Гарри Поттер и Восьмой курс

Глава 1. Те, кто видит фестралов

Гарри думал, что Кингс-Кросс будет выглядеть иначе.

Ему казалось, что за этот год мир должен был хоть немного измениться: в нём было больше похорон, чем во всей его прежней жизни. Пусть бы на колоннах появились трещины или часы над платформами остановились. Но вокзал жил как всегда. Магглы катили чемоданы, голос из динамиков неразборчиво объявлял отправление поезда до Эдинбурга, у кофейного киоска пахло подгоревшим молоком. Никто из этих людей не знал, что в мае в одном шотландском замке закончилась война. Наверное, так было даже правильно.

— Ты сейчас врежешься в урну, — сказала Гермиона.

Гарри отвёл тележку в сторону. Клетки на ней больше не было, а рука всё равно тянулась проверить, заперта ли дверца.

— Я задумался.

— Я заметила. Ты задумался ещё на Гриммо и с тех пор не выходил из этого состояния.

— Оставь его, — сказал Рон, который толкал свою тележку с другой стороны. — Человек имеет право думать. Я вот, например, думаю о том, что через пять часов будет ужин. Видишь, Гермиона? Мы оба думаем. Мы мыслители.

Гермиона закатила глаза, но уголки её губ дрогнули, и Гарри был Рону за это благодарен. Всё лето Рон шутил больше обычного. Сначала Гарри казалось, что это неуместно, потом он понял, что Рон шутит за двоих. Раньше в семье Уизли шутили Фред и Джордж, а теперь кто-то должен был это делать.

Между девятой и десятой платформами, у знакомой кирпичной стены, их ждали мистер и миссис Уизли. Миссис Уизли за лето похудела, мантия висела на ней свободнее, но улыбнулась она так широко, как не улыбалась с весны.

— Наконец-то! Я уже думала, вы опоздаете. Джинни прошла пять минут назад, она заняла вам купе. Гарри, милый, ты поел? Ты не поел. Я положила тебе в сумку пирожки, только не отдавай их все Рону.

— Мам, — простонал Рон.

— Ты вчера съел шесть.

— Я растущий организм.

— Тебе восемнадцать.

— Именно. Самый рост.

Мистер Уизли пожал Гарри руку, задержал её на мгновение дольше, чем нужно, и тихо сказал:

— Если что-то будет не так, если тебе там будет... трудно, просто напиши. Хорошо? Никто не обязан проходить через всё это в одиночку.

— Хорошо, — сказал Гарри и понял, что говорит правду.

Они прошли сквозь стену по очереди, как делали это уже столько лет. На другой стороне их встретил пар.

Платформа девять и три четверти была точно такой же: алый паровоз, клубы белого дыма, уханье сов, крики родителей, грохот чемоданов. Сначала Гарри даже показалось, что ничего не изменилось. Потом он понял, что людей стало меньше.

Шума на перроне хватало, было много малышей, которые цеплялись за мам, и много знакомых лиц. Но кое-кого Гарри так и не нашёл. Не было Колина Криви, который всегда носился с фотоаппаратом. Не было Лаванды Браун, которая выжила, но не вернулась: она лежала в больнице Святого Мунго, и колдомедики пока не говорили, когда её выпишут. Многие семьи вообще не приехали. Одни не смогли, другие решили, что после года, когда в Хогвартсе пытали детей, они пока не готовы снова туда никого отпускать.

На многих мантиях были приколоты маленькие чёрные ленточки.

— Гарри, — сказала Гермиона. — Не смотри сейчас, но на тебя смотрят.

Не смотреть было трудно. Когда Гарри обернулся, ему показалось, что на него смотрит весь перрон. Люди не таращились открыто, как в одиннадцать лет, когда он впервые узнал, что знаменит. Теперь на него смотрели украдкой, с уважением, иногда даже со страхом. Пожилая ведьма в лиловой шляпе прижала руку к груди. Кто-то из отцов неуверенно кивнул ему, как кивают командиру. Двое мальчишек лет двенадцати толкали друг друга локтями и что-то шептали. У Гарри загорелась шея.

Совсем рядом застыл маленький мальчик с огромным чемоданом, явно будущий первокурсник. Он разинул рот и смотрел Гарри прямо на лоб, туда, где под чёлкой бледнел старый шрам. Потом мальчик дёрнул маму за рукав и громким шёпотом, который слышала половина платформы, спросил:

— Мам, это правда он? А почему он такой... обычный?

Мама покраснела, как свёкла, и поспешно утащила сына к вагону. Рон согнулся пополам и захохотал так, что на него оглянулись совы.

— Обычный, — простонал он, вытирая слёзы. — Гарри, он назвал тебя обычным. Я хочу, чтобы это выбили на твоём надгробии. «Здесь лежит Гарри Поттер. Он был такой обычный».

