— И смотрит при этом нагло! — с негодованием вставила Нина Павловна.

— Да он всегда так смотрит... — заметила Лора.

— Нет, не всегда! — возразила Нина Павловна. — То есть и всегда, конечно, нагло, но тут — особенно!

Прозвенел звонок, и в класс ввалились Лорины пятиклашки.

— Всё-таки непонятно! — заявила Тамара Андреевна.

Лоре это тоже было непонятно. В следующую перемену она нашла Захарова у кабинета биологии, подошла к нему:

— Можно тебя на минутку?

Он состроил досадливую гримасу, однако отошёл с ней к окошку.

— Я им всё объяснила, — сказала Лора, — ну, насчёт сонета, Тамаре Андреевне и классной вашей... Ты сам-то не мог?

Он усмехнулся.

— Мог, почему же…

— А что ж не объяснил?

Захаров глубоко вздохнул и посмотрел на неё с высоты своего акселератского роста:

— Решил, что не стоит... Вдруг вам... у вас... вам ведь, кажется, оценки за практику ставят?

— Ну и что?.. — Лора даже не поняла сразу, о чём он.

— Да ничего, — хмыкнул Захаров. — Просто подумал... — он взглянул на часы. — Ну, я пойду.

Он ушёл, а Лора долго не могла опомниться от изумления. Ей наконец-то стало ясно, что «законченный циник» пошёл на очередной скандал в школе из-за неё — опасаясь, как бы у неё не было неприятностей из-за этого неподготовленного сонета.

Невероятно! Мотание нервов, звонки родителям, лишний факт для будущей отрицательной характеристики, — не слишком ли дорогая цена за наивную заботу о постороннем, в сущности, человеке?

Далеко не каждый на такое способен, и когда такие «циники», как Захаров, встречаются кому-то в жизни, — это крупное везение. Стоит только о них вспомнить — и сразу теплеет на душе, и хочется чуть ли не прыгать от радости, и жалко почему-то Стасеньку с её компанией, они ведь понять такие вещи органически не способны: у них радости совсем другие.

В дверь постучали, и в комнату впорхнула Катя, которая подрабатывала в гардеробе. Была она вся из себя завитая, накрашенная, надушенная, в каком-то умопомрачительном халате до пят.

— Стасенька, — прощебетала она с милой улыбкой, — ты мне хотела дать почитать Верлена...

— Кого-кого? — удивилась Стасенька.

— Ну, этого… Ой, я не помню, кто же мне хотел дать его почитать! Значит, не ты... Ах, я, наверное, не вовремя, у вас гости...

Катя попятилась к двери, споткнулась об рожновский ботинок и, чтобы не упасть, уцепилась почему-то за висящую на крючке куртку Вайнберга. У неё оборвалась вешалка, и Катя горестно замерла с курткой в руках:

— Ах, как неудобно… Что же теперь делать? — тон у неё был почти трагический.

— Да ничего страшного, — поспешил успокоить её Генрих.

Он подошёл и потянул у неё куртку, чтобы повесить на спинку стула, но Катя держала крепко.

— Нет, Гена, мне так неудобно… Давай я пришью...

— Да что ты, ерунда какая. Я сам...

— Нет-нет, мне неудобно, — в очередной раз объявила Катя. — Пойдём, я пришью, — и утащила с собой не только куртку, но зачем-то и Генриха.

— Так вот, — сказал Вадим Стасеньке, когда они ушли, — насчёт этого твоего Ромео... С Бобом дело сорвалось. Я думал, открою ему глаза — он ему хоть морду набьёт, а он, оказывается, давно всё знает...

— Он что, сказал тебе об этом? — заинтересовалась Стасенька.

— Представь себе. Ну, разумеется, я к нему подъехал не просто так, а с умом. Позвонил вечером, привет, говорю, я слышал — ты комнату ищешь? Он так удивился, говорит: зачем мне комната, мы квартиру снимаем. Я тогда тоже как бы удивился и говорю: так вы разве не разводитесь? Он говорит: кто это тебе сказал такую чепуху? А я так ненавязчиво: да все говорят. Он: кто это — все, и что именно они говорят? Я говорю: ну, как что? Что у твоей Машеньки амуры с грузчиком. Он: с каким ещё грузчиком?! Я поясняю: из мебельного магазина. Тут он почему-то обозлился, как заорёт в трубку, мол, это всё сплетни, а роман у неё с одним музыкантом из кафе — и всё, никаких грузчиков, и вообще — не роман, а так — лёгкое увлечение, ничего серьёзного! Я тогда скромно говорю: это он и есть, они с института ещё знакомы, так нужна тебе комната или нет? Есть, мол, на примете одна, вполне приличная, хотел помочь по дружбе... Ну, он ещё раз повторил, что ничего ему не нужно, и бросил трубку. — Да-а, — вздохнула Стасенька. — Жалко... Ну, может, хоть ей сцену устроит, и тогда она сама его бросит?.. Как думаешь?

— Мэри — Боба? — уточнил Рожнов.

— Да не Боба, а Юлия...

— Меня это как-то мало волнует, — сообщил Рожнов с видом оскорблённого достоинства.

— Меня тоже! — спохватилась Стасенька. — Просто интересно...

— Надо, пожалуй, тоже чью-нибудь жену отбить! — сказал Рожнов, потягиваясь. — Может, тогда и я тебя, наконец, заинтересую хоть немного...

Дальнейшее выяснение отношений они перенесли в коридор, а затем, вероятно, куда-то ещё дальше, потому что Стасенька явилась обратно только в двенадцатом часу.

