Гарри Поттер Илья и тайна артефактов

Глава первая. Воспоминания

Глава первая. Воспоминания

Я проснулся рано утром.

В комнате было тихо. За окном только начинало светать, и сероватый утренний свет едва пробивался сквозь занавески. Несколько секунд я просто лежал и смотрел в потолок, пытаясь решить, стоит ли вставать сейчас или можно позволить себе ещё немного полежать.

Тихий стук в дверь решил всё за меня.

— Дорогой сэр Илья, — послышался знакомый голос. — Пора умываться. Завтрак уже скоро будет подан.

Я сел на кровати и потёр глаза.

— Спасибо, Ральф. Я сейчас.

— Конечно, сэр Илья.

За дверью послышались удаляющиеся шаги домового эльфа.

Я оделся, умылся холодной водой и спустился вниз.

Наш дом нельзя было назвать особняком, но маленьким он тоже не был. Шесть комнат, кухня, трапезная, кабинет для занятий и мастерская отца. Мне дом всегда казался достаточно большим, особенно по утрам, когда в коридорах почти никого не было.

Когда я вошёл в трапезную, завтрак уже стоял на столе.

Овсянка, свежий хлеб, масло и варенье.

Ральф появился рядом почти сразу.

— Сэр предпочитает чай или молоко?

— Чай, пожалуйста.

— Сейчас, сэр.

Я сел на своё место.

Через несколько минут вошли родители.

Отец, Глеб, привычно занял место во главе стола. Мама, Алиса, села рядом с ним. Я сидел неподалёку.

— Доброе утро, Илья, — сказала мама.

— Доброе утро.

Она налила себе чай.

— Не забудь, сегодня к тебе приходит репетитор по истории магии.

Я едва заметно поморщился.

— Я помню.

Вслух я больше ничего не сказал.

Зачем мне эта история? Лучше бы больше занимались артефакторикой.

История казалась мне бесконечным перечислением дат, фамилий и событий, которые уже давно закончились.

Отец тем временем отложил ложку.

— Сегодня меня лучше не беспокоить. Я весь день буду в мастерской. Работаю над новым артефактом.

Я посмотрел на него.

— Каким?

— Пока экспериментальным.

Этого ответа было достаточно, чтобы понять: больше он ничего не скажет.

Мы продолжили завтракать.

После еды я поднялся в свою комнату.

На письменном столе лежала моя тетрадь с идеями. Я открыл её примерно посередине.

Там уже были рисунки, стрелки, схемы и вопросы, на которые я пока не знал ответов.

Я слышал, что маглы используют электричество. Ещё у них существовали двигатели — механизмы, способные сами приводить что-нибудь в движение.

Мне было интересно, можно ли сделать нечто подобное с магией.

Например, заменить электричество чарами.

Или создать небольшой магический двигатель.

Я нарисовал круг, внутри него второй, потом добавил несколько стрелок.

В дверь постучали.

— Сэр Илья?

Я быстро поднял голову.

Ральф заглянул в комнату.

— Простите, сэр. Ваш репетитор уже прибыл и ожидает вас в классе.

Я закрыл тетрадь.

— Иду.

Когда я вошёл в класс, преподаватель уже стоял возле доски.

На ней было написано:

«Друиды Британии. Стоунхендж. Древние магические круги».

Я сел за стол.

Репетитор взял мел.

— Сегодня поговорим о времени, когда привычное нам палочковое волшебство ещё не стало основным способом применения магии.

Я приготовился скучать.

Но довольно быстро понял, что ошибался.

— Друиды, — продолжил преподаватель, — использовали посохи, растения, камни, руны, кости и природные источники магической силы. Особенно важными считались места пересечения магических линий.

Он нарисовал на доске несколько пересекающихся линий и окружил их кругом.

— В подобных местах строились каменные круги.

— Стоунхендж? — спросил я.

— Самый известный пример.

Репетитор посмотрел на меня.

— Хотя тот Стоунхендж, который видят маглы, не совсем настоящий.

Я выпрямился.

— Как это?

— Маглы видят своеобразную копию. Настоящий комплекс немного смещён относительно обычного пространства и скрыт магией. Даже среди волшебников доступ туда строго ограничен.

— Кто туда может попасть?

— Невыразимцы. И некоторые специалисты Министерства, имеющие специальное разрешение.

Я посмотрел на нарисованный на доске круг.

— Почему?

Репетитор немного помолчал.

— Потому что даже сейчас мы не до конца понимаем, что именно находится в Стоунхендже.

Он снова повернулся к доске.

— Существуют три основные теории о том, куда исчезли друиды. Первая говорит, что их традиции постепенно вытеснило палочковое волшебство. Оно оказалось проще для обучения и быстрее распространялось.

На доске появилась цифра один.

— Вторая теория предполагает, что друиды сами отказались передавать свои знания посторонним. Их традиции постепенно исчезли вместе с последними хранителями.

Вторая цифра.

— А третья?

Репетитор посмотрел на меня.

— Третья считается самой спорной. Согласно ей, друиды не исчезли случайно. Последние из них объединились, чтобы создать под Стоунхенджем некую печать.

— Что они запечатали?

— Если бы мы знали, эта теория уже не была бы теорией.

Я задумался.

Утром мне казалось, что история магии будет скучной.

Теперь три часа занятия пролетели почти незаметно.

Когда преподаватель закончил лекцию, мне даже стало немного жаль.

И зачем я утром ворчал?

На обеде отца не было.

Он всё ещё работал в мастерской.

Мы с мамой сидели вдвоём. Я некоторое время молчал, но потом всё же спросил:

— Мам?

— Да?

— Ты что-нибудь знаешь о друидах?

Она подняла на меня глаза.

Несколько секунд ничего не отвечала.

— Немного.

Я ждал.

Мама отпила чай и тихо добавила:

— Один из наших предков по моей линии был друидом.

Я замер.

— Правда?

— Да.

Она сразу же перевела тему:

— Кстати, у тебя сегодня ещё один репетитор.

— По чему?

— По зельеварению.

Я понял, что разговор о друидах закончен.

— Хорошо, мама.

Но её слова я запомнил.

Один из наших предков был друидом.

После обеда я отправился в учебный класс.

Там меня уже ждала Элеонора Бран.

На столе стоял небольшой котёл, рядом лежали нож, ступка и весы.

— Добрый день, Илья.

— Добрый день.

Она указала на стол.

— Посмотрим, как ты усвоил предыдущие занятия. Сегодня самостоятельно приготовишь рябиновый отвар.

Я подошёл ближе.

Рябиновый отвар был простым лечебным средством. Им обрабатывали небольшие раны и порезы, чтобы ускорить заживление.

— Ингредиенты? — спросила Бран.

Я начал перечислять:

— Родниковая вода. Ягоды морозной рябины. Листья мяты. Сушёная ромашка. И немного мёда.

— Начинай.

Я первым делом подготовил ягоды.

Положил их в ступку и начал медленно разминать пестиком. Сначала лопнула одна ягода, потом вторая. Постепенно они превратились в густую красную массу.

Я переложил её в нагревающуюся воду.

Взял ложку.

Раз.

Два.

Три.

Три оборота по часовой стрелке.

После этого я взял листья мяты и аккуратно разрезал их вдоль.

Элеонора Бран молча наблюдала.

Я добавил мяту, затем щепотку сушёной ромашки.

Теперь три оборота против часовой стрелки.

Когда отвар был почти готов, я снял котёл с огня и добавил немного мёда.

Жидкость постепенно приобрела багрово-зелёный цвет.

Я посмотрел на преподавательницу.

Она наклонилась над котлом, некоторое время изучала результат, потом сказала:

— Можно было лучше.

Я немного нахмурился.

Она добавила:

— Но приготовлено правильно.

Я снова посмотрел на свой отвар.

Почему-то вторая фраза мне понравилась намного больше первой.

Часть готового зелья Бран разрешила оставить себе.

Когда урок закончился, я с удивлением обнаружил, что прошло уже несколько часов.

Я вышел из класса с небольшой стеклянной баночкой в руках.

Внутри медленно колыхалась багрово-зелёная жидкость.

В своей комнате я поставил баночку на полку.

Там уже стояли другие зелья, приготовленные мной на предыдущих занятиях.

Некоторые получились хорошо.

Некоторые — не очень.

Я некоторое время смотрел на новый флакон, а потом сел за стол.

Домашнее задание никто не отменял.

Сначала история магии.

Я записал всё, что запомнил о друидах, особенно про Стоунхендж и исчезновение их традиции.

Потом перешёл к зельеварению.

На полях написал несколько замечаний:

Не торопиться с рябиной. Следить за температурой. Мяту резать вдоль. Мёд только после снятия с огня.

Когда я закончил, за окном уже начинало темнеть.

Часы показывали около шести вечера.

Я вышел из комнаты и направился на кухню.

Чтобы попасть туда, нужно было пройти мимо мастерской отца.

Обычно дверь была закрыта.

Сегодня она оказалась приоткрыта.

Я остановился.

Изнутри не доносилось ни звука.

Несколько секунд я просто смотрел на дверь.

Потом подошёл ближе и заглянул.

Никого.

Я вошёл.

На столах лежали инструменты, металлические пластины, кусочки кристаллов и несколько незнакомых деталей.

И почти в самом центре я увидел небольшой стеклянный шар.

По размеру он был примерно с яблоко.

Внутри плавали тонкие серебристые нити.

Я подошёл ближе.

Наверное, это и был новый проект отца.

Я протянул руку.

Стоило пальцам коснуться стекла, как шар вспыхнул.

Голову пронзила резкая боль.

Я хотел убрать руку.

Не смог.

Мыслей внезапно стало слишком много.

Перед глазами начали мелькать картины.

Комнаты, которых я никогда не видел.

Улицы.

Какие-то люди.

Чужие лица.

Мужчина смотрит на себя в зеркало.

Чьи-то руки листают книгу.

Экран с буквами.

Зимний город.

Слова.

Русские слова.

Я понимал их.

Следующая картина.

Другой дом.

Другой стол.

Я смотрел на всё это словно чужими глазами.

Голова болела всё сильнее.

Картинки сменяли друг друга быстрее.

Годы.

Люди.

Разговоры.

Работа.

Смех.

Усталость.

Какая-то совершенно другая жизнь.

Я всё ещё держал шар.

Потом ноги перестали меня слушаться.

Мир исчез.

В темноте продолжали мелькать отдельные кадры.

Никакого порядка в них не было.

Комната.

Дорога.

Чашка на столе.

Дождь за окном.

Чьи-то руки.

Книга.

Телефон.

Голос взрослого мужчины.

Иногда я видел всё его глазами.

Иногда — словно со стороны.

Потом и это исчезло.

Я резко вдохнул и открыл глаза.

Надо мной был потолок моей комнаты.

Я лежал в своей кровати.

Рядом сидела мама.

Увидев, что я проснулся, она тут же наклонилась и обняла меня.

— Илья…

Она прижала меня к себе.

— Я так переживала.

Я несколько секунд ничего не говорил.

Только теперь заметил отца, стоящего неподалёку.

Глеб нахмурился.

— Чужие артефакты нельзя трогать.

Мама медленно отпустила меня.

Потом встала.

— Глеб.

Она говорила тихо.

Очень тихо.

Но её голос словно вибрировал по всей комнате.

— Не смей сейчас с ним так разговаривать.

Отец нахмурился ещё сильнее.

— Но, дорогая, он сам вошёл в мою мастерскую.

— Ты сам виноват, что не закрыл свою дверь.

— Но…

— И с этого дня две недели будешь спать на диване в гостиной.

Я посмотрел на маму.

Такой я её ещё никогда не видел.

Отец растерянно моргнул.

— Дорогая… но как же так? Он ведь сам зашёл в мою мастерскую.

Мама даже не повысила голос.

— Будет тебе уроком.

Глеб замолчал.

Алиса посмотрела на него ещё несколько секунд.

— И ещё одно. Начни, пожалуйста, учить Илью правилам безопасности артефакторики. Если он растёт рядом с твоей мастерской, он должен хотя бы понимать, чего нельзя касаться.

Отец опустил голову.

— Хорошо.

Потом посмотрел на меня.

— Я обучу его.

Дверь открылась.

В комнату вошёл незнакомый мужчина с небольшой сумкой.

Когда они успели вызвать врача?

Наверное, пока я был без сознания.

Он подошёл к кровати.

— Ну что, молодой человек. Что-нибудь болит?

Я подумал.

— Нет.

— Голова?

— Сейчас нет.

— Тело?

— Нет.

— Какие-нибудь странные мысли? Голоса?

Я снова прислушался к себе.

— Нет. Всё нормально.

Врач достал волшебную палочку и произнёс диагностическое заклинание.

Надо мной прошло мягкое свечение.

Он несколько секунд наблюдал за ним, потом убрал палочку.

— Серьёзных повреждений нет. Похоже на перегрузку головного мозга. Ему просто нужно отдохнуть. Сегодня никаких занятий. Побольше сна и покоя.

Мама кивнула.

— Хорошо.

Отец подошёл немного ближе.

— Тогда завтра после завтрака начнём учить технику безопасности.

Я посмотрел на него.

— Хорошо.

Вскоре все вышли.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Несколько минут просто лежал и смотрел в потолок.

Потом начал вспоминать.

Тот город.

Те комнаты.

Людей.

Русские слова.

Я никогда раньше этого не видел.

Но воспоминания были слишком подробными.

Я закрыл глаза.

Откуда они взялись?

Ответа не было.

Я перебирал отдельные картины одну за другой, пока мысли постепенно не начали путаться.

Усталость брала своё.

Я незаметно заснул.

И воспоминания снова пришли ко мне во сне.

Только теперь они были гораздо яснее.

Глава вторая. Другая жизнь

Глава вторая. Другая жизнь

Мне снова снился сон, но на этот раз он отличался от тех беспорядочных обрывков, что мелькали перед глазами после прикосновения к отцовскому артефакту. Не было десятков голосов, накладывающихся друг на друга, чужих лиц, исчезающих прежде, чем я успевал их рассмотреть, или резких вспышек боли. Всё вокруг, напротив, казалось удивительно спокойным и обыденным.

Я лежал на кровати и смотрел в белый потолок. За окном медленно падал снег, редкие машины проезжали по мокрой дороге, а через стену доносился приглушённый звук телевизора из соседней квартиры. Свет уличного фонаря пробивался между занавесками и ложился на стену длинной жёлтой полосой.

Комната была мне незнакома.

По крайней мере, должна была быть незнакомой.

Однако стоило мне оглядеться, как я вдруг понял, что знаю здесь каждую мелочь. В верхнем ящике письменного стола лежали старые наушники, несколько зарядных проводов и ручки. Правая дверца шкафа немного заедала, поэтому её всегда приходилось сначала потянуть на себя, а уже потом в сторону. На кухонном подоконнике стояла кружка, которую я который день забывал убрать, а в холодильнике оставалось немного молока.

Я знал всё это совершенно точно и одновременно не понимал, откуда мог это знать.

Подняв руку, я окончательно замер.

Перед глазами была не маленькая детская ладонь, которую я видел каждое утро, а рука взрослого мужчины — с длинными пальцами, немного огрубевшей кожей и тонким белёсым шрамом на одной из костяшек. Я медленно сжал её в кулак, разжал и сел на кровати.

Тело ощущалось совершенно иначе. Оно было выше, тяжелее и сильнее. Движения давались естественно, словно я пользовался этим телом всю жизнь, хотя ещё мгновение назад был уверен, что мне всего шесть лет.

Я встал и подошёл к зеркалу.

Из него на меня смотрел мужчина лет тридцати с тёмными волосами, лёгкой щетиной и усталыми глазами человека, который в очередной раз лёг спать значительно позже, чем собирался. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом я поднял руку и коснулся щеки.

Отражение повторило движение.

И тогда пришло первое настоящее воспоминание.

Не короткий образ и не чужая картинка, а целый кусок жизни.

Мне было четырнадцать. Я стоял возле школьной доски и решал какую-то задачу, пока одноклассник с задней парты шёпотом пытался подсказать ответ. Учитель прекрасно всё слышал и уже начинал сердиться. Я помнил его имя, знал, кто сидит за моей спиной, и даже знал, что после уроков мы пойдём в небольшой магазин за дешёвой газировкой, а потом полчаса будем спорить о компьютерной игре.

Не успел я толком осознать увиденное, как воспоминание сменилось другим.

Девятнадцать лет. Автобус. За окном мокрый снег вперемешку с дождём, в наушниках играет музыка, а в кармане лежит телефон с треснувшим защитным стеклом.

Двадцать пять. Работа. Монитор, остывший кофе в кружке, разговор с коллегой и раздражение из-за какой-то мелочи, которая тогда казалась едва ли не главной проблемой дня.

Потом воспоминания начали приходить быстрее. Магазин возле дома. Летний вечер. Дорога. Чей-то телефонный звонок. Смех друзей. Ссора. Примирение. Поездка в другой город. Новый компьютер. Несколько особенно тяжёлых рабочих недель. Обычные дни, которые при жизни почти не замечаешь.

Моя жизнь.

Я невольно отступил от зеркала.

— Это я, — произнёс я вслух.

Голос оказался низким, взрослым и совершенно естественным. Он не казался голосом незнакомца. Напротив, стоило услышать его, как я вспомнил сотни разговоров, проведённых именно этим голосом.

Мне больше не удавалось убеждать себя, что я просто вижу чужой сон. Я слишком многое не только видел — я это помнил. Помнил запах подъезда после дождя, маршрут автобуса до работы, пароли от старых компьютеров, имена людей, с которыми когда-то общался. Я мог вспомнить лица родителей из той жизни, школьные годы, университет и работу.

Я действительно прожил всё это.

Подойдя к столу, я остановился перед компьютером. Само это слово появилось в голове без всяких усилий, а вместе с ним пришли знания. Я понимал, для чего нужны процессор, память, видеокарта и жёсткий диск. Не смог бы собрать процессор из песка и палок, конечно, но общие принципы работы техники были мне известны.

Электричество. Двигатели. Аккумуляторы. Радиосвязь. Интернет. Самолёты. Спутники.

Я знал, что человек побывал на Луне, представлял себе устройство двигателя внутреннего сгорания и понимал, почему электрическая лампочка вообще способна светиться.

И только тогда в полной мере осознал absurdность происходящего.

Мне шесть лет.

Шестилетний ребёнок не должен знать ничего из этого.

Ответ напрашивался сам собой: эти знания принадлежали мне, только не тому мне, которым я являлся сейчас.

Я медленно оглянулся и заметил книжный шкаф у дальней стены. Большая часть книг ничем не выделялась: учебники, несколько детективов, фантастика, старые журналы. Но на средней полке стояли семь книг, расположенных рядом.

Я узнал их ещё до того, как прочитал название.

Подойдя ближе, провёл пальцами по корешку первой.

«Гарри Поттер и философский камень».

Несколько секунд я молча смотрел на знакомые буквы, после чего перевёл взгляд на остальные книги. Тайная комната. Узник Азкабана. Кубок огня. Орден Феникса. Принц-полукровка. Дары Смерти.

Я вытащил первый том.

В тот же миг вернулось ещё одно воспоминание. Я вспомнил, как когда-то начал читать эту серию, хотя сначала считал её слишком детской. Потом взялся за вторую книгу, за третью, а через некоторое время уже мог часами спорить в интернете о поступках персонажей и о том, почему Министерство магии порой функционировало так, словно взрослые волшебники специально старались оставить решение самых опасных проблем нескольким школьникам.

Я сел на край кровати, всё ещё держа книгу в руках.

Если бы ситуация не была настолько безумной, я, наверное, рассмеялся бы.

Министерство магии существовало.

Домовой эльф каждое утро будил меня к завтраку.

Мой отец создавал артефакты.

Мама всего несколько часов назад спокойно сообщила, что один из наших предков был друидом.

Я собственными руками варил настоящее зелье.

А преподаватель истории рассказывал о Стоунхендже и невыразимцах так, словно речь шла об обычном историческом памятнике и вполне привычном государственном ведомстве.

Я медленно закрыл книгу.

Отрицать очевидное было бессмысленно.

Я находился в мире Гарри Поттера.

Только чем дольше я об этом думал, тем отчётливее понимал: этот мир вовсе не обязан совпадать с тем, что было описано в семи книгах.

В прошлой жизни я ничего не помнил о морозной рябине, из которой готовили лечебный отвар. Не помнил подробностей о британских друидах и уж точно не помнил, чтобы настоящий Стоунхендж был скрыт от маглов в немного смещённом пространстве, куда имели доступ лишь невыразимцы и несколько специально допущенных магов.

Книги рассказывали историю Гарри Поттера.

Не историю всего мира.

Эта простая мысль почему-то оказалась значительно важнее самого открытия.

Если книги показывали только небольшой кусок магической Британии, то вокруг меня существовало огромное количество вещей, о которых я ничего не знал. Другие школы, старые семьи, ремёсла, магические традиции, забытые направления волшебства, артефакты, древние сооружения и целые профессии, которые могли ни разу не понадобиться Гарри за время его приключений.

И самым неприятным было то, что я почти ничего не знал даже о собственной семье.

Раньше это не казалось странным. Для шестилетнего ребёнка отец был просто отцом, мама — мамой, дом — домом, а Ральф — домовым эльфом, который жил с нами столько, сколько я себя помнил. Мне и в голову не приходило задумываться, откуда всё это взялось.

Теперь же взрослые воспоминания заставляли смотреть на привычные вещи немного иначе.

Кем на самом деле был Глеб?

Я знал, что отец занимался артефакторикой и имел собственную мастерскую, но понятия не имел, где он учился, на кого работал и насколько вообще известен среди других мастеров. Некоторые его инструменты выглядели достаточно дорогими даже для ребёнка, который мало понимал в их назначении.

О маме я знал ещё меньше.

Алиса разбиралась в магии, иногда рассказывала мне об истории и растениях, следила за моим обучением и при желании могла одним спокойным тоном заставить отца смириться с двумя неделями на диване. Сегодня она впервые упомянула предка-друида, но стоило мне заинтересоваться, как почти сразу перевела разговор на репетитора по зельеварению.

Почему?

Кем был этот предок?

Насколько давно он жил?

Почему об этом не рассказывали раньше?

Я даже не мог толком перечислить собственных бабушек и дедушек. Разумеется, я знал, что они существовали, слышал отдельные имена, но подробных рассказов о родословной дома почти не было. Никаких длинных бесед о семейном прошлом, никаких регулярно приезжающих родственников, никаких подробных историй о предках.

При этом у нас был домовой эльф.

Насколько я помнил книги, эльфы часто служили старым волшебным семьям. Это ещё ничего не доказывало, но теперь я хотя бы понимал, что вопрос стоило задать.

А потом я вспомнил учебную комнату.

До сегодняшнего дня она казалась совершенно обычной.

Репетиторы начали приходить совсем недавно, поэтому мне ещё не доводилось проводить там много времени. Однако утром, когда пришёл преподаватель истории магии, в комнате висела большая доска, рядом стояли полки с книгами, на стене появилась подробная карта Британии, а возле окна находился широкий письменный стол.

После обеда я вошёл через ту же самую дверь на урок Элеоноры Бран.

Комната была другой.

Вместо письменного стола стояла рабочая поверхность для зелий. Появились котёл, ступка, весы, шкафчики с ингредиентами и даже несколько защитных приспособлений. Насколько я мог вспомнить, пол тоже изменился: утром под ногами были деревянные доски, а во время зельеварения — серый камень.

И самое главное — никто не счёл это странным.

Ни преподаватели, ни мама, ни я сам.

До сегодняшнего дня.

Я нахмурился, пытаясь вспомнить книги.

Комната, которая меняется в зависимости от того, что требуется человеку...

Первая ассоциация возникла почти сразу.

Выручай-комната.

Я даже приподнял брови.

Нет. Слишком рано делать выводы. Вполне возможно, подобная магия была распространена и никакого отношения к Хогвартсу наша комната не имела. Может быть, отец заранее накладывал чары. Может быть, помещение было расширено магией, а Ральф каким-то способом менял обстановку между занятиями.

Но почему тогда я ни разу не видел, как он это делает?

И что находилось в комнате, когда никакого преподавателя не было?

Впервые за всю нынешнюю жизнь мне захотелось внимательно осмотреть собственный дом.

Не бегать по нему в поисках секретных проходов — после сегодняшней встречи с артефактом тяга трогать всё подряд заметно уменьшилась, — а именно посмотреть. В шесть лет многое воспринимаешь как данность. Если дверь всю жизнь находится в определённом месте, ты не задаёшься вопросом, почему за ней помещается комната, которая будто бы становится больше или меньше по необходимости.

Теперь я начал задаваться.

Я снова посмотрел на книги о Гарри Поттере.

Гарри было легче хотя бы в одном: он пришёл в волшебный мир человеком, который ничего о нём не знал, поэтому окружающим приходилось объяснять ему самые очевидные вещи.

Мне же никто не объяснял очевидное именно потому, что я вырос среди магии.

Для всех вокруг волшебный светильник был просто светильником, домовой эльф — домовым эльфом, а странная комната — видимо, обычной частью дома.

Только я теперь смотрел на всё это глазами человека из мира без магии.

И внезапно всё стало интересным.

Я опустил взгляд на книгу и попытался восстановить основные события.

Гарри Поттер родился в тысяча девятьсот восьмидесятом году. Его родители погибли, когда ему был примерно год. Волан-де-Морт исчез после неудачной попытки убить ребёнка. Затем были годы у Дурслей, письмо из Хогвартса, философский камень, Тайная комната, Сириус Блэк, Турнир Трёх Волшебников, возвращение Волан-де-Морта и новая война.

Общую последовательность я помнил достаточно хорошо, но детали уже расплывались. Всё-таки в прошлой жизни я читал эти книги много лет назад.

И тут мне в голову пришёл самый очевидный вопрос.

Какой сейчас год?

Я резко встал и подошёл к столу, машинально пытаясь найти телефон, однако почти сразу остановился. Это был сон-воспоминание. Я не мог получить здесь информацию, которой не было в моей памяти в тот момент.

В одном из ящиков нашлась старая квитанция. На ней была дата, но стоило мне попытаться её прочесть, как цифры начали расплываться. Чем сильнее я всматривался, тем менее разборчивыми становились буквы.

Комната тоже начала меняться.

Края предметов потеряли чёткость, свет стал тусклее.

— Подожди, — произнёс я и крепче сжал книгу.

Мне хотелось вспомнить больше. Имена, даты, события, заклинания. Кто кому доверял? Кто погибнет? Что можно изменить? Где находились опасные вещи?

В памяти неожиданно всплыла сказка о Дарах Смерти.

Бузинная палочка.

Воскрешающий камень.

Мантия-невидимка.

И вместе с этим пришло совсем другое воспоминание, уже из моей нынешней жизни.

Отец сидел в кресле и рассказывал мне о старых артефактах. Мне тогда, кажется, было пять. Большую часть разговора я уже забыл, но одну фразу вспомнил довольно хорошо.

— Некоторые артефакты становятся настолько известными, — говорил Глеб, — что через несколько веков уже невозможно понять, где заканчивается история и начинается легенда.

— Какие? — спросил я тогда.

Отец перечислил несколько названий, которые сейчас не удавалось восстановить, а потом добавил:

— Есть, например, старая сказка о Дарах Смерти.

— Они настоящие?

Глеб тогда усмехнулся.

— Хороший артефактор никогда не отвечает на такой вопрос сразу.

И больше ничего не сказал.

В детстве я не придал этому значения.

Сейчас же хотелось вернуться к тому разговору и расспросить его обо всём.

Но сон уже рассыпался. Исчез письменный стол, затем окно, компьютер и стены. Последними оставались взрослые руки, державшие книгу.

А потом исчезли и они.

Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок своей комнаты.

За окном было ещё темно. Дом спал, и тишина казалась особенно глубокой после заполненного голосами сна.

Я поднял руку.

Маленькая детская ладонь.

Сжал пальцы.

Разжал.

Воспоминания никуда не делись.

Я всё ещё знал, что такое компьютер. Помнил школу, работу, интернет, Россию и книги о Гарри Поттере. Помнил людей из той жизни и постепенно начинал понимать самое неприятное: та жизнь закончилась.

Я умер.

Сам момент смерти почему-то оставался недоступен. Я мог вспомнить обычные дни незадолго до конца, мог вспомнить утро, работу, разговоры, но затем воспоминания словно обрывались.

Ни аварии.

Ни больницы.

Ни болезни.

Просто пустота.

Если отцовский артефакт действительно восстанавливал память, почему он не вернул именно этот участок? Возможно, воспоминания ещё появятся позже. А может быть, я сам никогда не успел понять, что произошло.

Пока ответов не было.

Я сел на кровати и огляделся.

На стене висел календарь.

Соскользнув на холодный пол, я подошёл к небольшому магическому светильнику и зажёг его. Внутри матового стекла загорелся маленький кристалл, мягко осветив комнату.

Раньше я вообще не обращал на него внимания.

Теперь остановился.

Ни провода.

Ни розетки.

Ни батареи.

Кристалл просто светился благодаря магии.

В прошлой жизни я мог бы часами разбирать подобное устройство, пытаясь понять принцип его работы. Здесь же оно выполняло роль обычного ночника в комнате шестилетнего ребёнка.

Я почти протянул к нему руку, но вовремя вспомнил вчерашний вечер и убрал её.

— Сначала техника безопасности, — тихо пробормотал я.

Хотя бы один урок я уже усвоил.

Подойдя к календарю, посмотрел на цифры внизу.

1985.

Я перечитал год ещё раз, а затем медленно вернулся к кровати.

Тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

Если память не подводила, Гарри Поттер родился в 1980 году. Значит, сейчас ему около пяти. Мне шесть, то есть я действительно старше него примерно на год.

Первая магическая война уже закончилась. Поттеры мертвы. Волан-де-Морт исчез четыре года назад.

А до Хогвартса у меня оставалось примерно пять лет.

Я сел за письменный стол и вытащил тетрадь, в которой обычно рисовал схемы будущих артефактов. Открыв последнюю страницу, некоторое время смотрел на чистую бумагу, а потом написал:

1985 год.

Следующей строкой:

Мне шесть лет.

И ещё:

Гарри Поттер — примерно пять.

Со стороны всё это выглядело как записи человека, который очень старательно документирует собственное сумасшествие, но другого способа привести мысли в порядок я не видел.

Ниже появилось:

Волан-де-Морт исчез в 1981 году.

До Хогвартса примерно пять лет.

Я задумался.

Если я старше Гарри на год, то поступлю раньше него и к моменту появления знаменитого Мальчика-Который-Выжил уже буду второкурсником.

Звучало странно.

Ещё вчера самым важным событием моей ближайшей жизни казались уроки и возможность когда-нибудь научиться делать собственные артефакты. Теперь где-то впереди маячили Хогвартс, Волан-де-Морт и война, о которой я заранее знал хотя бы в общих чертах.

Возник другой вопрос: стоит ли вмешиваться?

В прошлой жизни рассуждать об этом было легко. Читаешь книгу и думаешь, что вот здесь персонаж поступил глупо, здесь Дамблдор мог объяснить больше, а Министерство в очередной раз продемонстрировало удивительную способность игнорировать очевидное.

Но теперь это были не персонажи.

Это были люди.

Если я начну менять события слишком рано, мои знания быстро перестанут соответствовать действительности. С другой стороны, заранее знать о чьей-то смерти и сознательно ничего не сделать тоже казалось неправильным.

Я некоторое время покрутил перо в пальцах, а затем написал:

Не делать поспешных выводов. Проверять всё.

После небольшой паузы добавил:

Книги — не весь мир.

Последняя фраза казалась особенно важной.

Я знал всего несколько лет из жизни одного мальчика. Почти ничего о других странах, магических ремёслах, большинстве старых родов или о том, как вообще живут обычные семьи волшебников.

Я даже собственной семьи не знал.

Это открытие раздражало.

Кто такие мои родители? Каковы наши корни? Почему мама так неохотно говорит о друидах? Откуда взялся Ральф? Есть ли у нас дальние родственники? Почему отец настолько увлечён артефактами и где он этому научился?

И что представляет собой та странная учебная комната?

Репетиторы ведь только начали приходить.

До недавнего времени моё обучение было куда проще: чтение, письмо, счёт, отдельные рассказы родителей о магии. Иногда отец позволял посмотреть на какой-нибудь безопасный артефакт, мама рассказывала о растениях или правилах поведения в магическом обществе.

Теперь всё вдруг начало становиться серьёзнее.

Сначала преподаватель истории магии. Затем Элеонора Бран и зельеварение. Завтра отец собирался начать артефакторику, пусть пока лишь с техники безопасности.

Почему-то мне казалось, что дальше преподавателей станет только больше.

Руны? Травология? Языки? Этикет? Основы чар?

Я не знал.

В книгах почти ничего не говорилось о том, чему учат детей волшебников до Хогвартса. Гарри просто приехал в школу в одиннадцать лет и начал учиться вместе со всеми. Но ведь дети из магических семей не могли до этого возраста вообще ничем не заниматься.

Выходило, что передо мной открывался ещё один пласт мира, о котором книги просто не рассказывали.

Я записал:

Узнать об артефактах памяти.

Потом, немного подумав:

Узнать историю семьи.

Ещё ниже:

Учебная комната. Как она работает?

И в самом конце:

Осторожно.

Рассказывать родителям о воспоминаниях я пока не собирался.

Я даже представил этот разговор.

«Мама, папа, ваш шестилетний сын вспомнил жизнь взрослого русского мужчины, знает, как работают компьютеры, откуда берутся дети, и подозревает, что весь наш мир в его прошлой жизни был серией книг».

Звучало великолепно.

Особенно после того, как врач совсем недавно спрашивал меня, не слышу ли я голоса.

Нет уж.

Сначала нужно разобраться самому.

Я закрыл тетрадь, но почти сразу снова открыл её и добавил ещё одну строчку:

Дары Смерти. Спросить отца позже.

Глеб когда-то явно знал о них. Возможно, просто как о популярной легенде, но теперь даже старый детский разговор приобретал новое значение.

Чем больше я вспоминал нынешнюю жизнь, тем больше замечал вещей, которые раньше принимал как данность.

Может быть, в нашей семье не было вообще ничего необычного. Возможно, любой магический ребёнок занимался с домашними преподавателями, любой состоятельный артефактор имел собственную мастерскую, а комнаты, меняющиеся под нужды хозяина, продавались в каждом втором магическом магазине.

Но я этого не знал.

И именно это неожиданно нравилось мне сильнее всего.

Я оказался не в знакомой истории, где достаточно помнить сюжет, чтобы знать всё наперёд.

Передо мной был огромный неизведанный мир, а книги Гарри Поттера давали лишь маленькую карту одного его участка.

Остальное предстояло открывать самому.

Я погасил светильник и вернулся в кровать. Усталость наконец начинала побеждать, хотя мысли всё ещё перескакивали с одного на другое.

Хогвартс.

На какой факультет меня распределят?

Гриффиндор казался слишком шумным. Слизерин был интересен, но перспектива учиться рядом с детьми семей, связанных с Пожирателями смерти, не особенно радовала. Когтевран вполне подходил моей любви разбираться во всём самому.

А Пуффендуй почему-то вызывал неожиданно приятное ощущение.

Я тихо усмехнулся.

Пять лет до поступления, а я уже мысленно выбираю факультет.

Сначала неплохо бы научиться не терять сознание от первого попавшегося артефакта.

Перевернувшись на бок, я снова вспомнил мамину фразу.

Наш предок был друидом.

Всего несколько слов.

Однако именно они почему-то не давали покоя.

Если это правда, насколько далеко уходили корни нашей семьи? Сохранилось ли что-нибудь от того предка? Записи? Артефакты? Знания? И почему Алиса никогда раньше не рассказывала мне о нём?

Возможно, я просто был слишком маленьким.

А возможно, существовали вещи, о которых детям в нашей семье действительно не рассказывали.

Тогда возникал ещё один вопрос.

Почему?

Я долго смотрел в темноту, пока постепенно не пришёл к простой мысли: мне совершенно не обязательно узнать всё прямо сейчас.

У меня оставалось несколько лет до Хогвартса.

Репетиторы только начали приходить, а значит, обучение становилось серьёзнее. Если нагрузка действительно будет увеличиваться, вместе с ней наверняка начнут появляться и ответы.

Нужно лишь слушать внимательнее, смотреть по сторонам и задавать правильные вопросы.

Причём желательно не хватая руками всё, что интересно выглядит.

С этим решением я наконец заснул.

На этот раз сон оказался совсем другим.

Я сидел на кухне своей прошлой квартиры. За окном шёл дождь, на столе стояла кружка, а рядом лежал телефон. Никаких важных событий не происходило. Я просто смотрел на мокрое стекло и думал о чём-то совершенно обыденном.

В прошлой жизни мне тогда казалось, что впереди ещё очень много времени.

Можно было позвонить завтра.

Начать что-нибудь через неделю.

Сказать важные слова потом.

Теперь я смотрел на дождь и уже знал, что никакого бесконечного «потом» не бывает.

Странно, но это воспоминание не пугало и не заставляло грустить. Оно просто было частью моей жизни — той самой, которую артефакт каким-то образом вернул.

Я взял кружку, сделал глоток и проснулся.

За окном уже светало.

Голова больше не болела, а воспоминания не пытались обрушиться на меня все разом. Они просто находились где-то внутри, как знания о том, что было вчера или год назад.

Через некоторое время в дверь тихо постучали.

— Дорогой сэр Илья?

Я уже знал, кто там.

— Да, Ральф.

Дверь приоткрылась, и домовой эльф заглянул в комнату.

— Простите, сэр. Завтрак скоро будет подан.

Я посмотрел на него немного внимательнее, чем обычно.

Как давно Ральф служит нашей семье?

Кому он служил до моего рождения?

Принадлежал ли когда-нибудь моим бабушке и дедушке?

Ещё вчера такие вопросы просто не пришли бы мне в голову.

Я уже собирался спросить его, но остановился. Не потому, что боялся ответа. Просто вопросов за одну ночь накопилось слишком много, а начинать расследование семейной истории с допроса домового эльфа в семь утра казалось не лучшей идеей.

— Спасибо, Ральф. Я скоро спущусь.

— Конечно, сэр Илья.

Эльф поклонился и закрыл дверь.

Я встал, подошёл к столу и открыл тетрадь.

На странице уже было достаточно записей:

1985 год. Мне шесть лет. Гарри Поттер — примерно пять.

Не делать поспешных выводов. Проверять всё.

Книги — не весь мир.

Узнать об артефактах памяти.

Узнать историю семьи.

Учебная комната. Как она работает?

Дары Смерти.

Осторожно.

Я некоторое время перечитывал список, после чего взял перо и добавил ещё одну строку:

Жить своей жизнью.

Подумал и рядом приписал:

И смотреть внимательнее.

Теперь получилось правильно.

Я закрыл тетрадь.

Сегодня после завтрака отец обещал начать учить меня технике безопасности артефакторики. Потом, вероятно, снова будут занятия, а вскоре появятся новые преподаватели. Если мои догадки верны, нагрузка станет только увеличиваться.

Но впервые эта мысль меня совершенно не раздражала.

Наоборот.

Я хотел узнать, что находится за пределами знакомых книг. Хотел понять магию не глазами Гарри Поттера, а своими. Разобраться в артефактах, узнать больше о друидах, когда-нибудь увидеть настоящий Стоунхендж и выяснить, почему учебная комната в нашем доме так подозрительно напоминает Выручай-комнату.

И, пожалуй, важнее всего — понять, кто такие мы сами.

Кем были мои родители до того, как стали для меня просто мамой и папой.

Какие у нашей семьи корни.

Откуда появился Ральф.

Что осталось от предка-друида.

И почему обо всём этом мне почти ничего не рассказывали.

Вчера я проснулся обычным шестилетним мальчиком, которому хотелось заниматься артефактами вместо истории.

Сегодня всё выглядело иначе.

Я знал несколько событий будущего.

Помнил целую прожитую жизнь.

Но о мире за дверью собственной комнаты по-прежнему знал удивительно мало.

И почему-то именно это делало его ещё интереснее.

Глава третья. Утро после

Глава третья. Утро после

Утром я проснулся раньше, чем Ральф успел постучать в дверь.

Несколько секунд лежал совершенно неподвижно, прислушиваясь к себе. Вчера после пробуждения всё казалось новым и неправильным. В голове одновременно существовали две жизни, десятки вопросов, воспоминания о людях, которых здесь никогда не было, и знание событий, которые в этом мире ещё даже не произошли.

Сегодня стало немного легче.

Прошлая жизнь никуда не исчезла. Я по-прежнему помнил Россию, школу, университет, работу, телефоны и компьютеры. Помнил книги о Гарри Поттере и основные события истории, которая здесь являлась не историей вовсе, а будущим.

Но теперь воспоминания больше не обрушивались на меня разом.

Они просто были.

Я сел и посмотрел на стол.

Там лежала закрытая тетрадь, в которой ночью появился небольшой список.

1985 год. Мне шесть лет. Гарри Поттеру примерно пять.

Книги — не весь мир.

Узнать историю семьи.

Узнать об артефактах памяти.

Учебная комната. Как она работает?

Осторожно.

Последнее слово особенно хорошо соответствовало вчерашнему дню.

Я ещё раз вспомнил стеклянный шар в мастерской отца, резкую боль и то мгновение, когда ноги перестали меня слушаться.

Нет.

Второй раз повторять такой эксперимент я точно не собирался.

В дверь негромко постучали.

— Дорогой сэр Илья?

— Заходи, Ральф.

Домовой эльф осторожно приоткрыл дверь.

Сегодня я невольно рассматривал его дольше обычного.

Невысокий, худой, с большими ушами и внимательными глазами. На нём была привычная чистая наволочка, аккуратно перевязанная на плече. Раньше Ральф был для меня просто частью дома. Он всегда находился где-то рядом: готовил, убирал, приносил вещи, предупреждал о приходе преподавателей.

Теперь я уже не мог смотреть на него настолько просто.

Откуда он появился у нашей семьи?

Как давно служит нам?

Служил ли моим бабушке и дедушке?

Была ли вообще передача домового эльфа по наследству, как это работало и что означало для положения семьи?

В книгах домовые эльфы чаще встречались у старых магических родов, но я прекрасно помнил собственное правило: книги — не весь мир.

— Сэр Илья? — Ральф немного наклонил голову.

Я понял, что слишком долго молчу.

— Всё нормально. Я сейчас спущусь.

— Завтрак уже почти готов, сэр.

— Спасибо.

Ральф поклонился и вышел.

Я оделся, умылся и ещё раз проверил своё отражение.

В зеркале был обычный шестилетний мальчик.

Никаких следов вчерашнего обморока.

Только взгляд, пожалуй, стал немного другим.

Хотя, возможно, мне просто хотелось так думать.

На лестнице пахло свежим хлебом и кофе.

Когда я вошёл в трапезную, мама уже сидела за столом.

Алиса держала чашку обеими руками и смотрела куда-то в окно, но стоило мне появиться, как её внимание тут же переключилось на меня.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Как голова?

Я сел.

— Не болит.

— Точно?

— Точно.

— Не кружится?

— Нет.

— Слабости нет?

— Нет.

Она ещё несколько секунд изучала меня так внимательно, словно могла одним взглядом поставить диагноз лучше вчерашнего врача.

— А странных снов?

Я едва заметно замер.

Вот здесь пришлось быть осторожнее.

— Сны были.

— Какие?

— Обычные.

Формально я даже не соврал.

Наверное.

Мама всё ещё смотрела на меня, но дальнейших вопросов не последовало.

Ральф поставил передо мной тарелку овсянки.

— Чай, сэр Илья?

— Да, пожалуйста.

— Конечно, сэр.

Я успел сделать всего несколько ложек, когда дверь трапезной открылась.

Вошёл отец.

И я едва не подавился.

Глеб выглядел так, словно ночь провёл не в доме, а где-нибудь в лесу во время шторма.

Обычно аккуратные волосы торчали во все стороны. Рубашка была застёгнута неправильно, на щеке осталась длинная красная складка, видимо, от подушки, а под глазами залегли тёмные круги.

Он медленно дошёл до своего места во главе стола и сел с видом человека, который только что завершил невероятно тяжёлое путешествие.

Ральф появился рядом почти мгновенно.

— Доброе утро, сэр Глеб. Кофе?

Отец поднял голову.

— Ральф.

— Да, сэр?

— Очень крепкий.

— Разумеется, сэр.

— Нет. Ты не понял. Очень. Крепкий.

Домовой эльф серьёзно кивнул.

— Я понял, сэр Глеб.

Он исчез.

Я посмотрел на маму.

Алиса совершенно спокойно намазывала масло на хлеб.

Потом посмотрел на отца.

Вчерашний разговор всплыл в памяти без всяких усилий.

Две недели будешь спать на диване в гостиной.

Похоже, словосочетание «на диване» мама понимала буквально.

Глеб заметил мой взгляд.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Но подумал.

— Мысли пока не запрещены?.

Отец несколько секунд смотрел на меня, а затем тихо хмыкнул.

— Весь в мать.

— Я всё слышу, — заметила Алиса.

— Я знаю, дорогая.

Ральф вернулся с большой чашкой кофе.

Отец сделал глоток, закрыл глаза и несколько секунд просто сидел.

— Ральф.

— Да, сэр Глеб?

— Ты сегодня спас человеческую жизнь.

Домовой эльф расплылся в счастливой улыбке.

— Ральф очень рад помочь сэру Глебу.

Мама подняла взгляд от тарелки.

— Не драматизируй.

— Ты не спала на этом чудовище.

— Это диван.

— Это орудие пыток, замаскированное под мебель.

Я опустил ложку.

— Пап.

— Что?

— А у нас же есть гостевая спальня.

Глеб медленно повернулся к Алисе.

Она подняла бровь.

Отец снова посмотрел на меня.

— Сын, однажды ты вырастешь и поймёшь очень важное правило семейной жизни.

Я заинтересовался.

— Какое?

— Если жена сказала «диван», она не имела в виду «найди любое другое удобное место для сна».

Мама спокойно отпила чай.

— Особенно после того, как однажды уже попытался.

Я посмотрел на отца.

— Ты пытался?

— Мы не будем обсуждать эту трагическую страницу моей биографии.

— Он решил, что кресло в кабинете формально не считается кроватью, — пояснила Алиса.