— Рон! — возмутилась Гермиона, но сама уже смеялась.

Гарри тоже улыбнулся, впервые за всё утро. Обычный. Пожалуй, большего он от этого года и не хотел.

Попрощаться с миссис Уизли оказалось не так просто. Она обнимала их по очереди, потом всех вместе, потом снова по очереди, а Рона в последний раз задержала так надолго, что он перестал вырываться и просто стоял, уткнувшись подбородком ей в макушку.

— Мама, всё в порядке, — тихо сказал он. — Это просто школа.

— Я знаю, — сказала миссис Уизли. — Я знаю. Просто в прошлый раз, когда я отпустила туда своих детей...

Она не договорила. Мистер Уизли мягко положил руку ей на плечо.

В этот момент из пара появился Джордж.

Гарри не видел его несколько недель. Джордж почти не выходил из квартиры над магазином в Косом переулке. Он похудел, лицо у него заострилось, и привычной ухмылки на нём не было. Но он пришёл. В руках у него был небольшой свёрток, перевязанный оранжевой лентой.

— Я не собирался приходить, — сказал он вместо приветствия. — А потом подумал: если не приду, Рон уедет без подарка, и тогда в этом замке его вообще никто не будет бояться.

— Джордж... — начал Рон.

— Не открывай в поезде. — Джордж сунул брату свёрток. — Серьёзно, не открывай. Открой при Филче. Он заслужил.

Он повернулся к Гарри и Гермионе и на секунду стал похож на прежнего Джорджа.

— Я рассчитываю, что вы сохраните наше наследие. Пивз должен страдать. Филч должен страдать. Если до Рождества в Хогвартсе никто не взорвётся, я буду очень разочарован.

— Мы постараемся, — серьёзно сказала Гермиона, и Гарри изумлённо на неё посмотрел.

Паровоз дал гудок. Джордж обнял Рона, быстро и неловко, хлопнул его по спине и отступил к родителям, засунув руки в карманы. Миссис Уизли взяла его под руку, и он не отстранился.

Купе Джинни заняла в самом конце поезда, подальше от любопытных глаз. Она сидела у окна, закинув ноги на противоположное сиденье, и читала «Ежедневный пророк». Увидев их, она спустила ноги, Гарри сел рядом, и Джинни положила голову ему на плечо так, будто делала это всю жизнь.

Рон демонстративно отвернулся к окну.

— Я, конечно, рад за вас. Но я также рад, что у меня есть глаза, которые можно закрыть.

— Можешь закрыть их прямо сейчас, — посоветовала Джинни, не поднимая головы. — И нос заодно.

— Видишь, Гермиона? Насилие. Сплошное насилие.

Гермиона уже вытаскивала из сумки огромный том с надписью «Подготовка к ЖАБА: полный курс трансфигурации с пояснениями».

— Мы ещё даже не выехали из Лондона, — сказал Рон, глядя на книгу с ужасом.

— Именно поэтому самое время начать.

Поезд дёрнулся и медленно поплыл вдоль платформы. За окном замелькали лица, машущие руки, белые платки. Гарри успел увидеть рыжие головы Уизли: они стояли все вместе и махали, пока поезд не свернул за поворот.

Он откинулся на спинку сиденья.

— Что пишут? — спросил он, кивнув на газету.

Джинни скривилась и развернула первую полосу. Там, разумеется, была его фотография, сделанная, кажется, утром у входа на вокзал: он на ней хмурился, щурился и пытался закрыть лицо рукой.

«ИЗБРАННЫЙ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ЗА ПАРТУ: Гарри Поттер намерен окончить Хогвартс. Чему могут научить героя?»

— «Источники, близкие к Министерству, сообщают, что мистер Поттер отклонил предложение немедленно поступить в отдел мракоборцев, предпочтя завершить образование», — прочитала Джинни, подражая голосу диктора. — «Мнения экспертов разделились. Одни считают это проявлением скромности, другие задаются вопросом, не является ли возвращение в школу попыткой уклониться от ответственности...»

— Уклониться от ответственности, — повторил Рон. — Он убил Тёмного Лорда. Что им ещё надо? Чтобы он заодно починил им туалеты в Министерстве?

— Дальше хуже, — сказала Джинни. — Тут есть колонка «Десять фактов о личной жизни Гарри Поттера, которых вы не знали». Пункт четвёртый: «Гарри предпочитает овсянку». Гарри, ты предпочитаешь овсянку?

— Я терпеть не могу овсянку.

— Вот видишь. Факт, которого ты не знал.

Гарри засмеялся, забрал у неё газету, скомкал и бросил в угол. Джинни прицелилась палочкой, и бумажный ком вспыхнул и исчез без следа.

— Дешёвый трюк, — сказал Рон с одобрением.

Дверь купе отъехала в сторону примерно через час, когда за окном потянулись зелёные холмы. На пороге стоял Невилл Долгопупс.