Едва переступав порог, она всплеснула руками:

— Ой, что делается!

— А что? — не поняла Лора.

Стасенька молча показала пальцем на стоящие у входа ботинки.

Лора засмеялась.

— Что, Рожнов ботинки забыл надеть?

— Да нет, — сказала Стасенька вдумчиво. — Это Вайнберг четвёртый час у Кати вешалку пришивает. К утру-то они, интересно, управятся?..

Глава 27. Подстава

В последний раз, уходя из квартиры Мэри, Юлий оставил свой ключ на столе, поэтому пришлось звонить. Она открыла тут же — очевидно, ждала его.

— Здравствуй, — сказал Юлий.

— Здравствуй. Я боялась, что ты не придёшь...

Юлий хмыкнул:

— Я что — часто не выполняю своих обещаний?

— Да ты мне вообще не слишком много обещал, — усмехнулась Мэри.

— Тебе что-нибудь нужно?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Да, нужно.

— Что же?

— Скоро узнаешь.

Мэри ушла на кухню и плотно закрыла за собой дверь. Через несколько минут она вернулась с кофе и печеньем. Юлий попытался отказаться, но Мэри не пожелала ничего слушать и придвинула к нему чашку со словами:

— Сопротивление бесполезно!

Пришлось пить.

Мэри пыталась развлекать его светской беседой о новостях из личной жизни некоторых общих знакомых. Он всё ждал, когда же она заговорит о том, ради чего позвала его. В конце концов, не выдержал:

— Так что ты хотела?

Она усмехнулась:

— Не терпится?..

Юлий поправил волосы и сказал:

— Ну, если так нужно, потерплю ещё...

— Ты, кажется, начинаешь нервничать?.. — Мэри смотрела на него всё с той же странной усмешкой, от которой ему почему-то становилось не по себе.

Он пожал плечами:

— С чего бы?

— Да, действительно, с чего бы? — она взглянула на часы. — Впрочем, кое-что можно уже объяснить. Или ещё потерпишь?

— Я не тороплюсь. Для тебя у меня время есть всегда...

От этих его слов на её лицо набежала тень.

— Ещё кофе? — спросила она, не поднимая глаз.

— Спасибо, нет.

Мэри зачем-то снова посмотрела на часы, встала и начала убирать со стола, хотя обычно делала это после его ухода. Он тоже встал:

— Тебе помочь?

Мэри остановилась и окинула его с ног до головы каким-то непонятным, напряжённым взглядом. Потом медленно опустила поднос с чашками на стол.

— Юлий. Иди домой.

— Тебе же ещё что-то нужно, — напомнил он.

— Уходи, слышишь? Сейчас же!

— Но почему?

Она подошла и осторожно провела ладонью по его волосам.

— Потому что через пять минут здесь будут Боб с Волковым. Я позвонила ему и сказала, что ты вломился в квартиру и ко мне пристаёшь.

— А потом? — спросил Юлий, помолчав.

— Что — потом? Потом они тебя как следует отделают и спустят с лестницы. У Волкова разряд по дзюдо…

— Я не об этом.

— О чём же?!

— О тебе. Ты позвонила. А потом?

— Потом я решила, что это слишком дорогое удовольствие. Уходи.

— Слишком дорогое для кого?

— Для всех. Послушай, что ты стоишь?

— Пожалуй, ты права, — согласился Юлий. — Действительно, зачем стоять-то… Я сяду, с твоего позволения, — и уселся в непринуждённой позе на диван.

Мэри побледнела.

— Что это значит?! Почему ты не уходишь?

Он вытащил из кармана сигареты.

— Потому что я не уверен, что тебе этого хочется.

— О Боже... — она потёрла виски кончиками пальцев. — Я сейчас сойду с ума. Что ты со мной делаешь? Ты специально издеваешься?..

Юлий взглянул на неё в упор.

— Ведь тебе хочется, чтобы я остался?

— Юлий... уходи, пожалуйста, я прошу тебя…

Он неторопливо вытащил из пачки сигарету.

— Можно, я закурю?

Она вырвала у него сигареты и засунула их обратно ему в карман.

— Юлий, я тебя умоляю… Уходи!

— Да нет, погоди. Это же интересно, давай разберёмся. Сначала, значит, ты хотела, чтобы меня спустили с лестницы, потом вдруг расхотела. Непонятно…

— Что тебе непонятно?!

— Почему расхотела-то?

— Потому что... я люблю тебя.

— А хотела тогда почему?

— Потому что люблю тебя.

— Занятно, — хмыкнул Юлий и задумался.

— Юлий, прошу тебя… — она всхлипнула и потянула его за руку. — Пожалуйста…

— Только без слёз, — он тут же встал. — Хорошо... я уйду. Собственно, где меня найти, твой благоверный знает. Всегда к его услугам.

— Не будет он тебя искать. Я скажу, что ты заходил по делу, а насчёт всего остального мне показалось.

Юлий засмеялся.

— Интересно, какие у нас с тобой могут быть дела?..

— Мало ли какие. Например, диск какой-нибудь принёс…

Мэри открыла входную дверь, потом вдруг резко захлопнула её и щёлкнула задвижкой.

— Всё, дождались… — она торопливо сунула Юлию его куртку. — Зайди в ванную, а когда они пройдут в комнату...

— Может, лучше в шкаф? — усмехнулся он, не двинувшись с места. — Или под кровать, в лучших традициях...

В дверь толкнулись и бешено застучали.

Юлий спокойно повесил куртку обратно на вешалку, потом подошёл и отодвинул задвижку.

