Гаснет ночь над очагом.

I. Пролог.

Однажды прохладным сентябрьским вечером в отличном доме с совершенно маленьким садом, пологими крышами и золотом светящимися окнами не было занятия для юной девушки интереснее, чем задумчивые посиделки у печки, называемой камином. Обрамленная красивой, немного устаревшей фурнитурой предтопочная площадка ни на каплю не скрывала за собой трещания огня. Набивая в такт потрескиванию мысленный ритм Александра сидела расслабленно и необычно для нее лениво на высоком кресле с пожестчавшим от времени ворсом. Она не сводила уставших строгих глаз с основания печки, глядя практически в пол, и будто нарочито чего-то ожидая, будто зная, что случится этим вечером в совершенно обычном доме зажиточной дамы. На рядошнем круглом столике с тонкой высеченной ножкой привлекала внимание лампа, тоже свечная, но ее Александра затушила почти сразу же - почти сразу же перед тем, как в гостинную комнату вошла служанка с письмом, самым обычным и без печати.

- От вашего отца, госпожа... - только и могла прокомментировать слуга, вкладывая конверт в протянутую руку юной мисс. Она не взглянула и не дрогнула взглядом даже, а пусто уставилась все в то же самое место, не переместив руки после получения послания отца. Александра, бледная, спокойная, неподвижная и, конечно, мертвенно безэмоциональная, сходила внешним видом на живую покойницу, такая, какая она была всегда, потому и стала привычно-необычной для неприметной заплаченной прислужницы. В минуту пришли к движению пальцы изящных рук, водящие туда-сюда по шершавой бумаге, как бы пробуя, как бы на вкус. Удивительно, как с каждым разом эта и без того недорогая калька становилась все дешевле. Далее женская рука быстро, но как-то механически представила конверт прямо перед взглядом девушки непосредственно. Изумрудные, как камешек глаза впервые шевельнулись в этот вечер. Ни слова не прокомментировав, не получив ни вздоха от юной мисс, служанка заметила только краткий жест в виде маха рукой:

-...Прекрасно, ступай, - голос Александры звучал точно струны старой пыльной скрипки: красиво, на так забвенно, что сразу раскрывал, как долго этим инструментом не пользовались. Когда хлопнула дверь, в унисон было открыто письмо: рывком, разрывая ленту бумаги, а после сминая, как делать, по-правде, неправильно и точно вам не следует.

"Драгоценная моя дочь Александра... - начала девушка вслух. Всегда имела привычку читать так для лучшего понимания, а может, просто для тренировки натянуто серьезного голоса, стараясь придать ему выразительных эмоций побольше. Однако вышел только тяжелый вздох - она, конечно, знала, что будет дальше. Думала так. - ...ты мое прекрасное сокровище, разумеется, еще не в известии о том,"

"...что твой любимый отец в сложном денежном положении, отрывая копейку и грош от души посылаю деньги, конечно, тебе, самой ответственной и мудрой; нашей любимой малышке Гаторине на обучение в ее школе; и разумеется моей миссис Маргаретт. Приглядывай за ними, дели деньги честно, и купи к октябрю матери подарок от моего имени, что могу я доверить только тебе. Знаю, что не много, знаю, что в многом и не нуждаетесь.

Люблю вас. Но денег на ответ можете не тратить.

P.S. Скажи Гаторине, чтоб не проказничала и не утомляла мать, и чтоб училась хорошо. Надеюсь ее успеваемость все та же."

Не было бы ничего удивительного, если бы письмо и вправду звучало так, и, конечно, не было бы ничего странного, если бы было оно еще больше изощрено различными такими плаксивыми и сентиментальными дополнениями, в духе ее отца, ну, и разумеется, не было бы ничего необычного, если бы обрушились из раскрытого конверта Александре на колени многочисленные купюры. Но ни одной, даже самой маленькой, малюсенькой бумажки не оказалось у Александры, сколько бы та размеренно не трясла конверт. Вот тогда и заработало сердце с мыслями Александры, точно ядро массивного агрегата.

Не составило труда почуять подвох и девушка ажно подтянулась на кресле, теперь сидя на старом жестком ворсе едва ли как не на иголках. Прежде всего она, Александра, была уверена, что в зрелости ее двадцати двух лет знала она уже каждого нынешнего или когдашнего обитателя дома лучше, чем они могли бы знать себя сами: чужие ответы она угадывала наперед без сомнений, любое действие и даже минутное увлечение, а потому и была так ко всему бесстрастна и безразлична, не имея интереса ни к чему тому, что итак могла бы узнать заранее, стоит лишь задуматься об этом на лишнюю минуту досуга. И тогда, не угадав, как по обычаю, письмо отца - самого предсказуемого и заурядного по ее же мнению человека, Александра не могла не почувствовать возбуждение некоторых смешанных, замешательных чувств. То письмо заставило будто пробудится притупившуюся, будто замороженную от смазанных куч прочитанных справочников мозговую процессию.