Гарри всё никак не мог привыкнуть к новому Невиллу. Тот вырос, раздался в плечах, на лице у него белели два новых шрама, оставшиеся с того года, когда он почти в одиночку держал оборону в захваченной школе. Но улыбка у него осталась прежняя, немного смущённая, будто он извинялся за то, что занимает место.

— Можно к вам? В соседнем купе третьекурсники попросили у меня автограф. Все шестеро. Потом попросили ещё раз, для младших братьев.

— Заходи, — сказал Гарри, подвигаясь. — Добро пожаловать в клуб.

За Невиллом в купе проскользнула Луна Лавгуд с перевёрнутым номером «Придиры» в руках. На шее у неё висело ожерелье из пробок от сливочного пива. Похоже, Луна не собиралась меняться ни при каких обстоятельствах, и Гарри был этому рад.

— Здравствуйте, — сказала Луна мечтательно. — Вы знаете, что этот поезд сегодня едет медленнее, чем обычно? Папа говорит, это потому, что в паровозе поселились морщерогие кизляки. Но я думаю, машинист просто грустит.

Как ни странно, это прозвучало вполне разумно.

Они проговорили несколько часов подряд. О лете, о похоронах, на которые все они ходили, и о свадьбе Билла и Флёр, о которой старались не вспоминать, потому что в тот вечер всё и началось. О том, что Невилл весь август помогал профессору Стебль восстанавливать теплицы. О том, что Луна ездила с отцом в Швецию искать какое-то невероятное животное и, конечно, никого не нашла, «но видела очень красивого лося, и он тоже был в своём роде необыкновенным». О том, что Макгонагалл теперь директор, а трансфигурацию будет вести кто-то новый.

— А защиту от Тёмных искусств? — спросил Рон.

— Какой-то бывший мракоборец, — сказал Невилл. — Холлоуэй. Говорят, его в первую войну чуть не убили Лестрейнджи. В Министерстве он с тех пор не работал.

— Значит, он продержится минимум год, — заметила Гермиона. — Должность больше не проклята. Проклятие наложил Волан-де-Морт, а его больше нет.

Невилл чуть заметно вздрогнул, услышав имя. Гарри подумал, что от него ещё долго будут вздрагивать, хотя бояться уже нечего.

Потом пришла ведьма с тележкой сладостей, та же, что и семь лет назад. Она увидела Гарри, всплеснула руками, молча нагрузила его шоколадными лягушками и наотрез отказалась брать деньги.

— Я столько лет вожу этот поезд, — сказала она, и голос её задрожал. — Я помню, как вы в первый раз покупали у меня всё подряд, мистер Поттер. С полными карманами сиклей, такой маленький... Вы ешьте. Ешьте, пожалуйста.

Когда дверь за ней закрылась, в купе ненадолго стало тихо.

— Да, — сказал наконец Рон, разворачивая лягушку. — Я бы тоже хотел быть Избранным. Бесплатные сладости.

Гарри бросил в него карточкой. Карточка оказалась с Альбусом Дамблдором. Дамблдор на ней подмигнул Гарри поверх очков-полумесяцев и неторопливо ушёл за край карточки.

Ближе к вечеру Гарри вышел в коридор размяться. За окнами темнело, холмы сменились лесом, потом пошёл мелкий дождь, без которого не обходилась ни одна поездка в Хогвартс.

Он прошёл почти весь поезд, в основном чтобы не сидеть на месте. Из купе выглядывали младшекурсники, которые тут же замолкали и шептали друг другу: «Это он». Гарри кивал и шёл дальше.

Во втором вагоне от паровоза, в одном из купе, в полном одиночестве сидел Драко Малфой.

Он сидел у окна, прислонившись виском к стеклу, и смотрел на дождь. Он был бледнее обычного, щёки ввалились, а волосы, всегда идеально уложенные, отросли и падали на лоб. Рядом не было ни Крэбба, ни Гойла. Крэбб погиб в Адском пламени, Гойл не вернулся. Слизеринцы помладше обходили его купе стороной.

Гарри знал от Гермионы, которая знала из газет, что Визенгамот оправдал Малфоя на трёх условиях: два года под надзором, запрет на выезд из страны и обязательное завершение образования в Хогвартсе. Его мать должна была каждый месяц отчитываться перед Министерством. Отец сидел в Азкабане.

Малфой, похоже, почувствовал взгляд. Он повернул голову, и их глаза встретились через стекло двери.

Несколько секунд никто не двигался. Гарри ждал привычной усмешки, презрительного «Поттер». Он почти хотел этого, потому что это было бы по-старому и понятно.

Малфой просто смотрел на него. Потом едва заметно кивнул и снова отвернулся к окну.

Гарри постоял ещё немного, не зная, что делать, и пошёл обратно.

— Ты долго, — сказала Джинни, когда он вернулся.