В прихожую ворвался первым почему-то Волков, за ним — Боб.

— Вот он, — сказал догадливый Волков и развернулся.

Мэри быстро встала между ним и Юлием:

— Ребята, отбой, всё нормально. Мне... просто показалось, что он…

— Показалось? — хмыкнул Боб. — А почему у тебя глаза мокрые?

— Это мы сейчас узнаем у него, — предложил Волков и, решительно отодвинув её в сторону, подошёл к Юлию. — Тебя кто сюда звал, а? Тебе что, своих мочалок мало? Чужие жёны потребовались?!

— Да ты не переживай, — сказал Юлий. — Твоя пока не требуется.

Волков, разумеется, отреагировал на это заявление адекватно. Пока Юлий, держась за стену, поднимался, Мэри снова попыталась объяснить, что всё нормально, он по делу, а ей «просто показалось».

— А ты не помнишь, Боб, за что его из института выкинули? — спросил Волков. — По-моему, как раз за аморалку!

— По-моему, тоже, — подтвердил Боб и подошёл к Юлию вплотную. — Ну, а ты что скажешь? Что у тебя за дела с моей женой? Интересно послушать!

— Не будем терять времени, — предложил Юлий. — Ты же в курсе: я вломился в квартиру и стал к ней приставать.

Мэри вздрогнула и сказала упавшим голосом:

— Что ты несёшь…

— Слушайте, — медленно произнёс Боб, не сводя с него глаз. — Да ведь это он и есть, её музыкантишка. Только сейчас дошло...

— Да, мне кто-то из наших про него говорил, что он в кабаке играет, — подтвердил Волков.

— Ну, что ж, — Боб по-прежнему рассматривал Юлия с острым любопытством. — В таком случае я рад нашей встрече вдвойне. Давно хотел с тобой встретиться.

— Боря, прекрати, — пискнула Мэри. — Мы с ним просто…

— А ты заткнись, — оборвал жену Боб. — Я уже давно понял, что «вы с ним просто». Это, значит, из-за этого хлюста мне знакомые звонят и спрашивают, правда ли, что мы собираемся разводиться!

— Никто не виноват, что знакомые у тебя дураки и сплетники! — выпалила Мэри. — По себе, наверно, выбираешь!

Боб недолго думая отвесил ей затрещину и тут же отлетел в угол, сбитый с ног Юлием.

Дальше всё пошло без затей, как положено: Боб с Волковым занялись Юлием, а Мэри, поверещав и побегав вокруг них, бросилась к телефону. Боб, убоявшись скандала, рванул за ней, а Волков напоследок так шарахнул Юлия об стену, что он тут же вырубился, так что впору было звонить уже не 0-2, а 0-3.

— Что вы с ним сделали, идиоты? — чуть слышно спросила Мэри, когда Боб благополучно отключил телефон и вытащил её из спальни. Голос у неё дрогнул.

Чтобы с уверенностью ответить на этот вопрос, Волков легонько пихнул Юлия в бок ботинком и предложил:

— Эй, вставай!

Реакция последовала нулевая.

Мэри, оттолкнув Волкова, попробовала взять Юлия за руку, но тут же с криком отшатнулась.

— Чего ты орёшь? — спросил перепуганный Боб.

— Она… висит, — с трудом выговорила Мэри.

— Так и сядешь ни за что, — задумчиво выразился Волков и побежал в ванную.

Вылив на Юлия полведра холодной воды и подождав, пока тот откроет глаза, он с облегчением вздохнул и неуверенно сказал:

— Борь, ну я пойду, а?

— Да-да, конечно, — пробормотал Боб.

Чувствовалось, что он сейчас и сам не прочь куда-нибудь уйти.

— Сначала перетащите его на кровать, — потребовала Мэри.

— Зачем? — поинтересовался Юлий, пытаясь приподняться.

Выглядел он при этом так впечатляюще, что Волков и Боб без лишних разговоров подхватили его, уволокли в спальню и уложили. Мэри придвинула к кровати стул и растерянно спросила:

— Что у тебя болит?..

Он усмехнулся:

— Трудно сказать…

— Ну… как ты себя вообще чувствуешь?

— Прекрасно. Голова только немного кружится...

— Это при сотрясении мозга бывает, — невесело пробубнил Волков и поспешил распрощаться.

Боб сел в соседней комнате смотреть телевизор, но дверь на всякий случай оставил открытой. И не зря. Буквально через минуту он услышал тихий голос Мэри:

— Можешь чуть-чуть приподняться? Я тебя раздену...

Боб со всех ног бросился в спальню:

— Зачем это тебе потребовалось его раздевать?!

— Давай я тебе на башку вылью ведро воды, а потом объясню, — предложил Юлий, кое-как приподнимаясь.

Мэри осторожно стащила с него мокрые свитер и рубашку и сунула их мужу:

— Повесь на батарею. А телевизор выключи сейчас же, человеку нужен покой!

Затем Боб бегал, как Жучка, за йодом, свинцовой водой, просто водой, варил кофе, выступал в роли официанта и стелил постель на диване. Потом Мэри рявкнула на него, интересуясь, куда он тащит её подушку: неужели не ясно, что она останется здесь? Что значит — зачем, а если ему станет плохо?

— А если ему станет хорошо? — огрызнулся Боб, кладя подушку на место. — Мне, между прочим, тоже может быть плохо — он мне тоже один раз по лбу засветил!

— Жалко, что один, — тут же откликнулась Мэри.

А Юлий добавил почти дружелюбно:

— Да не переживай, об твой лоб орехи можно колоть...