"Это странно..." - только и смогла подумать девушка. Она на минутку оглянулась, чувствуя что-то незнакомо противоестественное этому дому, комнате и ей самой, а может просто преувеличила все. В ее ушах на секунду отдался звон, а завывающий ветер на ощутимое мгновение стал мелодией, подобной симфонии из труб и флейт. Но Александра не обратила внимания... Никогда такого не замечала, с чего бы видеть теперь? Слишком уж много буквального шума вокруг глупого письма от глупого человека.

В конце концов, она недоверчиво развернула оставшуюся, непрочитанную часть письма (до этого даже не взглянула, как самоуверенно). Все тем же неаккуратным мужским почерком, на той же дешевенькой бумаге были выведены те же слова: "...ты мое прекрасное сокровище, разумеется, еще не в известии о том,"

"... что любимая нами, обожаемая и богатая тетушка Маргаретт, скончавшаяся ещё в том году, что было тебе пятнадцать год от роду, и для нас долю оставила.."

"... Отношения с родственниками ваши, как я уведомлен, накалились в прошлом году, но надеюсь, уже успели остыть. Итак, сообщи об этом матери и езжайте в тот город, да забирайте все приданное, пока никто об этом не прознал. Не иначе как вы не в настроении заниматься данной грязной работкой, но, точно тебе говорю, Александра, меня туда просто не пустят. Будь по-другому, я бы снялся с работы на недельку и отправился бы сам.

Жду хороших новостей. Впрочем, после такого долгого отъезда, может, у вас не будет уже лишней монеты на какие-то глупости вроде писем, так что в ответе нуждаюсь не столь резонно. Оставляю дело на вашу совесть.

Гаторину с собой не берите."

На этом и закончено.

Точно услышав текст письма, хлопнули входные двери и Гаторина вернулась с учебы. Хозяйки дома еще не было.

II. Отчего не любят людей.

Промозглое утро встретил стук массивных колес. Началось все затемно: позднею порою осени солнце вставало весьма лениво, с опозданием и уже не радовало ясными лучами, не озаряло дорог, не дарило привычного тепла. Не было гудящей духоты, пропало жгучее желание прятаться в тени, но вот уже почти два месяца приходилось бороться с меланхоличными видами посеревшего городка, жухлой травой и просто отвратительными лужами на любом вашем шагу. Летом Александре привычно было скрываться от дневного света, сейчас же пришлось опасаться густых туч, а результат это дало решительно одинаковый — болезненный вид и слабость, как у обычного такого мертвеца едва ли возносящего ладони над могилой его. Водилось же таких ребят пруд пруди на местном кладбище, как раз не далеко от дома ее. Может, оно и кстати — так и Александра едва ли могла покинуть пределы дома своего, да и нехорошо бы покоившимся оставлять гробы. Всего лишь еще одна причина, почему ужасно невыносимо быть живым: пока дышишь с жилищем своим все-таки следует прощаться, хотя бы иногда и ненадолго. Александре же это стало не под силу. Так давно не уходила она от дома, что и забыть уж успела, что есть этот ваш свет — солнечный или даже мирской, как говорится. Да и сомнительная это такая штука, в прочем. Ненужная.

Громкие трения о железные дороги было слушать тяжело, хотелось закрывать уши, сжимать и даже вырывать, чтоб не доносились эти мучительные звуки, для человека, что не покидал спальни его месяцами, во всяком случае. Куда привычнее становилась за это время тишина, разговоры одним только шепотом, а лучше их отсутствие совсем. Но, в конце концов, при виде больших поездов хотелось лишь прятаться, уж слишком устрашающими они казались (верно, усовершенствовались за все то время, что Александра их не видела вовсе), становилось все почти как в той истории с первым сеансом кино, где испугавшиеся чрезмерно реалистичного состава на экране люди со свистом вылетали из зала в страхе. Хотя это все, конечно, сказки: до первого в мире сеанса кино оставалось еще целых лет пять или десять, а также непреодолимые пять тысяч километров до Берлина, откуда и родом первые "режиссеры" и "операторы" фильмов. И Александра вовсе не так пуглива была, все ей когда-то свое просто стало резко чуждо и непривычно, даже дальняя пешая прогулка до вокзала.