— Видел Малфоя.

Рон мгновенно напрягся.

— И что этот...

— Ничего. Он сидит там один.

Рон открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом пробормотал «ну и поделом ему», но без особой убеждённости и уткнулся в шоколадную лягушку.

Гермиона ничего не сказала, но Гарри видел, что она задумалась.

На станции Хогсмид шёл проливной дождь, и, как в первый год, его перекрывал знакомый громовой голос:

— Первокурсники! Первокурсники, ко мне! Не толкайтесь, места всем хватит!

Хагрид стоял на краю платформы с фонарём в руке, огромный, мокрый и счастливый. Он заметил троицу, расплылся в улыбке и махнул им фонарём, чуть не задев голову какого-то перепуганного первокурсника.

— Гарри! Рон, Гермиона! Вернулись, значит! А я Макгонагалл говорил: вернутся, говорю, куда они денутся! — Он шмыгнул носом. — Ну, после поговорим. Мне малышей вести. Ко мне на чай, в субботу, все трое! Слышите?

— Слышим, Хагрид!

Восьмикурсников, как и всех, кроме первокурсников, ждали кареты. Гарри шёл к ним по скользкой дороге, подняв воротник, и знал, что увидит.

Фестралы стояли в упряжи, мокрые и неподвижные: чёрные, костлявые, с кожистыми крыльями, сложенными вдоль боков, и белыми глазами без зрачков. Гарри видел их с пятого курса, Луна — с девяти лет. Но на этот раз их видели все, и Гарри понял это не сразу. Сначала он заметил, что Рон остановился как вкопанный. Потом услышал, как ахнула Гермиона. Потом оглянулся и увидел, что по всей дороге под дождём стоят ученики всех курсов и молча смотрят на существ, которых раньше не замечали.

Фестралов видит тот, кто видел смерть. Прошлой весной смерть видели все, кто был в Хогвартсе.

Когтевранка лет четырнадцати стояла у одной из карет, протянув к фестралу руку, и плакала. Фестрал опустил голову и ткнулся носом ей в ладонь.

— Они... — начал Рон хрипло. — Гарри, они всегда так выглядели?

— Всегда.

— Они ужасные.

— Нет, — сказала Луна. Она подошла к ближайшему фестралу и почесала его за ухом, как собаку. — Они просто грустные. И очень добрые. Они знают, что люди, которые их видят, тоже кого-то потеряли. Поэтому они нас и везут.

В карету они сели молча, все шестеро. Всю дорогу до замка Гарри смотрел в окно на мокрую спину фестрала. Рон сидел рядом, и Гарри знал, о ком он думает.

Хогвартс, как всегда, показался из-за поворота неожиданно.

Гарри видел его в рождественском снегу и под июньским солнцем, видел в огне и дыму, когда половина стен лежала в руинах, а в Большом зале рядами лежали мёртвые.

Теперь замок снова стоял, хотя и не совсем таким, как прежде. На месте обрушившейся башни возвышались строительные леса, укрытые магическими полотнищами, южная стена была заметно светлее остальных: новый камень ещё не успел потемнеть. Но в окнах горели сотни огней, и из открытых дверей доносились голоса. Гарри пришлось несколько раз моргнуть.

— Дома, — тихо сказала Гермиона.

Спорить никто не стал.

Большой зал был таким, каким Гарри помнил его до войны: заколдованный потолок, сейчас затянутый дождливыми тучами, тысячи парящих свечей, четыре длинных стола и преподавательский стол на возвышении. Изменилась только одна стена.

Справа от преподавательского стола, там, где раньше висел гобелен с гербом Хогвартса, теперь стояла гладкая плита из белого мрамора высотой в два человеческих роста. На ней были высечены имена. Золотые буквы мягко светились в полумраке.

Гарри и так знал, какие там имена, но всё равно подошёл.

Колин Криви. Нимфадора Тонкс-Люпин. Римус Люпин. Фред Уизли. Северус Снегг.

На последнем имени он задержался дольше. Кто-то, наверное Макгонагалл, решил, что имя Снегга должно быть здесь. Гарри был с этим полностью согласен, хотя знал, что это решение вызвало в Министерстве скандал, о котором неделю писал «Пророк».

Рон стоял рядом и смотрел на имя Фреда. Потом коснулся золотых букв кончиками пальцев.

— Он бы придумал, как сделать, чтобы его имя светилось ярче остальных, — сказал Рон. — Обязательно придумал бы.

Гермиона взяла его за руку. Они постояли ещё минуту и пошли к гриффиндорскому столу.

Распределение прошло как обычно и в то же время непривычно. Распределяющая шляпа, заштопанная после того, как Волан-де-Морт поджёг её на голове у Невилла, а Невилл вытащил из горящей шляпы меч Гриффиндора, спела песню. Впервые за все годы в ней не было ни предупреждений, ни призывов к единству перед лицом опасности. Шляпа пела о том, что замок заново учится дышать и что каждый, кто входит в его двери, приносит с собой немного нового света. Песня была короткой и тихой, и хлопать ей начали не сразу.