— Слушай, — сказал Боб, остановившись в дверях. — Я что-то не понял: тебе мало, что ли, показалось?

—...а скорлупки вешать на…

— Юлий, замолчи! — Мэри зажала ему рот ладонью и топнула на мужа ногой. — Уйди отсюда, быстро!

Слегка озадаченный Боб закрыл за собой дверь и задумался: при чём здесь скорлупки? Куда и зачем их надо вешать?

— Тебе на самом деле мало показалось? — со вздохом спросила Мэри. — Если бы ты только произнёс при нём слово «рога», я не знаю, что бы он с тобой сделал!

Юлий усмехнулся.

— А тебе разве не интересно было бы посмотреть?

— Ты опять начинаешь издеваться? Я чуть с ума не сошла, когда они на тебя набросились...

— Да ладно... Разве ты не для этого их позвала?

Мэри отвела глаза.

— Нет...

— Для чего же?

— Я... не думала, что ты… вернее, наоборот, я думала, что мне будет приятно посмотреть на тебя в таком виде. Надеялась, это что-то изменит…

— Не получилось?

— К сожалению, нет…

— Но хотя бы посмотреть-то на меня в таком виде тебе приятно?

— Да... То есть это, конечно, ужасно, они два идиота... но я уже сказала — это ничего не меняет, даже наоборот...

Насмешка в его тоне исчезла.

— Как ни странно, я почему-то чувствую себя виноватым.

Она улыбнулась.

— Это действительно странно. Ты виноват только в том, что ты — вот такой… Некоторое время они оба молчали.

— Ну ладно, — сказал, наконец, Юлий. — Всё это, конечно, хорошо, но пора домой…

— Ты что? — всполошилась Мэри. — Какое тебе «домой» так поздно и в таком состоянии?!

— Да всё уже нормально, — он откинул одеяло и поднялся.

Боб заглянул в дверь и моментально принёс ему рубашку и свитер. Мэри принялась квохтать, что они ещё мокрые, но Юлий решительно забрал свои вещи и начал одеваться.

Глядя, как он застёгивает одной рукой недосохшую рубашку, Боб совершенно неожиданно для себя вдруг пробормотал:

— Слушай, в самом деле... Остался бы уж до утра...

Юлий усмехнулся.

— Спасибо. Как-нибудь в другой раз!

Мэри несколько секунд молча кусала губы, а потом расхохоталась так неудержимо, что, в конце концов, засмеялся и Боб.

На улице было холодно, ветрено и промозгло. Недосохшие рубашка и свитер давали о себе знать, и на подходе к дому Юлий все свои вожделенные мечты сосредоточил на стакане горячего чая.

Ключ в замке, как назло, никак не поворачивался. Юлий вертел его до тех пор, пока не услышал из-за двери Любочкин голос:

— Заходи, не заперто!

Он вошёл в комнату и остановился на пороге.

Любочка сидела на диване с вязанием в руках. Увидев его, она отложила спицы в сторону.

— Привет. А я вот тебя жду.

— Случилось что-нибудь? — спросил Юлий, всё ещё ничего не понимая.

Любочка вздохнула.

— В общем, так вышло, что мне самой теперь нужна эта комната. Ты не думай, деньги я тебе отдам, как-нибудь по частям…Могу даже сейчас сколько-нибудь…— она суетливо полезла в кошелек, начала перебирать смятые бумажки.

— Да что ты, — отказался Юлий. — Не надо!

— Ну, как хочешь, — она спрятала деньги. — Ой, а что это у тебя с глазом?

— Да ничего особенного, не на ту загляделся…

Любочка засмеялась и от души предложила:

— Может, сегодня останешься?

— Да нет, спасибо. — Юлий вытащил из шкафа сумку и в пять минут покидал в неё свои вещи.

Любочка посоветовала:

— Ты хоть позвони, предупреди, что приедешь. А то перепугаешь среди ночи девочку...

— Ничего, она у меня не из пугливых, — сказал Юлий.

Трамвая в сторону вокзала, как назло, не было очень долго.

Глава 28. Свадьба

Старательно загибая шею, чтобы увидеть себя в зеркале во всех возможных ракурсах, Стасенька подумала, что свадьба всё-таки — жуткое дело. День ещё только начался, а она уже ног под собой не чует. В комнате полно народу, все лезут со своими советами, не говоря уже о поздравлениях, чего-то суетятся, мелькают перед глазами, а Вадима почему-то ещё нет, хотя пора бы ему уже появиться — он сейчас должен, как ей объяснили, прийти невесту «торговать» у подруг, предлагая им взамен деньги, конфеты и водку. Милый обычай, что и говорить.

— Ну, где же он? — спросила Стасенька, наконец оторвавшись от зеркала. — Спит ещё, что ли? Сейчас поеду будить…

Все засмеялись, хотя она это сказала от чистого сердца.

— Действительно, обнаглел! — заметил тактичный Алик. — На десять минут уже опаздывает. Тоже, наверное, от зеркала оттащить не могут...

Ещё через пять минут Стасенька сказала:

— Ну что он, в самом деле — раздумал, что ли?..

А ещё через пять:

— Он, может, думает, я его «торговать» пойду?!

Короче, было весело, а когда появился весь из себя роскошный Вадим с охапкой белых роз, из-за которых он и опоздал, стало ещё веселее.

Торжественная церемония прошла более или менее сносно, а ближе к вечеру и Стасенька, и Вадим начали почему-то ощущать лёгкое беспокойство.