Не более двух километров была длина пути от самого особняка ее точно до пиррона, однако выдохлась Александра быстро, ноги скоро прогнулись под тяжестью небольшого чемоданчика и путь ее был завершен даже позже, чем должно. Но оказалась она на скамье у платформы все ж таки рановато, в тот редкий момент, когда еще едва ли людской дух бывал на этих бетонных плитах. Горели фонари до сих пор, солнце и не думало вставать — приедет ее вагон еще задолго до рассвета, точно ни одна душа тут и не объявится. Прежде всего она, Александра, была убеждена, что едет в откровенную дыру, так сказать, прореху на карте государства их. Да так оно и было: бывала она там раз лет семь назад, поезда туда ходили пустоваты и примечательного там было немного — детский разбой да грабежи, вот и все, чем славилось то захолустье. Главным образом это был спальный город, там едва ли что-то было, кроме самого вокзала. Ни пристани, ни моря, ни сквера какого живописного. Да вроде был один парк, но то скорей "парчок", однако и его снесли три года тому, если доверять газетам.

Вот то ли дело их городишко: строительство то тут шло складно, архитектура старинная разная стояла крепко, дороги все асфальтом давно, и набережная есть с мягким песком — словом, было тут на что глазом упасть. Но Александра так и свою малую Родину считала местом откровенно отсталым и скучным. Примечательно было только вот что, был этот город в лучших традициях настоящим курортным и оздоровительным, ближе к Югу, теплейший и с приятнейшим климатом. Кому в госпитале ином бы деньги понадобились, так те отправляли б вас сюда на лечение — подальше от центра, чтоб дольше переезд. Каждое лето бродило тут полно чахоточников, что аж волосы дыбом встают от их кашля, и бывало их тут даже больше, чем обычного народу. Ходили они важные, но несчастные, эдакие аристократы с деньгами под каждой подушкой, и строили из себя невесть что. Все-то они такие бедные и обиженные судьбой, печальные по когда-нибудь грядущей кончине. Александре всегда было с этого неприлично смешно, так мог чахоточник болеть своим недугом годами, и все годы ходить с мыслью "близка же мне кончина". И не всем ли близок свой гроб, если так на то смотреть? Но не ходят же люди с истерикой от знания, что могилка им будет? И готовят же старики себе ямы. И живут же, право.

На взгляд Александры, любой неизлечимо больной чахоткой лишь тем и занимался, что капризничал и внимание привлекал. Есть и куда более скоропостижные, мучительные болезни, а те — ты подумай только! — еще из года в год к морю приезжали, "душу смочить", воздухом подышать и кончину оттянуть. Так чем же и мучились они? Среди таких прослоек общества полным полно было унылых романтиков и поэтов, с грустью вздыхающих на буйное море, а мимо тех ходили толпами обычные люди с больными от работы спинами, с долгами или голодающей семьей. Иной обедневший genre noble* (как говорили ранее) страдал побольше таких печальных лириков. Но тем все философствовать и писать в своих подорожных книжицах всякие бредни, размышляя о насущном "а кому живется хорошо?". Только в том проблема и была, что никому, но видели ли те? Парадокс был таков, что среднестатистическому гражданину его страны просто такой ерундой мозг себе захламлять времени не хватало и других он не дурил: тот бежал восходом на работу и стар, и млад. Относила ли Александра к ним себя? Разумеется ни в жизнь, а порою и на тех косилась неприятно. Возможно, так никто ее и не устраивал, даже она сама себя, оттого и сидела всегда отстраненно, иногда и своей собственной души не признавая, а то лезет же временами в голову всякая сентиментальная дурь. Но что ж поделать! Теперь чтоб довершить, словом, любой чахоточник о своей болезни пекся чрезмерно ненужно и тем раздражал ее, как и раздражал любой горбатый рабочий без цели жизни и существования, как и бесилась Александра от собственной хандры.