— И технически был прав.

— Поэтому потом спал на диване три недели.

Глеб тяжело вздохнул.

— Как видишь, сын, юридическая победа не всегда означает практическую.

Я не удержался и улыбнулся.

Вчера отец казался мне человеком, способным спокойно стоять у кровати почти умершего ребёнка и читать нотацию про чужие артефакты. Сегодня передо мной сидел совершенно обычный невыспавшийся мужчина, который проиграл спор собственной жене и теперь пытался сохранить остатки достоинства при помощи кофе.

Странным образом это даже успокаивало.

Некоторое время мы завтракали молча.

Алиса продолжала следить за мной.

Я заметил это уже в третий раз.

— Мам, со мной правда всё нормально.

— Знаю.

— Тогда почему ты всё время смотришь?

Она положила ложку.

— Потому что вчера ты лежал без сознания почти два часа.

Я замер.

Этого я не знал.

— Два часа?

— Чуть меньше.

Я посмотрел на отца.

Он уже не улыбался.

— Когда мы тебя нашли, ты не реагировал даже на простые диагностические чары, — сказал Глеб. — Дышал нормально, сердце работало, но разбудить тебя не получалось.

Мама сжала чашку чуть сильнее.

Теперь её беспокойство стало понятнее.

Для меня между падением и пробуждением прошли секунды, заполненные чужими воспоминаниями.

Для них — почти два часа.

— Поэтому, — продолжила Алиса, — сегодня никаких обычных занятий.

Я поднял голову.

— В смысле?

— Я отменила репетиторов.

— Всех?

— Всех.

— И историю?

— Да.

— И Элеонору Бран?

— Да.

Почему-то мне стало немного жаль.

Ещё пару дней назад я был бы только рад свободному дню. Теперь же после воспоминаний прошлой жизни и осознания того, насколько мало знаю о магическом мире, занятия неожиданно приобрели совсем другое значение.

Каждый преподаватель становился источником новых знаний.

И, возможно, новых вопросов.

— Но я нормально себя чувствую.

— Знаю.

— Тогда зачем отменять?

— Потому что врач сказал отдыхать.

— Он сказал вчера.

— Илья.

Я сразу понял, что спор закончен.

Мама редко повышала голос.

Ей это и не требовалось.

— Хорошо.

Она немного смягчилась.

— Завтра, если всё будет нормально, вернём обычное расписание.

Я вспомнил ночные мысли.

— А какое у меня вообще будет расписание?

Алиса и Глеб переглянулись.

Это не ускользнуло от меня.

— В каком смысле? — спросила мама.

— Репетиторы только начали приходить. Сначала история, потом зельеварение. Будут ещё?

Отец взял чашку.

— Конечно.

— Много?

Он снова посмотрел на Алису.

Мама ответила:

— Постепенно.

Мне сразу не понравилось это слово.

— Насколько постепенно?

— В ближайшие месяцы добавятся занятия по магическим существам, этикет и травологии.

Я едва не отложил ложку.

— А потом?

— Посмотрим.

— Это всё до Хогвартса?

На этот раз родители посмотрели уже на меня.

Я понял, что для вчерашнего Ильи вопрос звучал бы немного необычно.

Но сама мысль была вполне естественной. Мне шесть. Хогвартс существует. Рано или поздно я туда пойду.

Алиса кивнула.

— Конечно. Ты ведь не должен впервые увидеть учебник по зельеварению в одиннадцать лет.

Вот оно.

Ещё одна часть мира, которой почти не было в книгах.

Дети из магических семей действительно обучались до Хогвартса.

Гарри этого просто не видел.

— А все дети так учатся?

— По-разному, — ответил отец. — Кто-то ходит в небольшие подготовительные школы. Кто-то занимается дома. Кто-то нанимает преподавателей. Зависит от семьи, денег и традиций.

Традиций.

Я запомнил это слово.

— А у нас какая традиция?

Отец уже открыл рот, но Алиса ответила раньше:

— Домашнее обучение.

Слишком коротко.

Я посмотрел на неё.

Она спокойно продолжила есть.

Внутри появился знакомый зуд любопытства.

Опять.

Очередной вопрос о семье — и очередной короткий ответ.

Я не стал давить.

Пока.

— А сегодня точно никаких занятий? — спросил я.

Глеб кашлянул.

Мама посмотрела на него.

— Никаких обычных.

— Алиса…

— Глеб.

— Мы договорились.

Она тяжело вздохнула.

Я переводил взгляд с одного на другого.

— О чём?

Отец поставил чашку.

— После завтрака мы немного поговорим в мастерской.

У меня внутри что-то дрогнуло.

— Про вчерашний артефакт?

— В том числе.

Мама сразу вмешалась:

— Только разговор.

— Только разговор, — подтвердил отец.

— Никакой практики.

— Да.

— Никаких инструментов.

— Разумеется.

— Он ничего не трогает без твоего разрешения.

— Конечно.

Глеб помолчал.

— Кроме очков.

Мама медленно повернулась к нему.

— Каких очков?

— Наблюдательных.

— Глеб.

— Самых слабых. Детская настройка. Они только визуализируют магический фон.

— После вчерашнего ты хочешь надеть на него экспериментальный артефакт?

— Они не экспериментальные. Моим очкам лет пятнадцать.

— Это должно меня успокоить?

— Да.

— Не успокоило.

Я молча следил за разговором.

Отец вздохнул.

— Алиса, если он растёт рядом с магией, ему нужно понимать хотя бы самые простые признаки опасности. Я не собираюсь учить его плести схемы. Просто покажу, что артефакты не одинаковые.

Мама посмотрела на меня.

— Ты хочешь?

Ответ пришёл сразу.

— Да!.

После всего, что произошло, я должен был бы хотеть держаться от мастерской подальше.

На деле хотелось противоположного.

Вчера я уже убедился, насколько опасным может быть незнакомый артефакт.

Теперь мне хотелось понять почему.

А ещё хотелось узнать, что именно сделал со мной тот шар.

Алиса несколько секунд молчала.

— Хорошо. Но если у тебя хотя бы немного заболит голова, вы прекращаете.

— Хорошо.

— Глеб?

— Согласен.

— И ты сначала нормально завтракаешь.

Отец посмотрел на свой кофе.

— Я завтракаю.

— Кофе не считается.

— Это несправедливая дискриминация напитков.

Мама просто посмотрела на него.

Глеб взял хлеб.

— Уже ем.

После завтрака Алиса проверила меня ещё раз.

Я был почти уверен, что если бы у неё имелось заклинание, способное определить состояние каждой мысли в моей голове, она применила бы его не задумываясь.

Но в итоге мама ограничилась обычными вопросами.

— Если станет плохо, сразу говоришь.

— Да.

— Не пытаешься терпеть.

— Да.

— Не скрываешь от отца.

— Хорошо.

Она посмотрела на Глеба.

— И ты следишь.

— Я всё понял.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Только после этого нам позволили уйти.

Мы поднялись на второй этаж.

Коридор был хорошо знаком, но сегодня я невольно смотрел на него внимательнее.

После вчерашних размышлений даже собственный дом перестал казаться полностью понятным.

Шесть комнат.

По крайней мере, так я всегда считал.

Моя спальня.

Родительская.

Гостевая.

Трапезная.

Учебная комната.

Кабинет.

Но тогда куда считать мастерскую?

А кухню?

И вообще, почему я раньше никогда не пытался нормально сосчитать помещения?

Я остановился.

Отец прошёл несколько шагов и обернулся.

— Что?

— Пап.

— Да?

— Сколько комнат в доме?

Он немного удивился.

— Смотря что считать комнатой.

Мне этот ответ совершенно не понравился.

— В смысле?

— Жилых шесть.

— А остальных?

Отец посмотрел вдоль коридора.

— Никогда не считал.

Это был ужасный ответ.

Особенно после мыслей о странной учебной комнате.

— Почему?

— Зачем?

— Потому что дом наш.

— Именно поэтому я и знаю, где что находится.

— Но не знаешь количество комнат.

Глеб нахмурился, будто только сейчас понял, что я пытаюсь сказать.

— Илья, магические дома иногда не очень любят арифметику.

Я замер.

— Что?

Отец усмехнулся.

— Потом объясню. Сегодня у нас другая тема.

И спокойно пошёл дальше.

Я остался на месте ещё на секунду.

Магические дома иногда не очень любят арифметику.

Прекрасно.

Просто замечательно.

Ещё один вопрос в список.

Я догнал отца.

Чем ближе мы подходили к мастерской, тем сильнее возвращались воспоминания вчерашнего вечера.

Вот этот участок коридора.

Вот дверь.

Вчера она была приоткрыта.

Я заглянул внутрь.

Увидел пустую мастерскую.

Вошёл.

Нашёл стеклянный шар.

Теперь дверь была плотно закрыта.

На ней я впервые заметил тонкую медную пластинку возле ручки.

Отец остановился и посмотрел на меня.

— Перед тем как войдём.

Я ждал.

— Первое правило моей мастерской ты уже слышал вчера, но сегодня повторю так, чтобы запомнил навсегда. Пока я лично не скажу, что предмет безопасен, ты его не трогаешь.

— Вообще ничего?

— Рабочие столы, стены, пол, кресла в углу и дверь можешь трогать.

— Очень щедро.

Глеб посмотрел на меня.

— Сарказм появился после удара артефактом или был раньше?

— Наверное, был скрытый талант.

— Прекрасно. Значит, память не пострадала.

Он положил ладонь на медную пластину.

По поверхности пробежала тонкая голубая линия.

Щёлкнул замок.

Дверь открылась.

Я вошёл следом за отцом и впервые получил возможность рассмотреть мастерскую без тайком украденных секунд.

Помещение оказалось больше, чем мне запомнилось.

Вдоль стен тянулись шкафы со стеклянными дверцами. За ними лежали металлические пластины, кристаллы, свёртки, деревянные и костяные детали, коробочки и множество предметов, назначения которых я не мог даже предположить.

На одном столе располагались тонкие серебряные листы с выгравированными символами. Над другим медленно вращались три медных кольца, удерживаясь в воздухе без всяких опор. В нескольких прозрачных контейнерах лежали вещи, которые отец явно не хотел оставлять открытыми.

Часть предметов была накрыта тканью.

Некоторые шкафы имели отдельные замки.

В дальней части мастерской стоял главный рабочий стол.

Я сразу посмотрел туда.

Место, где вчера лежал стеклянный шар, пустовало.

Отец проследил за моим взглядом.

— Я его убрал.

— Куда?

— Туда, куда шестилетние исследователи без разрешения не доберутся.

— Я не исследователь.

— Вчерашние события говорят об обратном.

Я промолчал.

В углу стояли два больших кресла и маленький круглый столик.

Отец указал на них.

— Начнём там.

Он опустился в кресло и почти сразу заметно расслабился.

— Вот.

Глеб прикрыл глаза.

— Вот на такой мебели должен спать человек.

— Маме сказать?

Глаза открылись мгновенно.

— Я не говорил ничего подобного.

Я сел напротив.

Отец посмотрел на дверь.

Затем ещё раз.

После чего наклонился к небольшому шкафчику рядом с креслом и достал бутылку.

Я сразу понял, что это.

В прошлой жизни внешний вид бутылок с алкоголем запомнился достаточно хорошо.

Глеб налил в маленький бокал совсем немного виски.

Я уставился на него.

Отец посмотрел на меня поверх стакана.

— Что?

— Мама знает?

Он медленно поднял бокал.

— Сейчас мы с тобой проведём первый серьёзный урок дипломатии.

— Это не артефакторика.

— Дипломатия полезна в любой профессии.

Он сделал небольшой глоток.

— Ты ничего не говоришь матери про этот бокал.

Я задумался.

— А мне что?

— Ценность сохранённой жизни отца недостаточна?

— Не знаю.

— Жестокое поколение.

Я всё-таки улыбнулся.

— Ладно.

— Прекрасно.

Отец поставил бокал на столик и протянул руку.

Я пожал её.

— Если мама спросит прямо, я не буду врать.

Глеб замер.

— Нужно было обсудить условия до рукопожатия.

— Поздно.

Он тяжело вздохнул.

— Весь в мать.

После этого улыбка исчезла с его лица.

Отец немного подался вперёд и посмотрел на меня уже совершенно серьёзно.

— А теперь настоящий урок.

Я выпрямился.

Глеб ненадолго перевёл взгляд на множество вещей вокруг нас.

— Ты любишь артефакты.

Это был не вопрос.

— Да.

— И я этому рад. Но прежде чем ты научишься делать хотя бы самый простой из них, ты должен понять одну вещь. Артефакторика начинается не с рун, расчётов или дорогих материалов.

Он сделал паузу.

— Она начинается с умения остаться в живых.

Я невольно вспомнил вчерашний шар.

Отец заметил моё выражение.

— Вот об этом мы сегодня и поговорим.

Глава четвёртая. След магии

Глава четвёртая. След магии

Некоторое время отец молчал.

Мастерская вокруг нас казалась совершенно неподвижной. Только три медных кольца над дальним столом продолжали медленно вращаться, не касаясь друг друга, да где-то внутри одного из шкафов раз в несколько секунд раздавался едва слышный щелчок.

Глеб взял бокал, но пить больше не стал.

— Начнём с самого простого, — сказал он. — Чем магический предмет отличается от обычного?

Я задумался.

— В нём есть магия.

— Формально правильно. Но для техники безопасности это бесполезный ответ.

Он указал на металлический нож, лежавший на рабочем столе.

— Обычный нож опасен?

— Да.

— Почему?

— Можно порезаться.

— И ты видишь, чем именно он опасен. Острый край, понятный способ воздействия. Огонь тоже честный. Ты знаешь, что он обжигает. Даже ядовитое растение часто можно изучить и понять, что именно в нём опасно.

Отец перевёл взгляд на шкафы.

— Артефакт не обязан быть честным.

Я слегка нахмурился.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Маленькая деревянная пуговица может оказаться опаснее меча. Кольцо может ударить проклятием, когда ты наденешь его. Книга способна воздействовать на разум, если открыть нужную страницу. Даже стул может быть зачарован так, что человек не заметит воздействия несколько дней.

Я вспомнил дневник Тома Реддла.

Вот только упоминать его точно не стоило.

— Поэтому первое правило, — продолжил Глеб, — никогда не бери магический предмет из рук человека, которому не доверяешь.

— Совсем?

— Совсем.

— Даже если он выглядит обычным?

— Особенно если выглядит обычным.

Отец поднялся, подошёл к одному из шкафов и открыл верхнее отделение. Перед тем как взять лежавшую там маленькую деревянную коробку, он надел тонкую серую перчатку.

Я это заметил.

— Почему перчатка?

— Привычка. Предмет внутри безопасен, но мы сейчас говорим о безопасности, поэтому я не хочу показывать тебе плохой пример.

Он вернулся и поставил коробку на столик.

— Представь, что незнакомый человек протягивает тебе это.

— Что там?

— Неважно.

— Тогда не беру.

— Хорошо.

— А если он скажет, что это подарок?

— Не берёшь.

— Если от друга?

— Зависит от друга.

— От преподавателя?

— Если преподаватель проверен семьёй — можно, но всё равно желательно понимать, что тебе дают.

Я смотрел на коробку.

— А близкий круг — это кто?

Отец подумал.

— Те, кому ты доверяешь не потому, что они приятные люди, а потому, что достаточно хорошо их знаешь. Семья. Некоторые друзья семьи. Учителя, которых мы проверили. Со временем у тебя появятся свои люди.

— А если предмет куплен в магазине?

— Нормальный магазин несёт ответственность за товар. Обычно там используют защитные зоны, маркировку и проверку перед продажей. Но я бы всё равно не советовал хватать неизвестные вещи руками.

Он снова убрал коробку.

— Найденный на улице предмет не трогаешь вообще. Не пытаешься поднять палкой, не пинаешь ногой и не зовёшь друга посмотреть поближе.

— А если очень интересно?

— Особенно тогда.

Я вздохнул.

— У артефакторов вообще остаётся что-нибудь весёлое?

— Да. Дожить до возраста, когда сам можешь создавать опасные вещи.

— Убедительно.

Отец усмехнулся.

— Второе правило касается того, о чём многие дети вообще не думают. Еда.

— Еда?

— Заколдованная пища.

Он вернулся в кресло.

— В еду можно добавить не только зелье. Существуют чары привязки, сна, внушения, изменения памяти и восприятия. Есть составы, которые начинают действовать только через несколько часов. Некоторые почти невозможно заметить по вкусу.

— Даже в конфете?

— Даже в конфете.

Я вспомнил шоколадных лягушек, сладости из Хогсмида и посылки, которые ученики получали в книгах.

— Но люди постоянно едят то, что им дают.

— Среди знакомых — да. В проверенных местах — да. На официальных приёмах блюда защищают и проверяют. Но если незнакомый маг на улице даст тебе пирожное, ты его не ешь.

— Это звучит немного параноидально.

Отец кивнул.

— Разумная паранойя в нашем мире иногда называется долголетием.

Эту фразу я решил запомнить.

— Хорошо. Не брать чужие артефакты и не есть странную еду. Что дальше?

Глеб посмотрел на меня с одобрением.

— Дальше начинается то, ради чего детей вообще постепенно знакомят с артефакторикой до школы. Ты должен научиться чувствовать магию.

Я вспомнил учебную комнату, о которой отец упоминал раньше, и решил наконец спросить.

— Пап, а почему мы занимаемся здесь? Разве для уроков у нас нет специального учебного класса?

Отец на мгновение замолчал.

— Есть учебная комната.

— Тогда почему ты не отвёл меня туда?

— Потому что учебная комната предназначена для безопасных занятий. Там нет действующих мастерских контуров, незакрытых артефактов и сложных диагностических схем. Сегодня мне нужно было показать тебе настоящую рабочую среду, но только под присмотром.

— А что там вообще есть?

— Столы, защитные круги, тренировочные материалы, простые инструменты и несколько учебных артефактов. Всё устроено так, чтобы ошибка не превращалась в катастрофу.

— Значит, там можно учиться самому?

— Не совсем. Можно выполнять задания, которые я разрешу. Но без взрослых ты всё равно ничего не трогаешь.

— Даже в учебном классе?

— Особенно в учебном классе. Безопасный не значит безобидный.

Я кивнул, запоминая и это.

— А кто вообще придумал сделать у нас такую комнату?

Отец посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.

— Твоя мать.

— Мама?

— Да. Она увидела похожий учебный класс ещё в школе и потом долго говорила, что в каждом нормальном магическом доме должно быть место, где дети могут учиться безопасно.

— А у тебя в школе такого не было?

— Нет.

— Почему?

— Я учился в другой школе. В русской.

Я нахмурился.

— В России?

— Именно. Я вырос в русской магической семье и получил образование там. У нас были обычные кабинеты, лаборатории и тренировочные залы, но отдельного домашнего учебного класса в таком виде не было.

— А мама училась здесь?

— Да. Она увидела подобную комнату в своей школе, ей понравилась сама идея, и уже после нашей свадьбы настояла, чтобы мы сделали такую же дома.

— Настояла?

— Очень убедительно настояла.

— И ты согласился?

— В конце концов.

— Почему не сразу?

Отец усмехнулся.

— Потому что я считал, что детям достаточно обычных занятий с преподавателями. Твоя мать считала, что ребёнку нужно место, где он сможет спокойно повторять материал, тренироваться и привыкать к магии без риска случайно разрушить половину дома.

— И кто оказался прав?

— Твоя мать.

Он произнёс это с таким выражением, будто признание далось ему особенно тяжело.

— Но не говори ей, что я это сказал.

— Она и так знает.

— Конечно, знает.

Я представил маму, которая увидела учебный класс в школе, решила, что однажды такой должен появиться у неё дома, а потом просто добилась своего.

Это было очень на неё похоже.

— А чем этот класс отличается от твоей мастерской?

— В мастерской я создаю и проверяю настоящие артефакты. Там могут находиться активные схемы, нестабильные материалы и вещи, которые нельзя оставлять без присмотра. Учебный класс устроен иначе. Все предметы там либо специально сделаны для обучения, либо дополнительно защищены.

— Даже если я ошибусь?

— Ошибки всё равно могут быть неприятными. Но они не должны становиться смертельно опасными.

— Значит, там можно учиться самому?

— Не совсем. Можно выполнять задания, которые я разрешу. Но без взрослых ты всё равно ничего не трогаешь.

— Даже в учебном классе?

— Особенно в учебном классе. Безопасный не значит безобидный.

Я кивнул, запоминая и это.

— Потом я смогу туда ходить?

— Если будешь соблюдать правила.

— А когда?

— Когда я решу, что ты готов.

— А мама тоже решает?

— Твоя мать обычно считает, что решает она.

— А на самом деле?

Отец посмотрел на меня с серьёзным выражением.

— На самом деле в нашей семье решения принимаются совместно.

— Но последнее слово за мамой?

— Ты слишком быстро учишься дипломатии.

Я улыбнулся.

— Значит, за мамой.

— Иногда.

— А сейчас?

— Сейчас ты сначала должен восстановиться после вчерашнего происшествия, а потом мы обсудим, какие занятия тебе можно будет проводить в учебном классе.

— Какие именно?

— Начнём с простых диагностических упражнений, распознавания безопасных чар и работы с учебными материалами. Никаких самостоятельных экспериментов.

— Даже если я буду очень осторожен?

— Особенно если ты будешь очень уверен, что осторожен.

Я снова кивнул.

Учебный класс, созданный по просьбе матери после её школьного опыта, внезапно стал казаться мне ещё интереснее.

Отец учился в другой стране и другой системе, поэтому смотрел на него как на полезное, но не обязательное дополнение. Для мамы же это было место, которое она сама когда-то увидела в школе и захотела перенести в собственный дом.

Получалось, эта комната была не просто частью обучения.

Она была маленьким следом маминого прошлого.

Ответ был ожидаемым, но всё равно немного разочаровал.

Глеб снова поднялся.

На этот раз подошёл к небольшому ящику у своего рабочего места и вернулся с предметом, завёрнутым в мягкую ткань.

Внутри оказались очки.

Обычная металлическая оправа с круглыми прозрачными линзами.

— Эти можешь брать.

Я осторожно принял очки.

— Они зачарованы?

— Конечно.

— И ты только что сказал не брать артефакты.

— Я твой отец, нахожусь в твоём близком круге и только что лично разрешил.

— Проверяю правила.

— И это правильно.

Я надел очки.

Сначала ничего не произошло.

Я уже хотел сказать об этом, когда мир изменился.

Не резко.

Скорее словно до этого я смотрел на всё через идеально чистое стекло, а теперь поверх привычной картины проявился ещё один слой.

Воздух вокруг светильника едва заметно колебался. От кристаллов на дальней полке расходились плавные волны. Между металлическими пластинами на одном из столов тянулись тонкие нити, иногда вспыхивавшие чуть ярче. Несколько предметов словно пульсировали, причём каждый в собственном ритме.

Я медленно повернул голову.

— Ничего себе.

Отец улыбнулся.

— Именно такая реакция бывает почти у всех.

Я посмотрел на свои руки.

Вокруг пальцев двигалась очень слабая дымка, почти прозрачная.

— Это моя магия?

— Частично. Точнее, способ, которым очки переводят окружающий магический фон в зрительный образ.

— То есть эти линии на самом деле не светятся?

— Не так, как светится лампа. Без очков ты их глазами не увидишь. Артефакт берёт информацию, которую магический организм обычно воспринимает намного слабее, и превращает её в удобный образ.

Я снова огляделся.

Мастерская словно ожила.

Раньше предметы просто лежали на столах.

Теперь каждый из них что-то делал.

Одни излучали ровные волны, другие пульсировали короткими импульсами. От некоторых предметов расходились почти идеальные окружности, а возле других линии переплетались так сложно, что я не мог понять, где начинается одна и заканчивается другая.

— Почему они все разные?

— Потому что разные артефакты делают разные вещи.

Глеб указал на маленький серебристый диск.

— Что видишь?

Я присмотрелся.

От диска расходились одинаковые плавные волны.

— Круги. Ровные. Повторяются примерно через одинаковое время.

— Хорошо. Это нагревающий элемент. Простая стабильная схема.

Он указал на прозрачный кристалл рядом.

Кристалл светился иначе. Волна медленно усиливалась, затем ослабевала и снова начинала расти.

— А это?

— Он как будто… дышит.

— Накопитель. Сейчас заполнен примерно наполовину.

Я посмотрел на отца.

— По этому можно понять, сколько в нём магии?

— Со временем — да. Частота импульсов, плотность, длина волны, стабильность контура. Есть десятки признаков.

— Значит, это почти как приборы?

— В каком смысле?

Я чуть не сказал «осциллограф», но вовремя остановился.

— Ну, разные показатели можно изучать.

— Именно.

Отец, кажется, не заметил моей заминки.

Он положил на стол небольшое кольцо.

Вокруг него проявилось несколько почти неподвижных окружностей, вложенных одна в другую.

— Защитный артефакт. Сейчас в состоянии ожидания.

— Поэтому почти не двигается?

— Верно. Когда появится условие активации, структура изменится.

— Какое условие?

— Сильный удар.

Я невольно потянулся ближе, но вовремя остановил руку.

Отец заметил.

— Уже лучше.

— Я же учусь.

— Вчера тоже учился.

— Вчера урок был неожиданным.

Глеб покачал головой.

— Дети обычно начинают именно с простого ощущения. Сначала учатся понимать: предмет магический или нет. Потом — активен он или пассивен. Потом замечают более тонкие различия.

Я снял очки.

Мир сразу стал обычным.

Надел снова.

Волны вернулись.

— Почему без них я ничего такого не вижу?

— Потому что твоя чувствительность ещё не развита. В шесть лет это нормально.

— Потом будет лучше?

— Если будешь учиться, да. С возрастом большинство магов начинает чувствовать сильные магические предметы хотя бы интуитивно. Иногда появляется холодок, давление, неприятное ощущение, чувство чужого присутствия. У каждого по-разному.

Он взял очки за дужку и немного поправил их на моём лице.

— Сейчас твой мозг только учится выделять подобные сигналы из общего шума.

— А ты видишь без очков?

— Не так.

— А как?

Отец задумался.

— Я в основном чувствую. Если сосредоточусь, некоторые структуры могу воспринимать почти зрительно, но не постоянно.

— Значит, очки нужны и взрослым?

— Конечно. Особенно при сложной работе. Интуиция хороша, пока не работаешь с артефактом, ошибка в котором стоит пальцев.

Я посмотрел на его руки.

Все пальцы были на месте.

Хороший знак.

— А есть люди, которые видят всё это без очков?

Глеб неожиданно улыбнулся.

— Есть.

— Много?

— Очень мало.

Он сел обратно.

— Бывают дети, которые почти с рождения воспринимают тонкие магические структуры. Родители замечают это рано. Ребёнок смотрит на зачарованный предмет и начинает описывать свет, линии или движение, которые остальные не видят.

— И кем они становятся?

— Кем захотят. Но чаще всего их тянет туда, где этот дар полезен: артефакторика, зельеварение, целительство, работа с рунами, некоторые направления ритуалистики.

— Зелья тоже можно видеть?

— Конечно. Во время приготовления структура постоянно меняется. Очень сильный зельевар иногда замечает ошибку ещё до того, как зелье сменит цвет.

Я сразу вспомнил Элеонору Бран.

Интересно, могла ли она?

— Как таких людей называют?

— Единого официального названия нет. «Магически зрячие», «тонкочувствующие», иногда просто «видящие». Каждый цех придумывает своё.

— Они лучшие артефакторы?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Почему?

— Потому что видеть и понимать — разные вещи. Человек может видеть каждую линию и совершенно не знать, что она означает. Другой ничего не видит глазами, но после двадцати лет работы чувствует структуру точнее любого врождённого таланта.

Он немного усмехнулся.

— Хотя мы всё равно им завидуем.

— Ты тоже?

— Разумеется.

Я рассмеялся.

Глеб некоторое время смотрел на меня, а потом стал серьёзнее.

— Теперь переходим к опасным вещам.

Он встал.

— Оставайся здесь.

Отец подошёл к шкафу, которого раньше я почти не замечал.

На его дверцах находились три металлические пластины с рунами.

Глеб достал палочку и по очереди коснулся каждой.

Символы погасли.

Замок щёлкнул.

Изнутри он достал чёрную коробку.

Когда отец вернулся, выражение его лица уже совсем не напоминало человека, шутившего про виски.

— Эту не трогаешь ни при каких обстоятельствах.

— Понял.

Он надел более плотные перчатки и поставил коробку между нами.

Затем открыл.

Внутри лежал медальон.

Небольшой.

Тёмный металл, тонкая цепочка, овальный камень посередине.

Если бы я увидел его без очков, наверняка решил бы, что это просто старое украшение.

Через линзы всё было иначе.

Я невольно отодвинулся.

Волны вокруг медальона дёргались, пересекались и резко обрывались. Некоторые линии будто цеплялись за воздух вокруг, вытягиваясь длинными тонкими нитями. Пульсация была неровной, почти болезненной для глаз.

По спине пробежали мурашки.

— Что это?

— Проклятый артефакт.

— Что делает?

Глеб некоторое время смотрел на медальон.

— Постепенно разрушает нормальное восприятие человека, который его носит. Первые несколько дней почти ничего. Потом появляется тревожность, раздражительность, бессонница. Человек становится подозрительным, начинает хуже контролировать эмоции. Позже могут появиться навязчивые мысли и голоса.

Мне стало неуютно.

— Он сводит человека с ума?

— Если совсем просто — да.

Я посмотрел на чёрную коробку, затем на отца.

— А зачем тебе вообще нужен такой опасный артефакт?

Глеб не ответил сразу.

Он осторожно прикрыл крышку, но не убрал коробку в шкаф.

— Для изучения.

— Но ты только что сказал, что даже проверенные артефакты могут быть опасными.

— Именно поэтому его нельзя просто выбросить или оставить без присмотра. Если такой предмет попадёт к человеку, который не понимает, что держит в руках, последствия могут быть гораздо хуже.

— Ты хочешь понять, как его обезвредить?

— В том числе.

Отец провёл пальцами по краю коробки, не касаясь самого медальона.

— Проклятые артефакты нужно изучать, чтобы уметь их распознавать, снимать с них защиту и помогать тем, кто уже пострадал. Иногда мы получаем их от целителей, авроров или семей, которые нашли вещь и не знают, что с ней делать.

— А этот кто-то нашёл?

— Нет. Его передали мне после одного расследования.

— И ты не можешь просто уничтожить его?

— Иногда уничтожение опаснее хранения. Если разрушить артефакт неправильно, проклятие может высвободиться сразу. Кроме того, некоторые конструкции после повреждения становятся непредсказуемыми.

Я снова посмотрел на медальон через очки.

— Значит, ты держишь его здесь, чтобы другие не пострадали?

— И чтобы однажды мы могли сделать так, чтобы подобные вещи не причиняли вреда.

Ответ звучал разумно, но мне всё равно было не по себе.

— А если он воздействует на тебя?

— Поэтому я работаю в перчатках, использую защитные контуры и никогда не остаюсь с ним один на один без подготовки.

— Но ты сейчас здесь со мной.

— Медальон находится в закрытой коробке, а между нами стоят защитные чары. Кроме того, я не собирался показывать тебе его структуру. Ты сам спросил, зачем он нужен.

— И всё равно показал.

— Потому что ты должен понимать: опасные вещи не исчезают только потому, что мы делаем вид, будто их нет.

Отец осторожно закрыл коробку.

— Запомни, Илья. Изучать опасный артефакт можно только ради конкретной цели, с защитой и пониманием риска. Любопытство само по себе не является достаточной причиной.

Я кивнул.

— А если цель — научиться его обезвреживать?

— Тогда это уже работа. Но всё равно не повод торопиться.

Он убрал коробку в защищённый шкаф.

— Запомни, — сказал он. — Резкие разрывы, слишком неровная пульсация, агрессивные выбросы, структура, будто пытающаяся зацепиться за окружающее пространство, — всё это повод остановиться.

— А тёмный цвет?

— Не обязательно опасность.

Он сразу поднял палец.

— Никогда не делай ошибку «тёмное значит плохое». Цвет зависит от того, как очки интерпретируют тип магии. Безопасный предмет может выглядеть почти чёрным, а смертельно опасный — белым и красивым.

— Тогда как определить точно?

— Никак.

Я удивился.

— Вообще?

— Не с первого взгляда. Опытный мастер может сделать хорошее предположение. Потом идут диагностические чары, защитные инструменты, проверки, иногда специальные лаборатории.

Он постучал пальцем по шкафу.

— И даже после этого бывают ошибки.

— Перчатки защищают?

— От некоторых контактных чар.

Глеб показал мне серую перчатку.

— Но если проклятие срабатывает через взгляд, звук, запах или простое нахождение рядом, перчатка бесполезна.

— Через звук тоже бывают?

— Конечно.

— Через взгляд?

— Да.

— Через имя?

Отец посмотрел на меня немного внимательнее.

— Бывают очень старые конструкции, привязанные к имени или крови.

Я запомнил это.

— Но самое неприятное ещё не это, — продолжил он.

— А что?

— Опасную структуру можно замаскировать.

Вот теперь я окончательно сосредоточился.

Глеб взял два тонких прозрачных листа.

На первом была нанесена тёмная линия. Второй покрывала густая серебристая сетка.

Он положил один лист на другой.

— Видишь линию?

— Да, но плохо.

— Если сделать верхний рисунок ярче и сложнее, нижний практически исчезнет.

Отец убрал листы.

— С магией можно сделать похожее. Поверх одной структуры накладывается другая — спокойная, привычная, безопасно выглядящая.

— Чтобы человек не почувствовал опасность?

— Именно.

— А очки?

— Хорошие иногда покажут несоответствие.

— Иногда?

— Запомни важное правило: если кто-то говорит тебе, что способен распознать любую магическую ловушку, держись от него подальше.

— Почему?

— Потому что он либо лжец, либо идиот.

Отец снова убрал чёрную коробку в защищённый шкаф.

— Всегда существует кто-то умнее. Или способ, которого ты ещё не знаешь.

Когда он вернулся, я посмотрел на десятки вещей вокруг.

— А сколько вообще видов артефактов существует?

Глеб оживился.

Кажется, мы наконец добрались до любимой части его профессии.

— Смотря какую классификацию брать. Их десятки. Но для начала запоминай простую.

Он начал загибать пальцы.

— Бытовые. Свет, нагрев, охлаждение, уборка, хранение, приготовление пищи. Самая большая группа.

Я вспомнил свой светильник.

— Защитные: щиты, барьеры, сигнализация, амулеты, средства обнаружения чужой магии.

Следующий палец.

— Накопители и преобразователи магической энергии.

Вот это сразу привлекло моё внимание.

— Как батарейки?

Отец нахмурился.

— Как что?

Я понял, что снова использовал слово из прошлой жизни.

— Ну… предмет, который сначала получает энергию, хранит её, а потом отдаёт.

— Да. Примерно так.

Он, кажется, не придал моей формулировке большого значения.

— Именно накопители особенно важны для сложных конструкций. Потом информационные артефакты: запись, хранение и передача данных, воспоминаний, изображений.

Вчерашний шар всплыл в памяти моментально.

Я посмотрел на отца.

— Твой проект был таким?

Глеб немного помолчал.

— Отчасти.

— Он должен был возвращать память?

Отец вздохнул.

— Его задача — помогать человеку восстанавливать повреждённые или заблокированные воспоминания.

Я почувствовал, как внутри всё напряглось.

— Как?

— Это уже сложнее. Артефакт должен находить сохранившиеся связи и усиливать к ним доступ. Например, после травмы, воздействия на разум или некоторых проклятий человек может помнить, что что-то забыл, но не способен восстановить само событие.

— А со мной почему сработало?

— Не знаю.

Ответ был неожиданно честным.

— Ты не знаешь?

— Именно поэтому я вчера испугался не меньше твоей матери.

Глеб некоторое время молчал.

— Артефакт не завершён. Он не должен был активироваться от простого прикосновения. И уж точно не должен был вызывать такую реакцию.

Я не стал говорить, что он восстановил воспоминания, которые принадлежали вообще другой жизни.

Пока рано.

— Какие ещё бывают? — спросил я, переводя разговор.

— Транспортные. Поисковые. Ритуальные. Связующие. Лечебные. Хотя последние обязательно делают вместе с целителями. Есть артефакты одноразовые, постоянные, условно активируемые, привязанные к хозяину или месту.

— А оружие?

— Конечно.

— Боевые артефакты?

— Да.

— Ты делаешь такие?

Отец посмотрел на меня.

— Иногда.

Слишком короткий ответ.

Ещё один вопрос к истории семьи.

Он продолжил:

— И не думай, что проклятые предметы — отдельный класс. Почти любой артефакт можно сделать вредоносным. Бытовой, лечебный, информационный.

— Даже расчёску?

— Особенно расчёску.

— Что может сделать проклятая расчёска?

— Например, понемногу вытягивать воспоминания владельца каждый раз, когда тот ей пользуется.

Я нахмурился.

— Такое правда существует?

— Не знаю. Но теперь ты дважды подумаешь, прежде чем пользоваться чужой расчёской.

Я посмотрел на бокал с виски.

— А напитки тоже проверять?

Глеб проследил за моим взглядом.

— Да.

— Этот проверен?

Он замер.

Я ожидал возмущения, но отец вдруг рассмеялся.

— Вот теперь я спокоен. Урок действительно работает.

Следующий час прошёл значительно быстрее.

Отец показывал мне безопасные учебные предметы, а я через очки пытался описывать увиденное.

Нагревающая пластина давала ровные волны.

Маленький защитный амулет выглядел как несколько перекрывающих друг друга оболочек.

Накопитель медленно пульсировал.

Старый повреждённый артефакт постоянно терял одну из линий, словно она распадалась и собиралась заново.

— Видишь разрыв?

Я прищурился.

— Слева?

— Верно.

— Что будет, если его включить?

— Может ничего. Может перегореть контур. Может повредить накопитель.

— Может взорваться?

— Теоретически.

— И мы не проверим?

— Ты быстро схватываешь.

Постепенно глаза начали уставать.

Сначала просто хотелось чаще моргать. Потом линии начали сливаться друг с другом.

Глеб заметил это раньше меня.

— Снимай.

— Я ещё могу.

— Поэтому и снимай.

Я послушался.

Мир мгновенно стал обычным.

Эффект оказался странным.

После десятков движущихся линий, волн и пульсаций мастерская внезапно показалась почти мёртвой.

Я потёр переносицу.

— Странно.

— Привыкнешь. Слишком долго в очках находиться нельзя.

— Почему?

— Мозг получает слишком много непривычной информации. В твоём возрасте часа более чем достаточно.

Отец забрал очки.

— Сегодня закончим.

— Уже?

— Уже.

— Но я ничего не сделал.

— Ты научился не брать чужие предметы, узнал о заколдованной еде, увидел магический фон и познакомился с несколькими классами артефактов.

— Но ничего не сделал руками.

Глеб усмехнулся.

— Артефактор, который сначала думает, а потом делает руками, обычно живёт дольше.

Мы поднялись.

Я ещё раз оглядел мастерскую.

Теперь она уже никогда не могла казаться мне обычной.

За неподвижными предметами скрывались структуры, линии и потоки, которых я пока не чувствовал.

Магия была не просто чудом.

У неё существовала внутренняя логика.

Законы.

Ритм.

Ошибки.

Способы маскировки.

В прошлой жизни мне нравилось понимать, как работают вещи. Почему ток идёт по проводу, двигатель вращает вал, а программа выполняет команды.

Теперь передо мной находилась совершенно новая система устройства мира.

И если у магии были правила, значит, их можно было изучить.

Мы уже подошли к двери, когда я вспомнил вопрос.

— Пап.

— Да?

— Если человек видит магию без очков, он сразу понимает, что означает каждая линия?

— Нет.

Отец открыл дверь.

— Видеть буквы и уметь читать — разные вещи.

Я кивнул.

— А можно узнать, есть ли у меня такой дар?

Глеб посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Обычно это становится заметно в детстве.

— Мне шесть.

— Именно.

— И?

— Ты никогда не говорил, что видишь свет вокруг артефактов или странные линии.

Я почувствовал лёгкое разочарование.

Наверное, оно отразилось на лице.

— Не расстраивайся, — сказал отец. — Природный талант удобен, но не заменяет мастерства. Большинство сильных артефакторов видят не лучше остальных.

— А ты?

— Я хороший артефактор.

— Это не ответ.

— Тогда урок точно пора заканчивать. Ты становишься слишком наблюдательным.

Мы вышли в коридор.

Глеб запер мастерскую.

Руны на медной пластине вспыхнули и погасли.

Я посмотрел на закрытую дверь.

Вчера за ней находилась просто комната отца, куда мне запрещали заходить.

Сегодня она стала первым настоящим окном в ту часть магического мира, о которой книги почти ничего не рассказывали.

И чем больше отец объяснял, тем яснее становилось, насколько мало я знаю.

Мы уже направились к лестнице, когда в конце коридора появилась мама.

Алиса быстро подошла к нам.

Первым делом посмотрела на меня.

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Голова?

— Не болит.

— Точно?

— Точно.

Затем она перевела взгляд на Глеба.

— Ничего не трогал?

— Только очки, — сказал я.

— Разрешённые очки, — сразу уточнил отец.

Мама кивнула.

Потом вдруг чуть прищурилась.

— Глеб.

Он остановился.

— Да, дорогая?

— Почему от тебя пахнет виски?

Наступила тишина.

Я посмотрел на отца.

Он посмотрел на меня.

Наш дипломатический договор продержался примерно два часа.

— Илья? — спросила мама.

Я вздохнул.

— Ты спросила прямо.

Глеб закрыл глаза.

— Предатель.

— Это было условие договора.

Алиса медленно повернула голову к мужу.

— Какого ещё договора?

Отец открыл глаза.

— Я могу всё объяснить.

— Очень надеюсь.

Она пошла вниз.

— После обеда.

Глеб смотрел ей вслед.

Потом повернулся ко мне.

— Сын.

— Да?

— Второй урок дипломатии.

— Какой?

— Никогда не заключай договор с человеком, который заранее предупреждает, что сдаст тебя при первом прямом вопросе.

— Ты согласился.

Он тяжело вздохнул.

— Именно поэтому это урок для меня.

Мы пошли следом за мамой.

Я улыбался, но мысли всё равно возвращались к мастерской.

К очкам.

К тёмному медальону.

К людям, способным видеть магию без всяких приспособлений.

К незавершённому артефакту памяти, который каким-то образом вытащил на поверхность мою прошлую жизнь.

И к совершенно новому пониманию магического мира.

В книгах артефакты чаще всего просто существовали. Волшебная палочка работала. Метла летала. Мантия делала человека невидимым. Никто особенно не объяснял, кто всё это создаёт, почему одни вещи безопасны, другие прокляты и какие законы лежат под готовым результатом.

А здесь существовали мастера, школы, методы, приборы и целые системы безопасности.

За каждым чудом скрывалась работа.

И мне хотелось научиться видеть её.

Хотя после сегодняшнего урока я понял ещё кое-что.

Волшебный мир был не только намного интереснее того, что я помнил по книгам.

Он был намного опаснее.

Глава пятая. Не всё так просто

Глава пятая. Не всё так просто

После обеда я почти сразу поднялся к себе. За столом отец вёл себя подозрительно тихо и старательно не встречался с мамой взглядом. Судя по тому, как Алиса время от времени смотрела в его сторону, история с утренним бокалом виски всё-таки получила продолжение, только уже без моего участия. Чем именно закончился их разговор, я не знал, однако Глеб выглядел человеком, который внезапно осознал: две недели на диване — это ещё не самый страшный вариант развития событий, а потому лучше не провоцировать судьбу.

Мама, впрочем, гораздо больше внимания уделяла мне. За обедом она несколько раз спросила, не болит ли голова, не появилась ли слабость и не чувствую ли я ничего необычного после утреннего занятия. Только после третьего заверения, что со мной всё действительно в порядке, Алиса наконец позволила мне уйти, напомнив, что сегодня никаких занятий больше не будет.

Спорить я не стал. После нескольких часов в мастерской мне и самому хотелось немного побыть одному и спокойно разложить по полочкам всё, что рассказал отец.

Закрыв дверь своей комнаты, я подошёл к письменному столу и опустился в кресло. Передо мной лежала тетрадь с заметками, однако открывать её сразу я не спешил. Стоило прикрыть глаза, как перед внутренним взором снова появилась отцовская мастерская — только теперь не такой, какой я видел её прежде, а наполненной тем вторым, скрытым слоем, который показывали зачарованные очки.

Я помнил медленные, почти идеальные волны вокруг нагревательного элемента, ровные оболочки защитного кольца и размеренную пульсацию накопителя. Повреждённый амулет выглядел совсем иначе: одна из его линий постоянно рассыпалась, а затем пыталась сложиться вновь. Но сильнее всего в памяти застрял проклятый медальон.

Без очков он казался совершенно безобидным. Старое украшение из тёмного металла, которое вполне могло годами лежать в шкатулке какой-нибудь бабушки. Я бы не удивился, увидев такое на прилавке антикварной лавки, и уж точно не подумал бы, что человек, надевший его на шею, сначала начнёт хуже спать, затем станет раздражительным и подозрительным, а спустя какое-то время перестанет понимать, какие мысли принадлежат ему самому, а какие появились из-за воздействия артефакта.

Самое страшное заключалось даже не в результате, а в постепенности. Медальон не превращал человека в безумца за одну секунду. Он делал это медленно, понемногу, оставляя жертве достаточно времени, чтобы привыкнуть к изменениям и не заметить момент, когда что-то пошло не так.

Я откинулся на спинку кресла и невольно поморщился.

— Весёлый мир.

Когда-то магия казалась мне гораздо понятнее. В книгах опасность обычно имела вполне конкретное лицо. Волан-де-Морт хотел убивать людей. Василиск был огромной змеёй, одного взгляда которой следовало избегать. Дементоры выглядели так, что желание подойти и познакомиться поближе возникало разве что у человека с очень своеобразным отношением к жизни. Если кто-нибудь направлял на тебя волшебную палочку и начинал произносить проклятие, достаточно было хотя бы понимать, что сейчас произойдёт что-то плохое.

Сегодня отец показал мне другую сторону магического мира — куда менее заметную и оттого, пожалуй, более неприятную.