— Дурак я, — задумчиво произнёс Рожнов, когда они вышли с ней вдвоём покурить на балкон.

— Почему? — заинтересовалась Стасенька.

— Дёрнул меня чёрт с «Оленем» этим! Как будто мало ресторанов приличных…

Его неожиданная неуверенность в себе почему-то её тронула. Она положила свою ладонь на его руку, вцепившуюся в холодную балконную решетку, и сказала:

— Выбрось это из головы. Всё будет нормально.

— Ты меня любишь? — в очередной раз спросил Вадим.

— Конечно, Дымочек…

— А его?

— Конечно, нет…

— А если он... там, в кафе, начнёт…

— Ничего он не начнёт, успокойся.

— А ты… — Вадим сбился с мысли и умолк.

— Я тоже ничего не начну, — Стасенька засмеялась и совершенно неожиданно для себя вдруг подумала, что он прав — лучше бы им выбрать всё-таки другое кафе… Лучше бы…

А, собственно, почему?

Она его не любит.

Она выходит замуж за Рожнова.

Конечно, раз она выходит замуж за Рожнова, то Юлия она не любит, всё очень просто. Какие могут быть сомнения?

Она вздохнула и потянула Вадима в комнату.

Он прибежал, как всегда, в последний момент.

Вадим, который уже воспрял было духом из-за отсутствия соперника, помрачнел прямо на глазах и в ответ на очередной радостный крик: «Горько!» хмуро посоветовал гостям кушать конфеты.

— Ну и жених! — стал возмущаться его отец. — Другой бы на его месте кричал: «Кому ещё горько? Кому ещё горько?»

Гости с готовностью засмеялись, Вадим, опомнившись, со знанием дела поцеловал Стасеньку, все обрадовались ещё больше, а она хоть и понимала, что смотреть так долго и неотрывно на эстраду, отвернувшись от праздничного застолья, неприлично, но ничего не могла с собой поделать.

Под глазом у Юлия красовался здоровый фонарь, а когда он привычным движением откидывал падающие на лицо волосы, на лбу открывалась ещё и ссадина, тоже внушительного размера.

— Красавчик! — нервно усмехнулся Вадим. — Надеюсь, ты ещё не забыла, зайка, что ты его не любишь?

— Чего? — переспросил сидящий рядом с женихом Сэнди и даже жевать перестал от любопытства. — Кто кого не любит?

— Ничего, проехали, — буркнул Вадим.

Незадолго до второго перерыва он подошёл к эстраде и поманил пальцем рыжего клавишника. После непродолжительных переговоров тот заулыбался, показал музыкантам полученные от Рожнова деньги и бодро объявил в микрофон, что все они рады поздравить молодых супругов Станиславу и Вадима Рожновых с торжественным днём их бракосочетания, пожелать им счастья в личной жизни и исполнить для них песню «Обручальное кольцо».

После этого Юлий повернулся к нему и что-то сказал негромко. Клавишник в ответ ухмыльнулся и, слегка сфальшивив, сыграл вступление.

Затем они все уставились сначала друг на друга, а потом на Юлия.

— Ты чего? — недоуменно спросил у него клавишник.

— Я же тебе сказал — дай ему сдачи, — спокойно ответил Юлий в наступившей тишине. — Я им бесплатно спою.

— Я думал, ты пошутил, — сказал несколько обалдевший клавишник.

Он порылся в карманах, спрыгнул с эстрады и положил на стол перед Вадимом несколько купюр.

На протяжении всего исполнения заказанной песни Рожнов не сводил напряжённого взгляда со стоящей перед ним бутылки шампанского, Стасенька то краснела, то бледнела, гости переглядывались, а за другими столами слышались явные смешки и приглушённые комментарии.

Все музыканты играли нормально, но песня звучала, мягко говоря, как-то необычно. Солист, по-видимому, очень старался, и это создавало совершенно обратный эффект — скорее пародийный, чем задушевный:

Обручальное кольцо-о-о —

Не простое украше-э-энье...

Под конец несколько человек в зале веселились уже в открытую, радостно подпевая:

Двух сердец одно реше-э-энье —

Обручаль-ное колъцо-о-о-о!

— Чего он выступает-то? — спросил любознательный Алик. — Один глаз засветили — ему мало, что ли?

— Это мы сейчас выясним, — заявил Вадим, поднимаясь.

Лора неожиданно взяла его за рукав и потянула обратно:

— Подожди…

Он уставился на неё с недоумением:

— Чего ждать-то?

— Я не знаю, — сказала она волнуясь. — Но это бесполезно. Надо как-то по-другому.

— Что — по-другому?

— Я не знаю, — повторила Лора. — Может, Стаське лучше?..

— В глаз-то?.. Конечно, лучше Стаське! — одобрил Сэнди, и все они разом грохнули: и Вадим, и Стасенька, и Лора, и остальные, кто сидел поблизости.

Это немного разрядило обстановку, и, может быть, тем бы дело и кончилось, но Юлий после «Обручального кольца» успокоиться не пожелал, взял микрофон и объявил, что в качестве бесплатного приложения к заказу он споёт ещё одну песню, вернее даже, романс — разумеется, по теме: о любви. И спел.

На этот раз — вполне прилично, выразительно и с чувством. Но все были в состоянии лёгкого шока уже после первого куплета:

О пощади, зачем волшебство ласк и слов?

Зачем сей взгляд, зачем сей вздох глубокий?

Зачем скользит небережно покров

С плеч белых и груди высокой...