Небо уже лишь слегка становилось светлей, глубоко синий обращался чуть белее, но не более, чем на тон, и, однако ж, фонари еще горели, а ветер морозно дул в спину и подгонял неведомо куда. Эта осень стала холодной, не скупилась на дожди и была почти аномально прохладной для этих краев. Было и нечто красивое в коричневой промокшей листве под ботинками, например, правдивость ее существования. Любят же те же творцы (к слову о просто нелепых романтиках этого времени) описать это как нечто яркое и прекрасное, самое разноцветное на свете время года, но было еще больше красоты в том, насколько уродливой была взаправду эта пора: зябкая, дождливая и серая. Александра осень ненавидела, но благодарила за то, что не пестрит всеми оттенками кислотных зеленых, как в лето, не отвлекает цветением весны и не слепит глаза блеском зимнего снега. Блеклая осень не мешала взору и раздражала на порядок меньше. Но так, вообще, предпочла бы Алесандра вообще никакое время года не созерцать и сидеть у любимого камина, что в мороз, что в пекло, вот и вся любимая погода.

Скоро на соседних платформах затопали чужие сапоги, стали собираться люди, но каждый их них, наверняка, ехал в какую-нибудь столицу, типа г. М., или спешил в П., а на пирроне одинокого рейса до города малолетних разбойников Александра ютилась одна под светом фонаря и лишь еще какой-то молодой человек, возможн возраста с нею схожего или старше не так значительно. Одет он был странно, будто по любой мере приличия, но без шляпы или часов, и кладь имел при себе весьма оригинального размера: не такую маленькую, как у проездом отправляющейся Александры, но и не слишком большую, как у коренного жителя или переезжающего. Но, в прочем, и дела ей не было до этого человека. Он лишь чудно так стоял, оглядывался и пару раз устремлял взор на запястье без ходиков, будто по привычке. Когда же от скуки Александра стала считать промокших голубей на платформе (накануне был дождь, везде сырость жуткая), то почувствовала, как доски старенькой скамейки прогнулись под еще одним человеком и сидело их теперь двое чудаков разом. Не хотелось бы Александре сегодня завязать какой-нибудь диалог с местным-приезжим, который как бы невзначай мог спросить который сейчас час, узнать куда и зачем она направляется, сделать философский монолог без видимой на то причины, а потом дать многозначительное обещание "земля круглая, свидимся еще" и уйти в неизвестном направлении, зачиняя своим присутствием что-то вроде начала символичной истории. Мучительно, нудно и хлопотно, но Александра была к этому мысленно готова, поэтому почти подготовилась к последующему вопросу. Почему-то он долго не следовал.

— Прошу прощения, а не знаете, когда состав обещает прибыть?

Этот вопрос ее смутил и сбил с толку секундно: любой бы собирающийся отъезжать наверняка имел бы ввиду, когда транспорт его подъезжает по расписанию, на то ж время и куплен билет. Не было бы ничего удивительного, если бы молодой человек поинтересовался о времени настоящем, чтоб понимание иметь, сколько еще тяжелого ожидания оставалось, но тот сидел невозмутимо и даже не думал, казалось, исправить бы свой вопрос. Все привычно в людях было предсказуемо, а потому и скучно, но работало, как слаженные часы, шестеренка к шестерне, как ответ за вопросом. Но разве есть в этом что странное?

"Второй раз мимо. Что со мной?" — подумала вскользь Александра. Прошлым промахом она получила известие о наследстве.

Помявшись и промолчав, она церемонно поднесла запястье с часами чуть выше и молчала еще дольше, устремив взгляд на стрелочки, и только потом изрекла:

— В половину часа восьмого, — потом помедлила, еще разок неодобрительно зиркнула, после дополнила, будто объясняя что-то несмышленому дитя, — десяток минут остался.

Мужчина улыбнулся странно вытянувшимися в полоску губами.

— Спасибо!

Как будто слишком просто и искренне, чтоб на том отделаться. Александра растерялась, не в силах решить, что ей не понравилось больше: эдакая неформальная манера речи или полное игнорирование ее недовольной речи.

После этого незнакомец встал и удалился прочь по направлению железной дороги. Александра было обрадовалась, что тот ушел насовсем, прежде чем оказалось, что ему лишь захотелось мерить длину пиррона шагами, прогуливаясь вдоль то вперед, то назад.

"Выдающийся чудак," — могла бы подумать она, но не стала (ибо не чудак вовсе, просто не понравился слишком)..

"Что со мной?", — вместо того вздохнула снова.