Первокурсников было меньше, чем обычно. Гарри увидел среди них того самого мальчика с вокзала: тот попал в Пуффендуй и, садясь за стол, всё время оглядывался на Гарри, будто проверял, не исчез ли он.

Среди первокурсников была маленькая худенькая девочка с прямыми тёмными волосами до плеч. Гарри заметил её, когда профессор Флитвик, который теперь вёл распределение, прочитал по списку:

— Кроу, Пиппа!

Девочка поднялась на возвышение, села на табурет, и шляпа опустилась ей на глаза. Шляпа молчала так долго, что по залу пошёл шёпоток. Потом выкрикнула:

— ГРИФФИНДОР!

Гриффиндорский стол захлопал. Пиппа Кроу села на самый край скамьи, рядом с Гарри. Она не улыбалась и не оглядывалась по сторонам, как остальные первокурсники. Она смотрела на белую стену с золотыми именами.

— Привет, — сказал ей Гарри. — Добро пожаловать в Гриффиндор.

Девочка повернулась к нему. У неё были серые глаза, слишком серьёзные для одиннадцати лет.

— Там есть имена моих родителей, — сказала она тихо. — Внизу. Слева. Эдвард и Мэри Кроу. Их убили в декабре. Они прятали магглорождённых.

Гарри не знал, что ответить, и только кивнул. Пиппа, кажется, этого и ждала: тоже кивнула и отвернулась к своей тарелке.

Когда распределение закончилось, Минерва Макгонагалл поднялась со своего места в центре преподавательского стола.

Гарри много раз видел её строгой, сердитой, гордой, раз или два даже смеющейся. Но на месте Дамблдора он видел её впервые, и к этому нужно было привыкнуть. Она стояла очень прямо, в изумрудной мантии, и лицо у неё было спокойным.

— Добро пожаловать, — сказала она, и зал затих. — Добро пожаловать тем, кто пришёл впервые, и тем, кто вернулся.

Она помолчала.

— Я не буду говорить долгих речей. Профессор Дамблдор умел говорить их так, что слушать было приятно. Я этого не умею, и мы с вашим ужином это прекрасно знаем. — По залу прокатился смешок. — Поэтому скажу коротко. В прошлом году в этих стенах случилось то, чего не должно случаться ни в одной школе. Многие из вас это видели. Делать вид, что ничего не было, я не стану и вам не советую.

Её взгляд на долю секунды задержался на Гарри.

— Но Хогвартс стоит тысячу лет и переживёт и это, потому что вы вернулись. — Голос у Макгонагалл дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Поэтому в этом году я прошу вас только об одном. Учитесь, ссорьтесь, опаздывайте на уроки, проваливайте контрольные, влюбляйтесь, играйте в квиддич. Тем, чьи имена на этой стене, это понравилось бы больше любых минут молчания.

Зал молчал. Потом кто-то за столом Пуффендуя захлопал, к нему присоединились остальные, и аплодисменты прокатились по всему залу.

— И последнее, — сказала Макгонагалл, когда шум стих, уже обычным сухим директорским тоном. — Ученики, для которых прошлый год должен был стать последним и которые вернулись, чтобы закончить образование, в этом году будут жить отдельно, в восстановленной Западной башне, независимо от факультета. Мы называем их восьмым курсом. Старостой восьмого курса назначена мисс Гермиона Грейнджер.

Гермиона издала звук, подозрительно похожий на писк. Рон застонал и уронил голову на стол.

— Теперь у неё есть официальное право нас контролировать, — пробормотал он в скатерть.

— Мистер Филч просил напомнить, — продолжила Макгонагалл, — что список запрещённых предметов вывешен на двери его кабинета и в этом году содержит пятьсот двенадцать пунктов. Особо он отметил продукцию магазина «Всевозможные волшебные вредилки Уизли». Все её образцы будут конфискованы. Мистер Уизли, мне сообщили, что ваш брат передал вам на платформе подарок.

Весь гриффиндорский стол повернулся к Рону. Рон побагровел до кончиков ушей.

— Я понятия не имею, о чём вы, профессор.

— Разумеется, — сказала Макгонагалл, и Гарри был почти уверен, что в уголках её рта мелькнула улыбка. — Приятного аппетита.

На столах появилась еда.

Западную башню отстроили после битвы почти с нуля, и в ней ещё пахло свежим камнем, деревом и краской. Гостиная восьмого курса была просторной и круглой, с четырьмя каминами по числу факультетов, у каждого кресла и диваны в цветах своего дома. Но к тому времени, как Гарри поднялся наверх, все давно перемешались: когтевранцы сидели у камина Пуффендуя, Невилл устроился на зелёном слизеринском диване, а Луна, которая вообще-то училась на седьмом курсе и жила в башне Когтеврана, сидела на ковре посреди комнаты и разглядывала потолок. Выгнать её никто не догадался.