А когда дело дошло до «дрожи любви» и «бешенства желанья», которые «бегут, бегут по вспыхнувшей крови», Вадим потянулся к бутылке шампанского с таким видом, что Стасенька мгновенно вообразила себе направление её немедленного полёта и схватила жениха за руку:

— С ума сошёл?..

Вадим бутылку вырвал, налил себе бокал доверху и жадно выпил. Один из музыкантов громогласно объявил перерыв, и они скрылись за сценой.

Лора посмотрела им вслед и вдруг спросила:

— Стаська, он что, не знал, что вы?..

— Всё он знал, — мрачно буркнул Вадим.

— Не может быть, — не поверила Лора. — Он бы тогда так себя не вёл...

— Да ты-то откуда знаешь?.. — хмыкнул Вадим.

Лора пожала плечами:

— Видно. Он до сих пор опомниться не может…

— Она ему давно всё сказала, — Вадим снова потянулся к бутылке. — Просто поиздеваться захотелось напоследок…

— Нет, — призналась вдруг Стасенька, вспыхнув. — Он правда не знал, что уже сегодня… Я хотела, но...

Вадим уставился на неё взглядом, по выразительности не уступающим змеиному:

— Ты же говорила...

— Я хотела... — повторила Стасенька чуть слышно.

— Горько! — гаркнул на весь зал кто-то из основательно развеселившихся родственников, и все остальные тут же этот призыв бодро подхватили.

Вадим поцеловал Стасеньку с каменным выражением лица и возмущённо прошипел ей в ухо:

— А что же расхотела?!

— Я, наверное, люблю всё-таки его, — сказала Стасенька после долгой паузы, вполне осмысленно и с каким-то даже сожалением.

— Так, — произнёс Вадим многообещающим тоном. — Разреши узнать, за каким дьяволом ты выходишь за меня замуж?

Стасенька в ответ пробормотала растерянно:

— Дымочек, давай уйдем отсюда…

— И куда, интересно, мы с тобой уйдём с собственной свадьбы?!

— Всё равно…

— Ну, вот что, — сказал Вадим, поднимаясь. — Я думаю, будет лучше, если уйдёт он.

Стасенька вскочила и вцепилась в него мёртвой хваткой.

— Нет! Не трогай его...

— Что там у вас такое? — спросил удивлённо кто-то из Стасенькиных родственников.

— Да ничего особенного, — Вадим тут же снова опустился на стул и даже заулыбался через силу.

Она тоже села, но от руки его не отцепилась.

— Хорошо, — процедил Вадим сквозь зубы. — Я не буду его трогать. Я с ним только поговорю, пусти, — он вырвался и решительно направился к сцене.

Не успел он скрыться за дверью, как над самым ухом у Стасеньки кто-то небрежно сказал:

— Привет!

Причём сказал это голосом Юлия. Стасенька вздрогнула и подняла голову. Это был он. Стоял, смотрел спокойно.

— Хочешь шампанского? — почему-то спросила Стасенька в лёгком трансе.

Не дожидаясь ответа, она торопливо сполоснула свой бокал, налила доверху, протянула Юлию. Он несколько секунд полюбовался, как вино дрожит и плещется в её руке, потом молча взял бокал и поставил его на стол. Затем он придвинул ногой поближе рожновский стул, сел и повернулся к Стасеньке:

— Ну… поздравляю тебя.

— Юлий… — она зачем-то взяла его за руку. — Я, понимаешь, не сказала тебе тогда, потому что не хотела… — внезапно голос её прервался.

Она вдруг увидела, что на нём надет чёрный свитер — тот самый, которым он укрывал её, завязывая на горле рукава… тот самый, который Стасенька неумело заштопала в прожжённых местах на следующее утро после того, как уронила ему на руку зажигалку... О Боже, если бы можно было всё вернуть…

— Так что ты там не хотела?

— Я не хотела тебя расстраивать…

— Да брось...

Она взглянула на него с надеждой:

— Ты меня не любишь?

— Люблю, — сказал он безжалостно. — Да ты особо-то не переживай. Это у меня

уже не в первый раз.

— А в который?.. — пролепетала Стасенька.

— Во второй, — ответил он деловым тоном и взглянул на часы. — Можно, я тебя поцелую?

Стасенька широко раскрыла глаза:

— Прямо здесь?

— Ну, а где ты предлагаешь?

Не дождавшись ответа, Юлий расценил её ошеломлённое молчание как согласие, встал и, наклонившись, приник к губам чужой невесты долгим поцелуем.

Поддатые родственники на другом конце стола, не разобравшись, грянули «Горько!», а те, что сидели поближе, созерцали эту картину так, словно ждали чего-то ещё более интересного и боялись пропустить самый захватывающий момент.

Тут как раз вовремя появился Рожнов.

— Вадик, где ты ходишь? — с деланным смешком поинтересовалась его мама. — Я бы на твоём месте даже родственникам не позволяла так целовать невесту! Кстати, кем этот молодой человек ей приходится?

— И почему с подбитым глазом?.. — возмущённо добавил папа.

Вадим на это ничего не ответил, поскольку лишился дара речи.

— Ну, всё, — сказал Юлий, выпрямляясь.

Увидев прямо перед собой остолбеневшего Вадима, он поправил волосы и усмехнулся:

— Впрочем, похоже, не совсем.

Вадим, не помня себя, развернулся.

— Слушай, ну не здесь же, — Юлий его руку перехватил и, кивнув на дверь за сцену, неторопливо пошёл вперёд.

Рожнов молча двинулся за ним.

В коридоре Юлий остановился у тёмного окошка с грязными стеклами, повернулся к Вадиму и спокойно сказал:

— Ну?