Опасность могла лежать на столе в виде красивого кольца. Её могли положить в коробку и назвать подарком. Заколдованная еда внешне ничем не отличалась от обычной, а в напитке вполне могло оказаться не только зелье, но и воздействие на восприятие, память или волю. Даже книга, которую человек добровольно открывал и начинал читать, могла оказаться способом добраться до его разума.

И поверх всего этого существовала возможность маскировки.

Отец объяснил принцип очень просто: одну магическую структуру можно спрятать под другой, более спокойной и привычной. Получалось, что даже умение чувствовать магию само по себе не обеспечивало безопасности. Зачарованные очки могли помочь, опытный мастер — заметить несоответствие, но абсолютной гарантии всё равно не существовало.

Всегда существует кто-то умнее. Или способ, которого ты ещё не знаешь.

Эта фраза Глеба особенно хорошо засела в памяти. Неприятная мысль, но очень полезная.

Я поднял руку и посмотрел на собственную ладонь. Без очков вокруг пальцев не было никакого свечения, дымки или тонких линий. Самая обычная детская рука. И всё же теперь я знал, что магия там есть. Не абстрактная сказочная сила, благодаря которой достаточно взмахнуть палочкой и получить желаемое, а нечто имеющее внутреннюю структуру: ритм, направление, плотность, связи между отдельными частями.

Отец говорил, что со временем большинство волшебников начинает хотя бы немного чувствовать подобные вещи. Не обязательно видеть их так, как показывали очки, но замечать присутствие сильной магии, нестабильность или чужое воздействие.

Мысль о том, что однажды я тоже смогу это ощущать, была приятной.

А потом я вспомнил разговор о еде, и настроение снова стало серьёзнее.

Глеб говорил о заколдованных продуктах почти буднично, словно рассказывал о правилах поведения на дороге. Нельзя брать еду неизвестного происхождения. Нельзя считать предмет безопасным только потому, что он выглядит обычно. Среди незнакомых магов желательно понимать, что ты пьёшь и кто это приготовил.

Если задуматься, всё это было не сложной профессиональной подготовкой артефактора, а базовой безопасностью.

И именно тогда в голову пришла мысль о Гарри Поттере.

Не о книжном герое.

О настоящем пятилетнем мальчике, который прямо сейчас где-то жил вместе с Дурслями и даже не подозревал о существовании волшебного мира.

Я нахмурился и медленно постучал пальцами по столу.

Раньше начало книги казалось совершенно естественным. Мальчик растёт среди маглов, однажды получает письмо, узнаёт, что он волшебник, а затем вместе с читателем знакомится с неизвестным миром. Для истории это работало прекрасно.

Но теперь я находился внутри этого мира.

И некоторые вещи начинали выглядеть совсем иначе.

Сегодня утром мама спокойно объяснила, что дети из магических семей начинают учиться задолго до Хогвартса. Не все получают репетиторов, разумеется. Кто-то занимается с родителями, кто-то ходит в небольшие подготовительные школы, кто-то учится по семейным программам. Богатые семьи могли позволить себе больше преподавателей и материалов, бедные — меньше, но совсем без обучения дети всё равно не оставались.

По крайней мере так выходило из слов родителей.

И это было логично.

Совершенно не обязательно с шести лет заставлять ребёнка варить сложные зелья или изучать древние руны, однако какие-то базовые правила ему всё равно должны были объяснить. Не брать неизвестные артефакты. Не пробовать непроверенные зелья. Не принимать странные подарки. Не использовать магическую вещь, если понятия не имеешь, что она делает. Учиться распознавать хотя бы очевидные опасности.

В прошлой жизни это было бы всё равно что объяснять ребёнку правила дорожного движения или запрещать уходить куда-то с незнакомым взрослым.

Ничего выдающегося.

Просто необходимая осторожность.

А Гарри?

До одиннадцати лет он не знал практически ничего.

Не знал о волшебниках, о собственных родителях и даже о природе странностей, происходивших вокруг него. Он не представлял, что такое артефакт, не слышал о зельях и совершенно не понимал, насколько разнообразными могут быть способы магического воздействия.

Потом появляется Хагрид, сообщает ему часть правды, и буквально через несколько недель мальчик оказывается среди людей, выросших в мире, где кольцо может оказаться проклятым, конфета — заколдованной, а симпатичный предмет — иметь совершенно другое назначение, чем кажется.

Что-то в этой картине не сходилось.

Особенно если вспомнить, что Гарри не был обычным маглорожденным ребёнком, случайно обнаружившим способность к магии. Он происходил из старой магической семьи, а его имя знал едва ли не каждый волшебник в Британии. Мальчик-Который-Выжил. Ребёнок, после которого закончилась война и исчез Волан-де-Морт.

И такого ребёнка никто не научил даже самым простым правилам безопасности?

Я нахмурился сильнее.

Конечно, можно было объяснить отсутствие полноценного обучения желанием Дамблдора оградить Гарри от славы. Эту мысль я помнил ещё по книгам, и определённый смысл в ней действительно был. Если с раннего детства каждому мальчику рассказывать, что он величайший герой поколения, можно вырастить человека с весьма своеобразным представлением о собственной значимости.

Но одно дело — не рассказывать ребёнку, что весь магический мир знает его имя.

И совсем другое — намеренно держать его в полном неведении относительно самой магии.

Отец сегодня не учил меня создавать артефакты. Он почти два часа объяснял, каким образом не покалечиться при встрече с чужой магией, и считал эти знания настолько основными, что начал именно с них.

Почему Гарри не получил даже такого минимума?

Чем дольше я думал, тем неприятнее становился следующий вопрос.

Насколько сложно было бы причинить Гарри вред до Хогвартса?

Мальчик не знал волшебников и не умел распознавать магию. Он понятия не имел, что некоторые предметы способны воздействовать на разум. Не знал, что еда или напиток могут быть заколдованы. Более того, если незнакомый человек назвался бы другом его родителей и протянул ему какую-нибудь вещь, Гарри даже не понимал бы, что существует причина насторожиться.

Со стороны это выглядело почти как намеренно созданная уязвимость.

Я сразу заставил себя остановиться.

Слишком просто.

В книгах точно упоминалась защита, связанная с жертвой Лили и домом Петуньи. Пока Гарри называл это место домом, кровная магия каким-то образом продолжала действовать. Подробностей я уже не помнил, но сама защита была важной частью всей истории.

Значит, прежде чем обвинять кого-либо, следовало понять, что именно она делала.

Защищала от Волан-де-Морта?

От Пожирателей смерти?

От прямого нападения?

От любого враждебного волшебника?

Мог ли обычный маг прийти к дому Дурслей? Мог ли отправить туда зачарованный предмет? Посылку? Еду? Сработала бы защита, если Гарри сам добровольно принял опасный артефакт?

Я не знал.

И именно это было главным.

Я слишком мало понимал настоящую магию, чтобы уверенно судить о действиях людей, которые жили в ней десятки лет.

Возможно, защита дома была настолько мощной, что Гарри действительно находился в полной безопасности до поступления в школу, и тогда всё моё рассуждение разваливалось.

Но если нет…

Тогда становилось намного интереснее.

Я вспомнил Дамблдора таким, каким воспринимал его в прошлой жизни. При первом чтении он казался почти идеальным образом мудрого доброго волшебника: спокойный директор, знающий ответы на большинство вопросов и появляющийся тогда, когда без него уже никак.

С возрастом отношение становилось сложнее.

Дамблдор скрывал информацию. Манипулировал людьми, пусть и ради целей, которые считал правильными. Иногда позволял другим идти по опасному пути, не объясняя им всего. В последних книгах становилось особенно заметно, насколько далеко он был готов планировать события и насколько спокойно относился к необходимости использовать людей в большом противостоянии.

Но хотел ли он смерти Гарри с самого начала?

Такой вывод был слишком серьёзным.

И слишком удобным.

Я поморщился.

Нет. Превращать Дамблдора в главного злодея только потому, что после одного урока артефакторики у меня появилось несколько неприятных вопросов, было бы глупо.

Однако образ совершенно безобидного доброго дедушки тоже начинал трещать.

Если дети магов действительно получают подготовку с раннего возраста, Дамблдор должен был прекрасно понимать, чего лишает Гарри. Это не могло быть случайностью. Директор Хогвартса прожил больше ста лет и считался одним из сильнейших волшебников своего поколения. Он точно знал о зельях, проклятиях, воздействии на память и опасных артефактах куда больше моего отца.

Значит, либо существовала веская причина, которой я пока не понимал, либо безопасность и самостоятельность Гарри действительно занимали в его планах не первое место.

Вот это уже стоило проверить.

Я вспомнил отдельные события книг: философский камень, который хранился в школе за полосой испытаний, в итоге пройденной одиннадцатилетними детьми; тролля; Запретный лес; василиска; дементоров; Турнир Трёх Волшебников.

Можно было легко сложить всё это в красивую теорию о том, что Дамблдор сознательно подвергал Гарри опасности с первого курса.

Только это было бы нечестно.

Не Дамблдор выпустил василиска. Не он послал дементоров. Не он бросил имя Гарри в Кубок огня. Знать итог событий и задним числом назначать одного человека ответственным за всё происходящее — очень удобный, но совершенно бесполезный способ анализа.

Мне требовались факты.

А лучший источник фактов находился этажом ниже.

Я открыл тетрадь и нашёл страницу с ночными заметками.

Под фразой «Книги — не весь мир» появилась новая запись:

Не доверять знанию канона без проверки.

Немного подумав, я добавил:

Узнать мнение родителей о Дамблдоре.

Причём разговаривать нужно было осторожно. Если я вдруг за ужином посмотрю на родителей и спрошу: «А вы тоже считаете Дамблдора манипулятором, который специально готовил Гарри к смерти?», вопросов ко мне появится больше, чем ответов.

Нет. Лучше узнать его обычную репутацию.

Считают ли взрослые маги Дамблдора хорошим директором? Доверяют ли ему? Как относятся к его участию в войне? Насколько велико его политическое влияние? Что о нём думают люди, которые никогда не учились под его руководством?

Особенно интересно было мнение отца.

Глеб учился не в Британии и потому, вероятно, воспринимал Дамблдора иначе, чем его бывшие ученики.

Я уже собирался закрыть тетрадь, когда появилась ещё одна мысль.

А где вообще училась мама?

Кажется, я автоматически решил, что в Хогвартсе, просто потому, что она британка. Однако отец, рассказывая про нашу странную учебную комнату, лишь упомянул, что Алиса видела нечто похожее во время учёбы. Названия школы он не говорил.

Я нахмурился.

Опять.

Опять я взял кусок известной информации и самостоятельно заполнил пробел наиболее знакомым вариантом.

Узнать, где училась мама, — написал я.

После небольшой паузы ниже появилась ещё одна строка:

Кто вообще мои родители?

Я посмотрел на неё и тихо усмехнулся. Вопрос выглядел глупо. Я прекрасно знал, кто они: мама и папа.

И одновременно не знал почти ничего.

Глеб был русским магом, учившимся в какой-то русской магической школе. Он профессионально занимался артефакторикой, имел собственную оборудованную мастерскую и, судя по всему, иногда получал для исследования вещи, связанные с расследованиями. Проклятый медальон ведь оказался у него не случайно.

Кто передал его отцу?

Авроры?

Министерство?

Частный заказчик?

Насколько известным мастером нужно быть, чтобы тебе доверяли подобные предметы?

Алиса была британской ведьмой. По её линии существовал предок-друид, о котором она явно не хотела много рассказывать. Она получила хорошее образование, знала о магии достаточно, чтобы организовать моё обучение, и именно из её школьных воспоминаний, если верить отцу, появилась идея комнаты, меняющейся под нужды преподавателей.

Вот, собственно, и всё.

Для шестилетнего ребёнка достаточно.

Для человека с воспоминаниями взрослого — подозрительно мало.

Я закрыл тетрадь, однако мысли не успокоились и постепенно вернулись к утреннему разговору о людях, способных видеть магию без очков.

Отец называл их по-разному: видящими, тонкочувствующими, магически зрячими. Единого термина, похоже, не существовало. Некоторые замечали магические структуры с самого детства, другие лучше чувствовали зелья, целительские воздействия или особенности ритуалов.

И совершенно неожиданно в памяти всплыла Полумна Лавгуд.

Я даже не сразу понял почему.

Вспомнились светлые волосы, немного рассеянный взгляд, странные украшения и привычка говорить о вещах, которые остальные считали выдумкой.

Нарглы. Мозгошмыги. Какие-то существа, название которых я уже не мог вспомнить.

Конечно, большая часть утверждений семьи Лавгуд в книгах выглядела весьма сомнительно. Но Полумна всегда производила странное впечатление человека, который смотрит немного мимо собеседника, словно одновременно замечает рядом ещё что-то.

Что, если это было не просто особенностью характера?

Отец ведь прямо сказал, что тонкое магическое восприятие бывает разным. Кто-то видит структуру артефактов, кто-то чувствует ошибки в зельях, кто-то способен работать с целительской магией на уровне, недоступном обычному человеку.

Почему бы не существовать людям, которые замечают существ или магические явления, скрытые от большинства?

Это ничего не доказывало. Возможно, Полумна действительно просто была необычной девочкой, воспитанной ещё более необычным отцом. Но мысль показалась достаточно интересной, чтобы её записать.

Я открыл новую страницу.

Видящие. Полумна Лавгуд? Проверить когда-нибудь.

Рядом поставил большой вопросительный знак.

И именно тогда краем глаза заметил движение возле полки.

Что-то тонкое, почти прозрачное скользнуло между двумя флаконами и исчезло прежде, чем я успел повернуть голову.

Я замер.

На полке стояли приготовленные на занятиях зелья, среди них вчерашний рябиновый отвар. Всё выглядело совершенно нормально.

Мне показалось, будто между флаконами на одно короткое мгновение протянулась серебристая линия.

Такая же, какие утром показывали очки.

Я встал и подошёл ближе.

Ничего.

Посмотрел с одной стороны, затем с другой. Даже немного присел, пытаясь поймать прежний угол зрения.

Обычная полка.

Обычные баночки.

Никакой магии.

Я потёр глаза и тихо выдохнул.

Несколько часов назад больше часа смотрел на мир через зачарованные линзы. Отец предупреждал, что мозг устанет от непривычного количества информации. Наверное, остаточный образ. Что-то вроде пятна перед глазами после яркого света.

К тому же совпадение было слишком удобным. Стоило начать размышлять о видящих, и я тут же вообразил магическую линию.

— Ещё начни придумывать себе великий дар, — пробормотал я.

Вернувшись к столу, постарался выбросить происшествие из головы, хотя ещё дважды невольно поглядывал в сторону полки.

Ничего больше не появилось.

Значит, показалось.

Наверное.

Чтобы отвлечься, я начал перелистывать тетрадь с самого начала. До появления воспоминаний прошлой жизни она была главным образом сборником детских идей. Самозавязывающиеся шнурки, кружка, самостоятельно поддерживающая температуру напитка, сортирующая коробка, небольшой кораблик, способный плавать по воздуху. На нескольких страницах находились рисунки, смысл которых я теперь вообще не понимал.

Однако одна идея всё ещё выглядела интересно.

Парящие щиты.

Под названием были нарисованы три огромные металлические пластины, окружавшие человечка почти со всех сторон.

Я некоторое время изучал собственное творчество, а потом невольно улыбнулся.

Замысел был хороший: защита, которая не занимает руки и способна сама перемещаться в сторону атаки.

Реализация — ужасная.

Три металлические двери размером почти с владельца.

С такими не то что сражаться — в обычный дверной проём не войдёшь. Да и количество энергии, необходимое для постоянного удержания в воздухе нескольких массивных кусков металла, наверняка окажется совершенно непрактичным.

Я взял перо и перечеркнул крайний рисунок.

Вместо огромных плит в памяти почти сразу возник Кратос из одной из любимых игр прошлой жизни и его складной щит. Компактный, закреплённый на предплечье, раскрывающийся только тогда, когда требуется защита.

Вот этот принцип мне нравился гораздо больше.

Не копировать предмет буквально, а использовать идею.

Щит не должен постоянно мешаться. В обычном состоянии он находится на наруче или каким-то образом складывается в компактную форму, а при необходимости разворачивается.

Я начал новый рисунок.

Сначала наруч. Не слишком толстый, иначе он станет мешать движению кисти. Затем место крепления самого щита.

Можно ли заставить металлическую конструкцию физически складываться до нужного размера? Вероятно. Можно ли вместо этого использовать пространственные чары и хранить щит в объёме, который внешне меньше самого предмета?

Наверное.

Только я понятия не имел, насколько это сложно.

Поэтому первая запись получилась осторожной:

Компактное хранение щита в наруче. Способ неизвестен.

Сам щит тоже не должен быть огромным. Достаточно такого размера, чтобы при правильном положении закрыть голову и большую часть корпуса. Если он способен двигаться достаточно быстро, нет смысла таскать вокруг себя металлическую стену.

Я нарисовал круглый вариант.

Потом вытянутый.

Снова круглый.

Круг нравился больше: никаких углов, удобнее вращать, проще менять направление.

Я уже хотел записать возможность изменять размер, но почти сразу зачеркнул эту мысль. В моей голове будущий артефакт разрастался слишком быстро.

После сегодняшнего урока становилось понятно, что даже простой на словах парящий щит на самом деле состоял из множества отдельных задач. Нужно сделать сам защитный элемент достаточно прочным. Научить его держаться в воздухе. Создать систему управления. Привязать к владельцу. Продумать возврат. Возможно, когда-нибудь — добавить самостоятельное распознавание угроз.

И желательно добиться, чтобы при сбое он не проломил владельцу голову.

Я невольно хмыкнул.

— Кажется, я слегка переоценил свои возможности.

Но идея всё равно нравилась.

Я нарисовал щит отдельно от руки и показал стрелками несколько возможных положений вокруг тела. Главное преимущество было именно в этом: он не обязан всё время оставаться на предплечье. При необходимости отделяется, занимает нужную позицию, блокирует атаку и затем возвращается.

Управлять им хотелось мысленно.

Стоило написать первые слова о ментальной связи, как я остановился.

Сегодня отец почти два часа рассказывал об артефактах, способных воздействовать на разум, о внушении и скрытых структурах.

А я собираюсь добровольно надеть на руку устройство с прямым доступом к собственной голове.

Прекрасный план.

Слова «прямая ментальная связь» были немедленно перечёркнуты.

Если такое управление вообще возможно, оно должно быть односторонним. Артефакт получает от меня команду, но не способен ничего передать обратно. В прошлой жизни я понимал принцип примерно как канал ввода без обратного доступа.

Только существовало ли подобное разделение в магии?

Не знаю.

Значит, спросить отца.

Я записал:

Управление мысленными командами без обратного воздействия на разум владельца. Узнать, возможно ли создать одностороннюю связь.

Дальше появился вопрос скорости управления.

Если каждый раз мысленно произносить: «Щит, переместись влево и закрой меня», любое быстрое заклинание успеет прилететь раньше, чем артефакт закончит слушать мою внутреннюю речь.

Значит, нужны не предложения.

Короткие намерения.

Образы.

Или несколько заранее определённых позиций.

Передо мной. Слева. Справа. За спиной. Сверху.

Одна мысль — одно движение.

Так уже выглядело разумнее.

Автоматическая защита была заманчивее всего. Представить щит, который самостоятельно замечает летящую атаку и перекрывает её без участия хозяина, оказалось очень легко.

А вот понять, как он должен отличать нападение от всего остального, — намного сложнее.

Летит заклинание — понятно.

А нож?

Камень?

Мяч?

Кулак?

Падающая книга?

Если я решу поиграть и брошу что-нибудь сам, щит тоже должен бросаться на перехват?

Для автоматической системы нужен был какой-то способ определять намерение или реальную степень опасности. А это снова означало работу с очень сложным восприятием.

Я написал:

Первый вариант — только ручное управление. Автозащита потом.

Отец, скорее всего, одобрил бы такой подход.

Сначала простое.

Потом сложное.

Следующим вопросом был материал. Обычная сталь? Какой-нибудь магический сплав? Возможно, существовали специальные металлы, лучше принимающие чары.

На мгновение всплыло гоблинское серебро, и я едва не рассмеялся.

Разумеется. Самый подходящий материал для первого проекта шестилетнего ребёнка — легендарный металл, из которого изготовлен меч Гриффиндора.

Очень доступно.

Я записал:

Узнать у отца про магические сплавы. Не обязательно дорогие. Щит должен оставаться достаточно лёгким даже без магии.

Последнее было особенно важно. Если в случае сбоя двадцатикилограммовый диск просто рухнет мне на голову, получится крайне своеобразный защитный артефакт.

Поэтому рядом появилась ещё одна заметка:

При отказе системы щит не должен падать на владельца.

Вот теперь рисунок постепенно начинал напоминать не просто детскую фантазию, а очень сырое техническое задание.

Я продолжил размышлять о возврате.

Щит должен не просто лететь в вытянутую руку, которую ещё придётся подставлять в правильный момент. Лучше привязать его к самому наручу, чтобы после команды он автоматически возвращался в точку крепления.

Я нарисовал длинную стрелку обратно к предплечью.

И тут память услужливо подкинула другой образ из той же игры.

Топор Кратоса.

Оружие можно было бросить, а затем просто вернуть в руку. Оно меняло направление и летело обратно к хозяину, словно между ними существовала невидимая связь.

Я задержал перо над страницей.

Вообще-то такой принцип можно было использовать не только со щитом.

Нож.

Топор.

Какое-нибудь метательное оружие.

Даже меч, если совсем разойтись.

Выглядело эффектно, и какое-то время я всерьёз представлял себе небольшой зачарованный топор, который после броска разворачивается в воздухе и возвращается мне в ладонь.

Потом здравый смысл всё-таки решил вмешаться.

А зачем мне вообще топор?

Кратос большую часть времени сражался в ближнем бою, и для него возвращающееся оружие было великолепным решением. Я же совершенно не планировал добровольно сокращать расстояние до человека с волшебной палочкой только ради возможности ударить его железкой.

Если магические поединки хотя бы приблизительно походили на книжные, основная угроза приходила с дистанции: заклинания, проклятия, трансфигурация окружающих предметов, разные виды магических атак.

Влезать в ближний бой при наличии альтернативы казалось весьма сомнительной идеей.

Конечно, полностью исключать его нельзя. Палочку могут выбить, противник способен подойти слишком близко, да и в этом мире наверняка существовали существа, с которыми дистанцию выбрать не получится. Возможно, когда-нибудь навыки ближнего боя мне и пригодятся.

Но не сейчас.

И уж точно не настолько, чтобы первым серьёзным проектом становился возвращающийся боевой топор.

Мне шесть лет.

Я ещё нормальных заклинаний не знаю.

Если отец увидит подобные записи, вместо учебников по артефакторике он, скорее всего, вручит мне арифметику и будет лично следить, чтобы до совершеннолетия я изучал исключительно сложение.

Я написал сбоку:

Возврат оружия возможен. Пока не нужен. Ближний бой — запасной вариант. Основная защита должна работать на расстоянии.

Подумал ещё немного и всё-таки мелко добавил:

Возвращающийся топор — когда-нибудь.

Последние два слова даже обвёл кружком.

Мечтать никто не запрещал.

Для щита же сам принцип возврата оставался полезным независимо от оружия. Если научиться привязывать летающий предмет к определённой точке, эту же технологию можно будет применять к инструментам и другим артефактам.

Не обязательно боевым.

Появилась следующая запись:

Привязка к наручу. Команда возврата.

И почти сразу новая проблема.

Если щит летает отдельно от меня, противник теоретически может его перехватить или попытаться подчинить себе.

Значит, нужна персональная привязка.

Отец упоминал конструкции, связанные с именем или кровью, но использовать кровь в первом же проекте мне почему-то совершенно не хотелось. После рассказа о старых опасных артефактах слова «привязка по крови» звучали как начало очень плохой истории.

Наверняка существуют менее неприятные варианты.

Магическая подпись?

Особый ключ?

Я записал:

Команды принимает только от владельца. Узнать виды безопасной персональной привязки. Желательно без крови.

После этого я ещё минут двадцать рисовал разные формы щита, места крепления и траектории движения. Постепенно вопросов становилось больше, чем ответов.

Как артефакт будет питаться?

Собственный накопитель или магия владельца?

Если использовать мою энергию, сколько движений я выдержу, прежде чем рухну от истощения? Если поставить накопитель, как часто его придётся заряжать? Что произойдёт, если энергия закончится, когда щит находится в воздухе?

Можно ли защитить управляющий контур от постороннего вмешательства?

Что случится при повреждении?

Можно ли сделать так, чтобы неисправность всегда приводила к безопасному отключению, а не к случайному изменению поведения?

А ещё оставалась основная функция.

Физический металл вообще способен надёжно блокировать заклинания?

Некоторые — точно.

В памяти всплыл поединок Дамблдора и Волан-де-Морта в Министерстве. Дамблдор использовал статуи как физические препятствия, заставляя их принимать заклинания на себя. Следовательно, по крайней мере часть магических атак можно было остановить обычным материальным объектом.

А непростительные?

А режущие?

А взрывные?

Что произойдёт, если металлический щит примет на себя проклятие, разрушающее предметы?

Я записал:

Проверить взаимодействие физических препятствий с разными типами заклинаний.

Слово «проверить» начинало появляться слишком часто.

Однако это даже радовало.

Ещё вчера я просто нарисовал три летающие пластины и был уверен, что придумал отличный артефакт.

После одного урока отца стало понятно: придумать идею — самая простая часть.

Настоящая работа начиналась дальше.

Мне вдруг вспомнилась инженерия прошлой жизни. Плохо написанная программа могла зависнуть. Плохо собранный двигатель — сломаться. Неправильно рассчитанная электрическая цепь — перегреться и устроить пожар.

У магических артефактов ошибки выглядели ещё веселее.

Плохо созданный защитный артефакт теоретически мог решить, что лучший способ спасти хозяина — атаковать всех окружающих.

Или самого хозяина.

Я посмотрел на свои записи и понял, что первый проект должен быть значительно проще.

Не щит.

Пока нет.

Сначала просто металлический диск, который умеет выполнять несколько команд: двигаться вперёд, назад, влево, вправо и возвращаться в исходную точку.

Без автоматической защиты.

Без ментального интерфейса.

Без сложных боевых функций.

Самая простая система движения.

Если когда-нибудь научусь делать её надёжно, тогда можно добавить привязку, защитные свойства, управление и всё остальное.

Я обвёл новую запись:

Первый проект — учебный прототип движения.

Вот это уже походило на нормальный план.

Оставалось понять, где брать знания.

Конечно, можно было ждать занятий с отцом. Наверняка он сам постепенно доберётся до накопителей, магических контуров, материалов и способов управления артефактами.

Только ждать несколько лет совершенно не хотелось.

Создавать что-либо самостоятельно без подготовки я теперь точно не собирался, однако читать мне никто не запрещал.

Наверняка существовали учебники для начинающих. Если волшебных детей начинают готовить до Хогвартса, должны быть и книги соответствующего уровня.

Я перевернул страницу и крупно написал:

СПРОСИТЬ У ОТЦА КНИГИ ПО АРТЕФАКТОРИКЕ.

Ниже составил список того, что хотелось найти в первую очередь: основы магических контуров, накопители, управление движением предметов, персональная привязка, защитные артефакты и свойства магических материалов.

Посмотрев на список, я подумал, что половину из этого отец мне наверняка не даст.

Особенно после вчерашнего происшествия.

Поэтому формулировать просьбу следовало осторожно.

Не: «Пап, дай мне книгу, чтобы построить автономный боевой щит с мысленным управлением».

После такого заявления Глеб наверняка выдаст мне красочный справочник о безопасных бытовых чарах и будет лично проверять каждую прочитанную страницу.

Нет.

Лучше попросить самые простые учебники для начинающих.

А дальше разбираться постепенно.

Я отложил перо.

И снова заметил движение возле полки.

На этот раз не повернул голову сразу.

Застыл, стараясь сохранить взгляд направленным вперёд и наблюдать только краем зрения.

Там действительно что-то было.

Очень слабая серебристо-зелёная линия словно тянулась от флакона с рябиновым отваром вниз, к краю полки. Она была гораздо бледнее того, что показывали отцовские очки, почти прозрачной, но на короткий миг я видел её совершенно отчётливо.

Я медленно перевёл глаза.

Линия исчезла.

Тогда я резко повернул голову.

Ничего.

Подошёл к полке, внимательно осмотрел баночку и пространство вокруг неё. Багрово-зелёный отвар спокойно стоял внутри стекла, не показывая ни малейших признаков какой-либо необычности.

Я посмотрел справа.

Слева.

Изменил угол.

Ничего.

— Показалось, — сказал я вслух.

Наверное, действительно показалось.

Утром я долго смотрел через зачарованные очки, а отец предупреждал о перегрузке восприятия. Мозг мог просто продолжать воспроизводить знакомые линии по памяти, как после взгляда на яркую лампу ещё некоторое время остаётся светлое пятно.

Тем более я только что размышлял о видящих.

Очень удобно: подумал о редком даре и тут же обнаружил его у себя.

Я тихо фыркнул.

— Не начинай.

Вернувшись за стол, постарался больше об этом не думать, хотя взгляд ещё несколько раз сам собой уходил к полке.

Ничего.

Ни одной линии.

Значит, усталость.

Наверное.

В тетрадь я это записывать не стал.

Если подобное повторится завтра или через несколько дней, тогда можно будет задуматься серьёзнее.

Пока же у меня и без внезапно обнаруженного дара хватало вопросов.

Я закрыл тетрадь и положил ладонь на обложку.

За один день внутри неё появились заметки о Дамблдоре, родителях, видящих, странностях канона и проекте летающего щита.

Совсем неплохо.

До ужина оставалось достаточно времени, и на мгновение возникло желание прямо сейчас найти отца и попросить книги. Однако после утреннего занятия Глеб и без того провёл со мной несколько часов, а мама, скорее всего, всё ещё объясняла ему тонкости правильного использования виски в дни, когда он официально находится под домашним наказанием.

Лучше дождаться вечера.

Тогда же можно будет осторожно спросить о Дамблдоре.

Не обвинять.

Не строить теории.

Просто узнать мнение.

«Пап, что ты думаешь о директоре Хогвартса?»

Совершенно нормальный вопрос ребёнка, который занимается историей магии.

Почти.

У мамы стоило спросить, где она училась и почему наша учебная комната устроена именно так. Возможно, несколько обычных вопросов дадут о семье больше информации, чем прямое требование рассказать мне родословную до десятого колена.

Я ещё раз посмотрел в сторону полки.

Там ничего не было.

Только книги и несколько баночек с приготовленными мной зельями.

Никаких серебристых линий.

Я улыбнулся собственным мыслям и поднялся из кресла.

— Не придумывай себе лишнего, Илья.

В этом мире и без того оказалось достаточно вещей, о которых я ничего не знал.

Но, отходя от стола, я всё равно бросил на рябиновый отвар ещё один взгляд.

Совсем короткий.

Просто на всякий случай.

И где-то на самом краю сознания осталась маленькая, упрямая мысль, которую я пока не мог окончательно выбросить.

А вдруг всё-таки не показалось?

Глава шестая. Семейный разговор

Глава шестая. Семейный разговор

К ужину я спустился с довольно простым планом: сначала нормально поесть, потом как можно естественнее спросить родителей о Дамблдоре, после чего каким-нибудь образом перевести разговор на мамину школу и закончить просьбой о книгах по артефакторике. На бумаге всё выглядело вполне разумно. Проблема была только в том, что шестилетние дети обычно не устраивают родителям последовательный опрос о политической репутации директора Хогвартса, семейных тайнах и профессиональном образовании, а потому следовало хотя бы сделать вид, что вопросы приходят мне в голову случайно.

Когда я вошёл в трапезную, мама уже сидела за столом. Отец появился через несколько минут и выглядел значительно лучше, чем утром: волосы были приведены в порядок, рубашка застёгнута правильно, а выражение лица больше не напоминало человека, пережившего ночь на пыточном инструменте. Впрочем, когда он садился, я заметил, как он осторожно повёл плечом и поморщился. Диван продолжал выполнять воспитательную функцию.

Ральф принёс ужин, и некоторое время мы ели почти молча. Я несколько раз собирался начать разговор, но каждый раз останавливался. Слишком резкий вопрос мог привлечь ненужное внимание, а мне совершенно не хотелось объяснять, почему шестилетний ребёнок внезапно заинтересовался человеком, с которым лично никогда не встречался.

В конце концов помогла сама мама.

— Завтра, если утром всё будет хорошо, вернём занятия, — сказала она, откладывая вилку. — Но без перегрузки. История останется, а зельеварение перенесём на послезавтра.

Я кивнул.

— А когда я пойду в Хогвартс, там тоже сначала будут какие-нибудь проверки?

Оба родителя посмотрели на меня, но вопрос, кажется, не показался им странным.

— Перед первым курсом? — уточнила мама. — Медицинских обычно нет, если нет особых причин. Палочку подберёшь заранее, купим книги, форму, всё необходимое. Почему спрашиваешь?

— Просто подумал о школе.

Вот и подходящий момент.

Я сделал вид, будто вопрос возник только сейчас.

— Мам, а ты сама училась в Хогвартсе?

Алиса улыбнулась.

— Училась.

Внутри я сразу насторожился. Значит, одна догадка всё-таки оказалась правильной.

— На каком факультете?

— На Слизерине.

Я едва не перестал жевать.

Не потому, что в этом было что-то плохое. После воспоминаний прошлой жизни делить людей на хороших и плохих по факультетам казалось особенно глупым. Просто почему-то я автоматически представлял маму скорее выпускницей Равенкло или, возможно, Гриффиндора. Спокойная, образованная, иногда слишком уверенная в себе — но Слизерин мне в голову не приходил.

— Слизерин? — переспросил я.

Она подняла бровь.

— Что-то не так со Слизерином?

— Нет. Просто не знал.

— Теперь знаешь.

Отец хмыкнул.

— И очень многое в поведении твоей матери сразу становится понятнее.

Алиса медленно повернула к нему голову.

— Например?

— Я, пожалуй, продолжу есть.

— Правильное решение.

Я улыбнулся и некоторое время действительно занимался ужином, но следующий вопрос уже вертелся на языке.

— А наша учебная комната тоже как-то связана с Хогвартсом?

На этот раз мама замерла чуть заметнее.

Отец посмотрел на неё с интересом, словно хотел увидеть, что именно она ответит.

— Почему ты так решил?

— Она меняется под разных преподавателей. Когда была история, там были книги, доска и карта. Когда пришла Элеонора Бран, появились котёл, рабочий стол, шкафы с ингредиентами и даже пол стал другим. Папа говорил, что идея появилась благодаря тебе.

Алиса пару секунд молчала, затем откинулась на спинку стула.

— Хорошо заметил.

Я ждал.

— В Хогвартсе есть одна очень необычная комната, — продолжила она. — Она способна изменяться в зависимости от потребностей человека, который её ищет. В своё время я нашла её совершенно случайно.

Я уже знал ответ, но всё равно спросил:

— Как называется?

— Комната по требованию.

Вот оно.

Комната по требованию.

Выручай-комната.

Я помнил её из книг достаточно хорошо. Седьмой этаж, коридор, гобелен… кажется, с Варнавой Вздрючченным, который пытался обучить троллей балету. Нужно несколько раз пройти перед определённым участком стены и очень ясно представить, что тебе требуется.

По крайней мере именно так всё происходило в книгах.

Я чуть не улыбнулся.

Значит, мама действительно знала о ней задолго до событий канона.

Это сразу порождало новый вопрос: насколько секретной вообще была Выручай-комната? В книгах создавалось впечатление, что большинство учеников о ней не знает, однако за столетия Хогвартса кто-то явно должен был находить её и раньше.

Мама внимательно наблюдала за моей реакцией.

— Хочешь узнать, где она находится?

Вот тут пришлось действовать осторожно.

Я почти помнил.

Можно было прямо сейчас назвать этаж и примерно описать место, после чего остаток вечера объяснять родителям, откуда шестилетний ребёнок знает тайны Хогвартса.

Нет, спасибо.

— Конечно хочу.

— Тогда не скажу.

Я моргнул.

— Почему?

— Потому что так будет интереснее.

Отец усмехнулся.

— Это опять слизеринское воспитание?

— Это нормальное воспитание любопытства.

Мама посмотрела на меня и добавила:

— Если, когда поступишь в Хогвартс, найдёшь Комнату по требованию самостоятельно, без подсказок от меня, от отца и от кого-нибудь, кого мы попросим тебе помочь, получишь подарок.

— Какой?

— Сюрприз.

— Это нечестно.

— Почему?

— Я даже не знаю, что искать.

— Теперь знаешь, что комната существует. Уже преимущество.

Я задумался.

Пять лет.

До Хогвартса мне оставалось около пяти лет, и за это время можно было забыть половину деталей прочитанных когда-то книг. Уже сейчас некоторые воспоминания всплывали кусками: одно событие помнил прекрасно, соседнее — только приблизительно.

Но Комната по требованию была достаточно яркой частью истории.

Седьмой этаж.

Гобелен.

Три прохода перед стеной.

Наверное.

Если к одиннадцати годам всё это не выветрится из головы, подарок окажется одним из самых простых заработанных мною призов.

Хотя любопытнее было другое.

— А наша комната такая же?

Мама покачала головой.

— Нет. Даже близко нет.

— Но она тоже меняется.

— Принцип похож только внешне. Наша учебная комната гораздо проще и имеет ограниченный набор заранее подготовленных состояний. История, зельеварение, несколько других дисциплин. Настоящая Комната по требованию намного сложнее.

— Ты знаешь, как она работает?

Алиса улыбнулась уголком губ.

— Хорошая попытка.

И вернулась к ужину.

Я мысленно поставил очередной вопросительный знак.

Получается, родители действительно использовали идею Выручай-комнаты при создании домашнего класса, но не копировали её. Возможно, отец занимался артефакторной частью, мама объясняла принцип, а дальше они создали более простую систему.

Вот только это снова говорило о том, что мои родители были не совсем обычной семейной парой, которая просто решила хорошо подготовить сына к школе.

Я сделал несколько глотков воды и решил перейти к главному.

— А директор Хогвартса хороший?

Вопрос прозвучал настолько по-детски, что я сам остался доволен.

Отец перестал резать мясо.

Мама подняла взгляд.

Несколько секунд никто не отвечал.

Это было интереснее любого немедленного «да» или «нет».

— Ты про Дамблдора? — спросил Глеб.

— Ага.

— Смотря что понимать под словом «хороший».

Я внутренне напрягся.

Мама чуть усмехнулась.

— Глеб.

— Что? Я стараюсь ответить ребёнку честно.

— Тогда хотя бы без своей обычной лекции на час.

— Моя обычная лекция очень содержательна.

Я перевёл взгляд на маму.

— А ты что думаешь?

Она задумалась, явно выбирая слова.

— Дамблдор очень умный человек. Очень сильный маг. И очень хорошо умеет производить впечатление человека, которому можно доверить всё.

Отец фыркнул.

— Он вообще прекрасно маскируется под смесь Мерлина и Санта-Клауса.

Я чуть не подавился водой.

Глеб продолжил уже с явным удовольствием:

— Мудрый старец, сверкающие глаза, спокойный голос, добрые советы, странные шутки и такое выражение лица, будто он лично знает устройство Вселенной, но не рассказывает исключительно ради твоего же духовного роста.

— Ты преувеличиваешь, — сказала мама.

— Совсем немного.

— И детям не обязательно знать, что такое Санта-Клаус в твоём понимании.

— Ему шесть, Алиса, он знает, кто такой Санта-Клаус.

Я знал немного больше, чем они предполагали, но вмешиваться не стал.

Мама посмотрела на меня серьёзнее.

— Дамблдор не дурак и не безумец, Илья. Это важно понимать. Он действительно сделал много полезного и во время войны выступал против Волан-де-Морта. Но я не люблю людей, которые слишком старательно создают вокруг себя образ непогрешимого мудреца.

— Настолько непогрешимого, что аж противно, — добавил отец.

Алиса вздохнула.

— Глеб.

— Что? Это краткая версия.

Я смотрел на них и старался не показать, насколько меня заинтересовал ответ.

Это было совсем не то отношение, которое я ожидал услышать.

Не ненависть.

Не обвинение во всех смертных грехах.

Но очень большое недоверие.

— А когда я буду в Хогвартсе? — спросил я.

— Будешь учиться, — ответила мама. — И пользоваться головой.

— В каком смысле?

Она положила ладони на стол.

— В прямом. Проверяй своё окружение. Не принимай неизвестные вещи только потому, что тебе их передал старшекурсник или преподаватель. Не позволяй никому без необходимости лезть тебе в голову. Если еда пришла лично тебе неизвестно от кого — сначала проверь. Если находишь что-нибудь подозрительное, не тащи это в спальню.

Отец поднял палец.

— Особенно последнее.

Я выразительно посмотрел на него.

— Да, я понял.

— После вчерашнего я обязан повторять это минимум год.

— Глеб, — сказала мама, — речь сейчас не о мастерской.

— Хорошо.

Она снова посмотрела на меня.

— Большинство школьной еды в Большом зале безопасно. За этим следят. Я не говорю, что ты должен в одиннадцать лет сидеть за столом с лабораторным набором и проверять каждую картофелину. Но личные подарки, посылки, неизвестные сладости, вещи, оставленные специально для тебя, — это уже другое.

— Потому что я из нашей семьи?

Между родителями прошёл короткий взгляд.

Очень короткий.

Но теперь я уже начал замечать такие вещи.

— В том числе, — ответила мама.

Не «потому что ты волшебник».

Не «потому что это полезно всем детям».

В том числе.

Я сохранил это в памяти.

— А почему вы ему не доверяете?

Вот теперь отец действительно перестал улыбаться.

Некоторое время он просто смотрел на меня, затем перевёл взгляд на Алису.

Она слегка пожала плечами.

— Всё равно когда-нибудь узнает.

Глеб кивнул.

— Во время последней войны нам предлагали вступить в Орден Феникса.

Я знал, что такое Орден Феникса.

Разумеется, знал.

Но сейчас изображать узнавание было нельзя.

— Это что?

— Группа людей, которую Дамблдор собрал для борьбы с Волан-де-Мортом, — объяснила мама. — Не официальное подразделение Министерства. Личная организация.

— Вы вступили?

— Нет, — одновременно ответили оба.

Я перевёл взгляд с одного на другого.

Отец продолжил:

— Само предложение было нормальным. Время было плохое, людей не хватало, Пожиратели смерти нападали на семьи, исчезали маги. Проблема началась с условий сотрудничества.

— Каких?

Глеб немного откинулся назад.

— Дамблдор хотел понимать, какими ресурсами располагают участники. Защита домов, семейные артефакты, некоторые особенности родовой магии, контакты, старые архивы. Формально всё звучало разумно: если идёт война, командир должен знать возможности своих людей.

— Но? — спросил я.

Мама усмехнулась.

— Но между «рассказать, чем ты можешь помочь» и «дать человеку доступ к семейным тайнам» существует большая разница.

Отец кивнул.

— В нашем случае речь довольно быстро дошла до библиотеки.

Вот тут мне стало особенно интересно.

— Какой библиотеки?

— Семейной.

Конечно.

У нас была семейная библиотека.

Почему бы и нет?

Ещё утром я не мог нормально посчитать комнаты собственного дома, а теперь выяснялось, что где-то существует ещё и библиотека, о которой мне никто особенно не рассказывал.

Я медленно поставил вилку на тарелку.

— У нас есть семейная библиотека?

Отец на секунду прикрыл глаза.

— Кажется, я сам себе выкопал яму.

— Есть, — спокойно подтвердила мама.

— Где?

— Не здесь.

— А где?

— Когда подрастёшь.

Я посмотрел на неё.

— Это не ответ.

— Это именно ответ. Просто он тебе не нравится.

Прекрасно.

Ещё одна семейная тайна.

— И Дамблдор хотел туда попасть?

— Хотел получить доступ к части материалов, — уточнила мама. — Не ко всему. По крайней мере так формулировалось изначально.

Отец хмыкнул.

— А потом список «нужных для войны сведений» начал расти.

— Что он искал?

— Всё, что могло помочь против Волан-де-Морта, если верить официальной причине, — ответил Глеб. — Старые защитные ритуалы, сведения о тёмных артефактах, методики разрушения некоторых проклятий, семейные исследования.

— И вы отказались?

Отец улыбнулся.

— Мы вежливо послали его в пешее эротическое путешествие.

— Глеб!

Я опустил голову к тарелке, потому что лицо предательски захотело улыбнуться.

Отец развёл руками.

— Что? Очень точное описание дипломатической процедуры.

— Нашему сыну шесть.

— Он не знает, что это значит.

О да. Совершенно не знаю.

Мама посмотрела на меня.

Я изобразил максимально невинное выражение лица.

Кажется, получилось.

— Это значит, что мы категорически отказались, — сухо пояснила она.

— Я понял.

— И не надо повторять формулировку отца.

— Хорошо.

Глеб тихо пробормотал:

— А формулировка хорошая.

Алиса просто посмотрела на него.

Он снова занялся ужином.

— То есть вы думаете, что Дамблдор специально хотел ваши секреты? — спросил я.

— Я думаю, — ответила мама, — что он действительно искал способы выиграть войну. И одновременно пользовался возможностью получить знания, к которым в мирное время его никто бы не подпустил. Одно совершенно не исключает другое.

Вот это было интересно.

Не карикатурное «Дамблдор хотел украсть всё».

Гораздо неприятнее.

Он мог искренне считать свои действия правильными.

И именно поэтому быть опасным.

— Он получил доступ к другим библиотекам? — спросил я.

Отец покачал вилкой в воздухе.

— К каким-то — да. В каком объёме, на каких условиях и что именно там увидел, я не знаю. Но через Орден он оказался гораздо ближе к архивам нескольких старых семей, чем был до войны.

— Каких?

— Прюэтты. Поттеры. Лонгботтомы. Ещё несколько.

Имя Поттеров сразу заставило меня напрячься.

— И они разрешили?

— Видимо, сочли цену приемлемой, — сказала мама. — Война заставляет людей делиться тем, чем в другое время они не поделились бы никогда. Возможно, им это действительно помогло. Я не собираюсь осуждать их решение.

— А вы решили, что вам помощь Ордена не нужна?