Потолок того стоил. Его заколдовали так же, как в Большом зале, но здесь на нём было звёздное небо, медленно поворачивающееся над головой.

— Красиво, правда? — спросила Гермиона, задрав голову. — Профессор Флитвик сам его делал. Он сказал, что восьмому курсу нужно что-нибудь, на что можно смотреть, когда не спится.

Гарри понял, что Флитвик имел в виду. Бессонница была у многих из них. Гарри до сих пор просыпался посреди ночи, мокрый от пота, со звоном в ушах и запахом гари в носу. Он никому об этом не говорил, но подозревал, что Рон и Гермиона знают.

Спальни были рассчитаны на двоих. Гарри достался ключ с номером семь. Он поднялся по винтовой лестнице, открыл дверь и увидел небольшую комнату с двумя кроватями, двумя письменными столами и окном на Запретный лес.

На одной из кроватей сидел Драко Малфой.

Они уставились друг на друга.

— Нет, — сказал Гарри.

— Поверь мне, Поттер, — устало ответил Малфой. — Я сказал то же самое. Дважды. Директору. Она ответила, что комнаты распределяли жребием, и если мне что-то не нравится, я могу обсудить это с Министерством магии. С учётом моего положения ты понимаешь, насколько привлекательна для меня эта перспектива.

Гарри стоял в дверях с сумкой в руке и подозревал, что Макгонагалл и жребий виделись очень недолго.

— Ладно, — сказал он наконец и бросил сумку на свободную кровать. — Твоя половина, моя половина. Не трогай мои вещи.

— Какие вещи? У тебя полторы футболки и сломанная метла.

— Метла не сломанная.

— У неё сломан прут на хвосте. Я вижу его отсюда.

Гарри посмотрел на метлу. Прут действительно был сломан. Он постарался сделать вид, что так и задумано.

Они молча разбирали вещи. Малфой развешивал мантии в шкафу так аккуратно, будто от этого зависела его жизнь. Гарри просто вытряхнул всё из сумки на кровать. Потом Малфой погасил лампу над своей кроватью, забрался под одеяло, отвернулся к стене и сказал куда-то в подушку:

— Спасибо.

Гарри замер с футболкой в руке.

— За что?

— За то, что ты сказал на суде. Мне передали. Про мою мать. Про то, что она солгала Тёмному Лорду в лесу. Без тебя...

Он не договорил.

— Пожалуйста, — сказал Гарри.

Больше они не разговаривали.

Гарри не мог уснуть.

Он лежал на спине, слушал ровное дыхание Малфоя, которого, как ни странно, сон сморил почти сразу, и смотрел в потолок. За окном шумел Запретный лес. Где-то далеко ухнула сова, и Гарри снова подумал о Букле.

Около полуночи он сдался. Тихо встал, порылся в вещах и вытащил из-под стопки футболок сложенный кусок старого пергамента.

Карту Мародёров он не доставал с самой битвы. Сначала было не до того, потом не хватало духу: слишком многие имена на ней он больше никогда не увидит. Но сейчас ему нужно было увидеть замок целиком и убедиться, что все в нём живы и спят на своих местах.

Он прикоснулся к пергаменту палочкой и прошептал:

— Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость.

По пергаменту побежали чернильные линии, проступили стены, лестницы, коридоры, башни. Появились крошечные точки с подписями: Минерва Макгонагалл в кабинете директора, Аргус Филч на третьем этаже и рядом с ним, конечно же, миссис Норрис. Сотни учеников по своим спальням. Рональд Уизли и Невилл Долгопупс в соседней комнате. Гермиона Грейнджер, разумеется, ещё не спала, а сидела в гостиной, наверняка над учебником.

Гарри улыбнулся и уже собирался свернуть карту, когда его взгляд зацепился за одну точку.

Она медленно двигалась по коридору седьмого этажа, тому самому, где напротив гобелена с Варнавой Вздрюченным раньше была Выручай-комната. Комната сгорела в мае, в Адском пламени, вместе с Крэббом и диадемой Когтевран.

Над точкой было написано: Пиппа Кроу.

Точка остановилась напротив глухой стены, постояла там несколько минут, потом три раза прошлась туда и обратно и исчезла. Она не вышла из коридора и не свернула на лестницу. Её просто не стало на карте, как будто Пиппы Кроу больше не было в Хогвартсе.

Гарри знал, что Выручай-комната никогда не показывалась на Карте Мародёров. Но Выручай-комнаты больше не существовало.

Он смотрел на пустой коридор седьмого этажа, пока у него не заслезились глаза. Точка не вернулась.

«Обычный год, — подумал Гарри. — Конечно».