Они были примерно одного роста, и Рожнов видел прямо перед собой лицо своего соперника: бледное, с заплывшим глазом, непослушными волосами и невыносимо спокойным, чуть насмешливым выражением, — лицо, ненавистное ему до судорог, до умопомрачения…

— Занятно, — нарушил молчание Юлий. — Всегда считал выражение «трястись от злости» литературным преувеличением…

Несмотря на то, что один фонарь у него уже был, он явно продолжал нарываться, и не двинуть ему немедленно после этих дерзких слов было бы просто глупо. Вадим мгновенно прикинул, как это лучше сделать: правой рукой крепко взять за ворот, чтобы не сумел отклониться, а левой впечатать по заплывшему глазу. Эффект, несомненно, был бы... И всё-таки что-то непонятное удерживало его.

Юлий, видимо, тоже почувствовал необычность происходящего. Он опустил глаза и утомлённо сказал:

— Что-то я не пойму — это у тебя психологическая атака, что ли? Или просто сосредоточиться не можешь?

И опять-таки, как бы хорошо ответить: «Отчего же, могу» — и вмазать... Хорошо бы, да. Даже очень...

— Так, — сказал Юлий, взглянув на часы. — Имей в виду, перерыв у меня через шесть минут кончается. — И снова усмехнулся. — Делу, говорят, время, а потехе — час...

Рожнов вскинул на него тяжёлый взгляд.

— Ты… не мог бы сейчас… — и замолчал, не договорив.

— Что? — спросил Юлий слегка удивлённо, но Вадим в ответ только выругался, потёр виски и отвернулся к окошку.

Он чувствовал себя последним идиотом. Нашёл к кому обращаться с просьбой об одолжении! Вместо того чтобы вправить зарвавшемуся молодчику мозги и потребовать, чтобы он немедленно отсюда убрался, или хотя бы вёл себя пристойно... а лучше всего — навсегда отбить у него охоту клеиться к чужим невестам! Впрочем, это ещё не поздно. Вадим снова повернулся — и в то же мгновение совершенно ясно понял, что ничего от этого типа не добьётся.

Совсем ничего.

Ничем.

Ни сейчас, ни потом.

Что называется — дохлый номер.

Если Юлий захочет увести у него Стасеньку — он это сделает, и она права — пусть будет скандал, но их единственный шанс — немедленно отсюда уходить.

Вадим глубоко вздохнул и молча направился к двери, но не успел сделать и трёх шагов, как совершенно неожиданно услышал:

— Подожди!

Он остановился.

— Ладно, — сказал Юлий, помолчав. — Я сейчас уйду.

— Куда? — Вадим посмотрел на него с недоверием.

— Ну, предположим, домой! — хмыкнул Юлий. — Тебе какая разница?

— А потом? — глухо спросил Вадим.

— Что — потом?

— Ты же знаешь… стоит тебе только свистнуть — она…

— На этот счёт можешь не беспокоиться. Я не свистну.

— А если… она сама?

— Ну, знаешь! — Юлий слегка разозлился. — Тебе не кажется, что от тебя это тоже зависит — будет твоя жена сама на кого-нибудь вешаться или нет?

— Да, ты прав, — процедил Вадим.

Дверь внезапно распахнулась, в коридор влетела Лора, вся какая-то взъерошенная, и тут же шагнула назад, пробормотав:

— Вадим, ты скоро?

Он кивнул, и она мгновенно исчезла.

Вадим снова покосился на Юлия.

— А у тебя… неприятностей из-за этого не будет?

— Из-за чего?

— Ну, что уйдёшь раньше времени?

— Это уже мои проблемы, — сказал Юлий.

— Ну… спасибо, — выговорил сквозь зубы Вадим, глядя в пол.

Юлий усмехнулся.

— Да не за что. Я бы всё равно сейчас ушёл.

— Почему? — удивился Вадим.

Юлий тряхнул головой, отбрасывая со лба волосы, и устало сказал:

— Неужели непонятно? Думаешь, мне в кайф... любоваться тут на вас и ваше мероприятие?..

Глава 29. Любовь

За весь вечер Лора выпила всего один бокал шампанского, но голова у неё шла кругом. Она сама не понимала, что с ней творится с того самого момента, как этот Юлий подошёл и сел рядом со Стасенькой.

На Лору он даже не взглянул, зато она не могла отвести от него глаз. Что-то в нём притягивало её властно и неодолимо, отзывалось в душе сладким, пугающим трепетом. К своему изумлению, она ощутила мгновенную готовность отдать всё на свете за возможность чем-нибудь помочь ему, что-то для него сделать, хотя было совершенно ясно, что это практически невозможно.

Когда они пошли с Рожновым за сцену, Стасенька, глядя им вслед, глубоко вздохнула и пробормотала:

— Нет, я, наверное, с ума сойду...

— По-моему, уже сошла, — тихо сказала Лора. — Что ты сидишь?! Верни его!

— Кого? — вдумчиво спросила Стасенька.

Тактичный Алик расхохотался на весь зал, а Сэнди от души посоветовал:

— Конечно, лучше того, второго! С Рожновым-то всегда успеешь…

— Верни его сейчас же! — повторила Лора.

Стасенька взглянула на неё и почему-то испугалась:

— А что? Я ничего не понимаю...

— И я тоже! — весело заявил Сэнди. — А ты-то, Лорка, чего переживаешь? Ну, засветит наш Вадик ему второй глаз — ещё красивее будет!

— Тем более, ему не привыкать, — резонно добавил Алик.