На лице Алисы что-то едва заметно изменилось.

Не выражение полностью.

Скорее исчезла привычная домашняя мягкость.

— Мы бы отбились от Волан-де-Морта и без них.

Она сказала это спокойно.

Без хвастовства.

Без улыбки.

И именно поэтому я почувствовал по спине лёгкий холодок.

До этого момента мама была для меня человеком, который контролировал репетиторов, следил, чтобы я ел, отправлял мужа спать на диван и мог одним взглядом закончить любой семейный спор.

Сейчас в её голосе появилась такая уверенность, что мне впервые пришло в голову: возможно, если бы в наш дом действительно пришли Пожиратели смерти, прятаться за отца пришлось бы не только ей.

Я посмотрел на Глеба.

Он совершенно спокойно кивнул.

— Наш дом не выглядит крепостью только потому, что нормальная крепость не должна выглядеть крепостью.

Я оглядел стены трапезной.

Обычная штукатурка.

Окна.

Деревянная мебель.

Ничего особенно военного.

— Здесь есть защита?

Отец усмехнулся.

— Много.

— Какая?

— Та, о которой шестилетним детям не рассказывают.

— Опять.

— И ещё долго будет «опять».

Он постучал пальцем по столу.

— Дом напичкан защитными плетениями, сигнальными контурами, артефактами и несколькими неприятными сюрпризами для тех, кто решит войти без приглашения.

— А атакующие?

Глеб посмотрел на Алису.

Она пожала плечами.

— Есть.

Я снова оглядел комнату.

Теперь стена возле окна выглядела подозрительно.

Как и потолок.

И вообще всё вокруг.

— То есть если кто-то нападёт…

— Ты идёшь туда, куда скажет Ральф или один из нас, и ничего самостоятельно не изображаешь, — перебила мама. — Остальное тебя пока не касается.

— А Ральф знает?

— Ральф знает дом лучше тебя, — сказал отец. — Значительно лучше.

Замечательно.

Даже домовой эльф был посвящён в семейную оборону больше наследника семьи.

Хотя, если честно, в шесть лет это было вполне разумно.

И всё же разговор уже дал мне намного больше, чем я ожидал.

Слизерин.

Комната по требованию.

Орден Феникса.

Семейная библиотека.

Система защиты дома.

Мама, совершенно спокойно заявляющая, что они могли отбиться от Волан-де-Морта.

При этом родители ещё даже не ответили на половину моих вопросов.

— А где учился папа? — спросил я.

Отец поднял бровь.

— Мы неожиданно перешли к моей биографии?

— Ты сказал, что учился не в Британии.

— Верно.

— Где?

— В Колдовстворце.

Название всплыло где-то на самой границе воспоминаний прошлой жизни.

Кажется, я встречал его в дополнительных материалах по миру Гарри Поттера. Российская школа магии.

Но практически ничего о ней не помнил.

Это было даже хорошо.

Впервые название было знакомым, а содержание оставалось совершенно неизвестным.

— Это как Хогвартс?

Глеб скривился.

— Нет.

Мама рассмеялась.

— Очень содержательный ответ.

— Он спросил, одинаковые ли школы. Я ответил.

— Чем отличается?

Отец задумался.

— Многим. Другие традиции, другая программа, немного другой подход к дисциплине. Колдовстворец гораздо меньше завязан на факультетское деление. Есть направления подготовки, но они работают иначе.

Я сразу захотел спросить подробнее, однако решил сначала закончить с биографией.

— А после школы?

— Академия артефакторики.

— Сразу?

— Практически.

— И сколько там учатся?

Отец усмехнулся.

— Всё, началось.

— Что?

— Ещё немного, и ты попросишь моё свидетельство об окончании.

Я пожал плечами.

— Просто интересно.

Это была правда.

Только не вся.

— Учился несколько лет, потом были практика, мастерские экзамены и нормальная работа, — сказал он. — Артефакторика не заканчивается дипломом. Скорее после академии наконец понимаешь, насколько мало умеешь.

Эта фраза мне понравилась.

— А мама?

Я повернулся к Алисе.

— Что ты делала после Хогвартса?

Она ответила не сразу.

— Училась дальше.

— Где?

— В разных местах.

Слишком уклончиво.

— Чему?

Отец вдруг улыбнулся.

Мама бросила на него предупреждающий взгляд.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

Я посмотрел на неё.

— Ну?

Алиса вздохнула.

— Я пошла по боевому направлению. Дуэльная подготовка, защитная магия, трансфигурация.

Я моргнул.

— Ты дуэлянт?

— Была.

Отец кашлянул.

— Она скромничает.

— Глеб.

— Что? Ребёнок хочет знать родителей.

Он посмотрел на меня.

— Твоя мама — мастер дуэлинга и мастер трансфигурации.

Я перевёл взгляд на Алису.

Она спокойно взяла чашку.

— Мастер?

— Да.

— Настоящий?

— Нет, декоративный, — сухо ответила мама. — Конечно настоящий.

Вот теперь многое вставало на место.

Мы бы отбились от Волан-де-Морта.

Да.

Пожалуй, после этой информации фраза звучала немного менее безумно.

Хотя вопросов стало ещё больше.

Почему мастер дуэлинга и трансфигурации сейчас почти всё время дома?

Чем она занималась до моего рождения?

Участвовала ли в войне, даже если не вступила в Орден?

Сколько людей вообще достигают такого уровня?

И почему раньше я совершенно об этом не знал?

Я открыл рот, собираясь задать следующий вопрос, но родители одновременно посмотрели на меня.

— А теперь наш вопрос, — сказала мама.

Вот этого я опасался.

— Какой?

— Откуда сегодня столько интереса к нашей биографии?

Отец кивнул.

— Утром ты хотел знать, сколько комнат в доме. За ужином выяснил мой университет, факультет матери, её квалификацию и почти добрался до семейной библиотеки.

— И внезапно заинтересовался Дамблдором, — добавила Алиса.

Я почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

Вот она.

Граница.

Слишком много вопросов за один день.

Нужно было ответить правдоподобно и желательно не начинать сочинять сложную ложь, в которой потом сам запутаюсь.

Я немного помолчал.

— После вчерашнего.

Это было хорошее начало именно потому, что являлось правдой.

— После артефакта?

Я кивнул.

— Я понял, что вообще почти ничего не знаю. Вчера думал, что папина мастерская просто интересная комната, а сегодня выяснилось, что там вещи, которые могут свести человека с ума. Я думал, что наша учебная комната просто зачарованная, а оказалось, мама знает похожую комнату в Хогвартсе. Я даже не знал, где вы учились.

Мама внимательно смотрела на меня.

Я продолжил:

— А через несколько лет я сам пойду в Хогвартс. Если там столько всего магического, наверное, лучше заранее хоть что-нибудь понимать.

Это объяснение получилось значительно убедительнее, чем я ожидал.

Причём в нём практически не было лжи.

Глеб первым расслабился.

— Логично.

Мама ещё пару секунд смотрела мне в глаза.

— И всё?

Вот теперь пришлось добавить.

— Ну… на истории рассказывали про друидов. Ты сказала, что один был у нас в роду, но почти ничего не объяснила. Потом папа показал артефакты. Вот я и начал думать про семью.

Алиса медленно кивнула.

— Хорошо.

Кажется, пронесло.

Но именно в этот момент я понял, что забыл задать, возможно, один из самых важных вопросов.

Когда?

Когда отец учился в Колдовстворце?

Когда поступил в Академию?

Когда мама закончила Хогвартс?

Когда стала мастером?

В какие годы всё это происходило?

В обычной семье такой вопрос был бы просто любопытством.

Но сейчас, когда вокруг родителей постепенно накапливались странности, годы могли рассказать очень многое. Хотя бы их настоящий возраст.

Я почти открыл рот.

И не задал.

Потому что отец уже отодвинул пустую тарелку, мама подозвала Ральфа, а разговор естественно начал уходить в другую сторону.

Через несколько минут я вообще переключился на другую тему.

О годах я вспомню позже.

И ещё не раз пожалею, что не спросил именно тогда.

Но в тот вечер мне казалось, что главный вопрос остался совсем другим.

Книги.

— Пап.

— М-м?

— Можно мне почитать про артефакторику?

Глеб сразу посмотрел подозрительно.

— Ты сегодня уже читал что-нибудь?

— Нет.

— Что именно ты хочешь?

Вот тут нужно было действовать аккуратно.

Я заранее решил не упоминать автономный боевой щит, ментальное управление и возвращающийся топор Кратоса.

— Основы.

— Какие именно основы?

— Как работают контуры. Накопители. Материалы. Как заставляют предметы двигаться.

Отец медленно прищурился.

— Почему именно двигаться?

Проклятье.

— Потому что это интересно.

— Очень конкретный интерес.

Мама с любопытством наблюдала за нами.

— Он что-то задумал, — сказала она.

— Я вижу.

— Ничего опасного.

— Все опасные проекты начинаются примерно с этой фразы.

Я вздохнул.

— Я не собираюсь ничего делать сам.

— Вчера ты тоже не собирался.

Удар ниже пояса.

— Вчера я не знал правил.

— А сегодня знаешь первые пять процентов и уже хочешь инженерную литературу.

— Значит, книги мне полезны.

Отец посмотрел на маму.

— Он опять использует мои слова против меня.

— Сам научил.

Я почувствовал поддержку и решил наступать.

— Я только читать буду. Без мастерской. Без инструментов. Без активации чего-нибудь. Если захочу попробовать — сначала покажу тебе.

— Всё покажешь?

— Всё.

На мгновение я вспомнил страницу с возвращающимся топором.

Почти всё.

Нет.

Если обещаю — придётся показать и её, если проект дойдёт до практики.

— И никаких экспериментов в спальне, — добавил отец.

— Хорошо.

— Даже очень маленьких.

— Хорошо.

— Даже если ты уверен, что они безопасные.

— Пап.

— Я хочу услышать.

— Никаких экспериментов в спальне.

Он ещё некоторое время изображал глубокое раздумье.

— Есть несколько детских вводных книг.

Я едва удержался от довольной улыбки.

— Сколько?

— Одну дам.

— Три.

— Одну.

— Хотя бы две.

— Одну книгу и справочник.

— Две книги и справочник.

Глеб посмотрел на меня.

— Кто тебя научил торговаться?

Я почти одновременно посмотрел на маму.

Она подняла обе руки.

— Меня сюда не втягивайте.

— Две книги, — сказал я. — И я неделю ничего не прошу.

— Это угроза или предложение?

— Предложение.

— Три дня назад ты вообще ничего не просил.

— Теперь прошу.

Отец покачал головой.

— Ладно. Две вводные книги и один справочник материалов. Но справочник старый, без практических схем.

— Хорошо.

— И я сам выберу книги.

— Хорошо.

— И сначала читаешь безопасность.

Я вздохнул.

— Хорошо.

— Всю.

— Да.

— Не первые пять страниц.

— Всю.

Только после этого он кивнул.

— Завтра дам.

— Сегодня.

— Илья.

— Я просто читать.

— Уже поздно.

— Я не буду долго.

— Завтра.

Мама вмешалась:

— Глеб, отдай ему книги. Иначе он до сна будет ходить за тобой по дому.

Отец посмотрел на меня.

Я постарался изобразить человека, который совершенно точно способен именно на это.

— Предательница, — сказал он жене.

— Зато сегодня диван свободен раньше.

Аргумент оказался решающим.

Через десять минут мы поднялись наверх. В мастерскую отец меня, разумеется, не пустил. Он приказал ждать в коридоре, сам исчез внутри и вернулся с тремя довольно толстыми книгами.

Первая называлась «Безопасность и основы артефакторного дела».

Я посмотрел на него.

— Серьёзно?

— Первая половина обязательна.

— Ты сказал всю.

— Я передумал. Вся обязательна.

Вторая оказалась интереснее: «Введение в магические структуры и контуры».

Третья была справочником по распространённым магическим материалам, металлам, породам дерева, кристаллам и простейшим накопителям.

Я прижал книги к груди.

Тяжеловато.

Шестилетнее тело снова напомнило о себе.

Отец заметил и забрал верхнюю.

— Не надорвись, будущий мастер.

— Я сам.

— Вот когда станешь весить больше этих книг вместе, тогда сам.

Это было оскорбительное преувеличение, но спорить с человеком, который уже выдал мне нужную литературу, я не стал.

У двери моей комнаты Глеб вернул книгу.

— Илья.

— Да?

Его голос стал серьёзнее.

— Я действительно не против того, что тебе это интересно. Наоборот. Но артефакторика очень плохо относится к людям, которые знают чуть-чуть и думают, что уже знают достаточно.

Я вспомнил утренний медальон.

— Понял.

— Хорошо.

Он потрепал меня по волосам и ушёл.

Я закрыл дверь, сложил книги на стол и несколько секунд просто смотрел на них.

День получился слишком насыщенным.

Утром я впервые увидел магию через специальные очки.

Днём пересмотрел половину собственных представлений о безопасности, Гарри Поттере и Дамблдоре.

А теперь выяснилось, что мама училась на Слизерине, нашла Комнату по требованию ещё во время своей учёбы, стала мастером дуэлинга и трансфигурации, родители отказались вступать в Орден Феникса, а где-то существует семейная библиотека, содержимое которой они не захотели показывать даже Дамблдору.

Отец, в свою очередь, оказался выпускником Колдовстворца и Академии артефакторики, а наш вполне обычный на вид дом был настолько забит защитными и атакующими системами, что родители совершенно спокойно говорили о возможности самостоятельно отбиться от Волан-де-Морта.

Я медленно сел в кресло.

Чем больше я узнавал о собственной семье, тем меньше она походила на обычную.

При этом родители явно рассказали далеко не всё.

Мама очень удобно сказала, что после Хогвартса училась «в разных местах», но почти ничего не рассказала о том, чем занималась после получения мастерских квалификаций. Отец тоже перескочил от Академии к «нормальной работе», не уточнив, где именно работал, какие заказы выполнял и почему сейчас ему передают проклятые предметы после расследований.

Про семейную библиотеку я вообще узнал случайно.

О защите дома — тоже.

И самое обидное, я забыл спросить даты.

Когда всё это происходило?

Когда мама училась в Хогвартсе?

Когда отец закончил Колдовстворец?

Сколько им вообще лет?

Почему раньше мне даже не приходило в голову задать такой обычный вопрос?

Я потёр лоб.

Неважно.

Спрошу потом.

Если не забуду.

А пока происходящее подтверждало главное правило, которое следовало окончательно выбить у себя в голове.

Канон нельзя воспринимать как справочник.

Книги показывали события глазами Гарри и людей рядом с ним. Они почти ничего не рассказывали о детском образовании магов, профессиональных академиях, семейных библиотеках, защитных системах домов или о том, как взрослые волшебники воспринимали Дамблдора.

Даже отношение родителей к директору оказалось куда сложнее простого «хороший» или «плохой».

Они признавали его силу, ум и роль в войне.

И при этом совершенно ему не доверяли.

Причём их аргументы звучали неприятно разумно.

Если Дамблдор действительно использовал Орден не только для борьбы с Волан-де-Мортом, но и для сбора информации, это ещё не делало его злодеем. Возможно, он искренне считал, что чем больше знаний окажется в его руках, тем больше людей удастся спасти.

Но человек, уверенный, что имеет право решать, какими семейными тайнами можно пожертвовать ради общего блага, был именно тем человеком, от которого я предпочёл бы держать свои секреты подальше.

Особенно секрет о прошлой жизни.

Очень далеко.

Я посмотрел на три книги.

Потом на тетрадь, внутри которой лежали наброски парящего щита.

Интересно, чему родители вообще смогут меня научить?

Отец — артефакторике, это уже очевидно.

А мама?

Если она действительно мастер дуэлинга и трансфигурации, однажды можно попросить её заниматься со мной. Разумеется, не сейчас с полноценными боевыми чарами: мне шесть, палочки у меня ещё нет, а после последних двух дней родители и так, вероятно, решили, что оставить меня без присмотра опаснее, чем проклятый медальон.

Но через несколько лет?

Почему нет?

К Хогвартсу я мог прийти не тем невежественным ребёнком, каким был Гарри в книгах, а человеком, который хотя бы знает правила собственного мира.

Правда, до этого требовалось пережить ещё пять лет домашнего обучения.

И, судя по сегодняшнему разговору, родители совершенно не собирались выдавать мне все ответы только потому, что я научился задавать правильные вопросы.

Я провёл пальцем по корешку книги о магических структурах.

Наверное, это даже правильно.

Мне действительно всего шесть.

В глазах родителей я ребёнок, который вчера залез в мастерскую, схватил незавершённый артефакт и два часа пролежал без сознания.

Вряд ли после такого они решат:

«Пожалуй, пора рассказать сыну все семейные секреты, показать библиотеку, оборону дома и научить боевым заклинаниям».

Придётся расти.

Учиться.

Слушать.

И постепенно собирать картину самому.

Я открыл первую книгу.

Разумеется, на первой странице огромными буквами было написано:

«Не существует настолько простого артефакта, чтобы его нельзя было испортить неправильным обращением».

Я несколько секунд смотрел на эту фразу.

Потом тихо рассмеялся.

Похоже, отец подобрал книгу специально.

Но прежде чем начать читать, я открыл тетрадь и добавил к списку вопросов несколько новых строк.

Комната по требованию — найти самому. Подарок от мамы.

Семейная библиотека. Где?

Защита дома. Что именно здесь установлено?

Колдовстворец. Узнать подробнее.

Мама — мастер дуэлинга и трансфигурации. Когда-нибудь попросить учить.

И уже в самом конце:

УЗНАТЬ ВОЗРАСТ РОДИТЕЛЕЙ И ГОДЫ УЧЁБЫ.

Последнее я дважды подчеркнул.

Почему-то мне казалось, что забывать об этом второй раз не стоит.

Потом я закрыл тетрадь, устроился поудобнее и всё-таки начал читать.

За окном постепенно темнело, дом был тихим, а на соседней полке совершенно спокойно стояли мои зелья.

Никаких серебристых линий я больше не видел.

Зато теперь точно знал другое.

Я попал не просто в мир Гарри Поттера.

Я попал в мир, о котором Гарри Поттер знал удивительно мало.

И, похоже, то же самое пока можно было сказать обо мне.

Глава седьмая. Наследие

Часть первая. То, что остаётся в крови

Я проснулся задолго до рассвета и почти сразу понял, что обратно уже не усну.

Никакого кошмара не было. Голова не болела, экспериментальный артефакт отца мне тоже не снился, и даже собственные воспоминания прошлой жизни впервые за несколько дней не пытались вывалить на меня что-нибудь особенно важное. Причина моего пробуждения оказалась значительно проще.

На письменном столе лежали три книги.

Я увидел их почти сразу, как только открыл глаза. В предрассветной темноте названий разобрать было невозможно, но я и без того прекрасно помнил, что именно там находилось: «Безопасность и основы артефакторного дела», «Введение в магические структуры и контуры» и довольно толстый справочник по материалам, который отец выдал мне только после долгого торга.

Вчера вечером я продержался примерно до того момента, когда одна и та же строчка начала попадаться мне три раза подряд. Взрослая часть сознания ещё пыталась убедить организм, что вполне можно почитать хотя бы ещё час, но шестилетнее тело имело собственное мнение. В какой-то момент я просто обнаружил, что уже минут пять сижу, уткнувшись лбом в страницу, после чего пришлось признать поражение и лечь спать.

Похоже, даже повторное рождение не давало возможности спорить с физиологией.

Сейчас же усталости не было.

Я полежал ещё немного, надеясь, что всё-таки засну, но взгляд постоянно возвращался к столу. В конце концов стало понятно, что сопротивление бессмысленно.

Я выбрался из-под одеяла, тихо прошёл по комнате и уже почти сел в кресло, когда холод пола наконец заставил вспомнить о тапочках. Пришлось возвращаться. Было бы особенно глупо простудиться из-за желания прочитать учебник по технике безопасности.

Настольную лампу я зажигать не стал. Свет мог быть заметен из коридора, а мне совершенно не хотелось через пять минут объяснять Ральфу или маме, почему ребёнок устроил самостоятельные занятия до восхода солнца. Вместо этого немного раздвинул шторы. Небо уже начинало светлеть, и тусклого серого света оказалось достаточно, чтобы различать буквы.

Первой я открыл именно ту книгу, которую отец заставил читать полностью.

На внутренней стороне обложки всё ещё стояло предупреждение, над которым я вчера усмехнулся.

После нескольких следующих страниц стало понятно, что автор вообще не шутил.

Книга начиналась не с рун и не с красивых схем. Первые главы представляли собой почти коллекцию чужих ошибок. Причём автор явно специально подбирал примеры так, чтобы начинающему мастеру стало максимально неудобно думать: со мной такого точно не произойдёт.

Первый случай рассказывал о студенте артефакторной мастерской, которому дали задание разобрать старый нагревающий амулет. Не опасный тёмный предмет, не найденную в могиле проклятую вещь, а обычный бытовой артефакт, который десятилетиями использовался для поддержания температуры в небольшой комнате.

Студент проверил основной накопитель, отключил активный контур и даже правильно снял внешнюю защиту.

После этого начал разбирать внутреннюю схему.

Проблема состояла в том, что мастер, создававший артефакт примерно за семьдесят лет до этого, использовал резервную цепь. При повреждении основного контура она автоматически активировалась и пыталась восстановить температуру.

Студент о ней не знал.

Сначала ничего не произошло. Потом начал нагреваться рабочий стол. Молодой маг решил, что это остаточная энергия, и продолжил разборку. Спустя несколько минут металл раскалился настолько, что деревянные детали инструментов загорелись, а сам стол начал деформироваться.

Никакого красивого взрыва.

Никакого загадочного проклятия.

Всего лишь тяжёлые ожоги обеих ладоней и несколько месяцев лечения.

Автор завершал описание довольно неприятной фразой:

«Молодой мастер знал устройство современных нагревательных систем и потому решил, что знает устройство всех нагревательных систем».

Я задержался на этих словах.

Мысль книги совпадала с отцовским уроком куда точнее, чем мне хотелось признавать: знакомая конструкция ещё не означает знакомую опасность.

Следующий пример оказался ещё нагляднее.

Там начинающий исследователь получил старый ритуальный браслет неизвестного назначения. Диагностика показывала наличие контактного воздействия, поэтому маг надел перчатки, дополнительно закрыл руки защитными чарами и решил, что можно спокойно продолжать.

Контактное воздействие действительно не сработало.

Браслет активировался от звука человеческого голоса.

Мастер потерял сознание после первой произнесённой рядом фразы, а двое помощников несколько часов находились в состоянии полной дезориентации.

К счастью, воздействие оказалось временным.

После истории шло целых две страницы объяснений, почему защита от известной угрозы не означает защиты от неизвестной.

Я невольно вспомнил проклятый медальон из мастерской.

Перчатки.

Взгляд.

Звук.

Запах.

Присутствие рядом.

Получалось, вчера отец пересказывал мне не личную паранойю, а довольно стандартные вещи.

Третий случай понравился мне особенно, хотя пострадавшему магу наверняка было не до смеха.

Он самостоятельно заменил накопитель в домашнем устройстве, предназначенном для поддержания постоянной температуры воды. Старый элемент был слабым, а новый имел почти в четыре раза большую ёмкость. Молодой владелец решил, что больше энергии означает более долгую работу.

Технически он был прав.

Управляющий контур тоже продолжал работать.

Проблема обнаружилась только через несколько часов: проводящие линии не были рассчитаны на такую плотность потока. Они не перегорели сразу, а медленно насыщались избыточной магией. В итоге вся система начала самопроизвольно нагревать окружающие предметы, причём не только воду.

Автор особенно подчёркивал, что в магических конструкциях опасность далеко не всегда возникает в момент ошибки.

Иногда артефакт спокойно работает.

Минуту.

Час.

День.

А потом последствия догоняют владельца.

Я отложил книгу и посмотрел на лежащую рядом тетрадь.

Парящий щит внезапно стал выглядеть значительно менее просто.

До вчерашнего дня идея казалась мне почти элементарной: прочный металлический диск, чары левитации, управление и возврат к наручу.

Сегодня в голове сразу возник вопрос:

А что произойдёт, если накопитель окажется мощнее, чем управляющий контур?

А если повреждается часть схемы?

А если команда на возврат приходит в тот момент, когда щит заблокирован физическим препятствием?

А если контур движения продолжает получать энергию, хотя управляющая часть уже разрушена?

Получится не защита, а самостоятельный металлический снаряд.

Я открыл тетрадь.

Страница с первоначальной идеей выглядела всё хуже. Три огромные летающие пластины, человечек посередине и несколько стрелок.

Шестилетний Илья был уверен, что практически спроектировал артефакт.

Взрослый Илья теперь хотел спросить у себя вчерашнего, каким именно чудом этот артефакт должен был работать.

Я продолжил читать.

Следующая глава наконец перешла от историй несчастных случаев к устройству артефактов.

И здесь оказалось ещё интереснее.

Слово «артефакт» вообще было слишком широким. Один и тот же принцип мог применяться к обычному светильнику, защитному амулету, системе хранения информации или сложному медицинскому устройству. При этом любая серьёзная конструкция состояла не из одного зачарования, а из нескольких взаимосвязанных элементов.

Основа задавала физическую и магическую форму предмета.

Проводящие линии передавали энергию между отдельными частями.

Накопитель, если он присутствовал, хранил заряд.

Управляющие контуры определяли условия активации и порядок работы.

Ограничители не позволяли отдельным узлам получать больше энергии, чем они могли выдержать.

Стабилизаторы уменьшали влияние внешнего магического фона.

Защитные контуры мешали случайному или намеренному вмешательству.

И отдельно шли системы аварийного отключения.

Я перечитал последний раздел дважды.

Принцип оказался настолько знакомым, что почти сразу лёг на мышление прошлой жизни.

Если что-то идёт не так, хороший артефакт не должен продолжать выполнять задачу любой ценой.

Он должен отключиться.

В обычной технике для этого существовали предохранители, автоматические выключатели, аварийные клапаны и множество других решений.

Здесь логика была похожей.

Например, если управляющий контур получает неправильный сигнал или фиксирует резкий скачок внутренней энергии, независимая аварийная цепь могла оборвать питание.

Иногда энергия просто рассеивалась.

Иногда переводилась во вспомогательный накопитель.

В сложных системах существовало несколько уровней отключения.

Самое интересное: автор отдельно предупреждал, что аварийная система не должна полностью зависеть от той части артефакта, которую она обязана контролировать.

Я почти сразу потянулся к перу.

На странице с парящим щитом появилась новая запись:

Аварийный контур — отдельный от основного управления.

Под ней:

При серьёзной ошибке: прекратить движение, отключить команды, сбросить или изолировать энергию.

Я задумался и приписал:

Если возможно — несколько уровней отказа.

Потом посмотрел на свою запись и усмехнулся.

Ещё два дня назад проект состоял из слов «щит летает и слушается мыслей».

Теперь у него появилась система аварийного отключения раньше, чем собственно система движения.

Наверное, это был прогресс.

Следующий раздел был посвящён остаточной энергии.

И именно там впервые встретилось понятие магической инерции.

Сначала я решил, что речь идёт об обычной физике, но смысл оказался несколько другим. Некоторые магические структуры сохраняли состояние даже после прекращения основной подачи энергии. Контур не выключался мгновенно — внутри ещё оставался заряд.

В простом светильнике это означало несколько секунд слабого свечения.

В накопителе — медленное снижение активности.

В защитной системе — возможность продолжать удерживать барьер некоторое время после потери основного питания.

С точки зрения безопасности всё зависело от назначения.

Я практически сразу подумал о щите.

Предположим, он летит слева направо.

Я отдаю команду «стоп».

Подача энергии прекращается.

Но ещё несколько секунд сохраняется остаточная магическая активность.

А после её исчезновения остаётся обычная физическая инерция самого металлического диска.

Если этот диск движется достаточно быстро…

Я посмотрел на нарисованного человечка.

— Ну да. Отличная идея.

Щит защищает владельца от врагов и одновременно пытается сломать ему нос при каждой остановке.

Рядом с предыдущими заметками появилось:

Магическая инерция + физическая. Нужен отдельный способ торможения.

И ещё:

Простое отключение энергии НЕ равно остановке.

На этом месте я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Не потому, что проблема была смешной.

Мне действительно нравилось это ощущение.

В прошлой жизни оно появлялось, когда начинаешь разбирать сложную систему и внезапно обнаруживаешь: за внешней простотой скрывается огромное количество взаимосвязанных деталей. Хорошая инженерия именно так и работала. Пользователь видел кнопку. За кнопкой находилась вся система.

Похоже, в магии было то же самое.

Только вместо проводов и микросхем — магические контуры.

Я продолжил чтение.

Следующая тема оказалась сложнее.

Совместимость материалов.

Автор почти сразу разрушал популярную среди начинающих идею о том, что лучший материал — самый прочный или самый магически насыщенный.

Оказывается, физическая прочность была только одним параметром.

Некоторые металлы прекрасно принимали укрепляющие чары, но плохо проводили быстрые управляющие сигналы. Другие легко насыщались магией и потому подходили для тонких диагностических систем, зато при большой нагрузке начинали искажать контуры. Третьи хорошо хранили заряд, но при повреждении могли резко отдать всю накопленную энергию в соседние элементы.

Даже дерево имело собственные преимущества.

Некоторые породы особенно хорошо взаимодействовали с живой магией.

Другие — с защитными чарами.

Третьи почти не подходили для накопления энергии, но великолепно стабилизировали определённые структуры.

Встречалось слово «резонанс», смысл которого я пока понимал только приблизительно. Материал словно лучше или хуже «соглашался» с определённым типом магии.

Я посмотрел на запись:

Материал щита: прочный металл.

И перечеркнул её.

Рядом написал:

Сначала определить функции частей. Потом выбирать материалы для каждой.

Это звучало значительно разумнее.

Возможно, сам щит вообще не должен быть изготовлен из одного металла.

Прочная внешняя основа.

Другой материал для управляющих линий.

Отдельный накопитель.

Какие-нибудь вставки для распределения магической нагрузки.

Если так, то слово «щит» начинало обозначать уже целую систему.

Я перелистнул страницу.

Там находилась простая схема светильника.

По крайней мере автор считал её простой.

Круг накопителя соединялся с основной линией, дальше шёл управляющий контур, небольшой ограничитель и световая часть.

Я наклонился ближе.

Почему-то схема показалась знакомой.

Не сам рисунок.

То, как отдельные линии соединялись между собой.

Вчера через отцовские очки я видел вокруг светильника несколько плавных волн и тонкие связи между элементами.

Получалось, визуализация действительно каким-то образом соответствовала внутренней структуре.

Я провёл пальцем рядом с линией на бумаге, не касаясь её.

На мгновение в месте пересечения двух контуров будто мелькнула серебристая искра.

Я замер.

Моргнул.

Ничего.

Прищурился.

Обычные чернила.

Я отодвинул книгу.

— Нет.

Вчера мне уже показалась странная линия возле зелий.

Теперь я почти час читаю о магических структурах, смотрю на рисунок и вижу ровно то, что ожидаю увидеть.

Самое простое объяснение очевидно.

Мозг дорисовывает знакомый эффект.

После яркого света перед глазами некоторое время остаются пятна. После целого часа в наблюдательных очках, возможно, мозг делает то же самое с магическими структурами.

Тем более сейчас ещё довольно темно.

Я снова посмотрел на страницу.

Ничего.

Вот и всё.

Можно не придумывать лишнего.

Я перевернул несколько страниц и окончательно убедился, что дальше без вопросов к отцу будет тяжело. Термины начали встречаться быстрее объяснений: «вектор первичного насыщения», «фоновая проводимость», «глубина резонанса».

Автор явно предполагал, что читатель уже прошёл какой-то подготовительный курс.

Прекрасно.

В прошлой жизни я просто открыл бы поисковик.

Здесь поисковик звали Глебом и иногда он требовал сначала доесть завтрак.

Я посмотрел в окно.

Небо стало заметно светлее.

Неужели я действительно просидел так долго?

В дверь осторожно постучали.

— Сэр Илья?

— Заходи.

Ральф просунул голову внутрь и удивлённо моргнул, увидев меня за столом.

— Сэр Илья уже проснулся?

— Как видишь.

Домовой эльф перевёл взгляд на раскрытую книгу.

— Ральф думал, сэр Илья ещё спит.

— Не хотелось.

Это было правдой, хотя звучало слегка странно.

— Завтрак будет готов через двадцать минут, сэр.

— Хорошо.

Он уже собирался уйти, но я всё-таки задал вопрос, который давно вертелся в голове.

Я посмотрел на эльфа.

— Ральф.

— Да, сэр Илья?

— Ты давно живёшь с нашей семьёй?

Вопрос явно оказался неожиданным.

Ральф застыл возле двери.

— Очень давно, сэр.

— Ещё до моего рождения?

— Конечно, сэр Илья.

— А до рождения папы?

Вот тут реакция стала совсем другой.

Эльф не ответил сразу.

Его длинные пальцы сжались на краю наволочки, а взгляд на секунду ушёл в сторону.

Не испуг.

Не непонимание.

Он решал, что именно может сказать.

— Ральфу нельзя обсуждать некоторые семейные дела без разрешения хозяев, сэр.

Я медленно закрыл книгу.

Очень интересно.

Он не сказал:

«Нет, сэр, тогда меня ещё не было».

Не сказал:

«Я не знаю».

Он сказал, что ему нельзя обсуждать.

— Значит, ты знаешь?

Глаза эльфа стали ещё больше.

— Ральф этого не говорил, сэр Илья.

— Но и не сказал, что не знаешь.

Эльф выглядел так, словно ещё один вопрос поставит его в положение между обязанностью служить мне и прямым запретом родителей.

Мучить его не хотелось.

— Ладно. Не отвечай.

Он заметно расслабился.

— Спасибо, сэр Илья.

— А сколько тебе лет можно спросить?

Ральф снова замер.

Потом осторожно ответил:

— Много, сэр.

Я рассмеялся.

— Очень точный ответ.

— Ральф старается, сэр.

Когда дверь закрылась, я некоторое время смотрел ей вслед.

Значит, Ральф действительно знает семейное прошлое.

Причём не на уровне «я видел, как твои родители поженились».

Если запрет касается периода до рождения отца, возможно, эльф служил ещё предыдущему поколению.

А может, и не одному.

Домовые эльфы вообще сколько живут?

Вот ещё одна вещь, которой я не помнил из книг.

Я потянулся к тетради и уже хотел записать очередной вопрос, но остановился.

Если продолжать в таком темпе, понадобится отдельный том:

«Семейные секреты, о которых знает любой обитатель дома, кроме наследника».

Впрочем, само существование прямого запрета было полезной информацией.

Родители не просто случайно не рассказывали мне какие-то вещи.

Они сознательно ограничили доступ к ним.

Или считали, что шестилетний ребёнок не обязан знать семейную историю.

Последнее, если быть честным, было гораздо вероятнее.

Воспоминания тридцатилетнего мужчины постоянно заставляли забывать о том, как выгляжу со стороны.

Для всех остальных я ребёнок, который несколько дней назад интересовался игрушечными артефактами, а вчера внезапно начал спрашивать про Дамблдора, семейную библиотеку и профессиональное образование родителей.

Наверное, мама с папой ещё очень спокойно реагируют.

За завтраком Глеб выглядел гораздо лучше, чем предыдущим утром.

Волосы были приведены в порядок, рубашка застёгнута правильно, а под глазами почти исчезли тёмные круги. Только когда отец садился, я заметил, как он осторожно повёл плечом и слегка поморщился.

Диван продолжал выполнять воспитательную функцию.

Мама уже сидела за столом.

Первым делом Алиса осмотрела меня так, словно сам внешний вид ребёнка мог сообщить ей результаты медицинского обследования.

— Доброе утро. Как спал?

— Хорошо.

— Голова не болит?

— Нет.

— Ничего необычного?

Я на мгновение вспомнил серебристую искру на странице.

Но это почти наверняка было воображением.

— Нет.

Формально даже не соврал.

Мама кивнула.

— Тогда сегодня возвращаем занятия. Утром история. После обеда отдыхаешь. Зельеварение будет завтра.

— Хорошо.

Отец сделал глоток кофе и посмотрел на меня.

— А ты чего такой довольный?

— Читал.

— Уже?

— Проснулся рано.

— Насколько рано?

— Не смотрел на часы.

Глеб прищурился.

— Ты добровольно проснулся раньше завтрака ради учебника?

— Не ради учебника. Ради артефакторики.

— Это учебник по артефакторике.

— Звучит хуже.

Мама улыбнулась.

— Не спорь. У него твоя болезнь.

— Какая?

— Если чем-нибудь заинтересовался, нормальный сон становится необязательным.

Отец совершенно серьёзно кивнул.

— Хорошая болезнь.

— Ты вчера заснул над чертежом.

— Это другое.

Я решил воспользоваться моментом.

— У меня вопросы.

Глеб даже поставил чашку.

— Уже?

— Несколько.

— Давай.

Первым я спросил про магическую инерцию.

— Там написано, что после отключения часть энергии может оставаться в контурах.

Отец удивлённо посмотрел на меня.

— Ты уже так много успел прочитать?

— Я рано проснулся.

— Это я уже понял. Продолжай.

— А если артефакт двигается? Как его остановить сразу?

Глеб посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Очень конкретный интерес к движению.

Я невинно занялся овсянкой.

— Просто подумал.

— Конечно.

Мама перевела взгляд с него на меня.

— Он что-то проектирует?

— Я уже понял.

Я поднял голову.

— Я ничего не делаю.

— Вот это и хорошо, — сказал отец. — Продолжай ничего не делать, пока не покажешь мне идею.

— Ты не ответил.

Он усмехнулся.

— Ладно. Магическая инерция и физическое движение — две разные вещи. Представь, что у тебя есть предмет, который разгоняется магией. Если ты просто обрубишь поток, управляющее воздействие исчезнет не всегда мгновенно, а сам предмет продолжит двигаться уже по обычной инерции.

— Значит, нужен тормозящий контур?

— Может быть. Или пространственная фиксация. Или заранее рассчитанное гашение движения. Иногда конструкция переводит часть энергии в противоположный вектор.

Я сразу запомнил.

— Но резкая остановка создаёт нагрузку на основу, — продолжил Глеб. — Чем быстрее предмет двигался, тем сильнее она будет. Можно идеально остановить магическую часть и при этом расколоть сам артефакт.

Вот об этом я не подумал.

— Значит, щ…

Я вовремя закрыл рот.

Отец поднял бровь.

— Что?

— Значит, предмет нельзя просто резко остановить.

— Именно.

Мама посмотрела на меня особенно подозрительно.

Я сосредоточился на еде.

Следующим вопросом был резонанс основы.

Глеб оживился ещё сильнее.

— Вот поэтому мне не нравится эта книга для совсем начинающих. Термин появляется раньше нормального объяснения.

— Ты сам её дал.

— Остальные ещё хуже.

Очень вдохновляет.

Отец взял со стола ложку.

— Представь, что магическая энергия — вода.

Я кивнул.

— Один материал для определённого типа чар будет как гладкая труба: энергия проходит легко. Другой — как узкий канал с шероховатыми стенками. Третий вообще будет удерживать поток внутри и постепенно насыщаться. Конечно, настоящее взаимодействие намного сложнее, но для начала достаточно.

— Значит, резонанс — насколько материал подходит конкретной магии?

— Очень грубо — да. Иногда хороший резонанс означает лёгкое проведение. Иногда — стабильное удержание. Поэтому слово само по себе ничего не говорит без контекста.

— А прочность?

— Отдельный параметр.

Он усмехнулся.

— Если ты собираешься сделать что-нибудь из самого крепкого металла, потому что он самый крепкий, не делай.

Я молчал.

Глеб посмотрел на меня.

— Ты сейчас именно это планировал?

— Уже нет.

Отец рассмеялся.

— Вот ради этого я и дал книги.

Мама покачала головой.

— Только не забудь, что через двадцать минут у него занятие.

— Не забуду. После истории, — отец посмотрел на меня, — если преподаватель не загрузит тебя до вечера, приходи. Покажу несколько материалов.

Я сразу оживился.

— Каких?

— Увидишь.

— Магических металлов?

— В основном.

— Можно через очки?

Алиса повернулась к мужу.

— Недолго.

— Недолго, — согласился он.

Я кивнул.

Мы ещё немного поговорили о книге, а затем мама всё-таки закончила лекцию одним взглядом.

Пришлось идти готовиться к истории.

Перед дверью учебной комнаты я задержался.

Теперь я знал, откуда взялась идея домашней учебной комнаты, и потому смотрел на неё уже иначе.

Хогвартский оригинал умел значительно больше; наш вариант, по словам мамы, работал на нескольких заранее созданных состояниях.

Но даже «простой» вариант полностью менял мебель, пол, шкафы и оборудование.

Если бы я всё ещё воспринимал магию как обычное чудо, на этом можно было остановиться.

После утреннего чтения возникали другие вопросы.

Где хранятся предметы, которые исчезают при смене конфигурации?

Комната физически трансформирует мебель или перемещает её?

Есть ли отдельный накопитель?

Сколько энергии нужно, чтобы сменить каменный пол зельеварной на деревянный?

Кто вообще создавал управляющие контуры?

Отец?

Мама?

Оба?

Я уже собирался начать рассматривать стены, когда дверь открылась сама.

— Илья?

Преподаватель истории стоял внутри.

— Ты собираешься заходить?

— Да.

Я вошёл.

Исторический вариант комнаты выглядел точно так же, как раньше: деревянный пол, большой стол, доска, книжные полки и карта Британии.

Сегодня даже запах бумаги казался знакомым.

После проверки домашнего задания преподаватель перешёл к новой теме.

— В прошлый раз мы говорили о друидах и ранних традициях Британии. Сегодня начнём с того, что в учебниках часто называют старыми магическими родами.

Я сразу приготовил перо.

Тема оказалась неожиданно кстати.

— Сначала, — сказал преподаватель, — запомни важную вещь. Древность семьи сама по себе не означает ни богатства, ни силы, ни влияния. Можно иметь документально подтверждённую родословную на тысячу лет и при этом жить весьма скромно. И наоборот, семья, появившаяся в магическом обществе три-четыре поколения назад, способна быть значительно богаче и политически сильнее.

— Тогда почему старые рода так этим гордятся?

— Потому что возраст даёт возможность накопить то, чего нельзя быстро купить.

Он подошёл к доске и начал писать.

Знания.

Договоры.

Собственность.

Репутация.

Профессиональные традиции.

Артефакты.

Семейная магия.

— Деньги можно заработать, — продолжил он. — Хороший мастер способен создать состояние за одно поколение. Но договор, который связывает две семьи уже четыреста лет, невозможно получить за деньги в обычном смысле. То же относится к знаниям, которые передавались внутри рода и никогда не публиковались.

Я сразу вспомнил семейную библиотеку.

— Поэтому библиотеки настолько важны?

— Иногда.

— Что там может быть такого, чего нет в обычных книгах?

Преподаватель посмотрел на меня.

— Очень многое. Исследовательские записи. Незавершённые теории. Уникальные рецепты. Описания старых ритуалов. Дневники. Переписка. Карты магических мест. Методы работы, которые семья считает профессиональным секретом.

— Опасные вещи?

— И они тоже.

Он вынул с полки небольшую книгу и показал мне.

— Представь, что твой прапрадед пятьдесят лет исследовал определённый тип защитных чар. Он мог опубликовать общую работу, но оставить наиболее эффективные схемы только семье. Через несколько поколений потомки уже получают преимущество.

— А Министерство не требует копии?

— С какой стати?

— Если знания опасные.

— Если существует конкретная причина считать, что семья нарушает закон, могут начать расследование. Но просто прийти в дом старого рода и потребовать показать весь архив нельзя.

Очень интересно.

— Даже Дамблдор не мог бы?

Преподаватель слегка удивился.

— Причём здесь директор Хогвартса?

Я понял, что слишком увлёкся.

— Просто он известный маг.

— Известность не даёт права читать чужие семейные архивы.

Я отметил эту фразу в конспекте. Она окончательно объясняла, почему доступ к частной библиотеке зависел от согласия самой семьи, независимо от известности человека, который просит.

Орден в таком случае мог дать повод обратиться за доступом как за военной необходимостью, но сам по себе никаких прав не создавал.

— Кроме знаний, — продолжил преподаватель, — старые семьи часто имеют профессиональную специализацию. Иногда она возникла просто из-за традиции. Если несколько поколений занимались зельеварением, ребёнок с детства растёт среди зелий, книг и опытных родственников. Естественно, вероятность получить хорошего зельевара выше.

— А иногда не просто из-за обучения?

Преподаватель посмотрел на меня.

— Верно.

Он написал на доске ещё два слова:

Родовые дары.

Вот тут я перестал думать о Дамблдоре.

— Что это?

— Общее название для магических особенностей, которые значительно чаще встречаются внутри определённой семейной линии, чем среди остальных волшебников.

— Например?

— Повышенная чувствительность к конкретным видам магии. Необычная устойчивость к определённым воздействиям. Больший резерв. Иногда способность взаимодействовать с конкретными существами или природными явлениями.

— Магическое зрение тоже?

— Может быть.

Перо замерло над бумагой.

— То самое, когда люди видят структуры?

— В том числе. Существуют семейные линии, в которых тонкое восприятие встречается заметно чаще нормы.

Интересно.

Очень интересно.

— Это наследуется как цвет волос?

Преподаватель улыбнулся.

— Если бы магическая наследственность была настолько простой, у специалистов было бы значительно меньше работы.

Он вернулся к столу.

— Родовой дар не обязательно появляется у каждого ребёнка. Может пропустить поколение. Может проявиться слабее. Иногда исчезает на несколько поколений, а потом неожиданно возвращается.

— Почему?

— Точного универсального ответа нет. Магическая наследственность зависит от большого количества факторов.

Я записывал почти каждое слово.

— Дары всегда появились сами?

Преподаватель посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Вот здесь начинается более неприятная часть истории.

Он закрыл книгу, которую до этого держал перед собой.

— Сейчас существует довольно развитая система магической медицины, законы, ограничения на исследования и этические нормы. Несколько столетий назад многое из этого либо отсутствовало, либо существовало только на уровне личного мнения отдельных мастеров.

Я уже примерно понял, куда идёт разговор.