Он сунул карту под подушку, нащупал палочку и потянулся за мантией-невидимкой.

Глава 2. Коридор седьмого этажа

Мантия-невидимка скользнула по плечам, прохладная и лёгкая. Гарри накинул её на голову и прислушался.

Малфой спал, отвернувшись к стене, и дышал медленно и ровно. Одна рука свешивалась с кровати, и даже в темноте Гарри видел на внутренней стороне предплечья бледный, выцветший контур Чёрной метки. После смерти Волан-де-Морта метки у всех Пожирателей почти исчезли, но до конца так и не сошли. Неудивительно, что в поезде Малфой сидел с застёгнутыми манжетами.

Гарри отвёл взгляд, бесшумно повернул ручку двери и вышел.

Винтовая лестница Западной башни была новой и, к счастью, ещё не научилась скрипеть. В гостиной горел один камин, пуффендуйский, и в его тусклом свете Гарри увидел Гермиону. Она спала прямо в кресле, уронив голову на подлокотник, учебник по трансфигурации сполз ей на колени. Над ней медленно кружилось звёздное небо.

Гарри остановился. Можно было её разбудить, можно было позвать Рона. Так они делали всегда, и так, наверное, было бы правильно.

Но он всё ещё видел лицо Пиппы Кроу за ужином, серьёзное и очень взрослое. «Там есть имена моих родителей». Если он придёт туда втроём, с палочками наготове, как на штурм, девочка испугается и закроется. Гарри слишком хорошо помнил, каково это, когда в одиннадцать лет тебя окружают взрослые, которые лучше тебя знают, что тебе нужно.

«Я просто посмотрю, — сказал он себе. — Только посмотрю и сразу вернусь».

Он знал, что это неправда: он говорил себе это уже семь лет подряд.

На выходе из гостиной висел портрет пожилого волшебника с удочкой, дремавшего на берегу нарисованного пруда. Когда дверь открылась сама, без пароля, волшебник приоткрыл один глаз, посмотрел в пустоту и проворчал:

— Опять сквозняк. Вечно эти сквозняки. При Диппете сквозняков не было.

После чего снова уснул.

Ночной Хогвартс Гарри знал лучше дневного. Знал, на какой ступеньке нужно перепрыгнуть ловушку и какой рыцарский доспех просыпается, если пройти слишком близко. Знал, за каким гобеленом есть короткий путь на пятый этаж и в какое время Филч обходит третий.

Но этой ночью замок был ему незнаком. Новых стен хватало: светлый, ещё не тронутый временем камень сменялся старым, потемневшим, и швы между ними было видно невооружённым глазом. Но больше всего Гарри мешала тишина. Раньше ночной Хогвартс никогда не молчал: портреты бормотали во сне, призраки проплывали сквозь стены и вздыхали, где-то вдалеке ругался Пивз. Теперь многие рамы пустовали. Гарри знал, что обитателей портретов временно переселили в другие части замка, пока шёл ремонт, но выглядело это так, будто люди с картин ушли насовсем.

Он шёл, сверяясь с картой. Точка Аргус Филч медленно двигалась по подземельям, далеко внизу. Пивз носился где-то у Астрономической башни. Путь был свободен.

На пятом этаже он чуть не налетел на Почти Безголового Ника. Призрак Гриффиндора выплыл из стены прямо перед ним, в задумчивости поправляя жабо, и остановился.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал он мягко.

Гарри замер.

— Не беспокойтесь, я никому не скажу. Вы не первый, кто ходит по ночам под этой мантией, знаете ли. Ваш отец, например. Я научился узнавать, когда воздух в коридоре вдруг начинает дышать. Вы ведь идёте на седьмой этаж, мистер Поттер?

Гарри помедлил и приподнял край мантии, чтобы было видно лицо.

— Откуда вы знаете?

Почти Безголовый Ник вздохнул. Вздыхают призраки очень выразительно: им ничего не мешает.

— Потому что туда в последнее время ходят многие. — Он понизил голос. — Не только ученики. Мы, призраки, тоже. Там что-то есть, мистер Поттер. Что-то, что зовёт тех, кто тоскует. Толстый Монах был там на прошлой неделе и вернулся очень... задумчивым. С тех пор почти не разговаривает. Серая Леди туда не ходит. Она сказала, что знает, что увидит, и не хочет видеть этого снова.

— Что там?

— Я не знаю, — честно сказал Ник. — И не хочу знать. Мне хватило того, что я однажды увидел, когда умирал. Будьте осторожны, мистер Поттер. Замок пережил войну, но он её помнит. А то, что помнит, иногда очень хочет, чтобы помнили и другие.

Он кивнул, насколько позволяла голова, державшаяся на одной полоске кожи, и уплыл сквозь противоположную стену.

Гарри снова накрылся мантией и пошёл к лестнице.

Коридор седьмого этажа он узнал бы с закрытыми глазами.