Так, на рельсах вдалеке наконец застучали громадные железки и вернулись мы наконец к тому, что встретил утро стук массивных колес. Небо посветлело еще, стал пробиваться цвет бирюзы, однако едва ли. Скоро большой состав забренчал, зазвенел, задребезжал и раздался звук весьма громкий и противный, от которого и Александре стало не по себе — как раз тот, от которого вот-вот захочется прятаться где-нибудь... дома. Слышалось трение останавливающегося локамотива, приятный шум вагонов, и плотная пелена дыма устремилась куда-то на восход, ближе к пропавшей давно луне. А на перроне — тишь. Не появилось больше тут ни спешащего человечка, ни неаккуратного силуэта, даже какого-то признака людности нет... Только две одиноких темных фигуры. И вот, после оглушительного рокота все покрыла собою тишина, только и нашелся в умиротворении последний "звяк" остановившегося у платформы вагона. Тогда и открылись громоздкие двери, оттуда сразу повеяло уютом теплого поезда против холода улиц. На смену синей темноте пришло нечто умиротворяющее, свое, домашнее... На жестких, обитых ненатурально дешевой кожей спальных полках Александре все же было хорошо, пожалуй, лучше, чем в особнячке ее семьи — там редко можно было найти для себя что-то такое же уютное, с желтыми светильниками и темнотой по углам. В общем, все то, что так любила созерцать она у камина.

Людей здесь было почти так же мало, как на станции, ибо мало желающих было путешествовать в такую глушь. Вон, в конце купе раскинулся на боковой полке какой-то зевака, загадочная старушка попивала тихо чай да заговорчески водила пальцем по краю чашки, так, что делала какую-то мелодию, но некрасивую. Казалось, тут был кто-то еще, кто, может, спал, но отчего-то странно будто дышал тебе в спину, давал холодок по предплечью и тянул нечеловеческую песню. Хорошо так было в последних вагонах стареньких поездов: тут было тихо, темновато и свет местами пропадал. Или то утро стало... Ну, словом, все здесь было славно и абсолютно Александре по душе впервые за долгое время. Только настороженно мирно и молчаливо, но то ж фантазия играет на едва ли проснувшийся и вымороженный ветрами мозг.

Как раз в купешке Александры странновато отходил свет, светильник был уже кем-то прожженный и негодный, и находилось место как-то неудобно, почти на углу, куда светлом не заливает. И что-то сев на край небольшой спальной полки так резко сон, что не давал покою всю дорогу и мутил мысли, снова взял после сложных мыслей ее: мигрень от головы сняло мгновенно, отпустила тяжесть, но пришел вес — увесистую от рассуждений и злости голову захотелось обо что-то опереть и положить, а глаза как можно быстрее закрыть, позволив векам абсолютно неподходяще упасть. Лучше бы навсегда, может. И хоть вещи еще не положены были в багажную полку, не успела снять пальто и поворчать, если вдруг получит себе соседа по купе, больше всего на свете захотелось бы отложить это на абстрактное "потом". Всего пара минут на отдых не помешала бы ей точно после непривычно раннего подъема, долгого пути и хаотичных размышлений..

Во сне Александра впервые за долго видела сон. Долго все плыло и кружилось, и было темно. Потом затряслось, запдрожжало, запрыгало, повеяло холодом, когда залило светом. Затем стало жарко и начало слепить глаза... Снова потемнело. Дальше собралось все в картину: это было некое воспоминание, где детский смех, игрушки и тетушка Маргаретт — улыбчивая взрослая женщина с иссиня черным оттенком волос и трехлетним сыном ее. Тогда Александре, помнится, лет шесть или семь было от роду, впервые покинула она свой город с отцом. В те дни часто их семьи навещали друг друга и имели отношения самые тесные, как тетя была младшею сестрою отца Алесандры, так подобно Гаторина была младшей сестрою ей самой теперь. Потом та милая женщина отчего-то скончалась, Александра впервые посетила похороны лишь в возрасте лет десяти. Казалось, тетя ей что-то оставила, да будто и после раздела имущества алчными родичами ничего и не уцелело. Потому и не рассчитывала давно уже что-либо себе поиметь. И не хотелось бы, как бы.

Проснулась Александра со смутным понятием, где она и когда успела заснуть. Шторки окошка были закрыты, в купешке темно, но пробивались слабые лучики... Розоватые и вечерние. Сама она чудаковато так расположилась на спальной полке, вывернув неестественно все свои конечности все еще закутанные в пальто, слишком теплое, чтоб не вспотеть в и без того теплом вагоне; однако чемодан ее был аккуратно поставлен рядом на полу. На соседней полке покоились чужие вещи, своей природой что-то напоминающие, таким интересного размера саквояжем обладали уж они. Жаль, что не дождалась она соседа перед сном, как раз же хотела позлиться... Казалось, сразу можно было обличить какую-то тонюсенькую книжку на столике рядом с высокой стеклянной кружкой, где лишь виднелись остатки чего-то подобного на чай. За темными шторками и правда уже убегало от взора солнце, розовело тусклое небко, а ведь едва успело взойти, по памяти Александры.. Шуршала жухлая трава под вечерним ветром и расступалась пред большими колесами. Мысли метались и мутнели, не хватало сил оторваться от окна, посему и было принято ленивое решение просто поудобней навалиться на него, наблюдая за мелькающим реденьким лесочком.