— Люди экспериментировали?

— Постоянно.

— На себе?

— Иногда.

— На детях?

Он помолчал.

— И такое случалось.

Вот теперь тема стала совсем другой.

Преподаватель говорил без подробностей, которые могли бы превратить урок истории в руководство. Его интересовали причины, последствия и то, каким образом подобные практики повлияли на современные семьи.

Самым простым методом была направленная брачная политика.

По сути — селекция.

Если в одном роду регулярно рождались сильные целители, семья могла десятилетиями или столетиями искать браки с магами, обладавшими похожими или дополняющими способностями.

С артефакторами — то же самое.

С зельеварами.

С дуэлянтами.

Даже с людьми, которые просто имели необычно большой магический резерв.

— Но разве это гарантирует дар? — спросил я.

— Нет. Именно поэтому процесс занимал поколения. Кроме того, люди очень быстро обнаружили, что слишком узкий выбор браков создаёт другие проблемы.

Я вспомнил чистокровные семьи из книг.

Не нужно было быть генетиком, чтобы понять, какие.

— Поэтому дальние семьи?

— В том числе. Некоторые рода заключали целые соглашения о браках, чтобы получить определённую способность и при этом не ограничивать линию слишком сильно.

— Получалось?

— Иногда.

Он привёл пример старой семьи с севера Британии.

Несколько поколений подряд там рождались маги с очень хорошим чувством защитных чар. Они могли заметить чужой барьер раньше обычного волшебника, а наиболее талантливые — приблизительно определить направление его границы.

Семья сознательно искала браки с людьми, имеющими схожее восприятие.

Через несколько поколений способность стала проявляться чаще.

Не у всех.

Но заметно чаще средней нормы.

— Это уже родовой дар?

— Со временем люди именно так и начали его называть.

Дальше история становилась гораздо мрачнее.

Некоторые семьи не хотели ждать несколько поколений.

Они начали использовать ритуалы.

— Ритуал не может просто дать детям способность? — спросил я.

— Слово «просто» здесь совершенно лишнее.

Преподаватель начертил на доске небольшой круг, но без каких-либо реальных символов.

— Существовали так называемые ритуалы закрепления. Их цель состояла не в создании способности из ничего, а в усилении того, что уже встречалось в семье.

— Например зрение?

— Например.

Он рассказал о роде, название которого в современных учебниках намеренно не приводилось из-за соглашения с потомками.

У нескольких членов семьи существовала необычная чувствительность к магическим структурам. Они лучше обычных волшебников замечали чары и могли различать повреждения в артефактах без вспомогательных инструментов.

Сначала семья просто считала это полезной особенностью.

Потом кто-то решил сделать её наследуемой почти гарантированно.

Несколько поколений проводили ритуалы с использованием семейных артефактов и магии старших родственников. Точные методы давно либо утрачены, либо закрыты.

Результат оказался успешным.

Частично.

Через три поколения больше половины детей действительно рождались с повышенным магическим восприятием.

Некоторые видели структуры настолько хорошо, что становились выдающимися мастерами.

Однако одновременно проявился побочный эффект.

Сильная магия начала причинять им физический дискомфорт.

В больших защитных комплексах болела голова.

Рядом с мощными артефактами возникала тошнота.

Некоторые не могли долго находиться в местах с очень плотным магическим фоном.

— Почему они просто не прекратили ритуалы? — спросил я.

— Когда проблема стала очевидной, прекратили. Но изменения уже закрепились в линии.

Вот это было неприятно.

Получить преимущество и передать детям цену, от которой они сами уже не могут отказаться.

— Дар существует до сих пор?

— У отдельных потомков, насколько известно, да. Значительно слабее.

На мгновение я машинально примерил услышанное к себе, но тут же остановился. Слишком рано.

Следующий пример касался магического резерва.

Это было одной из самых очевидных целей для старых семей. Если маг способен использовать больше силы, кажется логичным, что он получит преимущество.

Некоторые рода пытались связать детей с семейными источниками магии.

Не дать им чужую энергию постоянно, а изменить саму способность удерживать и пропускать её через себя.

Первые результаты впечатляли.

Некоторые потомки действительно имели резерв значительно выше обычного.

Проблема заключалась в контроле.

— Ребёнок получает силу быстрее, чем учится ей управлять? — спросил я.

— Примерно.

У обычного маленького мага случайные выбросы могли разбить окно, переместить предмет или сделать что-то ещё непредсказуемое.

У нескольких детей из экспериментальной линии случайные выбросы разрушали целые помещения.

Один шестилетний ребёнок во время испуга сорвал почти все защитные чары с семейного крыла дома.

Я перестал писать.

— Шестилетний?

— Да.

— И что с ним было?

— Он выжил. Позже стал довольно известным магом. Но семья полностью отказалась от дальнейшего усиления резерва.

Я вдруг очень хорошо понял, почему родители постоянно контролируют мою магию.

Хотя у меня пока ничего подобного не происходило.

Следующая история была про дуэльные семьи.

Вот здесь Алиса всплыла в памяти почти сразу.

Во времена, когда формальные дуэли были значительно распространённее, некоторые рода десятилетиями отбирали партнёров с лучшей скоростью реакции, хорошими защитными чарами и сильным инстинктивным восприятием опасности.

Это само по себе давало результат.

Но потом появились попытки усилить способность ритуалами.

В итоге у части потомков сформировалось почти автоматическое ощущение угрозы.

Не предвидение.

Не настоящий взгляд в будущее.

Организм просто замечал малейшие изменения магического фона быстрее, чем сознание успевало их обработать.

Человек иногда начинал движение ещё до того, как полностью понимал, что противник атакует.

— Звучит идеально для дуэли.

— Для дуэли — почти.

— А проблема?

Преподаватель криво улыбнулся.

— Мир не состоит только из дуэлей.

У некоторых потомков способность была слишком чувствительной.

Резкое движение рядом.

Чужой всплеск магии.

Неожиданное заклинание в соседней комнате.

Тело реагировало как на нападение.

Постоянное напряжение.

Проблемы со сном.

Раздражительность.

Некоторые буквально не могли расслабиться в толпе волшебников.

— Так что хороший дар может быть плохим?

— Дар вообще редко бывает однозначно хорошим или плохим. Это особенность.

Я запомнил формулировку.

Она удивительно напоминала подход отца.

Дальше речь пошла о сопротивляемости ядам.

Одна семья несколько поколений занималась зельями и решила, что способность переживать отравления станет прекрасным преимуществом.

Сначала использовали селекцию: выбирали супругов среди людей, которые легче переносили определённые магические токсины.

Потом появились ритуалы и регулярные лечебные процедуры, которые должны были постепенно изменить реакцию организма.

Через поколения результат действительно появился.

Некоторые представители рода могли пережить дозы яда, опасные для обычного волшебника.

— Вот это уже звучит полезно без минусов, — сказал я.

Преподаватель покачал головой.

— Организм не всегда понимает разницу между веществом, которое маг пытается использовать против тебя, и веществом, которое целитель пытается использовать для лечения.

Я понял раньше, чем он закончил.

— Лечебные зелья тоже хуже работают?

— Некоторые — значительно.

Прекрасно.

Не умереть от яда и потом обнаружить, что лекарство тоже не действует.

Он рассказал ещё о нескольких попытках использовать свойства магических существ.

Здесь старые маги заходили особенно далеко.

Одни хотели устойчивость к холоду.

Другие — улучшенное зрение в темноте.

Третьи — способность чувствовать яды или магические растения.

Иногда использовались артефакты, созданные из частей существ.

Иногда — сложные ритуалы связи.

Иногда пытались воздействовать на магию семьи на протяжении нескольких поколений.

Результаты были непредсказуемыми.

Одна линия действительно получила прекрасное ночное зрение.

Но яркий дневной свет причинял многим потомкам боль.

Другая семья пыталась добиться ускоренного восстановления после ранений.

Несколько поколений эксперимент казался успешным: мелкие порезы заживали значительно быстрее обычного.

Потом начали появляться случаи неправильного восстановления тканей.

Организм «лечил» то, что не нуждалось в лечении.

Подробностей преподаватель не давал, и я был этому даже рад.

— Род почти исчез, — закончил он. — Именно поэтому современные представления о «древних великих экспериментах» обычно значительно романтичнее реальности.

— А самые опасные?

Он некоторое время молчал.

— Попытки воздействовать на магическую структуру ребёнка ещё до рождения.

Я медленно положил перо.

— Это возможно?

— Возможно вмешательство. Не гарантированный результат.

Старые семьи пытались заранее усилить склонность к определённой области.

Трансфигурации.

Работе с огнём.

Целительству.

Ритуальной магии.

Иногда рождались исключительно талантливые дети.

Именно эти успехи долгое время использовались как оправдание продолжения исследований.

Но неудач было гораздо больше.

Нестабильная магия.

Тяжёлые болезни.

Проблемы в следующих поколениях.

Бесплодие.

Смерть.

В какой-то момент подобные практики стали настолько скандальными, что сначала появились ограничения внутри отдельных стран, а затем международные соглашения.

— То есть многие нынешние родовые дары могут быть результатом таких экспериментов?

— Некоторые.

— А семьи знают?

— Вот это самое интересное.

Преподаватель сел напротив меня.

— Представь, что эксперимент проводился пятьсот лет назад. Его создатели умерли. Часть записей уничтожили, потому что потомки стыдились методов. Часть потеряли во время войны. Семья переехала, несколько ветвей объединились, кто-то изменил фамилию. Через двадцать поколений остаётся только способность.

— И легенда.

— Именно. Например, «наш предок получил благословение от духа леса». Возможно, так и было. А возможно, предок двадцать лет проводил эксперименты, которые сегодня закончились бы судом.

Я сразу подумал о мамином друиде.

Она сказала лишь:

Один из предков был друидом.

И быстро сменила тему.

Нет.

Это ничего не доказывает.

Друид действительно мог просто быть друидом.

Но теперь вопрос стал намного интереснее.

— А дар может исчезнуть, а потом вернуться?

— Конечно. Иногда способность не проявляется четыре-пять поколений, а потом неожиданно появляется снова.

Я почувствовал, как мысли начинают собирать цепочку сами.

Друид по маминой линии.

Неизвестная история отцовской семьи.

Ральф, которому запрещено говорить.

Семейная библиотека.

Родители, которые явно сильнее и влиятельнее, чем я считал.

И странные линии перед глазами.

Я сразу оборвал себя.

Нет.

Это именно тот момент, когда человек слышит красивую историю и начинает подгонять под неё каждый факт.

Вчера я больше часа смотрел через зачарованные очки.

Позавчера экспериментальный артефакт неизвестным образом воздействовал на мой мозг и память.

Есть два совершенно очевидных объяснения раньше древних наследственных ритуалов.

Я сделал на полях короткую пометку о наследуемости даров и отдельно подчеркнул себе одно: не примерять эту историю к собственным странностям без доказательств.

Преподаватель заметил последнюю фразу.

— Хорошее правило. Особенно для истории.

Мы продолжили.

После родовых даров тема перешла к старым договорам и собственности.

Оказалось, некоторые семьи имели права на магические источники, леса, отдельные участки земли или даже доступ к определённым древним сооружениям благодаря соглашениям, заключённым сотни лет назад.

Не всё из этого имело большое значение сегодня.

Но некоторые права оставались очень ценными.

— Поэтому старые семьи иногда могут быть независимыми от Министерства?

— Не совсем независимыми. Закон действует на всех. Но существует разница между обычным домом и владением, которое защищалось и укреплялось пятьсот лет.

Я сразу вспомнил наш дом.

— Во время войны это имело значение?

— Огромное.

И вот здесь урок неожиданно вернулся к Волан-де-Морту.

По книгам у меня сложилось впечатление, будто британская война состояла в основном из Министерства, Пожирателей смерти и Ордена Феникса.

Реальность, судя по рассказу преподавателя, была значительно сложнее.

Некоторые семьи открыто поддержали Министерство.

Некоторые — Дамблдора.

Некоторые присоединились к Волан-де-Морту.

Но существовали и те, кто объявил нейтралитет.

— И его просто уважали? — спросил я.

— Не всегда.

— Тогда какой смысл?

Преподаватель усмехнулся.

— Нейтралитет имеет ценность только тогда, когда ты способен заставить остальные стороны его учитывать.

Он рассказал о нескольких старых домах, которые фактически закрыли свои территории.

Не помогали Волан-де-Морту.

Не давали людей Ордену.

Не участвовали в Министерских операциях.

Но любая попытка нападения на их владения означала серьёзные потери.

— То есть их не трогали, потому что слишком дорого?

— В основном.

На этом фоне уверенность родителей в том, что их дом способен пережить войну без помощи Ордена, уже не выглядела бахвальством. Если за ней стояли многолетние защиты и опыт двух сильных магов, она могла быть простым фактом.

Я посмотрел на карту Британии.

— А нейтральные семьи известны?

— Некоторые.

— Все?

— Нет. Военные архивы неполны, а частные семьи не обязаны публиковать сведения о собственных действиях.

Конечно.

То есть просто открыть книгу и найти родителей там, вероятно, не получится.

Очень удобно.

К концу занятия рука болела от записей.

Три часа истории, которые ещё несколько дней назад показались бы мне наказанием, прошли почти незаметно.

Я закрыл конспект, не пытаясь свести три часа истории к ещё одному списку. Гораздо важнее было не примерять каждую красивую теорию к собственной семье раньше времени.

После урока я сначала вернулся в комнату.

Нужно было оставить тетрадь и исторические книги, а потом идти к отцу — он обещал показать материалы.

Я положил вещи на стол.

На полке спокойно стояли баночки с зельями.

Вчера именно возле них несколько раз мерещились линии.

Я специально туда не смотрел.

Прошёл к шкафу.

Снял жилет.

Повесил его.

Закрыл дверцу.

Потом всё-таки обернулся.

Ничего.

Обычная полка.

Стеклянные флаконы.

Багрово-зелёный рябиновый отвар.

Я почувствовал почти облегчение.

Значит, действительно показалось.

И именно в этот момент солнечный луч из окна скользнул по горлышку баночки.

Вокруг стекла на мгновение появилась тонкая серебристо-зелёная линия.

Я замер.

На этот раз смотрел прямо.

Не краем глаза.

Не на рисунок.

Не в темноте.

Линия была слабой.

Почти прозрачной.

Но она существовала.

Не больше секунды.

Потом исчезла.

Я медленно подошёл к полке.

Ничего.

Наклонился.

Посмотрел с другой стороны.

Обычная баночка.

Я осторожно взял её в руку.

Зелье внутри слегка качнулось.

Никакого света.

Никаких волн.

Я поставил флакон обратно.

Сердце билось чуть быстрее обычного.

Вот теперь простое объяснение начало шататься.

Прошло больше суток с момента использования очков.

Можно ли всё ещё видеть остаточные эффекты?

Наверное.

Я не знал.

А экспериментальный артефакт памяти?

Он мог изменить восприятие?

Тоже не знаю.

Самое неприятное заключалось в том, что всего полчаса назад мне рассказывали о родовых дарах, связанных с магическим зрением.

Слишком удобное совпадение.

И именно поэтому нельзя было хвататься за него первым.

Я забрал тетрадь с проектом щита — отец всё равно мог попросить показать мои идеи — и вышел в коридор.

Нужно спросить.

Если это побочный эффект повреждения мозга, молчать особенно глупо.

Часть вторая. То, что видно не всем

Дверь мастерской была закрыта.

На этот раз я даже не подумал прикасаться к ручке.

Постучал.

— Пап?

Некоторое время ничего не происходило.

Потом изнутри донеслось:

— Заходи.

Я остался на месте.

— Ты сам говорил, что без тебя нельзя.

Тишина.

Через пару секунд дверь открылась.

Отец стоял на пороге и смотрел на меня с выражением явного одобрения.

— Хорошо.

— Что?

— Ничего. Просто приятно понимать, что вчерашние два часа не пропали зря.

Он отступил в сторону.

— Теперь заходи.

Я вошёл.

Мастерская сегодня выглядела спокойнее. Большая часть рабочих поверхностей была очищена, а на центральном столе лежали несколько металлических пластин, пара небольших брусков дерева и знакомые наблюдательные очки.

Отец действительно подготовился.

— Сначала материалы, — сказал он. — Раз уж выпросил книги, должен хотя бы увидеть, о чём читаешь.

Я положил свою тетрадь на кресло.

— Можно в очках?

— Через минуту. Сначала без них.

Он взял первую пластинку.

С виду обычный серебристый металл.

— Что это?

— Сталь?

— Нет.

— Тогда не знаю.

— Хороший ответ.

Отец положил пластинку обратно.

— Одно из первых плохих привычек начинающих — пытаться определить материал по внешнему виду и потом уверенно работать на основе догадки.

— А что это?

— Серебряный сплав с небольшой долей лунного железа.

Название сразу заинтересовало.

— Лунное железо существует?

— Разумеется.

— Оно с Луны?

Отец рассмеялся.

— Нет. Название старое. Металл обрабатывается определённым способом под лунным светом и хорошо удерживает некоторые тонкие типы магии. Настоящее происхождение названия спорное.

Немного жаль.

Метеоритный металл звучал бы интереснее.

— Этот сплав хорошо подходит для сигнальных и диагностических артефактов, — продолжил Глеб. — Тонкие управляющие контуры тоже принимает неплохо. Но в силовой конструкции я бы его не использовал.

— Почему?

— Слишком мягкий и слишком чувствительный к перегрузке.

Он протянул вторую пластину.

Эта была темнее.

— Теперь сталь?

— Да. Но не обычная.

Я посмотрел внимательнее.

Никаких внешних различий, кроме оттенка, не видел.

— Закалённая гоблинами сталь. Не путай с гоблинским серебром.

— Я и не собирался.

Отец посмотрел на меня.

— Почему-то все дети сразу собираются.

Я промолчал.

Вчера я именно о гоблинском серебре и подумал.

— Это обычный торговый материал, — продолжил он. — Гоблины используют собственную обработку. Хорошо принимает укрепляющие плетения, физически прочная, не слишком капризная.

Вот это уже звучало интересно.

Щит.

Я постарался не смотреть на тетрадь.

— Дорогая?

— Дороже обычной стали. Но не настолько, чтобы хранить её в сейфе.

Третий образец был почти идентичен второму.

— А это обычная сталь?

— Да.

Я посмотрел на обе рядом.

Разница минимальная.

— Теперь очки.

Глеб протянул их.

Я надел.

Мир снова изменился.

После вчерашнего опыта адаптация произошла быстрее. Волны мастерской проявились почти сразу: мягкое движение вокруг шкафов, пульсации накопителей, тонкие связи на рабочих поверхностях.

Потом я посмотрел на металлы.

И разница стала очевидной.

Серебряный сплав словно покрывала очень тонкая дрожащая сеть. Малейшие колебания окружающего фона сразу отражались на поверхности.

Обработанная гоблинами сталь выглядела плотнее. Волны не проникали глубоко, а словно проходили вдоль поверхности и распределялись равномерно.

Обычная сталь реагировала значительно слабее.

— Ничего себе.

— Опиши.

Я рассказал.

Отец кивнул.

— Очки упрощают картину, но в целом правильно. Первый материал чувствительный. Второй хорошо распределяет нагрузку. Третий почти нейтрален.

Он положил рядом медную пластину.

Медь выглядела совсем иначе.

По ней быстро двигались тонкие полосы.

— Проводит?

— Именно.

— Значит, можно сделать основу из стали, а управляющие линии из меди?

— Можно. Но вопрос в том, какую магию ты собираешься проводить.

Конечно.

Ни одного простого ответа.

— А если нужно несколько разных функций?

— Тогда и материалов может быть несколько.

Вот оно.

Я сразу подумал о своём проекте.

Прочная основа.

Проводящие вставки.

Отдельный материал для управляющей части.

Накопитель.

Стабилизаторы.

Это уже не щит из одного куска металла.

Сложнее.

Но гораздо интереснее.

Отец показал ещё несколько образцов.

Небольшой кристалл, который хорошо накапливал магию, но плохо переносил резкие выбросы.

Тёмное дерево, использовавшееся для стабилизации определённых защитных схем.

Очень тонкую серебряную нить, которую применяли в чувствительных сигнальных устройствах.

Я задавал вопросы почти без остановки.

Глеб отвечал терпеливо, иногда намеренно не давая полный ответ.

— Почему нельзя просто использовать медь для всех линий?

— Потому что не все потоки ведут себя одинаково.

— Какие?

— Дойдёшь до соответствующей главы.

— Ты знаешь ответ.

— Поэтому и знаю, что тебе рано.

Раздражает.

Но логично.

Через какое-то время я заметил, что глаза начинают уставать.

И именно тогда вспомнил, зачем вообще пришёл.

— Пап.

— Да?

Я снял очки.

Мастерская сразу стала обычнее.

— После них нормально потом ещё видеть линии?

Отец перестал перекладывать материалы.

— Что?

Тон изменился мгновенно.

Я повторил:

— После этих очков. Можно потом иногда видеть линии без них?

Глеб очень медленно положил образец на стол.

— Когда именно?

— Вчера вечером.

— Сразу после занятия?

— Через несколько часов.

— Ещё?

— Сегодня утром. И сейчас перед тем, как пришёл.

Отец выпрямился.

— Что именно видел?

Я рассказал всё.

Первую линию возле зелий.

Серебристый блеск на схеме в книге.

Сегодняшнюю серебристо-зелёную линию вокруг рябинового отвара.

Он не перебивал.

Только задавал короткие уточнения.

— Прямо смотрел или краем глаза?

— Вчера в основном краем. Сегодня на зелье — прямо.

— Сколько длилось?

— Секунду. Может меньше.

— Двигалось?

— Немного.

— Цвет?

— Серебристо-зелёный.

— На других предметах?

— На рисунке было просто серебристое.

Глеб нахмурился.

— Голова после очков болела?

— Нет.

— Давление за глазами?

— Нет.

— Тошнота?

— Нет.

— Свет раздражал?

— Нет.

— Плывёт изображение?

— Нет.

— Звон в ушах?

— Нет.

Он сделал паузу.

— Чужие голоса?

Я посмотрел на него.

— Нет.

— Спрашивать обязан.

— Я знаю.

Отец ещё несколько секунд смотрел мне в глаза.

— Сколько пальцев?

— Два.

Он показал три.

— Три.

Потом один.

— Пап.

— Хорошо.

Он взял палочку и провёл простую диагностическую проверку.

Слабый свет прошёл от головы до ног.

— Ничего очевидного.

— Значит, всё нормально?

— Это значит ровно то, что я сказал.

Очень семейная привычка отвечать.

— Сними очки совсем и сядь.

— Я уже снял.

— Тогда сядь.

Я сел в кресло.

Глеб подошёл к одному из шкафов, открыл нижнее отделение и достал небольшую деревянную коробку.

По его движениям стало понятно, что обычный урок закончился.

Отец вернулся и поставил коробку на соседний стол.

— Сейчас сделаем несколько простых проверок. Не пытайся специально что-то увидеть.

— Как можно не пытаться, если ты сказал смотреть?

— Смотри как обычно. Не напрягай глаза. Не представляй линии. Если ничего нет — так и говори.

Он открыл коробку.

Внутри лежало несколько небольших кубиков.

Камень.

Металл.

Дерево.

Стекло.

Что-то похожее на кость.

— Они зачарованы?

— Не скажу.

Разумно.

Отец взял первый металлический кубик и положил на белую ткань.

— Смотри.

Я смотрел.

Ничего.

Минуту.

Может меньше.

— Есть?

— Нет.

Он убрал кубик.

Следующий был деревянным.

Сначала тоже ничего.

Потом по самому краю мелькнул слабый зеленоватый оттенок.

Я моргнул.

Исчез.

— Кажется…

Отец сразу насторожился.

— Что?

— По краю зелёное. Очень слабое.

— Где?

Я показал.

Он ничего не ответил.

Убрал дерево.

Следующим появился прозрачный стеклянный кубик.

Я смотрел долго.

Ничего.

— Нет.

Металлический.

На этот раз через несколько секунд показалась короткая серебристая линия с левой стороны.

— Здесь. Серебристое.

— Уверен?

— Не очень.

— Хорошо.

Потом камень.

Мне показалось слабое движение.

Я сказал.

Отец записал что-то на маленьком листе.

Потом ещё несколько образцов.

Я начал ошибаться.

На одном был уверен, что вижу тёмную линию, но отец попросил показать точное место, и больше я её не заметил.

На другом ничего не видел вообще.

На третьем появилось слабое сияние, но только через долгое время.

В какой-то момент мне стало понятно, что это не красивое испытание из книги, где герой внезапно демонстрирует абсолютный талант и все взрослые потрясённо молчат.

Я видел плохо.

Нестабильно.

Иногда вообще не понимал, действительно что-то заметил или придумал.

И это почему-то успокаивало.

По крайней мере я не сходил с ума в сторону «величайший видящий столетия».

После десятого или одиннадцатого предмета отец остановился.

— Хватит.

— И?

— Сейчас повторим часть.

Он изменил порядок кубиков.

Потом ещё раз.

Некоторые показывал дважды.

Я несколько раз называл одинаковые признаки на одном и том же предмете, хотя не знал, что он повторный.

На других ошибался.

Наконец Глеб убрал всё обратно.

— Ну?

Он не отвечал.

— Пап.

— Думаю.

— Это хорошо или плохо?

— Илья.

— Что?

— Дай человеку подумать.

Я замолчал.

Отец посмотрел на свои записи.

— Из двенадцати образцов пять имели достаточно выраженную собственную магическую активность, чтобы опытный взрослый мог почувствовать её без инструментов.

— Я сколько увидел?

— Четыре из пяти хотя бы один раз.

Я почувствовал лёгкий подъём.

— Значит…

— Подожди. Из семи почти нейтральных образцов ты дважды сообщил о линиях, которых я там не ожидал.

Подъём уменьшился.

— То есть ошибся.

— Возможно. Или почувствовал фон мастерской. Или очки вчера и сегодня усилили способность интерпретировать любой слабый сигнал. Именно поэтому тесты делают не так примитивно.

Он постучал пальцем по коробке.

— Но результат всё равно необычный.

Вот теперь стало тихо.

— Насколько?

— Шестилетний ребёнок без подготовки обычно не описывает слабую реакцию материалов на фон мастерской.

— Видящий?

Я почти сразу пожалел, что спросил.

Глеб нахмурился.

— Нет.

— Ты же сам…

— Я вчера рассказывал тебе о людях с врождённым тонким восприятием. Это не значит, что после двух слабых линий мы сразу приклеиваем тебе красивый ярлык.

— Но может быть?

Отец вздохнул.

— Может.

Я вспомнил сегодняшний урок.

— Родовой дар?

Теперь он посмотрел особенно внимательно.

— Откуда ты вообще знаешь термин?

— Сегодня история.

— Конечно.

Глеб провёл рукой по лицу.

— Просто замечательный день для урока о наследственных способностях.

— Преподаватель рассказывал, что они могут пропускать поколения.

— Может.

— И что были семьи с магическим зрением.

— Были.

— У нас были?

Тишина.

Очень короткая.

Но она была.

Я заметил.

Отец опёрся ладонями о стол.

— Есть несколько вариантов.

Не ответил.

Значит, вопрос попал куда-то близко.

— Первый, — продолжил он, — самый очевидный. Артефакт памяти серьёзно перегрузил твоё восприятие. Он мог временно усилить чувствительность к магическому фону.

— Такое бывает?

— Не с этим артефактом. Но этот артефакт вообще не должен был делать то, что сделал.

Справедливо.

— Второй вариант: твоя обычная магическая чувствительность просто начала развиваться раньше или быстрее из-за сильного воздействия.

— А третий?

Он посмотрел мне в глаза.

— Способность существовала потенциально, а артефакт помог ей проявиться.

— Родовой дар.

— Возможно.

Я почти сразу спросил:

— По твоей линии или по маминой?

— Может быть по обеим.

Я замер.

Вот это было интересно.

— По обеим?

Отец понял, что сказал.

На лице появилось выражение человека, который случайно открыл дверь, которую собирался держать закрытой.

— Я сказал «может быть».

— Значит, и у твоих родственников были видящие?

— Не обязательно именно видящие.

— Но чувствительные?

— Илья.

— А у мамы из-за друида?

Глеб посмотрел на меня с подозрением.

— У вас сегодня что, специально решили выдать всю семейную генеалогию через урок истории?

— Ты не ответил.

— И не отвечу.

— Почему?

— Потому что сейчас ты получишь один факт, достроишь к нему десять теорий и к вечеру решишь, что твой прапрадед был полудраконом.

Я задумался.

— Такое возможно?

Отец закрыл глаза.

— Вот именно поэтому.

Я всё-таки рассмеялся.

Но внутри отметка уже появилась.

В обеих линиях были необычные способности.

Иначе он бы не сказал.

— А артефакт мог создать дар?

— Скорее нет.

— Почему?

— Создать стабильную наследственную способность случайным воздействием на память? Почти невероятно. Временно изменить восприятие — гораздо реальнее.

— Значит, если не пройдёт…

— Тогда будем разбираться дальше.

Он взял коробку и вернул в шкаф.

— И я сейчас позову твою мать.

Я сразу помрачнел.

— Обязательно?

Глеб медленно повернулся.

— Ты после экспериментального артефакта два часа лежал без сознания, а через сутки начал замечать магические структуры без вспомогательных средств.

— Очень слабые.

— Спасибо, это полностью меняет ситуацию.

— Я нормально себя чувствую.

— И я хочу, чтобы так продолжалось.

Возразить было нечего.

— А материалы?

Отец уставился на меня.

— Что материалы?

— Ты обещал показать ещё.

Несколько секунд он просто смотрел.

Потом рассмеялся.

— Вот теперь точно мой.

— Мы только начали.

— Ты только что сообщил мне о возможном изменении магического восприятия после экспериментального воздействия.

— Но чувствую себя нормально.

— Нет.

— Один материал.

— Нет.

— Хотя бы тот кристалл.

— Илья.

— Всё, молчу.

Глеб всё ещё улыбался, но очки убрал в закрытый ящик.

Похоже, сегодня я их больше не получу.

Он подошёл к двери, открыл её и позвал Ральфа.

Эльф появился почти сразу.

— Сэр Глеб?

— Найди Алису. Скажи, чтобы пришла ко мне.

— Конечно, сэр.

Ральф исчез.

Я сел обратно.

— Она испугается?

— Возможно.

— Ты можешь сначала объяснить спокойно?

Отец посмотрел на меня.

— Я вообще-то умею разговаривать с собственной женой.

Я вспомнил диван.

— Иногда.

— Очень смешно.

Прошло несколько минут.

Алиса вошла без стука.

— Что случилось?

Она первым делом посмотрела на меня.

— С ним всё нормально?

— Физически, похоже, да.

— Глеб.

— Спокойно.

— Когда ты начинаешь фразу со слова «спокойно», это обычно означает, что мне совершенно не нужно быть спокойной.

Она подошла ближе.

— Илья?

— Я нормально себя чувствую.

— Тогда что?

Отец показал на стул.

— Сядь.

— Не буду я садиться. Говори.

Глеб вздохнул.

— Он видит магический фон без очков.

Мама замерла.

Вот именно в этот момент я увидел то, чего не ожидал.

Сначала на её лице появилось беспокойство.

Понятно.

Потом удивление.

Тоже логично.

Но следом — что-то ещё.

Очень короткое.

Узнавание.

Будто отец сообщил не о совершенно невозможном событии, а о чём-то, что она надеялась или боялась когда-нибудь услышать.

Я сразу напрягся.

Алиса посмотрела на меня.

— Что именно ты видел?

Я снова рассказал.

Она слушала значительно спокойнее, чем ожидалось.

Когда закончил, мама повернулась к отцу.

— Проверял?

— Простую серию материалов.

— Результат?

— Неустойчивый, но выше случайного.

Они обменялись взглядом.

Я ненавидел эти семейные взгляды.

В них постоянно происходил целый разговор, к которому меня не приглашали.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — одновременно ответили оба.

— Очень убедительно.

Мама подошла к столу.

— Очки больше не давать.

— Уже убрал.

— До выяснения.

— Согласен.

Я сразу вмешался:

— Почему?

— Потому что если чувствительность действительно усилилась после артефакта, дополнительно перегружать её бессмысленно.

— Но я нормально переносил очки.

— Пока.

Вот это слово в нашей семье явно любили.

— Теперь я хочу проверить кое-что сама.

Отец посмотрел на неё.

— Что?

— Не артефакты.

Она протянула руку.

— Пойдём.

— Куда?

— В учебную комнату.

Глеб нахмурился.

— Алиса.

— Ничего опасного.

— Я пойду с вами.

— Разумеется.

Мы вышли из мастерской.

Мне стало окончательно ясно, что день пошёл совсем не по плану.

Я собирался посмотреть материалы для щита.

Теперь оба родителя ведут меня на какую-то семейную проверку.

Учебная комната после утренней истории всё ещё сохраняла вид кабинета.

Мама вошла первой и остановилась возле центра.

— Комната, травология.

Ничего не произошло.

Я посмотрел на неё.

— Она так не работает?

Алиса вздохнула.

— Привычка.

Отец усмехнулся.

— Слишком часто вспоминает Хогвартс.

Мама подошла к небольшой панели возле двери и коснулась нескольких символов.

Комната начала меняться.

На этот раз я впервые наблюдал процесс полностью.

Книжные полки не исчезли мгновенно. Они словно отступили в стены. Деревянный пол потемнел и постепенно сменился каменной плиткой. Стол разделился на несколько узких рабочих поверхностей. Из стены появились закрытые шкафы.

Через минуту перед нами была небольшая травологическая лаборатория.

Я смотрел с открытым ртом.

После утренней книги это выглядело ещё интереснее.

— Пап, ты это сделал?

— Потом.

— Значит, ты?

— Илья.

Ладно.

Мама открыла шкаф и достала три небольших горшка с растениями.

Первое выглядело как обычная мята.

Второе имело тёмно-синие листья.

Третье представляло собой маленький куст с серебристой прожилкой вдоль каждого листа.

— Что это?

— Сейчас неважно.

Она поставила растения на стол.

— Смотри на первое. Не напрягайся.

Я смотрел.

Обычная мята.

Ничего.

— Есть что-нибудь необычное?

— Нет.

— Хорошо.

Второй горшок.

Сначала тоже ничего.

Через несколько секунд вокруг самого верхнего листа появилось слабое синеватое мерцание.

— Вроде синее.

Мама не изменилась в лице.

— Где?

Я показал.

Она переставила растение.

Оттенок исчез.

Потом снова появился.

— Третье.

Серебристые прожилки мешали понять, что является настоящим цветом, а что возможной магией.

Я долго смотрел.

— Не знаю.

— Это хороший ответ.

Через полминуты мне показалось, будто от корней вверх идёт очень слабое зеленоватое движение.

Я сказал.

Мама ничего не ответила.

Переставила горшки.

Потом добавила четвёртый.

Обычный сухой стебель.

Ничего.

После нескольких повторений стало понятно: и здесь результат нестабилен, но некоторые вещи я действительно замечаю чаще других.

Глеб стоял чуть в стороне.

— Что думаешь?

Мама не ответила сразу.

Она убрала растения и вместо них достала палочку.

— Ещё одна проверка.

Отец напрягся.

— Только слабая.

— Я знаю.

Алиса положила на стол обычный деревянный кубик.

Взмахнула палочкой.

Кубик медленно превратился в маленькую деревянную чашу.

Я видел трансфигурацию много раз.

Но сейчас она выглядела иначе.

На самом коротком мгновении вокруг предмета будто появилась сеть тонких бледно-золотых линий.

Я вдохнул.

— Подожди.

Мама замерла.

— Что?

— Там было.

— Что именно?

— Вокруг кубика. Когда он менялся. Золотые линии. Много. Очень быстро.

Алиса медленно опустила палочку.

Отец уже не улыбался.

— Ты уверен?

— Да.

— Насколько?

Я задумался.

— Сильнее, чем с материалами.

Мама посмотрела на Глеба.

Тот тихо выругался по-русски.

Я понял слово.

Но решил не показывать.

— Это плохо? — спросил я.

— Нет, — сказала Алиса слишком быстро.

— Ты врёшь.

Она подняла бровь.

— Очень смелое заявление.

— Ты ответила сразу.

Отец кашлянул, скрывая улыбку.

Мама посмотрела на него.

— Не помогай.

— Я вообще молчу.

Она снова повернулась ко мне.

— Это не обязательно плохо. Просто неожиданно.

— Ты раньше такое видела?

Пауза.

Вот она.

— Алиса, — тихо сказал отец.

Мама вздохнула.

— В нашей семье встречались люди с высокой чувствительностью.

— В твоей?

— Да.

— Видящие?

— Некоторые.

Сердце ударило быстрее.

Наконец настоящий ответ.

— Из-за друида?

— Не знаю.

Я посмотрел на неё.

— Правда не знаешь или не хочешь говорить?

Мама несколько секунд молчала.

— И то и другое.

Честно.

— История моей семьи достаточно старая, Илья. Не всё происхождение способностей известно точно.

— А у папы?

Отец сразу поднял руки.

— Не переводи стрелки.

— Ты сам сказал, что с обеих сторон могли быть способности.

Алиса посмотрела на мужа.

— Ты сказал?

— Случайно.

— Молодец.

— Спасибо.

Я воспользовался моментом.

— Значит, у папы тоже?

Глеб вздохнул.

— Да. В моей семье встречались люди с необычным восприятием магии.

— Каким?

— Разным.

— Артефакты?

— Иногда.

— И почему вы мне раньше ничего не рассказывали?

Они оба посмотрели на меня.

Мама первая ответила:

— Потому что тебе шесть.

Очень сильный аргумент.

— Я всё равно могу понимать.

— Сейчас — возможно, больше, чем мы считали, — сказала она. — Но ещё месяц назад ты интересовался в основном тем, можно ли заставить игрушечный корабль летать по комнате.

Я вспомнил тетрадь.

Справедливо.

— Кроме того, — продолжил отец, — родовые способности вообще не имеют смысла обсуждать с ребёнком до их появления. Иначе он начинает искать у себя каждый дар, о котором слышит.

Я вспомнил собственные мысли про магическое зрение.

Тоже справедливо.

Мама подошла к столу и села.

— Самое важное сейчас — не считать, что мы уже всё поняли. Артефакт мог просто усилить твоё восприятие на время.

— Сколько это может длиться?

Отец пожал плечами.

— Не знаем.

— Неделю?

— Возможно.

— Месяц?

— Возможно.

— Навсегда?

Они обменялись взглядом.

— Возможно, — сказала мама.

Я сел напротив.

— А как понять?

— Наблюдать.

Она загибала пальцы.

— Никаких очков и других усилителей восприятия ближайшее время. Не пытаешься специально смотреть на сильные артефакты. Если появляются головные боли, тошнота, светобоязнь, шум, чужие голоса или любые странные ощущения — сразу говоришь нам.

— А читать можно?

Отец усмехнулся.

— Конечно первым вопросом будут книги.

— Можно?

— Можно. Но не по десять часов.

— Я физически не могу десять.

— Отлично. Твоё тело разумнее тебя.

Мама продолжила:

— Будем записывать, что именно ты видишь. Где, когда, насколько долго. Через несколько дней повторим простые тесты.

— А потом?

Вот здесь появилась пауза.

— Если способность сохранится, — сказал отец, — можно провести родовую диагностику.

Я сразу выпрямился.

— Что?

Мама бросила на него взгляд.

— Ты решил говорить?

— Он всё равно услышал.

— Что такое родовая диагностика?

Отец провёл рукой по волосам.

— Набор проверок. Они помогают определить некоторые наследственные особенности магии.

— Как?

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что это не тест из трёх вопросов.

— Опасно?

— При правильном проведении нет.

— Где делают?

Они опять посмотрели друг на друга.

Я уже начинал ненавидеть эти взгляды профессионально.

— Где? — повторил я.

Мама ответила:

— В семейном месте.

— В библиотеке?

Она улыбнулась.

— Хорошая попытка.

— Значит, рядом.

— Я этого не сказала.

— Но и не сказала, что нет.

Отец рассмеялся.

— Ральф сегодня случайно ничему тебя не учил?

Я замер.

— Почему?

— Очень знакомая логика.

Мама посмотрела внимательнее.

— Ты расспрашивал Ральфа?

Вот здесь пришлось быстро выбирать.

Врать не хотелось.

— Немного.

— О чём?

— Сколько он служит семье.

— И?

— Он сказал, что ему нельзя обсуждать некоторые вещи.

Родители снова переглянулись.

Отец тихо сказал:

— Нужно было ожидать.

— Я ничего у него не вытягивал.

— Мы не обвиняем.

Мама вздохнула.

— Илья, ты имеешь право интересоваться семьёй. Просто часть информации тебе действительно рано знать.

— Почему?

— Потому что некоторые знания создают обязанности.

Ответ оказался неожиданным.

— Какие?

— Вот поэтому рано.

Замкнутый круг.

Я нахмурился.

— Не нравится?

— Нет.

— Мне в твоём возрасте тоже не нравилось, — сказала мама. — Ничего, пережила.

Я вспомнил Слизерин.

Комнату по требованию.

Дуэли.

Похоже, шестилетняя Алиса тоже была тем ещё ребёнком.

— Но про дар ты можешь рассказать?

Она задумалась.

— Только основы.

Я сразу приготовился слушать.

— В моей линии действительно встречались люди с высоким восприятием живой и природной магии. Иногда это проявлялось как способность чувствовать растения или состояние магического места. Иногда шире.

— Друиды?

— Возможно, часть способностей связана с ними.

Опять «возможно».

— А видение трансфигурации?

— Вот этого я не ожидала.

Она посмотрела на деревянную чашу.

— Ты описал не совсем то, что обычно видят люди нашей линии.

Это было особенно интересно.

— Значит, от папы?

Глеб покачал головой.

— У нас тоже не совсем так.

— Тогда откуда?

— Именно поэтому мы не делаем выводов.

Мама продолжила:

— Возможно, ты просто воспринимаешь изменения магии очень общо. Артефакт мог сделать чувствительность шире, чем обычный родовой дар.

— Это хорошо?

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Пока не знаем.

Примеры с урока достаточно ясно показали, что преимущество и цена в магии нередко идут рядом.

— У любого дара есть цена?

Отец сразу понял, откуда вопрос.

— Историк хорошо поработал.

— Он рассказывал много примеров.

Глеб присел на край стола.

— Не обязательно цена в смысле проклятия. Иногда просто ограничение. Хорошее зрение не означает, что человек умеет понимать увиденное. Большой резерв не делает тебя великим магом. Быстрая реакция бесполезна, если ты не знаешь, что делать.

Мама добавила:

— И не каждая наследственная способность вообще полезна в современной жизни.

— Например?

Она улыбнулась.

— У одной дальней ветви моей семьи когда-то встречалась необычная способность очень точно чувствовать приближение сильной грозы.

Я моргнул.

— И всё?

— Насколько мне известно.

Отец усмехнулся.

— Великая сила рода.

— В эпоху, когда погода могла уничтожить урожай и не существовало нормальных прогнозов, это было очень полезно.

Справедливо.

— Поэтому, — продолжила мама, — не нужно воспринимать слово «родовой дар» как обещание какой-нибудь легендарной способности.

Я кивнул.

— Я понял.

И почти действительно понял.

Хотя маленькая часть внутри всё равно надеялась, что видеть магию окажется полезнее чувства грозы.

— А Полумна Лавгуд…

Я успел произнести имя и замер.

Родители посмотрели на меня.

Проклятье.

Полумне сейчас примерно пять?

Я вообще не должен знать её.

— Кто? — спросила мама.

Нужно было выкручиваться.

— Неважно. Имя из книги вспомнил.

Алиса прищурилась.

— Какой книги?

— Не помню.

Это прозвучало ужасно.

Отец смотрел с лёгким интересом.

Я быстро перевёл тему:

— Так что мне сейчас делать?

Мама ещё секунду изучала меня, но отпустила.

— Жить нормально.

— Очень подробная инструкция.

— Именно. Не искать линии специально. Не напрягать зрение. Читать можно. Репетиторы остаются. Через несколько дней повторим проверку.

— А если перестану видеть?

— Значит, вероятнее всего, эффект был временным.

— А если нет?

— Тогда проведём дальнейшую диагностику.

— Родовую?

— Возможно.

Я понял, что больше сегодня ничего не добьюсь.

Глеб поднялся.

— И никакой мастерской самостоятельно.

— Я и так не захожу.

— Никаких экспериментов с проектами.

— Я ничего не делаю.

— Хорошо.

Мама посмотрела на тетрадь, которую я принёс с собой.

— А что там?

Проклятье.

— Заметки.

— Какие?

Отец улыбнулся.

— Вот теперь и я хочу знать.

Я прижал тетрадь к себе.

— Пока идея.

— Опасная?

— Нет.

Они оба посмотрели одинаково.

Я вздохнул.

— Защитная.

— Что именно?

Скрывать полностью не имело смысла.

Я открыл страницу со щитом.

Отец взял тетрадь.

Несколько минут родители рассматривали рисунки и исправления.

Особенно долго Глеб смотрел на надписи про аварийный контур, инерцию и материалы.

— Это ты сегодня утром добавил?

— Да.

— А возвращающийся топор?

Я замер.

Мама наклонилась.

— Какой ещё топор?

Вот зачем я принёс тетрадь?

— Это на будущее.

Отец уже смеялся.

— Алиса, наш шестилетний сын решил, что ближний бой ему пока не нужен, поэтому возвращающийся топор отложен.

Мама посмотрела на запись.

Потом на меня.

— Почему именно возвращающийся?

— Удобно.

— Откуда идея?

— Просто придумал.

Очень слабая ложь.

Но хотя бы не нужно объяснять видеоигры.

К моему удивлению, мама не стала ругаться.

Она лишь перелистнула страницу назад.

— Сам щит интереснее.

— Правда?

— Идея мобильного физического барьера неплохая.

Я оживился.

— Я тоже думаю.

— Реализация у тебя пока невозможная.

Оживление немного уменьшилось.

— Почему?

— Потому что ты пытаешься решить сразу слишком много задач.

Она ткнула пальцем в страницу.

— Парение. Управление. Возврат. Автоматическое определение угрозы. Персональная привязка. Компактное хранение. Всё в одном устройстве.

— Я уже решил начать с простого диска.