Стасенька возразила:

— Ничего он ему не засветит, он сказал, что они только поговорят!

Алик, только что переставший смеяться, завёлся с новыми силами, а Сэнди поглядел на неё с познавательным интересом:

— Ты, Стаська, вроде до сих пор наивностью не отличалась. Что это с тобой?

— Он же обещал! — взволновалась Стасенька.

Тут Сэнди с Аликом закатились оба, а Лора, не выдержав, выскочила из-за стола и быстро пошла за сцену.

Как ни странно, там было всё в порядке — они действительно только разговаривали. Лора тут же опомнилась и разозлилась на себя: кто её просил вмешиваться в чужие дела?

Когда она вернулась, Сэнди с Аликом наперебой принялись у неё этот вопрос выяснять:

— Слушай, а ты-то чего, а? Может, тоже Рожнова любишь? Или того, второго?

— Третьего, — сказала Лора, чтобы они отстали, но они обрадовались и, перебивая друг друга, принялись с увлечением гадать, кто бы это мог быть.

Чтобы избавиться от них, Лора предложила сидящему рядом Генриху выйти подышать.

Было уже темно, начинало слегка морозить. В воздухе кружились крупные снежинки. Под фонарём снег искрился разноцветными блёстками, отсвечивал лиловым, розовым и красным.

— Красиво, — оценил Генрих. — Как под Новый год… Даже не похоже, что весна!

Лора молча кивнула.

Внезапно дверь распахнулась, и из кафе вышел высокий молодой человек в лёгкой куртке из искусственной замши. Сбегая по ступенькам, он слегка задел Лору локтем, бросил на ходу: «Извините» и направился через дорогу к трамвайной остановке. Летящий с тёмного неба снег медленно опускался на его длинные светло-русые волосы, и это было почему-то необыкновенно красиво.

— Это ведь тот, с которым Вадик разбирался! — заметил Вайнберг. — Похоже, один — ноль в нашу пользу!

— Генрих, — тихо сказала Лора. — Я, наверно, поеду домой. Голова что-то кружится...

— Ладно. Сейчас поймаем такси, я тебя отвезу.

— Да что ты, не надо. Трамваи должны ещё ходить.

— Хорошо, — согласился Вайнберг. — Пошли на остановку.

— Да я сама доеду, — возразила Лора. — Ты лучше вернись, а то неудобно...

— Ещё чего! — возмутился Генрих.

Народу на остановке не было, а на другой, через дорогу, наматывал круги вокруг фонаря один лишь Стасенькин музыкант. Вайнберг начал рассказывать что-то о своей недавней поездке в Ригу, но Лора его почти не слышала. Перед глазами у неё был только блестящий снег на светло-русых волосах, и от этого её почему-то бил озноб. Когда из-за поворота показался трамвай, она выдохнула:

— Наконец-то!

— Так это же не наш! — удивился Генрих.

Лора молча провожала взглядом трамвай. Было почему-то ужасно жалко, что им — в другую сторону.

Внезапно Вайнберг замахал руками, и рядом остановилось такси. В ту же минуту кто-то выскочил из кафе и тоже бросился к нему со всех ног.

— Не из наших, — заметил Генрих, но всё-таки подождал.

Молодой лохматый бородач, подбежав, возбуждённо спросил:

— Извините, вы давно тут стоите?..

— А что?.. — удивился Вайнберг. — Если по пути, то мы, конечно, вас захватим. Вам куда?

— Да если бы я знал! Вы тут, случайно, человека одного не видели? Высокий такой, волосы длинные… Мне сказали, он недавно ушёл...

— Музыкант из «Оленя»? — уточнил Генрих.

— Да, видели, — сказала Лора.

Бородач обрадованно повернулся к ней, и она его узнала: прошлогоднее возвращение с «картошки», проходной казанский поезд, университетский стройотряд. Александр Артемьевич.

Он её тоже узнал, улыбнулся:

— Мир тесен… — Но сейчас ему было не до неё. — Так куда он делся?

— Уехал. Туда, в сторону вокзала, — Генрих махнул рукой и открыл перед Лорой дверцу такси. — Забирайся!

— Нет, подожди, — она не двинулась с места. — Он… ну, ваш знакомый... вам нужен так срочно?

— Да, — сказал Александр Артемьевич нетерпеливо. — Собственно, мне сейчас надо, значит, на вокзал. Может, прокатимся, ребята?

Лора тут же кивнула:

— Конечно, садитесь...

— Спасибо, — он забрался на переднее сиденье и оглянулся на Вайнберга, который молча хлопал глазами.

— Ты вроде домой хотела, — пробормотал Генрих, усаживаясь рядом с Лорой.

Она дёрнула плечом.

— Да ладно, не так уж и далеко...

Александр Артемьевич повернулся к ним.

— Сегодня только узнал, что этот субъект — я имею в виду своего друга — вот уже несколько дней обитает неизвестно где. Если на вокзале — не знаю, что я с ним тогда сделаю!

Генрих усмехнулся.

— Мне кажется, напрасно вы беспокоитесь. У молодых людей его типа особых проблем с ночлегом не бывает…

— Вы его не знаете, — коротко ответил Александр Артемьевич.

У вокзала он вышел. Сунул водителю деньги, поблагодарил торопливо:

— Ну, спасибо, ребята! Всех благ вам.

И пошёл, сосредоточенно глядя по сторонам.

— Может, вас подождать? — крикнула Лора вдогонку.

Он, видимо, не услышал, потому что не оглянулся.

Конец первой части. Продолжение здесь: https://author.today/work/75128