— Вы уже не спите? — спросил мужской голос. Прозвучал он одновременно со скрипом двери, однако и так узнавалось в нем нечто откликающееся, хоть и едва ли. Александра же узнала почти сразу того чудака без часов (чудаком он взаправду не был, но пусть уже запомниться таким). — Здравствуйте.

Долго было молчание.

— ...

— ...

— Уже вечер? — спросила девушка лениво и не глядя.

— Не то чтобы. Едва пять стало, — речь мужчины странно, но вполне естественно на секунду надломилась в середине, как раз тогда, когда соседняя спальная полка скрипнула под весом садящегося куда-либо человека, — вы знаете, как это бывает. Уже вечереет рано.

— ...

— ...

— Ясно.

Кроткий ответ Александры поставил ощутимую точку в беседе, она с точностью была уверена, что выказала свое нежелание болтать попусту четко, но тишине оставалось недолго. Знаете наверняка таких людей, что считают обязательным заполнить любую проплешину на беседе, таких Александра сносить не могла, но новый сосед ее оказался человеком порядка открытого к знакомствам. "Что за болезнь такая?" — только и пробежала черной кошкой мысль.

— Меня зовут Лоуренс. А вас? — мужчина слабо кашлянул, как бы невзначай побренчал кружкой и стал вертеть книгу в руках.

— Александра.

— Замечательное имя, Саша... Очень мягкое.

— ...

— ...

— Александра, — более настойчиво повторила она даже оторвавшись от окна, зиркнув неодобрительно. Снова. Но в этот раз тот хоть заметил.

Лоуренс запнулся.

— Разумеется. Конечно. Простите, — он снова закрутил в руках книжицу, как брошюрку, и опять не унимался: — Вы, верно, так и живете в городе, с которого мы отъезжали?

— Все так.

— Отличный город. Я там был проездом... И что, едете в эту глушь, где я родом?

— ...

— ...

— Точно. — Александра тяжело вздохнула.

Лоуренс усмехнулся.

— Там мало чего приятного... Детский разбой, который, я надеялся, мы искоренили, грязно, холодно, дождливо...

— Я знаю.

— ...

Несмотря на твердость соседки Лоуренс мог бы еще долго пытаться развязать ей язык, чтоб зацепиться за что-нибудь маловажное и долго сидеть, обсуждая всякую ерунду: он правда отчаянно боролся с желанием начать импульсивно болтать о красоте набережной, чистом воздухе, теплой воде, даже количестве чаек, что он повстречал в его путешествии, однако ж Александра, навалившись телом на окно, на него даже не смотрела, да и деревья ее интересовали не так уж — смотрела она не на них, а сквозь их, или будто между крон. Ее любой ответ был кротким, словно отрезок холстовой ткани, что не поддается краске и живописи — просто нечто сероватое, бесформенное и ничем не интересное. Так, вскоре Лоуренс, ощущая свое бессилие и изнеможение от генерации различного рода тем для быстрой товарищеской беседы, уловил ослепительное открытие — Александра совсем в дружбе со своим соседом и не нуждалась, а все его навязчивые выходки звучали уж слишком пристающими, невежливыми и пошлыми. Тогда слова остались где-то далеко посреди глотки и он нерешительно замер, оставил наконец в покое стеклянную кружку и книгу.

— ...

Далее поездка наконец шла так, как предпочла бы Александра — молча, без лишей суетной болтовни с навязчивым и притворным желанием знакомства от делать нечего. Лоуренс тем временем, казалось, зарылся в эту его книжицу с головою и больше с места не сдвигался, лишь иногда кашлял то громко, то едва слышно, но ничто из этого Александру с толку не сбивало. Громче всех оказался поезд, стучащий по железным рельсам неустанно. За дверьми стала ходить туда-сюда старушка, проснулся наконец тот зевака и послышался голос проводницы в соседнем вагоне, а тем временем чувство присутствия кого-то лишнего испарилось и паром вышло с выхлопной трубы. Было что-то хорошее в тишине и тишина в чем-то хорошем.

Пока что.