Отец кивнул.

— Вот это разумнее.

Мама посмотрела на него.

— Ты собираешься помогать?

— Не строить. Учить.

— Ему шесть.

— Поэтому и начнём с безопасных моделей через несколько лет.

Я вмешался:

— Через несколько?

— Да.

— А раньше?

— Бумага, дерево, учебные контуры без активного накопителя.

Это уже хоть что-то.

— Но сначала, — сказал отец, возвращая тетрадь, — разберёмся с глазами.

Снова они.

Я закрыл записи.

Урок материалов закончился совсем не так, как я рассчитывал.

Зато родители впервые нормально обсудили мой проект.

И не запретили.

Неплохо.

После обеда мама всё-таки вызвала врача.

Разумеется.

Я подозревал это с самого начала.

Тот же самый мужчина, который осматривал меня после обморока, появился ближе к вечеру. По выражению его лица стало понятно, что он не ожидал вернуться так быстро.

— Опять вы?

Отец развёл руками.

— На этот раз ребёнок ничего не трогал.

— Уже прогресс.

Мне пришлось снова отвечать на вопросы.

Головная боль?

Нет.

Тошнота?

Нет.

Нарушения сна?

Нет.

Чужие мысли?

Нет.

Зрительные искажения?

Вот здесь пришлось рассказывать.

Врач выслушал родителей, затем провёл несколько диагностических чар.

Попросил следить за кончиком палочки.

Проверил реакцию зрачков.

Потом сделал что-то, после чего вокруг глаз появилось неприятное покалывание.

— Физических повреждений не вижу.

— А магическая чувствительность? — спросила мама.

— Выше, чем была?

— Похоже.

Врач нахмурился.

— Мозг ребёнка после сильного магического воздействия может некоторое время иначе обрабатывать сигналы. Особенно если воздействие затронуло память и восприятие.

— Это пройдёт?

— Может.

Я уже начинал ненавидеть это слово.

— А если не пройдёт? — спросил я.

Врач посмотрел на меня.

— Тогда, возможно, у тебя просто раньше проявилась способность, которая и так должна была появиться позже.

— Родовая?

Он перевёл взгляд на родителей.

— Это уже вопрос к вашей семье.

Вот теперь стало особенно очевидно, что врач знает о нас больше, чем говорит.

— Вы тоже знаете?

Он улыбнулся.

— Я знаю достаточно, чтобы не обсуждать чужую семейную историю без разрешения.

Прекрасно.

Ещё один человек в клубе «все знают, кроме Ильи».

Мама вмешалась:

— Что делать сейчас?

— Ничего специального. Не перегружать зрение. Никаких усилителей. Наблюдать. Если появится боль или восприятие начнёт мешать обычному зрению — сразу вызывайте.

— Репетиторы?

— Если он чувствует себя нормально — можно.

— Артефакторика?

Врач посмотрел на Глеба.

— Без активных экспериментов.

— Я и не собирался.

— Я знаю вас давно.

Отец обиделся.

— Это звучало оскорбительно.

— Потому что так и задумывалось.

Мне этот врач нравился всё больше.

После его ухода мама заметно успокоилась.

Официальное подтверждение, что мозг не разваливается, явно помогло.

Но очки всё равно остались под запретом.

Вечером, вернувшись в комнату, я впервые за день сознательно оставил тетрадь закрытой. Вопросов накопилось достаточно, но перечислять заново всё, что произошло, не хотелось.

Вместо этого я взял «Безопасность и основы артефакторного дела» и открыл следующую главу.

В начале следующей главы была выделена фраза:

«Необычный результат не следует считать успехом до тех пор, пока вы не понимаете его причину».

Я перечитал дважды.

Потом посмотрел на собственные записи о зрении.

— Вы издеваетесь.

Книга, конечно, не ответила.

Но фраза подходила идеально.

Если я действительно начал видеть магические структуры, одного этого факта было мало. Без понимания материалов, контуров и причин ошибки линия оставалась просто линией.

Способность, если это вообще была способность, требовала того же, что и любое ремесло: обучения.

Я прочитал ещё несколько страниц.

На этот раз тема касалась диагностики повреждённых контуров.

Автор объяснял, что начинающий мастер часто видит очевидный дефект и пытается исправить именно его, не задавая вопрос, почему он возник.

Разорванная линия могла быть следствием другой проблемы.

Перегрузки.

Несовместимого материала.

Повреждённого накопителя.

Неправильного внешнего воздействия.

Если просто восстановить контур, не устранив причину, артефакт снова сломается.

Пример слишком хорошо подходил к моей ситуации. Самый эффектный вывод — объявить каждую замеченную линию родовым даром — был как раз самым опасным: причина могла оказаться совсем другой.

Сначала причина. Потом использование. Я повторил это про себя и вернулся к чтению.

Перед сном я снова подошёл к полке с зельями.

На этот раз специально.

Мама сказала не искать эффект.

Я просто хотел поставить книгу на место.

По крайней мере именно это я сказал себе.

Рябиновый отвар стоял там же.

Я посмотрел.

Ничего.

Пять секунд.

Десять.

Ничего.

И вот тут стало понятно, насколько легко начать загонять себя.

Если продолжать смотреть, рано или поздно мозг обязательно что-нибудь придумает.

Я отвернулся.

— Всё.

Книгу положил на стол, а не на полку.

Безопаснее для психики.

Уже в кровати мысли ещё раз попытались утащить меня к родовым экспериментам, но на этот раз я остановился раньше. Сегодня у меня были только куски данных, а не ответы.

За стенами комнаты дом молчал. Где-то в нём существовали помещения и архивы, о которых мне пока не рассказывали; в собственной магии, возможно, тоже скрывалось нечто, чего никто ещё не понимал.

Я не стал строить из догадок очередную красивую схему.

В темноте это неожиданно оказалось проще. Через несколько минут я уснул.

Глава восьмая. То, о чём не говорят детям

Проснулся я глубокой ночью по самой банальной причине — хотелось пить.

Я несколько секунд лежал, постепенно приходя в себя. Комната была тёмной, только из-за штор пробивался слабый ночной свет. В доме стояла почти полная тишина.

Почти.

Где-то снизу слышались голоса.

Я сначала даже не обратил внимания.

Родители нередко сидели вечером в гостиной. Особенно теперь, когда отец официально отбывал наказание на диване и, вероятно, пытался максимально оттянуть момент, когда придётся на него ложиться.

Я выбрался из кровати, нашёл тапочки и вышел в коридор.

Можно было позвать Ральфа.

Наверное, так поступил бы нормальный шестилетний ребёнок.

Но кухня находилась не настолько далеко, чтобы будить домового эльфа ради стакана воды.

Я дошёл до лестницы.

И только там понял, что родители говорят обо мне.

— …не нравится мне это, Глеб.

Голос мамы.

Тихий.

Не сердитый.

Именно серьёзный.

Я остановился.

Нет.

Подслушивать нехорошо.

Это я прекрасно понимал.

В прошлой жизни взрослый человек, специально замирающий на лестнице ради чужого разговора, выглядел бы достаточно мерзко.

С другой стороны…

Речь шла обо мне.

Я уже собирался продолжить путь и намеренно громко пройти вниз, чтобы они услышали, когда отец ответил:

— Мне тоже. Особенно потому, что я понятия не имею, почему сфера вообще сработала.

Я застыл.

Сфера.

Артефакт памяти.

Вот теперь уйти стало значительно сложнее.

Я осторожно сел на верхнюю ступеньку.

Из гостиной меня не было видно. Между лестницей и комнатой оставался небольшой участок коридора, а родители, судя по направлению голосов, сидели у камина.

— Ты говорил, она должна восстанавливать повреждённые связи, — сказала мама.

— Именно.

— Но у него ничего не было повреждено.

— Насколько мы знали.

Несколько секунд было тихо.

Потрескивали дрова.

Я задержал дыхание.

— Ты что-то подозреваешь? — спросила Алиса.

— Пока нет. Именно это и раздражает.

Отец говорил совсем не так, как днём.

Без шуток.

Без привычного лёгкого тона.

— Сфера создавалась для работы с уже существующей памятью. Травма, заклятие, ментальное вмешательство, иногда естественная блокировка после сильного шока. Она должна была находить сохранившиеся связи и усиливать доступ к ним. Не создавать новое.

Я непроизвольно сжал край ступеньки.

Вот оно.

Родители всё ещё думали, что артефакт каким-то образом восстановил что-то внутри моей нынешней жизни.

И они даже не могли предположить реальный ответ.

Каким образом объяснить взрослому магу, что незаконченный артефакт случайно вернул сыну память другого человека, жившего в другом мире?

Я бы на его месте тоже сначала искал любую другую теорию.

— А если он не восстановил? — тихо спросила мама.

Отец долго не отвечал.

— Что ты имеешь в виду?

— Если он что-то открыл.

Я почувствовал неприятный холод между лопаток.

Слишком близко.

Очень близко.

— Алиса…

— Я не говорю, что знаю ответ. Просто посмотри на него после этого случая.

— Я смотрю.

— Тогда ты тоже заметил.

Снова пауза.

— Заметил.

Я невольно придвинулся чуть ближе.

Мама продолжила:

— Он всё ещё наш сын.

Что-то внутри неприятно сжалось.

— Конечно наш.

— Я знаю. Не перебивай. Я не говорю, что с ним что-то чужое или что его кто-то подменил. Но он изменился.

Отец тяжело вздохнул.

— Это заметно.

— Насколько?

— Сегодня утром он спрашивал меня об аварийных контурах и торможении движущихся артефактов.

В голосе Алисы послышалась слабая усмешка.

— А месяц назад?

— Месяц назад он пытался понять, можно ли заставить деревянный корабль летать по спальне и стрелять бумажными ядрами.

Я поморщился.

Вообще-то хорошая была идея.

Ничего они не понимают.

— Он мог просто сильно заинтересоваться, — сказала мама.

— Конечно мог. И я буду счастлив, если всё именно так. Но теперь посмотри на остальные вопросы. Дамблдор. Орден. Где ты училась. Где учился я. Семейная библиотека. Родовые дары. Он не просто спрашивает всё подряд, Алиса. Он строит цепочки.

Мама некоторое время молчала.

— На Дамблдоре я тоже это заметила.

— Я видел твоё лицо.

— Он задал вопрос так, будто уже имел мнение и хотел проверить его.

Я прикрыл глаза.

Плохо.

Очень плохо.

Мне казалось, что маскируюсь достаточно хорошо.

Оказывается, родители не были идиотами.

Кто бы мог подумать.

— Может, последствия сферы? — спросила мама. — Ускорение обработки памяти?

— Возможно. Она могла снять какой-нибудь внутренний блок, хотя я не представляю какой. Или сильный стресс заставил его иначе использовать то, что уже было.

— Шестилетний ребёнок не должен за двое суток превращаться в маленького следователя.

— Наш ребёнок вообще не особенно уважает слово «должен».

Мама тихо фыркнула.

— Это от тебя.

— Конечно. Всё хорошее от меня, проблемы воспитания от тебя.

— Глеб.

— Я молчу.

Я улыбнулся в темноте.

Даже сейчас.

Серьёзный разговор продолжался всего несколько минут, а отец уже не выдержал.

После короткой паузы Алиса сказала:

— А зрение?

— Вот это беспокоит меня больше мышления.

— Почему?

— Потому что мышление хотя бы можно объяснить стрессом, интересом, ранним развитием. А он сегодня увидел магический фон без очков. Не идеально. Не постоянно. Но увидел.

— И трансфигурацию.

— Да.

Голос отца стал тише.

— Это уже не совсем похоже на мою линию.

— И на мою.

Вот.

Я навострил уши.

Наконец родители говорят об этом без меня.

— У твоих встречалось структурное восприятие, — сказала мама.

— У нескольких ветвей. Но узкое. Артефакты, плетения, иногда руны. Они не видели процесс трансфигурации как целое.

— А у моих чаще была живая магия. Растения. Земля. Источники. Некоторые места.

— Друидская линия?

Пауза.

— Возможно.

Даже отцу она отвечала так же.

Значит, мама действительно чего-то не знала.

Или очень хорошо играла.

— Но он увидел и материал, и растение, и трансфигурацию, — продолжила Алиса.

— Именно.

— Может быть смешение?

— Теоретически.

— Уверенно звучит.

— Потому что практически я понятия не имею.

Потрескивали дрова.

Я пытался не двигаться.

— Ты ведь думал про диагностику, — сказала мама.

— Конечно.

— Сейчас?

— Нет.

Я удивился.

Днём отец выглядел так, будто готов провести её немедленно, если получит возможность.

— Почему? — спросила Алиса.

— Потому что через двое суток после неизвестного воздействия результат будет стоить меньше бумаги, на которой мы его запишем. Если сфера до сих пор меняет чувствительность, тест покажет непонятно что.

— Неделя?

— Мало.

— Две?

— Уже разумнее.

Мама вздохнула.

— Две недели.

— Если раньше не появятся симптомы.

— Согласна.

Значит, через две недели.

Отлично.

Это нужно запомнить.

— А нижний уровень подготовишь? — неожиданно спросила мама.

Я замер.

Что?

Какой нижний уровень?

Отец ответил что-то тише, и первые слова я не разобрал.

Потом услышал:

— …туда его одного всё равно никто не пустит.

Нижний уровень.

Где?

У нас?

В семейной библиотеке?

В каком-то другом доме?

Я немного наклонился вперёд.

И именно в этот момент одна из старых ступенек издала очень тихий, но в ночной тишине оглушительный:

Скрип.

Разговор внизу оборвался.

Я застыл.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом мама совершенно спокойно сказала:

— Илья?

Проклятье.

Я мог попытаться уйти.

Это было бы настолько глупо, что даже рассматривать не стоило.

— Да?

— Спустись.

Тон не был сердитым.

Это пугало немного сильнее.

Я медленно поднялся и пошёл вниз.

Гостиная освещалась в основном камином. Мама сидела в кресле, завернувшись в лёгкий домашний халат. На небольшом столике стояла чашка чая.

Отец занимал диван.

Свой нынешний официальный адрес проживания.

Рядом с ним стоял стакан с чем-то янтарным.

Мама посмотрела на стакан.

Потом на него.

Глеб медленно переставил его за чайник.

— Это не то, о чём ты думаешь.

— Сейчас не до тебя.

— Прекрасно.

Я остановился у входа.

— Я хотел воды.

— И поэтому десять минут стоял на лестнице? — спросила мама.

Вот это было неприятно точно.

— Не десять.

Отец посмотрел на часы.

— Примерно семь.

— Предатель, — сказал я.

— Я сейчас на стороне истины.

— Удобно.

Алиса закрыла глаза на секунду.

— Я даже не знаю, кого из вас двоих воспитывать сложнее.

Глеб поднял руку.

— Я взрослый.

— Это не аргумент в твою пользу.

Я решил не улыбаться.

Мама указала на кресло напротив.

— Сядь.

Я сел.

— Много услышал?

Отец спросил без злости.

Я подумал.

Лгать было бессмысленно.

— Достаточно.

— Очень конкретно.

— Про сферу. Про то, что я изменился. Про родовые способности.

Немного помолчал.

— И про нижний уровень.

Родители переглянулись.

Вот эти взгляды опять.

— Что такое нижний уровень?

Мама взяла чашку.

— Прекрасный пример того, почему не стоит подслушивать половину разговора.

— Значит, не скажете.

— Верно.

— Даже примерно?

— Нет.

Я посмотрел на отца.

Он развёл руками.

— В этот раз полностью согласен с матерью.

— Предатель второй раз.

— Тяжёлая ночь.

Мама всё-таки улыбнулась.

Потом стала серьёзнее.

— Илья, мы не сердимся из-за того, что тебе интересно. Особенно когда речь идёт о тебе. Но подслушивать чужие разговоры всё равно неправильно.

— Я знаю.

— Тогда почему остался?

Я честно ответил:

— Вы говорили про меня.

Она посмотрела на меня несколько секунд.

— Ладно.

Вот и всё.

Никакой лекции.

Это почему-то ощущалось хуже, чем если бы меня отругали.

— А то, что вы говорили про изменение… — начал я.

Отец перебил:

— Не нужно пугаться.

— Я не пугаюсь.

— Тогда не нужно строить лишние теории.

Я невольно усмехнулся.

— Это вы сегодня все сговорились?

— Кто ещё говорил?

— Преподаватель истории.

— Умный человек.

Мама поставила чашку.

— Мы просто заметили, что после происшествия ты стал задавать больше вопросов и намного внимательнее смотреть на некоторые вещи. Это не означает ничего плохого.

— А если артефакт что-то открыл?

Тишина.

Похоже, они не ожидали, что эту часть я тоже слышал.

Глеб первым ответил:

— Это одна из гипотез.

— Каких?

— Которых у меня пока слишком много и ни одна не доказана.

— Через две недели будет диагностика?

Мама бросила взгляд на мужа.

Я понял, что это тоже не собирались говорить сейчас.

— Будет, — признал отец. — Если твоё состояние останется стабильным.

— Родовая?

— В том числе.

— На нижнем уровне?

Мама медленно вдохнула.

— Вода.

— Что?

— Ты пришёл за водой.

Ральф появился почти сразу, будто только и ждал вызова.

— Сэр Илья?

— Стакан воды, пожалуйста, — сказала мама.

Эльф исчез и через несколько секунд вернулся.

Я выпил.

Медленно.

Очень медленно.

Родители смотрели.

— Я могу ещё один вопрос?

— Нет, — ответили оба.

Я вздохнул.

— Хорошо.

Поднялся.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказала мама. — Илья.

Я обернулся.

— Да?

— На этот раз действительно иди в комнату.

— Понял.

Отец усмехнулся.

— Проверим.

Я поднялся по лестнице.

Уже почти дошёл до верхнего коридора, когда снизу услышал мамин голос.

Она явно считала, что я ушёл достаточно далеко.

— У него ещё и силы остаются по ночам разговоры подслушивать.

Потом короткий раздражённый щелчок языком.

И что-то очень похожее на начало ругательства, которое она вовремя проглотила.

Я замедлил шаг.

— Зато здоровый ребёнок, — ответил отец.

Ошибка.

Даже я понял.

— Вот именно. Слишком здоровый.

— Алиса…

— Удвою ему занятия.

Я остановился.

Что?

— Ты пошутила? — спросил Глеб.

— Нет.

— Ему шесть.

— Я помню, сколько лет собственному сыну.

— Просто уточняю.

— История, зельеварение, добавим физическую подготовку. Потом арифметику. Если останутся силы ходить по дому ночью — значит, нагрузка недостаточная.

Отец рассмеялся.

— Это наказание за подслушивание?

— Нет. Это профилактика глупостей.

Потом немного тише:

— И раз он собирается когда-нибудь махать этим своим возвращающимся топором, силы ему понадобятся.

Я закрыл глаза.

Проклятая тетрадь.

— Ты действительно запомнила топор? — спросил отец.

— Конечно.

— Мне идея нравится.

— Поэтому ты и спишь на диване.

— Это вообще не связано.

— Теперь связано.

Я услышал тихий смех отца.

Мама продолжила:

— До диагностики удвоим нагрузку. После, если всё стабильно, можно увеличить ещё.

— Утроить?

— Возможно.

У меня внутри всё оборвалось.

Утроить?!

Я осторожно пошёл к своей комнате.

Достаточно.

Я уже и так услышал больше, чем собирался.

Перед дверью всё-таки донеслось:

— Алиса, мы ребёнка растим, а не штурмовика.

— Поэтому у него будет свободное время.

— Щедро.

— И физическая подготовка.

Я открыл дверь.

— Не надо было рисовать топор, — пробормотал я.

И закрылся.

На этот раз окончательно.

Я ещё несколько секунд постоял возле двери, потом отошёл. Подслушанного хватило с избытком; продолжать было уже не любопытством, а дурной привычкой.

Тетрадь на столе я даже не открыл. Вопросы о нижнем уровне и диагностике могли подождать хотя бы до тех пор, пока я не научусь не выдавать себя на лестнице.

Мысль о будущей физической подготовке всё равно раздражала, главным образом потому, что спорить с её пользой было трудно.

Я лёг, и на этот раз сон пришёл быстро.

Интерлюдия. У камина

Алиса дождалась, пока наверху окончательно закроется дверь.

Несколько секунд она молча смотрела на лестницу.

Потом тихо цокнула языком.

— Вот ведь маленький…

Она остановилась раньше, чем закончила.

Глеб не удержался.

— Скажи. Я никому не расскажу.

Алиса медленно повернулась к нему.

— Ты сегодня особенно хочешь продлить себе диван?

— Я просто поддерживаю эмоциональное самовыражение супруги.

— Поддержи молча.

— Уже.

Она снова посмотрела на лестницу.

Раздражение постепенно ушло.

Осталась усталость.

И тревога.

Глеб заметил.

Он поставил стакан обратно на стол.

На этот раз уже не пытаясь спрятать его.

— Он действительно ушёл.

— Знаю.

— Ты проверила?

— Конечно.

— Как?

— Неважно.

Глеб покачал головой.

— Слизерин.

— Колдовстворец.

— Это даже не оскорбление.

— В твоём случае иногда да.

Несколько секунд они молчали.

Камин тихо потрескивал.

Алиса взяла с небольшого столика чистый лист бумаги.

— Итак.

Глеб посмотрел на неё подозрительно.

— Что «итак»?

— График.

— Ты серьёзно решила его сегодня составлять?

— А когда? Утром?

— Например.

— Утром Илья будет рядом.

— Хороший аргумент.

Она взяла перо.

Первым написала:

История магии.

Следом:

Зельеварение.

Потом остановилась.

— Артефакторика.

— Со мной, — сразу сказал Глеб.

— Теория.

— Разумеется.

— Без активных накопителей.

— Алиса.

— Без самостоятельных контуров.

— Я вообще-то профессиональный артефактор.

— Именно поэтому я уточняю.

— Это оскорбительно.

— Переживёшь.

Он наклонился ближе к листу.

— Магическая арифметика.

Она записала.

— Рано? — спросила Алиса.

— Для сложной — да. Для основ нет. Но если потом хочешь руны, сначала математика.

— Почему нельзя параллельно?

Глеб поморщился.

— Потому что потом получаются дети, которые считают руну красивым рисунком. Я хочу, чтобы он понимал структуру, а не копировал форму.

Алиса подняла взгляд.

— Ты уже решил, что будешь учить его профессионально?

Глеб несколько секунд молчал.

— Ты видела его тетрадь.

— Видела.

— Я не собираюсь делать из него артефактора только потому, что сам им являюсь.

— Но хочешь.

Он улыбнулся.

— Если захочет он.

Это прозвучало просто.

Но Алиса слишком хорошо знала мужа.

Она видела, как тот сегодня смотрел на заметки сына.

Не на возвращающийся топор.

На исправления.

На аварийный контур.

На перечёркнутую идею прямой ментальной связи.

На попытку шестилетнего ребёнка самостоятельно определить безопасный первый прототип.

Глеб был горд.

Очень.

И старательно делал вид, что это исключительно профессиональный интерес.

Алиса ничего не сказала.

Только записала:

Артефакторика — Глеб. Теория / безопасные основы.

Он увидел и довольно улыбнулся.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Следующей стала:

Травология.

— Кто? — спросил Глеб.

— Пока не решила.

— Элеонора может порекомендовать.

— Для травологии?

— Она знает половину специалистов Британии.

— Зельеваров.

— Зельевары почему-то постоянно знают травологов. Профессиональная болезнь.

Алиса записала пометку.

Дальше:

Основы рун.

Глеб сразу сказал:

— Не Сергей.

Она подняла голову.

— Я ещё ничего не предложила.

— Я знаю, что ты собиралась сказать.

— Нет.

— Тогда хорошо.

— Но почему не Сергей?

Глеб уставился на неё.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Он однажды объяснял студентам принцип вероятностного распределения через шесть бутылок вина.

— И?

— К концу объяснения распределение стало особенно вероятностным.

Алиса прикрыла рот рукой, скрывая улыбку.

— Но они поняли?

— Некоторые утром даже что-то помнили.

— Значит, педагогический талант присутствует.

— Илье шесть.

— Тогда точно не Сергей.

Глеб удовлетворённо кивнул.

— Спасибо.

— У тебя есть другой вариант?

— Один бывший преподаватель Академии.

— Работает с детьми?

Тишина.

Алиса посмотрела на него.

— Вот именно.

— Можно спросить.

— Сначала спроси, не считает ли он нормальным начинать первое занятие со слов «если вы не понимаете эту формулу, вам нечего делать в профессии».

— Это было один раз.

— Ты цитировал его лет десять.

— Потому что смешно.

— Тебе.

Она сделала пометку:

Руны — найти преподавателя, умеющего работать с детьми.

Глеб вздохнул.

— Скучные требования.

— Зато полезные.

Потом Алиса написала:

Физическая подготовка.

Отец посмотрел на эту строку.

— Вот здесь я официально выражаю обеспокоенность.

— Почему?

— Потому что я знаю тебя.

— И?

— Ты слово «разминка» понимаешь иначе, чем большинство людей.

Алиса отложила перо.

— Ему шесть лет.

— Я тоже это говорил.

— Никакой боевой магии. Никаких тяжёлых тренировок. Сначала координация, равновесие, гибкость, правильное падение, базовая выносливость.

— Правильное падение?

— Люди удивительно часто травмируются именно потому, что не умеют падать.

— Ты говоришь как дуэлянт.

— Я и есть дуэлянт.

— Мастер дуэлинга.

— Спасибо, что напомнил.

Она снова взяла перо.

— Потом реакция.

— Никаких заклинаний.

— Конечно.

— И никаких твоих «совсем слабых» атак.

Алиса посмотрела на него.

— Ты мне не доверяешь?

— Я видел, как ты тренировала взрослых.

— Он не взрослый.

— Именно.

Она тихо усмехнулась.

— Глеб, я не собираюсь превращать собственного сына в солдата.

— Хорошо.

— Пока.

Он замер.

Алиса выдержала серьёзное лицо секунд пять.

Потом улыбнулась.

— Видел бы ты себя.

— Очень смешно.

— Зато проснулся.

Она записала:

Физическая подготовка — Алиса. 3 раза в неделю. Лёгкая.

Глеб ткнул пальцем в слово «лёгкая».

— Подчеркни.

Она подчеркнула.

— Доволен?

— Немного.

— А возвращающийся топор?

— Что топор?

— Если он действительно когда-нибудь решит им махать, ты понимаешь, что ему понадобится сила.

— Ты сейчас используешь детскую фантазию как аргумент в пользу физической подготовки.

— А ты сегодня десять минут обсуждал с ним материалы для летающего металлического щита.

Глеб задумался.

— Ладно. Справедливо.

Алиса чуть тише добавила:

— И дистанция.

Он посмотрел на неё.

— Что?

— Когда станет старше. Если захочет учиться драться. В первую очередь дистанция. Не красивые движения. Не скорость палочки. Понимание того, где он находится относительно противника.

Глеб перестал улыбаться.

Это уже говорила не мать, составляющая детский распорядок.

Он слишком хорошо знал этот тон.

— Ты правда собираешься его учить.

— Если попросит.

— Так же, как учили тебя?

На лице Алисы что-то изменилось.

Совсем немного.

— Нет.

Ответ последовал сразу.

Глеб больше не шутил.

— Хорошо.

Она посмотрела на огонь.

— Совсем не так.

Некоторое время они молчали.

Только потом Глеб сказал:

— И правильно.

Алиса кивнула.

К этой теме они больше не возвращались.

Она снова посмотрела на список.

— Ещё языки.

— В шесть?

— Не сейчас серьёзно. Но старые тексты всё равно потребуют латыни.

— И русского.

— Русский он и так знает на детском уровне.

— Недостаточно для профессиональных текстов.

— Позже.

Появилась ещё одна строка:

Языки — постепенно.

Глеб посмотрел на весь список.

— История, зелья, арифметика, артефакторика, травология, потом руны, физическая подготовка…

— Не всё каждый день.

— Я надеюсь.

— Короткие занятия. Чередование нагрузки.

— А играть он когда будет?

Алиса замерла.

Не раздражённо.

Задумалась.

Глеб продолжил:

— Я серьёзно. Он всё-таки ребёнок.

— Я знаю.

— Мы сейчас испугаемся его любопытства и случайно превратим дом в академию.

Она посмотрела на лист.

Потом зачеркнула несколько первоначально намеченных часов.

— Свободное время каждый день.

— Больше.

Она посмотрела на него.

— Ты торгуешься за него?

— Кто-то должен.

— Хорошо.

Она добавила ещё.

— И один день почти полностью свободный.

— Уже лучше.

Несколько секунд они оценивали получившийся график.

Потом Алиса сказала:

— До диагностики удвоим текущую нагрузку.

— Относительно того, что было?

— Да.

— Постепенно.

— Конечно.

— И никаких трёхчасовых дополнительных занятий подряд.

— Глеб.

— Уточняю.

Она постучала пером по листу.

— После диагностики, если всё стабильно и он справляется, можно увеличить ещё.

— До твоего обещанного тройного объёма?

— Возможно.

— Он нас возненавидит.

— Только если мы будем решать за него.

Глеб поднял бровь.

Алиса продолжила:

— Через пару недель после диагностики спросим.

— Что именно?

— Хочет ли он этого.

— Учиться?

— Не просто учиться. Хочет ли он действительно идти быстрее. Больше занятий, меньше свободного времени, сложнее программа, физическая подготовка. Если он хочет стать сильнее и лучше подготовленным — пусть понимает цену.

Глеб медленно кивнул.

— А если скажет, что хочет больше играть?

— Значит, будет больше играть.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Просто так?

— А что ты ожидал?

— От тебя? План на двадцать страниц с обоснованием, почему шестилетний ребёнок неправильно выбрал собственное детство.

Алиса бросила в него сложенным листком черновика.

Глеб поймал.

— Реакция хорошая.

— Практикуюсь.

Она снова стала серьёзной.

— Я не хочу отнимать у него детство. Если он сам хочет большего — дадим возможность. Если нет, у него ещё достаточно лет.

— Это будет проверка.

— Именно.

— Мотивации?

— И характера.

— А если он скажет «да» только потому, что хочет нас впечатлить?

— Поэтому спросим не сразу. Пусть сначала попробует более тяжёлый режим.

Глеб усмехнулся.

— Испытательный срок.

— Можно и так сказать.

— Ты всё-таки слизеринка.

— А ты только сейчас понял?

Он посмотрел на список ещё раз.

— Знаешь, есть одна проблема.

— Какая?

— Если мы займём ему всё свободное время сложными задачами, он не перестанет придумывать глупости.

— Почему?

— Он начнёт придумывать их эффективнее.

Алиса на секунду задумалась.

— Возможно.

— Я бы сказал — почти наверняка.

Она отложила перо.

— Тогда наша задача не оставить его без мыслей.

— А?

— Научить думать до конца.

Глеб улыбнулся.

— Вот это уже мне нравится.

— Знаю.

Пауза.

Потом Алиса тихо сказала:

— Я правда испугалась.

Улыбка исчезла.

Глеб ничего не спросил.

Просто протянул руку.

Она несколько секунд смотрела на неё, потом вложила свою ладонь.

— Когда ты сказал, что он видит без очков, я подумала про нашу линию, — продолжила Алиса. — А когда он описал трансфигурацию…

— Я тоже.

— Это не должно проявляться так.

— Знаю.

— А если сфера что-то повредила?

Глеб сжал её пальцы.

— Врач не нашёл повреждений.

— Врач не знает, что искал твой артефакт.

— Я тоже не знаю.

Ему явно было тяжело произнести это.

Алиса посмотрела на него.

— Ты снова винишь себя.

— Дверь оставил я.

— Да.

Он моргнул.

— Спасибо за поддержку.

— Не за что.

Она чуть сильнее сжала его руку.

— Но произошло уже то, что произошло. Ты можешь неделю рассказывать себе, какой ты идиот, или найти ответ.

— Я предпочитаю второй вариант.

— Вот и хорошо.

Глеб смотрел в камин.

— Если это из-за сферы, я исправлю.

Алиса сразу покачала головой.

— Не обещай того, чего не можешь гарантировать.

Он повернулся к ней.

В голосе не осталось ни капли шутки.

— Тогда найду человека, который сможет.

Она ничего не сказала.

Просто смотрела.

Они были вместе достаточно долго, чтобы понимать разницу между красивой фразой и решением, которое Глеб действительно собирался выполнить.

Это было решение.

— Я знаю, — сказала она.

Через несколько секунд он отпустил её руку и откинулся на спинку дивана.

— И раз уж речь зашла о людях…

Алиса сразу насторожилась.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты собираешься предложить то, что мне не понравится.

— Очень удобная семейная способность.

— Глеб.

Он вздохнул.

— Я напишу в Россию.

Алиса замерла.

Теперь уже по-настоящему.

— Нет.

— Алиса.

— Я сказала нет.

— Без него диагностика будет неполной.

— Можно провести нашу часть.

— Можно.

— Значит…

— И получить половину ответа.

Она встала и отошла к камину.

Глеб не пытался остановить.

— Я не хочу его сюда звать.

— Знаю.

— После всего…

— Знаю.

— Илья его даже не знает.

— Именно поэтому, может быть, пора.

Она резко повернулась.

— Не используй сына для примирения.

— Я и не собираюсь.

Глеб говорил спокойно.

— Я хочу, чтобы он приехал и посмотрел нашего мальчика.

Слова повисли между ними.

Алиса отвела взгляд.

— Он будет задавать вопросы.

— Конечно.

— Будет лезть в семейную линию.

— Это буквально причина, по которой он нужен.

— Глеб.

— Алиса, без него я не могу нормально провести отцовскую часть диагностики.

Вот теперь спор стал другим.

Не о старой обиде.

О необходимости.

Глеб продолжил:

— Я могу проверить структуру. Ты — свою линию. Но некоторые вещи привязаны к старшему носителю. Ты это знаешь.

Она знала.

Именно поэтому не отвечала.

— Через две недели, — сказал Глеб. — Я напишу сегодня. Если согласится, пусть приезжает ближе к проверке.

— А если Илья спросит, кто он?

— Скажем правду.

— Просто так?

— Он мой отец.

Алиса закрыла глаза.

— Ты говоришь это так легко.

— Потому что это факт.

Она повернулась к огню.

Некоторое время слышно было только пламя.

— Он изменился? — спросила она наконец.

— Не знаю.

— Прекрасно.

— Мы давно нормально не разговаривали.

— Ещё лучше.

— Но если речь о ребёнке, он приедет.

В этом Глеб был уверен.

И именно эта уверенность заставила Алису посмотреть на него.

— Настолько уверен?

— Да.

— Почему?

Глеб чуть усмехнулся.

— Потому что он может сколько угодно сердиться на меня. Но любопытство сильнее.

— Значит, семейное.

— Именно.

Алиса несколько секунд боролась сама с собой.

Потом тихо выдохнула.

— Хорошо.

Глеб не стал улыбаться победно.

Это было бы ошибкой.

— Я напишу утром.

— Сегодня.

— Сейчас почти ночь.

— Ты сам предложил.

— Точно слизеринка.

— Пиши.

Он кивнул.

Вот так, почти буднично, было принято решение, о котором их сын даже не подозревал.

Через две недели в этот дом должен был приехать человек, которого Илья никогда сознательно не встречал.

Его дед.

И без которого, как выяснилось, некоторые ответы получить было невозможно.

Алиса вернулась в кресло.

— Только не говори Илье заранее.

Глеб удивился.

— Почему?

— Потому что он две недели будет строить теории.

— Разумно.

— И попытается вычислить, кого ты ждёшь.

— Ещё разумнее.

— И начнёт спрашивать Ральфа.

— Ральф его не выдаст.

— Ральф сегодня чуть не выдал себя одним ответом.

Глеб рассмеялся.

— Хороший мальчик.

— Кто?

— Оба.

Она покачала головой.

Потом посмотрела на лестницу.

— Ты думаешь, он что-то серьёзное от нас скрывает?

Вопрос прозвучал тихо.

Глеб не ответил сразу.

— Думаю, да.

— Что?

— Если бы знал, это уже не было бы секретом.

— Очень полезно.

— Стараюсь.

Она задумалась.

— Спросить прямо?

Глеб покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если он не готов говорить, мы получим либо молчание, либо ложь.

Алиса посмотрела на него.

— Ты так спокойно к этому относишься?

— Нет. Но я помню себя в его возрасте.

— В шесть?

— Хорошо. В более старшем.

Она усмехнулась.

— Большая разница.

— Суть та же. Если ребёнок понимает, что взрослые давят, он не обязательно расскажет правду. Иногда просто научится лучше прятать.

Алиса медленно кивнула.

— Я тоже не хочу загонять его.

— Тогда ждём.

— И наблюдаем?

Глеб поморщился.

— Не люблю это слово.

— Почему?

— За экспериментами наблюдают.

Он посмотрел наверх.

— Его воспитывают.

Алиса замерла.

Потом улыбнулась.

— Иногда ты всё-таки умеешь говорить правильные вещи.

— Иногда?

— Не порть момент.

Они снова замолчали.

На столе лежал составленный график.

Рядом — список преподавателей.

Через несколько часов Глеб должен был написать в Россию.

Через две недели должна была состояться диагностика.

И где-то наверху спал ребёнок, который был уверен, что знает о семейных секретах уже достаточно много, чтобы начать складывать картину.

Он даже близко не представлял её размер.

Глеб посмотрел на Алису.

— Раз уж мы закончили с воспитанием сына…

Она сразу насторожилась.

— Что?

Он немного придвинулся по дивану.

— Я хотел сказать, что сегодня ты особенно прекрасна.

Алиса медленно прищурилась.

— Нет.

— Я ещё ничего не попросил.

— Попросишь.

— Может, я просто решил напомнить жене, что люблю её.

— Очень трогательно.

— И считаю её самым разумным человеком в этом доме.

— Продолжай.

Глеб оживился.

— Невероятно красивым.

— Конечно.

— Терпеливым.

Она посмотрела на него.

— Вот здесь ты уже перебрал.

— Иногда терпеливым.

— Лучше.

Он протянул руку и взял её за пальцы.

Она не убрала ладонь.

Это вдохновило.

— И раз уж мы сегодня приняли столько мудрых семейных решений…

— Нет.

— Ты даже не знаешь продолжение.

— Знаю.

— Диван очень плохо влияет на мою спину.

— Это часть воспитательного процесса.

— Я уже осознал ошибку.

— Какую?

Глеб задумался.

— Оставлять дверь мастерской открытой.

— Хорошо.

— И пить виски после того, как обещал не создавать тебе дополнительных поводов злиться.

— Уже лучше.

— И недооценивать твою способность помнить срок наказания.

Алиса улыбнулась.

— Вот это самое важное.

Глеб осторожно потянул её руку к губам и поцеловал пальцы.

— Значит, существует возможность условно-досрочного освобождения?

Она позволила ему надеяться ещё несколько секунд.

Потом наклонилась и легко поцеловала его в щёку.

Глеб довольно улыбнулся.

Алиса поднялась.

— Спокойной ночи.

Улыбка исчезла.

— Алиса.

— Что?

— А спальня?

Она посмотрела на диван.

Потом на него.

— Ты уже в ней.

— Это гостиная.

— Сегодня — твоя спальня.

— Мы только что очень романтично держались за руки.

— Было приятно.

— Ты меня поцеловала.

— И?

— Я счёл это знаком примирения.

— Мы и не ссорились.

— Тогда почему я всё ещё здесь?

Алиса направилась к двери.

— Потому что наказание — две недели.

— Это жестоко.

Она остановилась.

— Хочешь три?

— Две — прекрасное число.

— Я тоже так думаю.

— Алиса.

Она обернулась.

— Да?

— Я всё равно тебя люблю.

На этот раз улыбка была совсем другой.

Тёплой.

Настоящей.

— Я знаю.

— И?

Она несколько секунд смотрела на мужа.

— Я тоже тебя люблю, Глеб.

Он мгновенно оживился.

— Тогда…

— Диван.

Дверь закрылась.

Глеб некоторое время смотрел ей вслед.

Потом посмотрел на диван.

Тяжело вздохнул.

— Непогрешимая логика.

Из коридора донёсся голос Алисы:

— Я слышала.

Он улыбнулся.

— На это и рассчитывал.

Камин тихо потрескивал.

На столе оставались лист с новым расписанием сына и чистый лист бумаги, на котором утром должно было появиться письмо в Россию.

Глава девятая. Новый режим

Глава девятая. Новый режим

Проснулся я с неприятной уверенностью, что мама ночью не шутила. Угроза нового режима почему-то казалась куда убедительнее любых серебряных линий перед глазами.

Физически со мной всё было нормально: голова не болела, зрение не чудило, а врач накануне официально признал меня здоровым. Впервые это заключение выглядело почти предательством.

Я сел и посмотрел на закрытую тетрадь. Открывать её не стал. После ночного подслушивания полезнее было хотя бы день не пытаться открыть очередную закрытую дверь.

Оставалось выяснить, продержится ли это благоразумие хотя бы до обеда.

В дверь постучали.

— Сэр Илья?

— Заходи, Ральф.

Эльф появился в комнате с той же безукоризненной аккуратностью, которая почему-то начала раздражать меня сильнее после того, как я узнал, насколько много он, вероятно, скрывает.

— Доброе утро, сэр Илья.

— Доброе.

Ральф посмотрел на меня.

Я посмотрел на него.

Молчание затянулось.

Эльф слегка наклонил голову.

— Сэр Илья хотел что-нибудь спросить?

Вот ведь.

— Нет.

— Разумеется, сэр.

Это «разумеется» прозвучало подозрительно.

— Завтрак будет подан через пятнадцать минут.

Он повернулся к двери.

— Ральф.

Эльф остановился.

— Да, сэр Илья?

Что такое нижний уровень?

Вопрос уже почти появился на языке.

Один.

Маленький.

Совершенно безопасный.

Вчера я пообещал себе не спрашивать.

Но технически прошло уже восемь часов, большую часть которых я спал. Сон ведь не считается настоящим ожиданием?

Я посмотрел в большие глаза эльфа.

— Ничего.

На его лице не должно было появиться никакого выражения.

И всё же мне показалось, что уголок рта едва заметно дрогнул.

— Конечно, сэр Илья.

— Ты сейчас смеялся?

— Ральф никогда не смеётся над сэром Ильёй.

— Очень убедительно.

— Спасибо, сэр.

И исчез.

Я несколько секунд смотрел на пустое место.

Нет.

Когда-нибудь я найду в семейной библиотеке отдельный том:

«Домовой эльф Ральф. Руководство по эксплуатации, ограничениям и способам заставить его отвечать на вопросы».

Если такой книги нет — напишу сам.

Когда-нибудь.

Не сегодня.

Сегодня у меня новый режим.

В трапезную я вошёл морально подготовленным.

Это не помогло.

Возле моей тарелки лежали три листа бумаги.

Три.

Первый содержал расписание сегодняшнего дня.

Второй — всю ближайшую неделю.

Третий представлял собой таблицу с именами преподавателей, предметами и какими-то родительскими пометками.

Отец уже сидел за столом с большой чашкой кофе и выглядел подозрительно довольным человеком для того, кто вторую ночь подряд спал на диване.

Мама спокойно разрезала яблоко.

Я сел.

Посмотрел на бумаги.

Потом на неё.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответила Алиса.

— Что это?

— Расписание.

— Я почему-то догадался.

Отец тихо фыркнул в чашку.

Я взял первый лист.

09:00 — История магии. Эдвард Хардвик.

Вот так.

Эдвард Хардвик.

Почему-то до возвращения старых воспоминаний преподаватель истории существовал для меня просто как мистер Хардвик, а после происшествия с артефактом я настолько увлёкся самим содержанием уроков, что ни разу нормально не зафиксировал его полное имя.

Теперь исправим.

Ниже шло:

10:45 — Перерыв.

11:15 — Основы арифмантики. Мириам Кроуфорд.

Новое имя.

Я прочитал дальше.

12:30 — Обед.

13:00–14:30 — Отдых / свободное время.

Очень важная строка.

Особенно на фоне остального.

14:30 — Магический этикет и традиции. Леди Вивиан Хартвелл.

Ещё один новый преподаватель.

16:00 — Перерыв.

16:30 — Основы артефакторики. Глеб.

Я поднял голову.

— Очень официально.

Отец тоже наклонился к листу.

— Я говорил то же самое.

— Ты сам себя записал?

— Твоя мать.

Алиса даже не посмотрела.

— Я составляла расписание. Мне нужно было указать преподавателя.

— Можно было написать «папа».

— В официальном документе?

— Мне нравится.

— Я заметила.

Я вернулся к листу.

17:30 — Отдых.

18:00 — Физическая подготовка. Алиса.

И ниже, подчёркнуто:

ПОСЛЕ ФИЗИЧЕСКОЙ ПОДГОТОВКИ УЧЕБНЫХ ЗАНЯТИЙ НЕТ.

Я перечитал.

Потом посмотрел на мать.

— Почему это отдельно подчёркнуто?

Отец улыбнулся.

Плохой знак.

— Потому что физическая подготовка будет последней, — ответила мама.

— Почему?

— Потому что после неё я не рассчитываю получить от тебя великих интеллектуальных достижений.

Я медленно вернул взгляд к расписанию.

— Настолько всё плохо?

— Посмотрим.

Глеб наконец поставил чашку.

— Зато после неё очень хорошо спится.

Я прищурился.

По его выражению было ясно: порядок занятий он выбрал вполне сознательно.

Предатель.

— А завтра?

Я перевернул лист.

Истории не было.

Вместо неё:

Зельеварение — Элеонора Бран.

Элеонора никуда не исчезала, просто занятия с ней чередовались с другими предметами.

Дальше снова арифмантика, немного свободного времени, чтение, более короткий урок с отцом.

Физической подготовки завтра не было.

На третий день — снова.

Мама действительно не собиралась ежедневно убивать меня упражнениями.

Уже неплохо.

На недельном плане я увидел ещё две строки:

Введение в руническую письменность — преподаватель уточняется.

Травология — преподаватель уточняется.

Я поднял глаза.

— Вы это всё ночью составляли?

Тишина.

Отец внезапно обнаружил что-то чрезвычайно интересное на дне чашки.

Мама посмотрела прямо на меня.

— Почему ты так решил?

Проклятье.

— Просто… много работы.

— Понимаю.

Она всё поняла.

Это было видно.

Я решил срочно сменить направление.

— Это и есть удвоенная нагрузка?

Глеб подавился кофе.

Мама очень медленно положила нож.

— Откуда тебе известно про удвоенную нагрузку?

Вот теперь сам виноват.

Я посмотрел на кашу.

— Предположил.

— Ночью?

Отец уже не скрывал улыбку.

— Я же говорил, он слышал больше, чем признался.

Алиса повернулась к нему.

— Ты мог предупредить.

— А лишить тебя этого прекрасного момента?

— Глеб.

— Всё. Молчу.

Не молчал он, конечно, никогда.

Я постарался вернуть разговор к более безопасной теме.

— Это навсегда?

Мама снова посмотрела на меня.

— Нет.

Я даже не сразу понял.

— Нет?

— Пока это пробный график.

— До диагностики?

На секунду её взгляд изменился.

Но скрывать эту часть уже не имело смысла — вчера родители сами признали, что проверка будет.

— В основном.

— А потом?

— Потом посмотрим.

— На что?

Она отложила яблоко.

— На несколько вещей. Во-первых, как ты вообще переносишь нагрузку. Во-вторых, что покажет диагностика. И, в-третьих, хочешь ли ты сам продолжать в таком темпе.

Я перестал рассматривать лист.

Вот этого в услышанной части ночного разговора не было.

— В смысле?

— В прямом.

Отец тоже перестал улыбаться и слушал серьёзнее.

— Последние дни ты постоянно просишь книги, — продолжила Алиса. — Задаёшь вопросы. Интересуешься артефакторикой, историей, устройством магического общества, семьёй. Очевидно, ты хочешь узнавать больше, чем мы планировали давать тебе в шесть лет.

— И?

— Мы можем дать такую возможность.

Я посмотрел на расписание.

— Это она?

— Пока только первая ступень.

Прекрасно.

Это, оказывается, первая ступень.

— Но больше занятий означает меньше свободного времени, — продолжила мама. — Поэтому решать за тебя бесконечно мы не собираемся.

— То есть потом спросите?

— Да.

— А если я скажу, что не хочу?

— Уменьшим нагрузку.

Ответ прозвучал настолько просто, что я несколько секунд ждал продолжения.

Его не было.

— Просто?

Алиса нахмурилась.

— А что тебя удивляет?

— Ну… вы уже нашли преподавателей.

Отец пожал плечами.

— Найдём им других учеников.

— Некоторые ещё и обрадуются, — добавила мама.

— Вы не будете злиться?

Теперь оба родителя смотрели на меня уже совершенно иначе.

— Илья, — сказала Алиса, — если шестилетний ребёнок хочет больше играть, он не ленивый. Он шестилетний ребёнок.

Вот опять эта фраза.

Но сегодня она почему-то не раздражала.

Мама продолжила:

— Мы хотим предложить тебе возможность, а не наказание. Сначала попробуешь более плотный график. Не один день, когда всё новое и интересное, а достаточно долго, чтобы появились и скучные темы, и усталость, и повторения. Потом поговорим.

— И если я захочу учиться больше?

— Будем постепенно добавлять.

— Руны?

Отец сразу вмешался:

— После нормальной арифмантической базы.

— Травология?

— Когда найдём подходящего преподавателя, — сказала Алиса.

— Дуэли?

— Очень нескоро.

— Артефакторика?

Глеб улыбнулся.

— Это уже началось.

Я посмотрел на расписание.

— А физическая подготовка?

Мама ответила:

— Она тоже уже начнётся.

Отец наклонился ко мне.

— Совет.

— Какой?

— Ешь.

— Почему?

— Потом поймёшь.

Алиса бросила в него салфеткой.

Эдвард Хардвик пришёл ровно к девяти.

Мистеру Хардвику было около пятидесяти. Худощавый мужчина с начинающейся у висков сединой, длинными пальцами, которые почти постоянно были испачканы чернилами, и небольшими прямоугольными очками. Когда он особенно увлекался рассказом, очки почему-то обязательно снимал, а через несколько минут начинал искать, хотя всё это время держал их в руке.

Больше всего мне нравилось другое.

Он не делал из истории набор красивых легенд.

Если прославленный маг совершил глупость, Хардвик говорил, что тот совершил глупость.

Если старый закон в своё время был разумным, но через двести лет превратился в проблему, именно так и объяснял.

Если источники противоречили друг другу — не выбирал самый красивый вариант, а показывал все.

После возвращения памяти подобный подход оказался особенно ценным.

Исторический вариант учебной комнаты был уже знакомым: деревянный пол, книжные полки, большая доска и карта Британии.

Хардвик положил папку на стол.

— Доброе утро, Илья.

— Доброе утро, мистер Хардвик.

Он заметил новое расписание рядом с моей тетрадью.

— Насколько я понимаю, учебный день сегодня стал несколько насыщеннее.

Я посмотрел на него.

— Мама уже всем рассказала?

— Ваша мать умеет составлять расписания так, что о них узнают даже люди, которые в этот день не должны быть в доме.

Очень дипломатичный ответ.

— Сегодня арифмантика? — спросил он.

— Да. Мириам Кроуфорд.

— Хороший выбор.

— Вы её знаете?

Хардвик слегка улыбнулся.

— Илья, магическое сообщество Британии значительно меньше, чем вам сейчас кажется.

Вот это я слышал уже не впервые.

В книгах мир казался большим.

На практике старые семьи, специалисты, Министерство, Хогвартс, мастера — похоже, все регулярно пересекались.

Хардвик открыл записи.

Сегодня тема продолжала разговор о старых семьях, но теперь уже через становление современного магического общества.

— В прошлый раз мы говорили о родовых владениях и старых правах. Сегодня разберём, что произошло с ними после Статута секретности.

Я приготовил перо.

Раньше мне казалось, что Статут секретности просто заставил волшебников спрятаться от маглов.

Оказалось, формулировка «просто спрятаться» примерно соответствовала заявлению «просто перестроить всю страну».

После международного решения скрыть существование магии каждой стране пришлось решать тысячи практических вопросов.

Старые магические дома стояли на землях, которые одновременно существовали и в магловских документах.

Отдельные поселения нужно было скрывать.

Транспортные пути перестраивать.

Торговлю разделять.

Людей, которые раньше спокойно пользовались магией рядом с магловскими соседями, заставлять менять вековые привычки.

Часть семей имела владения, которые невозможно было просто переместить.

— Почему? — спросил я.

— По разным причинам. Возраст защитных систем. Привязка к магическому источнику. Семейные ритуалы. Пространственная структура.

Хардвик указал на карту.

— Представьте старый дом, построенный шестьсот лет назад на пересечении двух сильных потоков. На его территории работают десятки поколений защитных плетений.

— И маглы решают провести там дорогу.

— Именно.

— Что делают?

— Зависит от семьи.

— Переносят дом?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Ваш отец когда-нибудь пытался перенести свою мастерскую?

Я представил.

— Нет.

— Вот и не советую предлагать.

Я улыбнулся.

Некоторые владения действительно перемещали.

Другие скрывали чарами отвлечения внимания.

Где-то меняли магловские планы строительства через специальные службы.

Иногда магическое пространство частично отделяли от обычного.

Стоунхендж сразу вспомнился сам.

Настоящий магический комплекс, скрытый от маглов.

Получалось, он был далеко не единственным примером пространственной маскировки, просто одним из самых известных и старых.

— А семейные права сохранились? — спросил я.

— Часть.

— Какие?

— Земельные соглашения. Некоторые старые договоры. Право доступа к определённым источникам. В отдельных случаях — специальные формы гостевого права.

Я сразу поднял голову.

— Гостевого?

— Полагаю, леди Хартвелл сегодня расскажет подробнее.

Значит, он и новое расписание знает полностью.

— Но для истории важно другое, — продолжил Хардвик. — Гостевое право появилось задолго до нынешнего Министерства.

Он рассказал, что в старых владениях статус гостя иногда был не только социальной условностью.

Определённые защитные системы различали:

члена семьи;

служащего дому;

официально признанного гостя;

человека под временной защитой хозяина;

постороннего.

— То есть дом буквально знает, кого пустили? — спросил я.

— Не дом в человеческом смысле. Защитная структура. Если она создавалась с подобной функцией.

Я подумал о нашем доме.

И о Ральфе.

И о нижнем уровне.

Нет.

Сегодня не надо.

— Поэтому формулировка приглашения иногда важна, — продолжил Хардвик. — Она могла менять статус человека внутри старых плетений.

— А если случайно сказать неправильные слова?

— Обычно ничего не произойдёт.

— Обычно?

Он улыбнулся.

— Вы очень быстро научились замечать это слово.

— Папа виноват.

— Не сомневаюсь.

После Статута многие подобные традиции пришлось формализовать в современном праве, часть вообще потеряла значение, а часть старых семей продолжила пользоваться собственными системами.

Потом мы перешли к магическим поселениям, развитию скрытых торговых районов, транспортным сетям и тому, почему некоторые дома до сих пор предпочитали собственные каминные точки вместо общедоступных.

Мне сразу захотелось спросить, есть ли такая у нас.

Сдержался.

Хардвик закончил занятие мыслью, которая понравилась мне особенно:

— Изучая прошлое, легко сказать: «Эти люди поступали неправильно». Иногда так и есть. Но хороший историк сначала спрашивает: «Какие обстоятельства делали их решение разумным в тот момент?»

Я записал.

— Это оправдывает плохие поступки?

— Нет. Понимание причины и оправдание — разные вещи.

Он надел очки.

— И это полезно помнить не только в истории.

Да.

Особенно если пытаешься оценивать людей вроде Дамблдора по книгам, прочитанным в другой жизни.

После истории у меня было полчаса настоящего перерыва.

Ральф принёс чай, молоко и небольшую тарелку печенья.

Я даже не стал открывать учебник.

Сегодня впервые стало понятно, зачем мама так подробно расставила промежутки между занятиями.

В одиннадцать пятнадцать учебная комната изменилась снова.

Исторические карты ушли.

Большие книжные полки частично скрылись в стенах.

Вместо одного длинного стола появились несколько небольших рабочих поверхностей.

На них лежали деревянные палочки, камешки разных цветов, металлические диски, линейки, циркуль и странный инструмент, напоминающий смесь счётов и механического калькулятора.

Доска стала разделена тонкой сеткой.

Если бы не магически перестраивающаяся комната, можно было решить, что я попал на обычный урок математики.

Дверь открылась.

Вошла женщина лет тридцати пяти или чуть старше.

Тёмные волосы собраны в строгий пучок. Тёмно-синяя мантия без лишних украшений. В одной руке тонкая папка, в другой небольшой кожаный футляр.

Она остановилась.

— Илья?

— Да.

— Мириам Кроуфорд.

Я встал.

— Добрый день.

Лёгкий кивок.

— Добрый день. Садитесь.

Никаких «ну что, малыш, будем считать камушки».

Уже нравится.

Она положила папку на стол.

— Ваша мать сказала, что обычной арифметикой вы уже занимаетесь.

— Да.

— Хорошо?

Я задумался.

— Не знаю.

К моему удивлению, Мириам кивнула.

— Лучший ответ для начала проверки.

— Почему?

— Потому что человек, уверенный в собственном уровне до проверки, обычно либо ошибается, либо плохо понимает предмет.

Ещё один человек из той же секты, что отец.

Наверное, Глеб специально собирал таких.

— Сегодня серьёзной арифмантики не будет, — сказала она. — Сначала мне нужно определить основу.

Начали действительно с простого.

Сложение.

Вычитание.

Разделить предметы на равные группы.

Простые задачи на время.

Деньги.

Вес.

До двадцати.

Потом до ста.

Взрослая память позволяла отвечать практически мгновенно.

И здесь возникла проблема.

Показывать слишком много нельзя.

Шестилетний ребёнок, который внезапно свободно решает всё, чему его никогда не учили, — плохая идея.

Поэтому я специально замедлялся.

Иногда пользовался камнями.

Один раз ошибся.

Причём случайно, а не специально.

Мириам ничего не сказала.

Только сделала отметку.

Потом убрала камни.

— Последовательности.

На доске:

2, 4, 6, 8…

— Десять.

Следующая:

1, 2, 4, 8…

— Шестнадцать.

Небольшая пауза.

Дальше:

1, 4, 9, 16…

Я ответил автоматически:

— Двадцать пять.

И сразу понял, что поторопился.

Мириам положила мел.

— Почему?

Вот теперь выкручивайся.

Я посмотрел на квадраты сетки.

— Один на один. Два на два. Три на три. Четыре на четыре. Дальше пять на пять.

Она несколько секунд смотрела на меня.

Записала.

— Кто вам это объяснял?

— Я… читал.

— Где?

Плохо.

— В книгах.

— В каких?

Ещё хуже.

Я помолчал.

Мириам неожиданно сказала:

— Если не хотите отвечать, можно так и сказать.

Я поднял глаза.

Никакого давления.

Просто факт.

— Не помню точно.

Половина правды.

Она кивнула.

— Хорошо.

И продолжила проверку.

После последовательностей появились фигуры, простые закономерности и задачи на логику.

Через некоторое время Мириам закрыла папку.

— Обычная арифметика у вас действительно выше среднего уровня для возраста.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы не заставлять вас полгода повторять то, что уже знаете.

Очень хорошо.

— Но арифмантика — это не просто счёт, — продолжила она.

— А что?

Мириам достала из футляра три металлических диска.

Положила треугольником.

— Самая распространённая ошибка детей, впервые услышавших слово «арифмантика», — ожидать, что числа внезапно начнут самостоятельно колдовать.

— Не начнут?

— К счастью.

Она провела пальцем между дисками.

— Арифмантика изучает числовые зависимости в магических структурах, распределение нагрузки, отношения между отдельными частями систем, закономерности, устойчивость, некоторые символические соответствия и ещё достаточно много вещей, до которых вы пока не дошли.

Я сразу спросил:

— Для артефакторики нужна?

Она посмотрела на меня.

— Теперь понятно.

— Что?

— Почему Глеб так настойчиво хотел начать раньше.

Я замер.

— Папа сам вас предложил?

— Да.

Вот и часть ночного разговора раскрылась сама.

— Насколько нужна?

— Если собираетесь всю жизнь копировать чужие готовые схемы — можно ограничиться базой.

Пауза.

— Если хотите понимать, почему они работают, — очень нужна.

Вот именно то, что говорил отец.

Мириам нарисовала на доске круг.

— Возьмём защитный контур радиусом один метр.

Я сразу заинтересовался.

— Если увеличить радиус вдвое, понадобится ровно вдвое больше энергии?

— Нет.

Ответ вылетел автоматически.

Она подняла бровь.

Я добавил:

— Наверное.

— Почему?

Я подумал.

— Защищаемая площадь станет больше, чем в два раза.

— Насколько?

Вот здесь можно было назвать формулу.

Не надо.

— Намного.

Она не стала давить.

— Хорошо. Ещё?

— Сам контур длиннее.

— Ещё?

— Не знаю.

— Прекрасно.

У неё «не знаю» действительно было нормальным рабочим ответом.

— В реальной системе, — продолжила Мириам, — потребление зависит не только от площади. Тип защиты. Плотность поля. Свойства опорных элементов. Внешнее давление. Способ стабилизации.

Она нарисовала рядом второй круг.

— Иногда увеличение размера вдвое действительно потребует примерно вдвое больше энергии. Иногда — значительно больше. Поэтому ответ без условий почти бесполезен.

Я сразу подумал о парящем щите.

Переменный размер я уже перечеркнул.

Теперь понял, насколько правильно сделал.

Если диск увеличивается, меняется:

его масса;

площадь;

нагрузка на удержание;

характер движения;

торможение;

объём защищаемой зоны.

И ещё куча вещей, о которых я пока даже не знаю.

Мириам заметила мой взгляд.

— О чём думаете?

— О проекте.

— Артефакторном?

— Да.

— Покажете?

Я немного поколебался.

Топор.

Главное открыть правильную страницу.

Достал тетрадь и показал щит.

Мириам изучала молча.

Особенно долго смотрела на перечёркнутый вариант с изменяемым размером.

— Правильно убрали.

— Почему?

— Потому что вы пытаетесь решить слишком много задач одновременно.

Она начала считать пальцем:

— Форма. Масса. Движение. Удержание. Управление. Возврат. Питание.

Я добавил:

— Аварийная остановка.

— Восемь.

— Торможение.

— Девять.

Мне стало немного грустно.

— Хороший проект, — неожиданно сказала она.

— Правда?

— Для обучения — отличный.

— А как рабочий?

— Пока ужасный.

У нас в семье явно специально подбирали максимально честных преподавателей.

— Но именно поэтому он полезен. На нём можно учиться разбивать большую идею на маленькие задачи.

Она вернула тетрадь.

— И однажды, если не бросите, арифмантика понадобится почти на каждом этапе.

— Для расчётов.

— И для того, чтобы перестать говорить «примерно столько энергии».

Справедливо.

Дальше пошли задачи уже ближе к настоящей магии.

Три одинаковых накопителя питают систему.

Один отключается.

Можно ли просто распределить его нагрузку между оставшимися двумя?

Первый ответ напрашивался:

да.

Но после утреннего чтения и уроков с отцом я остановился.

— Если они выдержат.

Мириам кивнула.

— Что именно?

— Дополнительную нагрузку.

— Ещё.

— Проводящие линии.

— Ещё.

— Ограничители.

— Ещё.

Я подумал.

— И если система вообще умеет перераспределять поток автоматически.

На этот раз она улыбнулась.

— Теперь ответ начинает становиться полезным.

Следующая задача:

четыре точки стабилизации удерживают магическую конструкцию.

Одна перестаёт работать.

Что происходит?

— Зависит от схемы.

— Уже прогресс.

— Нагрузка может уйти на остальные три.

— Может.

— Может выключиться вся система.

— Да.

— Может перекоситься.

— Именно.

Мириам убрала один угол нарисованного квадрата.

— Очень часто арифмантика полезна не тем, что даёт красивый конечный ответ. Она позволяет заранее заметить, где конструкция становится несимметричной, где нагрузка выходит за пределы допуска и где маленькая ошибка превращается в большую.

Я записал это.

В конце урока домашнее задание оказалось неожиданно маленьким.

Три задачи.

— Всё?

— А вы рассчитывали на двадцать?

— После маминого расписания уже не знаю.

— Три достаточно.

Она закрыла папку.

— И не решать ночью.

Я замер.

— Почему все…

Мириам подняла бровь.

— Ваша мать предупредила, что вы добровольно просыпаетесь до рассвета ради учебников.

— Это было один раз.

— Хорошо.

Она совершенно серьёзно сделала пометку.

— Пока один.

Мне начинало казаться, что родители создали отдельную систему международного оповещения о моих привычках.

За обедом мама спросила:

— Как Мириам?

— Хорошо.

— Всё?

— Сказала, что мой щит ужасный.

Отец моментально оживился.

— Что?

— Как рабочий проект.

Глеб довольно кивнул.

— Мне нравится Мириам.

— Как учебный сказала, что хороший.

— Тогда ещё больше.

— Ты сам её предложил?

— Да.

— Она призналась.

Мама посмотрела на мужа.

— Я же говорила, что он постепенно вытянет информацию из каждого преподавателя.

— Я ничего не запрещал рассказывать.

— Пока.

Я продолжил:

— Ещё она сказала, что арифмантика очень нужна для артефакторики.

Лицо отца приняло выражение человека, который лично только что доказал фундаментальный закон природы.

— Я говорил.

— Да.

— Запомни этот момент.

— Зачем?

— Случаи, когда отец безоговорочно прав, необходимо ценить.

Алиса подняла чашку.

— Именно потому, что они редкие.

— Видишь? Даже мать подтверждает их существование.

Я рассмеялся.

После обеда мне действительно дали полтора часа отдыха.

Никакого обязательного чтения.

Никаких дополнительных задач.

Я сначала хотел открыть книгу по артефакторике.

Потом посмотрел на деревянный кораблик.

Тот самый, который ещё до возвращения памяти пытался мысленно превратить в летающий.

Взял его.

Сел на ковёр.

И минут двадцать действительно играл.

Просто играл.

Корабль летал между ножками кресла, садился на кровать, участвовал в совершенно бессмысленном нападении на воображаемую крепость и один раз едва не врезался в шкаф.

Не нужно было считать накопитель.

Не нужно было думать о материале.

Он летал потому, что я держал его рукой.

И неожиданно мне понравилось.

Через некоторое время, конечно, в голове появилась мысль:

А если сделать ему совсем слабый учебный контур левитации…

Я остановился.

Нет.

Свободное время.

Родители не зря оставили его в расписании.

Иногда кораблик может оставаться игрушкой.

Хотя идея всё равно хорошая.

Позже.

В половине третьего учебная комната снова изменилась.

На этот раз не в настоящий класс.

Появились несколько кресел, небольшой камин, длинный стол, шкаф с посудой и множество книг. На стенах висели гербы или семейные знаки, которые я не узнавал.

В центре стоял маленький чайный столик.

Я посмотрел.

Вот оно.

Этикет.

Сейчас будут учить правильно держать чашку и выбирать вилку.

Дверь открылась.

Вошла высокая женщина примерно пятидесяти пяти лет.

Почти без седины, только несколько серебряных прядей у висков. Тёмно-зелёная мантия сидела идеально, но не выглядела нарядной. Никаких массивных украшений — тонкое серебряное кольцо и небольшая брошь из переплетённых ветвей.

Она двигалась очень спокойно.

Не медленно.

Именно спокойно.

Будто никогда никуда не торопилась, потому что остальной мир всё равно подождёт.

Взгляд остановился на мне.

Я встал.

— Леди Хартвелл?

— Илья.

— Добрый день.

Она чуть наклонила голову.

Я не знал, требуется ли поклон.

Поэтому ограничился коротким кивком.

Вивиан Хартвелл заметила.

Конечно.

— Неплохо.

— Что?

— Вы не стали делать жест, в правильности которого не уверены.

Вот как.

Уже интереснее.

— Садитесь.

Мы расположились напротив друг друга.

— Как вы думаете, зачем существует этикет?

— Чтобы вести себя вежливо.

— Частично.

— Чтобы не оскорблять людей?

— Значительно ближе.

Она взяла чашку, но не стала пить.

— Обычный социальный этикет позволяет людям понимать ожидания друг друга. Формы обращения, представление, допустимые темы разговора, правила гостеприимства.

Поставила чашку.

— В магическом обществе часть подобных правил имеет дополнительный исторический, юридический или непосредственно магический смысл.

Вот теперь про вилки я забыл.

— Например?

— Гостеприимство.

Хардвик.

Конечно.

— Представьте, что человек приходит в ваш дом. Вы можете просто позволить ему войти.

— Хорошо.

— А можете официально принять его как гостя дома.

— И это другое?

— В современном обычном жилище чаще всего только социально. В старом магическом владении — иногда весьма существенно.

Вот оно.

Любимое слово.

— Защита?

— В том числе.

Вивиан положила руки на колени.

— Некоторые старые защитные системы признают статус гостя. После формального приглашения определённые контуры перестают воспринимать человека как постороннего.

— А если хозяин скажет просто «заходите»?

— Обычно никакого особого статуса не возникает.

— Обычно?

Она чуть улыбнулась.

— Мистер Хардвик уже успел вас испортить?

— Папа раньше.

— Не удивлена.

— А слова сами магические?

— Нет.

Хорошо.

— Магия не сидит в доме и не анализирует каждое предложение. Значение имеют заранее созданные конструкции, традиции и условия, под которые они настроены.

— То есть нельзя случайно сказать соседу «добро пожаловать» и навсегда связать с ним семью.

Леди Хартвелл впервые улыбнулась заметнее.

— Если бы всё работало именно так, британское магическое общество исчезло бы примерно за неделю.

Очень полезная информация.

Дальше оказалось ещё интереснее.

Статус гостя мог не только давать защиту, но и накладывать ограничения.

Например, некоторые старые дома распознавали намеренное агрессивное действие официального гостя против хозяина.

— И что происходило?

— Зависело от защиты.

— Например?

— Нет.

Я удивился.

— Почему?

— Потому что лучший способ научить ребёнка не проверять опасную систему — не перечислять самые зрелищные последствия.

Мудрая женщина.

Подарки тоже оказались сложнее.

Если я просто дарю книгу человеку — это одна ситуация.

Если передаю предмет официально от своей семьи другому дому — уже жест между семьями.

Иногда политический.

Иногда символический.

Иногда предполагающий ответ.

— А если мне кто-то подарит магическую вещь официально?

— Проверить.

Я моргнул.

— Всё равно?

— Разумеется.

Вот это особенно понравилось.

— Ваш отец уже говорил о безопасности?

— Много.

— Тогда запомните: хороший этикет никогда не требует отключать здравый смысл.

Великолепное правило.

Следующая тема — представление.

Имя.

Имя и фамилия.

Семейное представление.

Профессиональное.

Официальное.

— Если вас представляет мать на обычном частном ужине, — объясняла Вивиан, — достаточно «мой сын Илья».

— А если официальный приём?

— Тогда форма зависит от положения семьи, характера мероприятия и того, кого именно представляют.

— Как официально представляют меня?

Пауза.

Очень короткая.

Я заметил.

Вивиан посмотрела прямо.

— Лучше спросите родителей.

Вот.

Ещё один член клуба.

— Вы знаете?

— Знаю.

— Вам запрещено говорить?

— Нет.

Я удивился.

— Тогда почему не скажете?

— Потому что не считаю правильным вмешиваться в порядок, в котором ваши родители решили знакомить вас с семейными делами.

По крайней мере честно.

— Все всё знают.

— Очень распространённое ощущение в вашем возрасте.

— Это не ощущение.

— Возможно.

Даже отвечает как они.

Затем появились приглашения.

Формальный отказ.

Приглашение от человека.

Приглашение от семьи.

Правила обращения к старшим представителям старых домов.

Разница между титулом, должностью и семейным положением.

Право не отвечать на слишком личный вопрос.

Это мне понравилось особенно.

— То есть если кто-нибудь спрашивает про семью, я могу не отвечать?

— Разумеется.

— Просто сказать «не хочу»?

— Можно.

Она подумала.

— Но есть более изящные варианты.

— Например?

— «Боюсь, этот вопрос лучше адресовать моим родителям».

Я рассмеялся.

— Они именно так постоянно делают со мной.

— Значит, теперь вы знаете, где научились.

Вот ведь.

Наконец дошли до старых дуэльных традиций.

— Дуэли ещё существуют? — спросил я.

— Формально и в регулируемой форме — да.

— Можно просто вызвать человека?

— Можно также зимой прыгнуть с моста в холодную воду.

Я улыбнулся.

— Это не ответ.

— Это прекрасный ответ. Возможность совершить действие ничего не говорит о его разумности.

— А из-за неправильного обращения могут вызвать?

— Сейчас? Скорее сочтут вас невоспитанным.

— А раньше?

— Раньше люди находили удивительно глупые причины причинить друг другу неприятности.

— Значит, если я ошибусь, меня не вызовут?

Она посмотрела на меня.

— Илья, вам шесть лет.

Я закрыл глаза.

Опять.

— Скорее всего, сначала предъявят претензии вашим родителям.

Я представил Алису.

Потом Глеба.

— Это для второй стороны хуже.

Вивиан Хартвелл впервые рассмеялась.

Тихо, но совершенно искренне.

— Судя по тому, что я знаю о ваших родителях, безусловно.

Я сразу уцепился.

— Вы давно их знаете?

— Достаточно.

— Маму?

— Да.

— По Хогвартсу?

— Нет.

Интересно.

— После?

Она посмотрела.

Да.

Дальше не пустят.

— Понял.

В конце занятия всё-таки появилась чашка.

Я взял её.

— Неправильно?

— Нормально.

— А правильно?

— Если чашка не падает, вы не обливаетесь и не бросаете её в собеседника, уже неплохое начало.

— Я думал, вы будете учить меня держать её двумя пальцами.

— И до этого дойдём.

Вот ужас.

— И вилки?

— Конечно.

Я тяжело вздохнул.

Она улыбнулась.

— Но сначала нужно понимать, почему правила существуют. Иначе получится человек, который идеально знает расположение столовых приборов и при этом одной фразой способен оскорбить хозяина дома.

Это звучало разумно.

Этикет, который утром казался самым бесполезным предметом, неожиданно превращался в руководство по социальной безопасности магического мира.

Перед уходом Вивиан дала маленькое задание:

три формы приглашения;

три формы вежливого отказа;

и несколько способов представить человека в разных ситуациях.

— И не тренируйтесь на родителях без необходимости.

— Почему?

— Я слишком хорошо знаю Алису.

Она ушла.

Я смотрел на закрытую дверь.

Все знают маму.

А я не знаю, откуда.

Это уже начинает становиться отдельной семейной традицией.

После перерыва пришёл отец.

Он принёс деревянную коробку и несколько свёрнутых схем.

— Ну?

— Что?

— Как Вивиан?

— Этикет оказался не про вилки.

— Дойдёшь.

— Она сказала то же самое.

Глеб поставил коробку.

— Видишь, хороший преподаватель.

— Она знает маму.

— Многие знают маму.

— Откуда?

Отец замер ровно на секунду.

— Хорошая попытка.

— Вы все одинаковые.

— Мы очень тщательно отбирали окружение.

Учебная комната стала технической: широкий стол, доска, инструменты, несколько закрытых шкафов.

Глеб развернул первый лист.

— Сегодня никаких очков.

— Знаю.

— Активных накопителей.

— Знаю.

— Самостоятельных заклинаний.

— Пап.

— Просто проверяю.

Он положил на стол маленькую металлическую коробочку. Сверху круглая пластина, сбоку переключатель.

— Что это?

— Не трогай.

Я даже не успел протянуть руку.

— Я ничего не делал.

— Превентивная педагогика.

Он усмехнулся.

— Учебный нагреватель.

— Для чашки?

— Да.

— Рабочий?

— Накопитель снят, основной контур физически разорван. Сейчас безопасен.

— Теперь можно?

— Можно.

Я взял предмет.

Небольшой.

Тяжёлый чуть больше ожидаемого.

Снаружи почти никаких признаков магии.

— Простой?

— Очень.

После сегодняшних уроков слово «простой» уже вызывало недоверие.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы начинающий ученик сначала подумал, что понял всё, а затем обнаружил вторую половину конструкции.

— Отлично.

Глеб развернул чистый лист.

— Сегодня не читаем готовую схему.

— А что делаем?

— Решаем, что артефакт вообще должен уметь.

— Техническое задание?

Отец посмотрел.

Я мгновенно понял.

Слово из прошлой жизни.

— Где услышал?

— Не знаю. Наверное… сам получилось.

Глеб несколько секунд изучал меня.

Но придираться не стал.

— Хороший термин. Пусть будет техническое задание.

Фух.

— Итак. Что должен делать нагреватель?

— Нагревать чашку.

— Плохо.

— Почему?

— Слишком общее.

Я задумался.

— Поддерживать определённую температуру жидкости в установленном сосуде.

Отец кивнул.

— Уже лучше.

Записал:

1. Поддержание температуры.

— Дальше.

— Получать энергию.

— Да.

2. Получение и передача энергии.

— Включаться и выключаться.

3. Управление.

— Не перегревать жидкость.

4. Ограничение температуры.

Я вспомнил книгу.

— Аварийно выключаться.

Он посмотрел одобрительно.

5. Аварийное отключение.

— Определять, что сверху вообще стоит чашка.

— Для чего?

— Чтобы не нагревать пустую поверхность.

— Хорошо.

6. Контроль наличия сосуда.

— Если чашку убрали — отключиться.

7. Снятие нагрузки при удалении сосуда.

Я посмотрел на список.

Просто подогреть чай.

Уже семь функций.

— Ещё?

— Ты проектировщик.

Я нахмурился.

— Не ломаться.

Отец рассмеялся.

— Великолепное требование.

— Но правильное.

— Тогда уточни, что именно не должно происходить.

Я подумал.

— Не перегревать собственный корпус.

8. Тепловая защита основания.

— Не оставлять опасную энергию после выключения.

Глеб перестал улыбаться.

— Хорошо.

9. Безопасное рассеивание остаточного заряда.

Я смотрел на девять строчек.

— Это всё ради чашки чая?

— Добро пожаловать в артефакторику.

Очень ёмко.

Теперь схема, которую он развернул, выглядела уже не бессмысленным набором линий.

Мы искали функции.

Источник.

Основной контур.

Управление.

Контроль температуры.

Я несколько раз ошибался.

Одну управляющую линию принял за питание.

Контур наличия сосуда — за ограничитель.

— Почему они похожи?

— Потому что пока ты видишь форму, а не назначение.

— И как начать видеть назначение?

— Учиться.

— Очень глубокий ответ.

— Спасибо.

Он заставлял меня не просто показывать линии.

Откуда приходит сигнал?

Куда уходит?

Что произойдёт, если разорвать здесь?

А здесь?

Почему эта часть отделена от основной?

Что будет при отказе?

Через некоторое время схема перестала выглядеть хаосом.

Я начал замечать повторения.

Глеб закрыл часть листом.

— Где, по-твоему, должен быть аварийный контур?

— Я не вижу половину.

— Потому и спрашиваю «где должен», а не «где находится».

Я посмотрел.

Если обрывать питание слишком поздно, остаточная энергия останется в части линии рядом с нагревателем.

Если раньше…

Я показал участок.

— Здесь?

— Почему?

— Тогда отключение отделено от основной управляющей системы и остаточный заряд меньше попадёт в рабочую часть.

Отец убрал лист.

Настоящий контур проходил чуть иначе.

— Почти.

— Ошибка?

— Точка другая. Но причина выбрана правильно.

Я наклонился.

— Почему именно здесь?

— Потому что при твоём варианте между аварийной отсечкой и нагревательной частью остаётся ещё один насыщаемый участок.

Вот.

Магическая инерция.

Именно утренняя тема.

Я тут же посмотрел на тетрадь.

Глеб заметил.

— Хочешь записать для щита?

— Да.

— Записывай.

Я быстро сделал пометку о том, что аварийное отключение нужно считать не просто по месту разрыва, а по оставшейся энергии между точкой отключения и исполнительной частью.

— Неплохо, — сказал отец.

Приятно.

Очень.

Потом он неожиданно спросил:

— Мириам что-нибудь говорила про твой проект?

— Что я пытаюсь решить девять задач одновременно.

Глеб усмехнулся.

— Всего девять?

— Она не всё видела.

— Тогда понятно.

— И сказала сначала считать.

— Умная женщина.

— Мама сказала сначала научиться нормально двигаться.

Отец задумался.

— Тоже умная.

— Вивиан сказала сначала понимать правила.

— Тоже.

Я посмотрел на него.

— Вы специально нашли мне преподавателей, которые всегда правы?

— Мы пытались найти плохих. Конкурс был слишком высокий.

Я рассмеялся.

К концу занятия схема начала расплываться уже не магически, а просто от усталости.

Глеб заметил первым.

— Всё.

— Я ещё могу.

— Поэтому и заканчиваем.

— Почему?

— Потому что хорошее занятие заканчивают до того, как ученик перестаёт понимать последние десять минут.

Я посмотрел.

Разумно.

— Завтра продолжим?

— Если мать разрешит.

— Ты боишься маму?

Отец начал сворачивать листы.

— Я её уважаю.

— Очень дипломатично.

— Двадцать лет практики.

Я замер.

Двадцать?

Он уже отвернулся.

Я хотел спросить.

Сколько лет им вообще?

Вот тот самый вопрос, который я вчера опять забыл!

Но Глеб уже поднял коробку.

— Через полчаса физическая подготовка.

— Подожди…

— Потом.

— Пап!

Он посмотрел.

Я уже собирался спросить про двадцать лет, когда вспомнил собственное обещание.

Один день.

Не превращать всё в расследование.

— Ничего.

Отец подозрительно прищурился.

— Хорошо.

И ушёл.

Вот теперь вопрос про возраст родителей добавился к нижнему уровню.

Прекрасно.

Никаких семейных тайн сегодня.

Совсем.

Полчаса отдыха я использовал по назначению.

Без книг.

Без задач.

Даже тетрадь оставил закрытой.

Если Глеб, который мог говорить об артефактах часами, добровольно прекратил занятие заранее, физическую подготовку следовало воспринимать серьёзно.

Ровно в шесть дверь открылась.

Мама стояла в коридоре.

Не в мантии.

Тёмные удобные брюки, лёгкая рубашка с закатанными рукавами, волосы собраны назад.

Уже сам вид говорил: сейчас будет плохо.

— Готов?

— Наверное.

— Неправильный ответ.

— Тогда да.

— Пойдём.

Мы направились к учебной комнате.

Когда началась перестройка, я ожидал обычный спортивный зал.

Маты.

Свободное пространство.

Может быть турник.

Комната закончила изменения.

Я остановился прямо в дверях.

— Ничего себе.

Это был не спортзал.

По крайней мере не тот, который представлял я.

Центральную часть покрывали плотные маты. Вдоль одной стороны шла широкая полоса твёрдого пола с разметкой.

Чуть дальше стоял длинный тонкий деревянный брус. Сейчас всего сантиметров двадцать над полом, но металлическая конструкция под ним явно позволяла поднимать выше.

У другой стены находилось сразу несколько турников разной высоты, кольца, перекладины и толстый канат.

Рядом висели странные предметы:

манжеты;

пояса;

широкие браслеты на руки и ноги;

жилеты с небольшими металлическими вставками.

Я подошёл ближе.

— Это что?

— Дополнительные грузы.

— Для тела?

— Да.

— Они тяжёлые?

— Некоторые регулируются.

— Магией?

— Частично.

Я протянул руку.

— Даже не смотри.

Убрал.

— Я только…

— Сначала научись нормально носить собственный вес.

Справедливо.

Потом взгляд ушёл в дальний угол.

И про грузы я забыл.

Там находился скалолазный угол.

Не пластиковая современная стенка, которую я помнил из прошлой жизни, но назначение очевидно.

Наклонная поверхность с десятками выступов.

Некоторые крупные.

Некоторые едва заметные.

Несколько участков почти гладкие.

Выше был небольшой нависающий фрагмент.

Разные маршруты отмечены маленькими металлическими пластинками.

Я подошёл.

— А скалодром зачем?

— Для лазания.

— Я понимаю. Зачем мне лазить? Я не собираюсь в горы.

Мама посмотрела на стену.

И на секунду выражение лица изменилось.

Не сильно.

Но я заметил.

Старое воспоминание.

— Тебе ещё повезло.

— В каком смысле?

— Меня через несколько лет подготовки заставляли лезть уже по настоящей скале.

Я повернулся.

— По настоящей?

— Да.

— Без магии?

— Страховка была магической.

— А подниматься?

— Самой.

Я снова посмотрел на аккуратные тренировочные выступы.

Почему-то они мгновенно стали выглядеть очень дружелюбными.

— Зачем?

Алиса подошла к стене и коснулась одного из каменных выступов.

— Кисти. Запястья. Предплечья. Плечи. Спина. Сила хвата. Координация. Умение распределять вес тела.

Она повернулась.

— Палочка почти ничего не весит, Илья. Но это не означает, что рука дуэлянта не устаёт.

Я посмотрел на свою кисть.

— Если через несколько минут начинает дрожать запястье, точность падает. Если кисть слабая, хуже контроль. А кроме дуэлей иногда приходится перелезть стену, выбраться через окно, удержаться на краю или подтянуть другого человека.

Я поднял бровь.

— Почему твои примеры постоянно заканчиваются тем, что кто-нибудь висит над пропастью?

— Профессиональная привычка.

— Очень успокаивает.

Она улыбнулась.

— Именно для этого тренируются.

— А ты сама падала?

— Конечно.

Ответ был слишком спокойным.

— Со скалы?

— С тренировочных маршрутов — много раз.

— Страховка ловила?

Пауза.

— В основном.

Я уставился.

— Что значит «в основном»?

— То и значит.

— А когда не…

— Илья.

Закрыто.

Ещё одна история маминой молодости, которую мне пока не расскажут.

Я уже хотел спросить, кто вообще заставлял её лазить по скалам, когда увидел дальнюю стену.

И окончательно забыл предыдущий вопрос.

Там находилось оружие.

Очень много оружия.

Причём оно не лежало на полках.

Висело прямо в воздухе, примерно в двадцати сантиметрах от стены, удерживаемое незаметными чарами.

Мечи.

Короткие клинки.

Сабли.

Шпаги.

Копья.

Посохи.

Тренировочные палки.

Щиты разных форм.

Луки.

Кинжалы.

Несколько вещей, названия которых я вообще не знал.

И топоры.

Конечно.

Взгляд нашёл первый моментально.

Небольшой одноручный.

Чуть дальше — крупнее.

— Нет, — сказала мама.

Я даже не повернулся.

— Я ничего не сказал.

— Ты посмотрел.

— Здесь много оружия. Я рассматриваю.

— Очень выборочно.

Я демонстративно перевёл глаза правее.

На несколько длинных тонких клинков.

— Это шпаги?

— Да.

— Ты умеешь?

— Умею.

— Меня научишь?

Алиса окинула меня взглядом с головы до ног.

— Через пару лет.

Я повернулся полностью.

— Почему через пару лет?

— Потому что сейчас ты не умеешь достаточно хорошо управлять собственным телом.

— Умею.

Мама слегка толкнула меня двумя пальцами в плечо.

Я вынужден был переступить назад.

— Видишь?

— Я не ожидал!

— Противник тоже редко заранее сообщает, что собирается тебя толкнуть.

Справедливо.

Она указала на шпаги.

— Сначала укрепим кисти и запястья. Научишься стоять, двигаться, менять направление, держать дистанцию, сохранять равновесие, правильно падать. Если через пару лет всё ещё захочешь продолжать — начнём с тренировочной шпаги.

— Настоящей?

— Тренировочной.

— А потом настоящей?

— Илья.

— Просто уточняю.

Мама прикрыла глаза.

— Уточнять полезно. Но не сейчас.

Я снова посмотрел на оружейную стену.

— А зачем магу вообще мечи и копья? Есть же палочка.

— Хороший вопрос.

Она не отмахнулась.

— Во-первых, понимать оружие полезно даже тому, кто сам им не пользуется. Если противник идёт на тебя с ножом или копьём, неплохо представлять его дистанцию и возможности.

— Логично.

— Во-вторых, палочку можно потерять.

— Очень плохо.

— Очень.

— В-третьих, есть существа и ситуации, где физическое оружие бывает полезнее, чем кажется.

— Какие?

— Позже.

Конечно.

— И в-четвёртых, тренировки с разным оружием хорошо развивают координацию, чувство расстояния и движение.

Она посмотрела на шпаги.

— Шпага особенно хорошо учит дистанции.

— Поэтому через два года?

— В том числе.

— А топор?

— Нет.

— Даже потом?

— Илья.

Я улыбнулся.

Она покачала головой.

— Запомни одну вещь. Оружие само по себе не делает человека опасным. Оно лишь расширяет возможности того, кто уже умеет пользоваться собственным телом.

Я снова посмотрел на топор.

— Нет.

— Я опять ничего не сказал!

— Зато я тебя уже знаю.

Похоже, история с рисунком будет преследовать меня годами.

Мама хлопнула ладонями.

— Начинаем.

— С чего?

— С самого сложного.

Я насторожился.

— Скалодром?

— Нет.

— Турник?

— Нет.

— Брус?

— Нет.

— Тогда что?

— Стоять.

Я посмотрел на неё.

— Я умею.

— Сейчас проверим.

Первые десять минут физической подготовки состояли преимущественно из разрушения моей уверенности в том, что я умею стоять.

Ноги чуть шире.

Нет, не так сильно.

Колени не выпрямлять до конца.

Вес не переносить полностью на пятки.

Плечи свободнее.

Спину не выгибать.

Подбородок чуть ниже.

Не смотреть под ноги.

— Я просто стою.

— Плохо.

— Как можно плохо стоять?

Мама слегка толкнула в плечо.

Я переступил.

— Вот так.

Очень наглядный ответ.

Она поправила положение ног.

— Ещё.

Толчок.

Удержался.

— Лучше.

С другой стороны.

Снова пришлось сделать шаг.

— Почему?

— Почти весь вес был на правой ноге.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу.

— Что именно?

— Положение таза, плеч, стоп.

Я посмотрел вниз.

— Не смотри.

— Но ты сказала…

— Ты должен постепенно научиться чувствовать собственное положение, а не проверять глазами.

Легко сказать.

Дальше мы начали ходить.

Просто ходить.

Вперёд.

Назад.

В стороны.

По диагонали.

Сохраняя устойчивое положение.

Не скрещивая ноги там, где это мешает сменить направление.

Потом мама начала давать команды неожиданно.

— Влево.

Шаг.

— Назад.

Шаг.

— Право.

Я едва не переставил не ту ногу.

— Стоп.

Остановился.

Она посмотрела.

— Ты сначала обсуждаешь движение с собой, потом выполняешь.

— А как иначе?

— Для сложного действия — правильно. Для базового перемещения слишком медленно.

— Нужно делать автоматически?

— Постепенно.

Я вспомнил старое слово.

— Мышечная память?

Мама посмотрела внимательнее.

— В очень грубом смысле.

— Папа говорил.

Не говорил.

Но уже поздно.

— Вы с отцом в последнее время удивительно много обсуждаете.

— Он много говорит.

Это даже не ложь.

Следующим появился тонкий брус.

Я посмотрел.

Высота смешная.

Упасть невозможно серьёзно.

— Пройти?

— Да.

— Всё?

— Пока.

Первые несколько шагов — легко.

Я смотрел под ноги.

— Глаза вперёд.

— Тогда я не вижу, куда ставлю ногу.

— Именно поэтому учишься.

Поднял взгляд.

Сразу стало намного хуже.

Тело начало делать мелкие ненужные движения.

Но дошёл.

— Ещё.

Второй раз.

Третий.

Потом Алиса встала в стороне.

— Теперь смотри на меня.

— Зачем?

— Потому что если вокруг тебя что-то происходит, ты не сможешь постоянно проверять ноги.

Я пошёл.

Она показала два пальца.

— Сколько?

— Два.

Следующий проход.

Три.

Потом один.

Потом неожиданно:

— Назад.

Я остановился.

— Что?

— Вернись обратно.

— Спиной?

— Да.

— По брусу?

Мама посмотрела на двадцатисантиметровую высоту.

— Ужасная опасность.

— Не смешно.

— Страшно?

Очень хитрый вопрос.

— Нет.

— Тогда иди.

Проклятье.

Первые два шага были отвратительными.

Потом чуть легче.

На четвёртом я всё-таки соскочил.

Мама не сказала «плохо».

Просто:

— Снова.

Никакой драмы.

Ошибка — повторить.

На пятой попытке я уже мог пройти большую часть назад без остановки.

— Хорошо.

Одно слово.

Почему-то одна её короткая похвала ощущалась приятнее десятка обычных «молодец».

Потом маты.

— Теперь падения.

— Я умею падать.

— Нет.

— Почему ты так уверена?

— Потому что почти никто без подготовки не умеет.

Она показала.

Никакой киношной акробатики.

Снизить центр тяжести.

Не выставлять прямую руку.

Повернуть корпус.

Распределить удар.

Защитить голову.

Я повторил.

Первый раз автоматически выставил ладонь.

Она тут же остановила.

— Так ломают запястья.

Я убрал руку.

Снова.

Второй раз слишком жёстко упал на плечо.

— Ещё.

Третий.

Лучше.

Шестой.

Тело начало понимать движение быстрее, чем сознание успевало проговаривать инструкции.

Очень странное ощущение.

Воспоминания прошлого взрослого человека не давали мне взрослую физику.

Мышцы нужно учить заново.

Координацию тоже.

Не получится просто знать, как что-то делается.

Нужно прожить это телом.

— Почему ты так много говоришь про запястья? — спросил я, поднимаясь.

Мама взяла мою правую руку.

— Потому что для дуэлянта это один из важнейших узлов.

Слегка повернула кисть.

— Палочка лёгкая, но движение должно быть точным. Слабая кисть быстрее устаёт. Если после падения или удара повреждено запястье, даже очень хороший маг может резко потерять контроль.

Я посмотрел в сторону скалолазной стены.

— Поэтому скала.

— Поэтому в том числе.

— А когда тебя заставляли лезть по настоящей, тоже ради этого?

Она помолчала.

— Ради силы хвата, выносливости, координации и ещё нескольких вещей.

— Каких?

— Например, научиться продолжать движение, когда руки уже устали.

Звучало не особенно приятно.

— Кто тебя так учил?

— Мои преподаватели.

— После Хогвартса?

Пауза.

— В основном.

Очень интересно.

Но сегодня я обещал не расследовать.

Пришлось проглотить.

После падений был турник.

Я подошёл.

— Подтягиваться?

— Нет.

— Почему?

— Потому что пока толком не подтянешься.

Очень вдохновляющий подход.

— Тогда что?

— Висеть.

Я схватился.

Первые секунды вообще ничего.

Потом пальцы начали понимать, почему упражнение существует.

— Плечи не поднимай к ушам.

Попытался.

— Локти свободно.

Через десять секунд стало неприятно.

Через пятнадцать захотелось отпустить.

— Ещё три.

— Почему три?

— Потому что можешь.

Раз.

Два.

Три.

— Всё.

Отпустил.

Руки мгновенно стали лёгкими и одновременно странно бесполезными.

— Это всё для скалолазания?

— Не только. Спина, плечи, хват, предплечья.

Она указала на висящие грузы.

— До них ещё далеко.

— Насколько?

— Несколько лет.

— А потом?

— Потом постепенно можно будет добавлять сопротивление.

— А жилет?

— Тоже.

— Магический?

— Регулируемый чарами.

Вот это интересно.

Я сделал шаг.

— Не трогать.

— Я уже понял.

Дальше были простые упражнения на ноги, корпус и координацию.

Ничего экстремального.

Но всё складывалось.

После двадцатого повторения простое движение переставало быть простым.

Мама не заставляла меня работать через боль.

Не повышала голос.

Не делала упражнения до полного отказа.

Зато вообще не принимала «почти».

Либо удержал равновесие.

Либо нет.

Либо сделал движение правильно.

Либо повторить.

Очень неприятно объективный человек.

Потом появился мягкий мяч.

Правая рука.

Левая.

Выше.

Ниже.

В сторону.

Когда мама взяла второй, я сразу сказал:

— Нет.

Она подняла бровь.

— Что?

— Я вижу, к чему идёт.

Первый мяч полетел в правую.

Поймал.

Второй почти сразу в левую.

Уронил.

— Вот к этому.

— Снова.

Через несколько минут стало чуть лучше.

Потом правила изменились.

— Теперь не ловить.

— А что?

— Уходить с линии.

Первый мяч полетел медленно.

Шаг вправо.

Второй.

Влево.

Третий.

Я сделал слишком большое движение, потерял положение ног.

— Лишнее.

— Но я уклонился.

— И оказался в плохой позиции.

— Зато мяч не попал.

— А следующая атака?

Вот.

Уже другая логика.

— Нужно двигаться меньше?

— Не меньше. Достаточно.

Она показала.

Я бросил мяч.

Полшага.

Он прошёл.

Второй.

Небольшой наклон корпуса.

Третий.

Поворот.

Будто ей вообще лень нормально уклоняться.

— Как?

— Ты заранее рассказываешь мне, куда бросишь.

— Чем?

— Плечом. Корпусом. Ногами. Переносом веса.

Она подошла.

— Движение руки почти никогда не начинается исключительно с кисти. Если научишься замечать начало, получишь больше времени.

— И с заклинаниями?

— Особенно.

— Но они быстрее мяча.

— Поэтому ждать, пока заклинание уже летит, — плохая идея.

Вот это действительно важно.

Я начал смотреть не на руку, а на всё тело.

Получалось отвратительно.

Но два или три раза направление действительно удалось понять заранее.

— Хорошо.

Вторая похвала.

Запомнил.

И только после всего этого мама повернулась к скалолазной стене.

— Хочешь попробовать?

Усталость мгновенно стала неважной.

— Да.

— Самый лёгкий маршрут.

— Я могу сложнее.

— Не можешь.

— Откуда знаешь?

— Я их составляла.

Очень веский аргумент.

Самый простой путь отмечали белые небольшие метки.

Высота — около трёх метров.

Под стеной мат.

Мама достала палочку.

Короткое движение.

На секунду вокруг меня проявилась почти прозрачная оболочка.

— Страховка?

— Да.

— Если упаду, поймает?

— Да.

— Тогда можно не бояться.

— Нет.

Я посмотрел.

— Почему?

— Потому что задача — не проверять страховку.

Логично.

Я взялся за первый выступ.

Нога.

Второй.

Первые полтора метра действительно были лёгкими.

Потом понадобилось сильнее подтянуться.

И всё стало иначе.

Пальцы.

Предплечья.

Запястья.

Сила уходила удивительно быстро.

Шестилетнее тело весило мало.

Но и сил в нём было ровно на шесть лет.

Я переставил ногу.

Ещё выше.

— Не тяни себя только руками, — сказала мама снизу. — Ноги сильнее.

Я попробовал больше толкаться ногами.

Стало легче.

— Вес ближе к стене.

Прижался.

До верхней отметки оставалось два движения.

Пальцы уже ныли.

— Можно спуститься?

— Конечно.

Я замер.

Вот так просто?

Она не сказала:

«Обязательно доведи до конца».

Не подталкивала.

Не обзывала слабым.

Просто разрешила.

Я посмотрел вверх.

Два выступа.

Потом на маму.

Она ждала.

И именно потому, что меня никто не заставлял, я решил продолжить.

Ещё один.

Последний.

Коснулся верхней металлической метки.

— Всё?

— Теперь спускайся.

Почему-то спуск оказался почти сложнее подъёма.

Но я добрался.

Как только ноги оказались на мате, сел.

Прямо там.

Мама посмотрела.

— Как?

— Руки отвалились.

— Вижу обе.

— Пока.

Она дала воду.

Я выпил почти половину.

Посмотрел на более сложный участок стены.

Там был навес.

— А туда?

— Нет.

— Почему?

— Потому что на сегодня ты уже сделал достаточно.

Не «тебе шесть».

Прогресс.

— А взрослые маршруты намного хуже?

Мама посмотрела на стену.

— Это вообще детская тренировочная версия.

Я вздохнул.

— Прекрасно.

Она выдержала паузу.

— Разминка закончилась.

Я медленно поднял голову.

Мама стояла совершенно серьёзно.

— Что?

— Теперь начнём настоящее занятие.

Я молчал.

Секунда.

Две.

Пять.

Уголок её рта дрогнул.

— Шучу.

Я уставился.

— Ты?

Она улыбнулась.

— Иногда.

Вот откуда отец научился.

Теперь всё понятно.

— Это было жестоко.

— Зато выражение лица великолепное.

Я лёг на мат.

— Мне можно минуту?

— Две.

Прекрасная мать.

Во время отдыха взгляд снова ушёл к оружейной стене.

Особенно к шпагам.

Тонкие.

Изящные.

С виду очень лёгкие.

— Мам.

— Да?

— Ты правда хорошо владеешь шпагой?

— Достаточно.

С учётом родительской привычки к скромным формулировкам это могло означать всё, что угодно.

— Покажешь?

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что ты устал.

— Смотреть могу.

— И потом начнёшь задавать двадцать вопросов.

— Я и так задам.

Она покачала головой.

Я указал:

— Через пару лет правда начнём?

— Если к тому времени по-прежнему захочешь.

— А если захочу раньше?

— Всё равно через пару лет.

— Почему?

Алиса села на край мата рядом.

— Потому что оружие добавляют после того, как базовое движение становится достаточно устойчивым.

Она подняла ладонь.

— Если дать клинок слишком рано, человек начинает компенсировать им ошибки тела. Тянется вместо шага. Заваливается. Переносит вес неправильно. Сжимает рукоять так, будто она собирается убежать.

Она слегка коснулась моего запястья.

— Сначала укрепим это.

Потом указала на ноги.

— Это.

На корпус.

— И это.

— А потом шпага.

— Потом тренировочная шпага.

— Ты умеешь всеми видами оружия?

— Нет.

— Какими?

Алиса задумалась.

— Шпага хорошо. Меч на приличном уровне. Короткая палка. Нож достаточно, чтобы понимать его опасность. Посох немного.

— Топор?

— Нет.

Я мгновенно повернулся.

— Совсем?

— Основы.

— Значит, умеешь.

— Нет. Знать базовые движения и действительно владеть оружием — разные вещи.

Опять та же философия.

Видеть буквы — не значит читать.

Знать руну — не значит понимать.

Держать оружие — не значит владеть.

— А папа?

Мама улыбнулась.

— Что папа?

— Он умеет?

— Спроси.

— Ты знаешь.

— Знаю.

— И?

— Мне интереснее будет посмотреть, как он станет отвечать.

Очень подозрительно.

И как по заказу дверь открылась.

Глеб заглянул внутрь.

— Все живы?

Я посмотрел на него.

— Пока.

— Отличный результат.

Мама прищурилась.

— Ты зачем пришёл?

— Проверить собственного ребёнка.

— Поздно. Он пережил.

— Горжусь.

Я встал с мата.

— Пап.

— Да?

— Ты умеешь пользоваться оружием?

Он посмотрел на меня.

Потом на Алису.

Она очень невинно отвернулась.

— Что именно ты считаешь словом «умеешь»?

Я улыбнулся.

— Мама сказала спросить.

— Конечно сказала.

Глеб подошёл ближе к стене.

— Из лука стреляю вполне нормально. Посохом могу не убить себя. Мечом хуже твоей матери.

— Намного, — спокойно уточнила она.

Отец повернулся.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— А топор?

Он посмотрел на меня.

Потом на висящий топор.

Снова на меня.

— У вас с этим топором уже нездоровые отношения.

— Значит?

— Нет.

Мама довольно кивнула.

— Видишь?

Глеб задумался.

— Но если сделать хорошо сбалансированный возвращающийся артефакт…

— Глеб.

— Молчу.

Я рассмеялся.

Отец увидел корзину с мячами.

— Уже уклонялись?

— Да.

— Получалось?

— Иногда.

Глеб посмотрел на Алису.

Потом на меня.

— Хочешь увидеть, как надо?

Мама медленно повернула голову.

— Глеб.

— Что? Мягкие мячи.

Я мгновенно сказал:

— Хочу.

Собственное тело было предано любопытством.

Алиса вздохнула.

— Две минуты.

Отец взял мяч.

Мама вышла на свободный участок.

Первый бросок был не особенно быстрым.

Она просто сместила голову.

Второй.

Полшага.

Третий.

Небольшой поворот.

Никаких красивых прыжков.

Никакой акробатики.

Будто она постоянно знала минимальное движение, которого достаточно.

Глеб взял два мяча.

— Без глупостей, — сказала мама.

— Ты мне?

— Да.

— Несправедливо.

Бросил почти одновременно.

Один выше.

Второй ниже.

Алиса сделала шаг под углом, пропустила первый и поймала второй.

Я моргнул.

— Ещё.

Отец усмехнулся.

Теперь быстрее.

Я пытался следить.

Мама снова почти не двигалась.

Полшага.

Поворот.

Наклон.

Иногда даже не переставляла ноги.

Поймала следующий мяч.

И тут же отправила обратно.

Глеб едва успел наклониться.

— Эй!

— Дистанция, — спокойно сказала она.

— Это было вероломное нападение на безоружного мужа.

— У тебя в руках ещё два мяча.

— Они не считаются оружием.

— Особенно когда кидаешь ими в жену.

Я смеялся.

И одновременно смотрел на маму уже совсем иначе.

Мастер дуэлинга.

Раньше это было просто красивым словом.

Теперь начинало приобретать смысл.

Она не просто знает много заклинаний.

Она умеет двигаться.

Умеет видеть движение другого.

Умеет экономить собственное.

А если добавить палочку?

Трансфигурацию?

Настоящую защиту?

Фраза:

«Мы бы и сами отбились от Волан-де-Морта»

всё меньше напоминала хвастовство.

Мама посмотрела на меня.

— Это не дуэль.

— Я знаю.

— Нет. У тебя лицо такое, будто уже понял.

Проклятье.

— Немного.

— В настоящем бою будут заклинания. Изменение местности. Щиты. Обманные атаки. Несколько направлений угрозы. Усталость.

— Трансфигурация?

— Конечно.

— Ты используешь её в бою?

— Да.

Коротко.

И огромное количество вопросов внутри.

— Покажешь?

— Когда-нибудь.

— Когда?

— Когда фраза «через пару лет» перестанет вызывать у тебя личное оскорбление.

Никогда.

После этого занятие наконец пошло к концу.

Немного растяжки.

Спокойная ходьба.

Дыхание.

Мама специально не отпускала меня сразу в состоянии полной усталости, а давала телу постепенно успокоиться.

Я уже собирался идти, когда на оружейной стене что-то мелькнуло.

Очень быстро.

Тонкая серебристая линия протянулась между стеной и одним из зависших клинков.

Нет.

Не самим клинком.

Чем-то, что его удерживало.

Я остановился.

Мама заметила мгновенно.

— Что?

Можно было сказать:

ничего.

Очень хотелось.

После двух дней врачей, тестов и вопросов мне совершенно не хотелось снова превращать вечер в обследование.

Но родители просили говорить.

И отец уже успел объяснить мне достаточно о безопасности, чтобы скрывать возможные последствия неизвестного магического воздействия было особенно глупо.

— Линия.

Алиса сразу стала серьёзной.

— Где?

Я показал.

— Какая?

— Серебристая. От стены к оружию. Наверное, удерживающее плетение.

Глеб ещё находился у двери.

— Что?

— Илья увидел крепление без очков.

Отец вернулся.

— Сейчас?

— Да.

— Покажи место.

Я показал.

Глеб достал палочку и коротко провёл ею по воздуху.

На несколько мгновений проявилась тонкая голубоватая структура.

Она шла почти точно там, где я видел серебряную линию.

Внутри что-то неприятно и одновременно приятно сжалось.

Не показалось.

— Похоже, правильно, — сказал отец.

Мама уже доставала блокнот.

Разумеется.

— Время?

Глеб посмотрел на часы.

Она записала.

— Состояние?

— Устал.

— Голова?

— Нормально.

— Глаза?

— Нормально.

— Тошнота?

— Нет.

— Долго видел?

— Меньше секунды.

Записала.

Закрыла блокнот.

Я удивился.

— Всё?

— Всё.

— Никаких тестов?

— Ты уже устал.

Отец кивнул.

— И нам нужен обычный результат, а не то, что получится после ещё часа проверок.

Я посмотрел на них.

— Может, усталость помогает видеть?

Мама ответила:

— Может.

Глеб тут же:

— А может, просто совпало.

Я закрыл глаза.

— Ненавижу это слово.

— Привыкай, — сказал отец. — Оно очень полезно, когда информации недостаточно.

Справедливо.

— Душ, ужин, свободное время, — сказала мама. — На сегодня всё.

— Мириам дала три задачи.

— Завтра.

— Но я могу…

— Илья.

Я замолчал.

На самом деле сопротивлялся скорее из принципа.

Решать арифмантику прямо сейчас хотелось примерно так же сильно, как снова лезть по стене.

Вот почему физическая подготовка стояла последней.

Очень неприятно признавать, но мама оказалась права.

До комнаты я добрался медленнее, чем утром.

Лестница определённо стала длиннее.

Ноги ощущались тяжёлыми, предплечья неприятно напоминали о скалолазной стене, а пальцы после хвата будто немного деревянные.

Я открыл дверь.

Увидел кровать.

На секунду захотелось просто упасть.

Но сначала душ.

После тёплой воды стало легче.

Я переоделся и решил прилечь буквально на десять минут.

Проснулся от осторожного:

— Сэр Илья?

Открыл глаза.

Ральф стоял рядом.

— Я не спал.

— Разумеется, сэр.

— Просто думал.

— Ральф понимает.

— С закрытыми глазами.

— Иногда так удобнее, сэр.

Издевается.

Однозначно.

— Сколько прошло?

— Двадцать семь минут.

Я сел.

— Ужин?

— Уже готов.

— Сейчас приду.

Ральф исчез.

Я посмотрел на дверь.

И всё-таки улыбнулся.

Очень полезное расписание.

Уже в первый день ребёнок начал засыпать до ужина.

Алиса может праздновать победу.

За столом отец выглядел подозрительно весёлым.

— Ну?

Я посмотрел.

— Что?

— Первый день нового режима.

— Кажется, мама пыталась меня убить.

Алиса спокойно намазала хлеб маслом.

— Он ни разу даже нормально не запыхался.

— Я сидел на полу после скалодрома.

— Отдыхал.

— Я потом лежал.

— Очень эффективно отдыхал.

Глеб прятал улыбку.

— Продуманная методика.

— Вы сговорились.

— Нет, — ответила мама.

— Это ещё хуже.

Отец спросил:

— Что понравилось больше всего?

Я открыл рот.

И неожиданно не нашёл быстрого ответа.

Хардвик открывал куски истории, которых я не знал.

Арифмантика оказалась гораздо интереснее обычных вычислений.

Вивиан показала совершенно другую сторону магического общества.

С отцом простой нагреватель внезапно превратился в целую инженерную систему.

Даже физическая подготовка…

— Всё, — признал я.

Глеб поднял брови.

— Опасный ответ.

— Почему?

Мама ответила:

— Потому что именно после таких ответов дети потом добровольно выбирают более тяжёлый график.

Я посмотрел на неё.

— Вы правда спросите?

— Да.

— Когда?

— После диагностики. И не сразу на следующий день.

— Почему?

— Потому что один день ничего не показывает. Даже неделя мало.

Она положила нож.

— Сначала ты должен понять цену собственного ответа.

Это звучало серьёзнее, чем утром.

— Если всё нравится сейчас, это не значит, что будет нравиться через месяц, когда появятся повторения, домашняя работа и темы, которые покажутся скучными.

— А если всё равно захочу?

— Тогда будем двигаться дальше.

— Шпага?

— Через пару лет.

— Руны?

Глеб:

— Арифмантика.

— Травология?

— Преподаватель.

— Топор?

Они ответили одновременно:

— Нет.

Я рассмеялся.

Всё-таки хорошая семья.

Странная.

Подозрительная.

С каким-то нижним уровнем.

Закрытой библиотекой.

Неизвестными родовыми способностями.

И кучей знакомых, которые знают о моих родителях больше меня.

Но хорошая.

После ужина меня действительно оставили в покое.

Никаких дополнительных заданий, никакого обязательного чтения, и даже мама, прежде чем отпустить меня наверх, отдельно напомнила, что свободное время называется свободным не потому, что его обязательно нужно заполнить ещё одним учебником.

Я собирался последовать совету.

Честно.

В комнате достал деревянный кораблик, устроился прямо на ковре и минут двадцать занимался тем, чем, наверное, и должен заниматься нормальный шестилетний ребёнок: водил игрушкой между ножками кресла, изображал посадку на край кровати, пару раз едва не отправил её в стену и даже придумал совершенно бессмысленное сражение с воображаемыми пиратами.

И неожиданно получил удовольствие.

Без расчётов.

Без магических контуров.

Без вопроса, какой материал лучше использовать для корпуса.

Просто корабль летал, потому что я держал его рукой.

В какой-то момент я поймал себя на желании подумать, как заставить его действительно зависать в воздухе, но почти сразу остановился.

Нет.

Сегодня хватит артефакторики.

Я поставил кораблик на стол и только тогда понял, насколько устал.

Утром новый распорядок выглядел как лист бумаги с пугающим количеством строчек. Теперь каждая из этих строчек обрела собственный вес.

История сама по себе не утомляла. Я мог бы слушать Хардвика значительно дольше, особенно теперь, когда его рассказы постоянно открывали куски мира, о которых книги о Гарри вообще не упоминали. Арифмантика неожиданно заставляла напрягать голову совсем иначе, чем обычный счёт. После разговора с Вивиан Хартвелл я начал подозревать, что даже приглашение на чай в некоторых семьях нужно сначала читать как юридический договор. С отцом один крошечный нагреватель оказался сложнее половины моих первоначальных идей о щите.

А потом была мама.

Я пошевелил пальцами.

Предплечья сразу напомнили о скалолазной стене.

Ноги тоже решили присоединиться.

Завтра, судя по всему, они выскажут собственное мнение о новом расписании значительно громче.

Я добрался до кровати и сел на край.

И вот здесь впервые по-настоящему задумался о том, что родители сказали утром.

Они действительно собирались дать мне выбор.

Не сейчас.

Не после одного дня, когда всё новое и потому интересное.

Позже.

Когда занятия перестанут восприниматься как развлечение. Когда появятся темы, которые нужно изучать не потому, что они нравятся, а потому, что без них невозможно двигаться дальше. Когда первые успехи перестанут удивлять, а вместо них останутся повторения, ошибки и необходимость делать одно и то же десятки раз.

Тогда они спросят, хочу ли я продолжать.

И вот это уже было гораздо серьёзнее обычного вопроса ребёнку: нравится тебе заниматься или нет?

Можно было выбрать больше свободного времени.

Играть.

Читать то, что хочется.

Учиться спокойнее.

До Хогвартса ещё почти пять лет. Даже без нового режима родители явно не собирались отправлять меня туда неподготовленным.

Никто не требовал от меня становиться кем-то особенным.

Наверное, именно поэтому отказаться было бы не стыдно.

Я откинулся назад и посмотрел в потолок.

Проблема состояла в том, что мне не хотелось отказываться.

По крайней мере пока.

Да, руки устали.

Да, после маминой тренировки лестница внезапно стала длиннее, чем была утром.

Да, Мириам Кроуфорд умудрилась за одно занятие показать, насколько мало я понимаю даже в той части математики, которую считал знакомой.

Но мне нравилось.

Не сама усталость, конечно.

Ощущение движения.

Ещё несколько дней назад магия была для меня одновременно знакомой и совершенно чужой. Я помнил заклинания из книг, имена людей, отдельные события будущего и считал, что благодаря этому знаю достаточно много.

Теперь с каждым уроком происходило обратное.

Мир становился не понятнее.

Он становился больше.

И почему-то это нравилось даже сильнее.

Я повернул голову.

На столе лежала тетрадь с проектом щита.

Рядом — книги отца.

Чуть дальше стоял деревянный кораблик, который я сегодня специально оставил обычной игрушкой.

Наверное, именно так и должен выглядеть нормальный вариант.

Не обязательно выбирать между детством и подготовкой так, будто одно полностью уничтожает другое.

Можно учиться.

Можно играть.

Вопрос лишь в том, сколько каждого из них я сам захочу оставить в своей жизни.

Я лёг и натянул одеяло.

В мышцах уже начиналась та самая неприятная тяжесть, которая почти наверняка обещала особенно занимательное утро.

Перед сном в памяти всё-таки возникла оружейная стена и мамино спокойное обещание когда-нибудь перейти к тренировочной шпаге.

Не сейчас — и это было правильно. Но сама перспектива неожиданно перестала казаться детской фантазией.

Перед глазами совершенно некстати появился топор.

Я поморщился.

— Не надо было его рисовать.

Из-за двери немедленно донёсся голос отца:

— Поздно!

Я резко сел на кровати.

— Ты подслушивал?!

— Я просто проходил!

Голос уже удалялся по коридору.

Где-то дальше негромко рассмеялась мама.

— Это семейное! — добавил Глеб.

— Иди спать, — отозвалась Алиса.

— Я вообще-то именно туда и шёл.

— На диван.

После короткой паузы отец ответил уже значительно тише:

— Обязательно было уточнять?

Я не выдержал и рассмеялся.

Потом снова лёг.

Глава десятая. Ритм

Глава десятая. Ритм

Утро началось с того, что собственное тело решило напомнить мне обо всех вчерашних упражнениях одновременно.

Первые несколько секунд после пробуждения всё было совершенно нормально. Я открыл глаза, посмотрел в потолок, услышал приглушённый шум ветвей за окном и даже успел подумать, что выспался неожиданно хорошо. Потом попытался сесть.

Мышцы живота тут же высказали своё мнение.

Я замер, переждал неприятное тянущее ощущение и осторожно опустил ноги на пол. Ступни против такого решения ничего не имели, а вот бёдра при попытке встать сообщили, что вчерашние приседания, хождение по брусу и скалолазная стена были совершенно лишними занятиями для приличного человека.

Пришлось выпрямляться медленно.

— Великолепно.

Стоять я мог. Ходить тоже, если не делать резких движений и не пытаться изображать человека, который куда-нибудь торопится. Это несколько успокаивало до тех пор, пока я не вспомнил о лестнице между вторым этажом и трапезной.

При одной мысли о ней ноги заболели сильнее.

Я уже успел одеться, когда в дверь негромко постучали.

— Доброе утро, сэр Илья.

— Доброе, Ральф.

Домовой эльф появился с аккуратно сложенным бельём в руках, положил его на кресло и посмотрел на меня. Его взгляд на мгновение опустился к моим ногам, затем вернулся к лицу.

Я прищурился.

— Что?

— Ничего, сэр.

— Ральф.

— Ральф всего лишь хотел убедиться, что сэр Илья хорошо себя чувствует.

Я сделал несколько шагов к шкафу.

Ральф очень вежливо отвернулся.

— Ты смеёшься.

— Ни в коем случае, сэр Илья.

— У тебя лицо смеётся.

— Ральф постарается лучше контролировать лицо.

— Было бы неплохо.

— Разумеется, сэр.

Он поклонился и исчез прежде, чем я успел придумать достойный ответ.

Лестница оказалась ещё хуже, чем я предполагал. Спуск заставлял мышцы работать именно под тем углом, под которым им сегодня этого совершенно не хотелось, поэтому в трапезную я вошёл с тщательно сохраняемым достоинством человека, пытающегося убедить окружающих, что он вовсе не идёт подозрительно медленно.

Отец заметил первым.

Разумеется.

Он сидел на своём месте с большой чашкой кофе и, увидев, как осторожно я отодвигаю стул, медленно улыбнулся.

— Не смей.

— Я ничего не сказал.

— Но уже подумал.

— Мысли пока не запрещены.

Мама вошла почти сразу следом. В отличие от Глеба, она не улыбнулась, а внимательно осмотрела меня.

— Сильно болит?

— Терпимо.

— Где?

Я показал на бёдра, потом на плечи и предплечья.

Она кивнула с таким видом, словно получила именно тот результат, на который рассчитывала.

— Нормально.

Я посмотрел на неё.

— У тебя очень своеобразное понимание слова «нормально».

— Если бы боль была острой, если бы одна сторона болела заметно сильнее другой или ты не мог свободно двигаться, я бы тебя осмотрела и отменила нагрузку. Сейчас это обычная реакция мышц на непривычную работу.

Глеб отпил кофе.

— Отличная новость.

— Для кого?

— Для твоей матери. Теперь она официально может утверждать, что всё рассчитала правильно.

Алиса спокойно села за стол.

— Я и без официального разрешения это знаю.

Отец указал на неё чашкой.

— Вот видишь.

Я потянулся за хлебом, и плечо немедленно напомнило о вчерашнем турнике.

Глеб заметил это движение.

Конечно.

— Сегодня физической подготовки нет, — сказала мама.

Я замер.

— Правда?

— Правда.

Утро сразу стало немного лучше.

Алиса взяла чашку.

— Следующая завтра.

Глеб кашлянул в кулак, пряча смех.

Я медленно повернулся к ней.

— Обязательно было сообщать это сразу?

— Чтобы ты не строил ложных надежд.

Я решил, что овсянка сегодня заслуживает всего моего внимания.

Тем более первым уроком было зельеварение. Там хотя бы не предполагалось карабкаться по стенам, висеть на перекладине и учиться падать.

По крайней мере мне хотелось в это верить.

К приходу Элеоноры Бран мышцы уже немного разработались. После обычной ходьбы неприятная деревянность почти исчезла, хотя при резком движении тело всё ещё напоминало о вчерашней тренировке.

Учебная комната приняла знакомый вид: каменный пол, широкий рабочий стол, котёл, весы, ступки и несколько шкафов с ингредиентами. В воздухе уже стоял сухой травяной запах, к которому примешивалось что-то терпкое и слегка горькое.

Элеонора пришла ровно к назначенному времени. Поставила на край стола небольшой кожаный чемодан, сняла перчатки и посмотрела на меня.

Её взгляд задержался не на лице, а на том, как я переставляю ноги.

— Мышцы?

Я моргнул.

— Это настолько заметно?

— Для человека, которому регулярно приходится видеть последствия тренировок, неудачных экспериментов и чрезмерной уверенности учеников, вполне.

— Мама.

Элеонора на секунду задумалась.

— В вашем случае сегодня это почти равнозначные понятия.

Я не ожидал шутки именно от неё.

— Алиса начала физическую подготовку вчера?

— Да.

— Тогда завтра будет легче.

Я оживился.

Элеонора открыла чемодан.

— Возможно.

— Это уже звучит хуже.

— Значит, вы быстро учитесь.

Из чемодана появились серовато-зелёные листья с тонкими серебристыми прожилками, несколько небольших красных семян, почти белый корень, тёмная бутылочка и узкий флакон с прозрачной жидкостью.

— Зато сегодняшняя тема вам пригодится.

Я сразу посмотрел внимательнее.

— Что будем варить?

— Слабый восстанавливающий настой.

— Для мышц?

— Для восстановления после обычного перенапряжения. Он снимает излишний мышечный тонус, немного уменьшает болезненность и помогает тканям восстановиться после разумной нагрузки.

Последние два слова она произнесла особенно отчётливо.

— Можно будет выпить?

— Если приготовите правильно.

Мотивация мгновенно выросла.

— А если неправильно?

— Будете восстанавливаться естественным путём.

И никакой халявы.

Элеонора налила в котёл воду и положила передо мной светлый корень.

— Зимняя таволга. Снимите только внешний слой.

Я потянулся за ножом.

— Не ножом.

Рядом с рукой лёг небольшой костяной скребок.

— Почему?

— Основная активная фракция сосредоточена непосредственно под кожицей. Срежете слишком много — получите слабую основу и испортите пропорции всего настоя.

Работа оказалась значительно медленнее, чем выглядела со стороны. Скребок снимал почти прозрачную стружку, а пальцы после вчерашней нагрузки слушались чуть хуже обычного. Дважды я начинал двигаться быстрее, и оба раза Элеонора спокойно произносила:

— Не спешите.

На третий раз я остановился сам.

— Вы специально ждёте, когда я начну торопиться?

— Мне не приходится ждать. Люди делают это совершенно самостоятельно.

Корень нужно было нарезать тонкими пластинками. Красные семена жароцвета, наоборот, запрещалось измельчать: каждое следовало лишь слегка придавить плоской стороной пестика, пока оболочка не даст первую трещину.

— А если раздавить полностью?

— Получите слишком сильный согревающий эффект.

— Насколько сильный?

— Достаточный, чтобы несколько часов сожалеть о своём любопытстве.

Я очень осторожно нажал на первое семя.

Тихий щелчок.

Второе.

Третье.

Вода уже нагрелась. Сначала в котёл отправились пластинки таволги, затем пришлось выждать несколько минут и добавить серебристые листья.

— Один полный оборот против часовой стрелки, — сказала Элеонора.

Я провёл ложкой по кругу.

И замер.

На мгновение произошло нечто странное.

От одного из листьев в жидкость протянулись тончайшие зеленовато-белые нити. Они не светились по-настоящему и всё же отчётливо выделялись на фоне настоя, словно разветвляющиеся корни. Несколько исчезли почти сразу, а одна потянулась к светлой пластинке таволги.

В момент соприкосновения по корню прошёл короткий золотистый отблеск.

И всё пропало.

Ложка застыла у меня в руке.

— Что произошло? — сразу спросила Элеонора.

Я посмотрел в котёл.

Обычная мутноватая жидкость.

— Я кое-что увидел.

Преподавательница даже не изменилась в лице.

— Отойдите от стола.

Я сделал шаг назад.

Она сама подошла к котлу, проверила температуру, затем провела палочкой над поверхностью. Над настоем на несколько секунд появилось слабое диагностическое свечение.

— Опишите точно.

— От листьев пошли тонкие линии. Бело-зелёные. Одна коснулась таволги, и по корню прошёл золотистый всплеск.

— Семена уже были добавлены?

— Нет.

— Сколько это длилось?

— Меньше секунды.

— Голова?

— Нормально.

— Глаза?

— Тоже.

Элеонора ещё раз проверила настой.

— Хорошо. Продолжаем.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— И всё?

— Вы ожидали, что я эвакуирую дом?

— Нет. Но думал, что урок остановим.

— Зелье стабильно, температура нормальная, вы чувствуете себя хорошо. Оснований портить настой нет.

Этот подход мне нравился куда больше паники.

Мы продолжили.

Семена требовалось добавлять по одному с небольшими промежутками. После последнего настой постепенно стал мягко-серо-зелёным. Затем пошли семь капель концентрата горной ежевики, три медленных движения по часовой стрелке и снятие котла с огня.

Только после этого Элеонора позволила открыть прозрачный флакон.

— Что это?

— Раствор очищенной лунной соли.

— Почему раствор?

— Потому что цель сегодняшнего урока — приготовить полезный настой, а не узнать, что происходит с котлом при неправильном использовании концентрированной соли.

— Кто-то уже узнавал?

— Неоднократно.

— И?

Она посмотрела на меня.

— Именно поэтому у вас в руках раствор.

Пять капель.

Цвет настоя стал прозрачнее, а по поверхности прошёл слабый серебристый оттенок.

Элеонора проверила вязкость, запах, затем зачерпнула немного жидкости тонкой стеклянной палочкой и проследила, как она стекает обратно.

— Допустимо.

— Это считается похвалой?

— Сегодня — да.

Она разлила настой по двум небольшим бутылочкам.

— Одна ваша.

Я сразу взял её.

— А вторая?

— Для Алисы.

— Зачем?

— Чтобы она знала точную концентрацию и не дала вам решить, что двойная доза позволит тренироваться вдвое дольше.

Я посмотрел на преподавательницу.

— Вы меня совсем недавно знаете.

— Этого оказалось достаточно.

Пока настой остывал, Элеонора вернулась к тому, что произошло над котлом.

— Раньше подобное во время варки вы замечали?

— Нет.

— Только возле готовых предметов?

— Иногда.

Она ненадолго задумалась.

— Сегодня вы описали один из моментов взаимодействия двух компонентов.

— Значит, я действительно увидел реакцию?

— Не спешите с выводом. Вы увидели нечто, совпавшее по времени с известным этапом реакции. Для уверенности одного случая недостаточно.

Я кивнул.

— Это может быть полезно в зельеварении?

— Когда-нибудь — возможно. Сейчас это скорее источник дополнительного риска.

— Почему?

— Потому что начинающий зельевар, однажды увидев необычный эффект, очень легко решает, что способен заменить знания интуицией.

Она закрыла мою бутылочку пробкой.

— Если вам когда-нибудь покажется, что зелье само подсказывает добавить что-нибудь сверх рецепта, вы ничего не добавляете.

— Люди правда так делают?

— Не задавайте вопросы, ответы на которые способны серьёзно испортить ваше мнение о человеческом разуме.

Я улыбнулся.

— То есть работать как обычно.

— Именно. Если восприятие окажется настоящим, когда-нибудь оно станет дополнительным инструментом. Но дополнительный инструмент не отменяет необходимость знать, что вы делаете.

Она указала на бутылочку.

— После обеда половину маленькой мерной чашки.

— А если завтра мышцы всё ещё будут болеть?

— Значит, они будут болеть.

— Очень обнадёживает.

Элеонора посмотрела на котёл.

— Можно лучше.

Я уже знал эту формулировку.

— Но правильно?

На этот раз уголок её губ действительно чуть поднялся.

— Правильно.

После занятия Элеонора задержалась в коридоре. Мама уже ждала её, и никто даже не попытался отправить меня куда-нибудь подальше.

— Ошибка в приготовлении исключена? — спросила Алиса.

— Да. Реакция проходила штатно. Он описал момент, который соответствует первичному взаимодействию таволги и серебряного листа, но я бы пока не придавала одному случаю слишком большого значения.

— Занятия продолжаем?

Элеонора посмотрела на неё почти удивлённо.

— Разумеется. Зельеварение сейчас даже полезно. Здесь есть строгая последовательность действий и возможность проверять результат обычными способами.

После этого она повернулась ко мне.

— Илья.

— Да?

— Никаких экспериментов с рецептом на основании того, что вам что-то показалось.

— Понял.

— Особенно если покажется очень убедительно.

— Тоже понял.

Элеонора кивнула, попрощалась и ушла.

Я проводил её взглядом.

— Мне нравится Элеонора.

Мама улыбнулась.

— Это взаимно.

— Она не выглядит так, будто ей кто-нибудь нравится.

— Это уже особенности характера.

Восстанавливающий настой не совершил никакого чуда.

И это, пожалуй, было его лучшей особенностью.

Примерно через час мышцы просто перестали напоминать о себе при каждом движении. Неприятная тяжесть осталась, но стала значительно мягче. Я по-прежнему совершенно не хотел снова лезть на стену, зато перестал вспоминать вчерашнюю тренировку каждый раз, когда вставал со стула.

После обеда пришла Мириам Кроуфорд.

Сегодня никаких камешков и счётных палочек в комнате не было. Только доска, бумага и несколько геометрических фигур.

Она села напротив и сразу протянула руку.

— Вчерашние задачи.

Я передал листы.

Мириам быстро просмотрела первую, затем вторую. На третьей задержалась и положила бумагу обратно передо мной.

— Почему здесь поток распределён поровну?

Я посмотрел на схему.

— Узлы одинаковые.

— Узлы — да.

Она взяла карандаш.

— А расстояния?

Я наклонился ближе.

Один участок действительно был короче остальных.

— Значит, сопротивление пути отличается.

— В этой модели — да.

— Я не учёл длину линии.

— Именно.

Мириам обвела место ошибки.

— Хорошая ошибка.

Я поднял глаза.

— Почему преподаватели постоянно довольны, когда я ошибаюсь?

— Я довольна не ошибкой. Мне нравится, когда она точно показывает, чего ученик пока не понимает. Это полезнее случайного правильного ответа.

Она отложила работу и нарисовала на доске несколько последовательностей. С ними проблем почти не возникло. Затем появилась геометрическая задача, ещё одна на пропорции, после чего Мириам совершенно неожиданно начертила три незнакомых символа вокруг замкнутого круга.

— Какой это тип распределения?

Я посмотрел.

Ничего знакомого.

— Не знаю.

— Хорошо.

Она стёрла рисунок и сделала другой.

— А здесь?

— Тоже не знаю.

Третий вариант закончился тем же.

Мириам некоторое время молча меня рассматривала.

— Любопытно.

Мне это слово не понравилось.

— Что именно?

— Некоторые математические принципы вы понимаете значительно раньше, чем обычно ожидается от вашего возраста, а затем не знаете простейших понятий, знакомых многим детям из магических семей.

Я постарался не менять выражение лица.

— Значит, меня им не учили.

— Именно.

Никакого подозрения в её голосе не было. Скорее профессиональный интерес.

— Это плохо?

— Нет. Это означает, что стандартный порядок программы вам не подходит.

Она написала на доске:

Замкнутые распределительные контуры.

— Поэтому начнём отсюда.

Оказалось, что сами принципы были достаточно простыми. В первом варианте поток последовательно проходил через несколько опорных точек. Во втором система могла частично перераспределить нагрузку при выпадении одного узла, но требовала дополнительного стабилизатора. В третьем всё связывалось через центральную точку.

— Какой вариант лучше? — спросил я.

Мириам посмотрела на меня.

— Для какой задачи?

Я усмехнулся.

— Понял.

— Это уже полезный прогресс.

Следующие полчаса ушли не столько на вычисления, сколько на сравнение. Где проще ремонтировать. Где больше элементов. Что произойдёт при разрыве одной линии. Как поведёт себя система при неравномерной нагрузке. Почему конструкция с большим количеством резервов не обязательно лучше той, что умеет безопасно остановиться.

Такой подход нравился мне гораздо сильнее обычных примеров.

В конце занятия Мириам положила передо мной одну задачу.

Она занимала почти весь лист.

— Нужно выбрать одну из трёх схем?

— Нет.

— Тогда что сделать?

— Описать преимущества и недостатки каждой.

— Сколько писать?

— Столько, сколько потребуется для нормального ответа.

Я посмотрел на неё.

— Опасная формулировка.

— Для некоторых учеников — несомненно.

Она начала собирать бумаги, а я всё-таки спросил:

— Вы сказали, что я иногда знаю вещи, которым меня вроде бы ещё не должны были учить.

— Да.

— Вас это не удивляет?

— Удивляет.

Ответ прозвучал совершенно спокойно.

— Но дети вообще редко развиваются строго по учебной таблице. Кто-то рано начинает читать, кто-то легко понимает числа, кто-то слишком внимательно слушает разговоры взрослых.

Последнее прозвучало подозрительно.

— Мне не обязательно знать источник каждого вашего знания. Мне нужно понимать, что вы действительно умеете использовать и где находятся пробелы.

Она застегнула папку, но затем остановилась.

— Есть только одна проблема.

— Какая?

— Иногда вы специально отвечаете медленнее, чем думаете.

Чёрт.

Я уже открыл рот, но Мириам подняла ладонь.

— Объяснять не нужно.

— Вы заметили?

— Я преподаватель.

С этим сложно спорить.

— Если ответа не знаете, думайте столько, сколько требуется. Если знаете — отвечайте. Искусственно замедляться или намеренно ошибаться не нужно. Это мешает мне правильно подбирать материал.

Она не задавала никаких вопросов.

И от этого замечание становилось только серьёзнее.

— Хорошо.

— Вот и прекрасно.

Мириам ушла.

Я остался перед доской ещё на несколько минут.

Постоянно изображать нечто среднее между настоящим собой и представлением окружающих о нормальном шестилетнем ребёнке было гораздо сложнее, чем казалось сначала. Особенно когда тебя учили люди, которые профессионально замечали ошибки, привычки и способы мышления.

Пожалуй, намеренно притворяться глупее действительно было плохой идеей.

Гораздо безопаснее не показывать то, о чём никто не спрашивает, чем устраивать спектакль там, где он совершенно не нужен.

Через день леди Вивиан Хартвелл принесла на занятие длинный узкий футляр.

Учебная комната снова стала похожа на спокойную гостиную, только теперь на стенах появилось множество небольших щитов, эмблем и металлических пластин.

Вивиан открыла футляр и вынула три предмета.

Первым оказался маленький декоративный щит с изображением оленя.

— Герб.

Рядом легло массивное металлическое кольцо с выгравированным знаком.

— Печать.

Последней она достала тонкую серебряную пластину со сложным геометрическим рисунком.

— Семейный магический знак.

Я наклонился ближе.

— Они могут принадлежать одной семье?

— Разумеется.

— И при этом выглядеть по-разному?

— Именно. Их часто ошибочно объединяют одним словом, хотя назначение у них совершенно разное.

Герб прежде всего представлял семью визуально. Печать подтверждала документы, письма или полномочия владельца. Магический знак мог использоваться в защитных системах, семейных артефактах, специальных ключах и даже на одежде людей, официально служащих дому.

— А если просто скопировать рисунок? — спросил я.

— Копировать изображение несложно.

— И защита его примет?

— Если примет, значит защиту создавал крайне некомпетентный мастер.

Я улыбнулся.

— Тогда должна быть ещё какая-то проверка.

— Магическая подпись, связь с определённой печатью, право владельца или несколько условий одновременно. Всё зависит от возраста и сложности системы.

Она показала ещё несколько примеров.

Животные.

Растения.

Звёзды.

Геометрические фигуры.

Старинные руны.

Некоторые знаки были настолько простыми, что их мог бы нарисовать ребёнок, другие выглядели как полноценные схемы.

Вопрос возник не сразу.

— А у нашей семьи есть такой знак?

Вивиан слегка приподняла бровь.

— Разумеется.

— Какой?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Вы видите его почти каждый день.

Я замер.

Почти каждый день?

Несколько секунд перебирал в голове двери, посуду, мебель, книги, одежду родителей, пока внезапно не понял.

— На одежде Ральфа?

Вивиан улыбнулась.

— Наконец-то.

Она положила передо мной лист.

На нём был изображён знакомый знак, только теперь крупно.

Снаружи проходило тонкое серебряное кольцо. Внутри располагались три линии, сходящиеся ближе к центру. В нижней части лежала небольшая ветвь с листьями и ягодами.

Рябина.

Её я узнал сразу.

— Что означают три линии?

— Это относится к истории вашей семьи.

— А кольцо?