Сюда он приходил на пятом курсе, когда учил Отряд Дамблдора. Здесь на шестом часами караулил Малфоя, пытаясь понять, что тот делает в Выручай-комнате. А в мае, в последнюю ночь войны, там, за этой стеной, он летел на метле над горящими завалами, вцепившийся в него Малфой кашлял ему в спину, а за ними ревело Адское пламя: огненные змеи, драконы и химеры, пожиравшие всё на своём пути.

Теперь коридор отремонтировали: новые плиты пола, новая кладка, свежая побелка. Гарри это не понравилось. Гобелен с Варнавой Вздрюченным, который пытается научить троллей балету, не пережил битвы, и на его месте висела копия: та же композиция, те же тролли в пачках, но краски слишком яркие, а движения слишком резкие. Нарисованные тролли смотрели в пустоту и вообще не пытались танцевать.

Напротив гобелена была глухая гладкая стена без всякой двери.

Гарри развернул карту. Коридор был пуст. Пиппа Кроу так и не появилась.

Он помнил, как это делается: трижды пройти мимо стены туда и обратно, думая о том, что тебе нужно. Когда-то это было просто: место, где можно тренироваться, место, где можно спрятать книгу. Но после пожара прошло четыре месяца, и все в Хогвартсе знали, что Выручай-комнаты больше нет. Профессор Флитвик летом лично проверял эту стену, Гермиона читала его отчёт в «Пророке».

«Мне нужно туда, куда ушла Пиппа», — подумал Гарри и сделал первый шаг.

Камень был холодным даже сквозь подошвы ботинок.

Мне нужно туда, куда ушла Пиппа.

На втором проходе тролли на гобелене перестали смотреть в пустоту и все разом повернули головы к нему.

Мне нужно...

После третьего прохода ничего не случилось. Потом Гарри почувствовал запах.

Пахло старой гарью, въевшейся в камень, как на пожарище через несколько недель, когда дым давно развеялся. Гарри узнал этот запах мгновенно, и ему пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы не развернуться и не броситься бежать.

На гладкой стене проступила дверь.

Дверь была похожа на ту, деревянную, которую он помнил, но эту обуглило по краям, как страницу, которую бросили в камин и успели вытащить. Почерневшие доски потрескались, и сквозь трещины изнутри сочился мягкий серебристо-серый свет.

Гарри протянул руку к ручке.

— На твоём месте, Поттер, я бы этого не делал.

Гарри развернулся так резко, что мантия соскользнула с плеча. Палочка оказалась в руке раньше, чем он успел подумать.

В конце коридора стоял Драко Малфой, в пижаме, накинутой сверху мантии и тапочках. Он тоже держал палочку, но опущенной, и смотрел на обгоревшую дверь. Лицо у него было белое.

— Ты за мной следил, — сказал Гарри.

— Ты топаешь, как тролль на балу. — Малфой не отводил глаз от двери. — Я проснулся, а тебя нет. И мантии твоей нет, а она у тебя, если ты не знал, висела на спинке стула. Не нужно быть Грейнджер, чтобы догадаться.

— И ты решил пойти за мной.

— Я решил, что если ты опять полезешь спасать мир и погибнешь в мою первую ночь в одной комнате с тобой, то угадай, кого обвинят. — Малфой наконец посмотрел на Гарри. — Мне хватает Министерства, Поттер. Мне не нужен ещё и твой труп.

Гарри опустил палочку, но не убрал её.

— Ты знаешь, что это?

Малфой подошёл и остановился в паре шагов от двери. Ближе он не подходил, как будто перед ним была собака, которая однажды его укусила.

— Я провёл в этой комнате весь шестой курс, — сказал он тихо. — Каждую ночь, почти год. Чинил Исчезательный шкаф. Ты это знаешь, ты за мной следил. — Язвительности в его голосе не было. — Я знаю эту комнату лучше, чем кто-либо в замке. Она не просто даёт то, что тебе нужно. Она тебя слушает. И чем дольше ты в ней проводишь, тем лучше она тебя знает. На шестом курсе мне иногда казалось... — Он запнулся. — Что она меня жалеет.

— Это просто комната.

— Нет, — сказал Малфой. — Она старше самой школы. Я читал об этом, пока сидел там. Её сделали ещё до основателей, Поттер. А в мае Крэбб её сжёг Адским пламенем, а мы с Гойлом стояли рядом. — Он сглотнул. — Комната не умерла. Я это чувствую с самого вокзала. Она горела, и ей было больно. А когда больно, меняешься.

Гарри смотрел на него и видел то, чего не хотел замечать в поезде: Малфою было страшно, так же, как на шестом курсе, когда он стоял на Астрономической башне с палочкой, направленной на Дамблдора.

— Там первокурсница, — сказал Гарри. — Пиппа Кроу. Она вошла туда около часа назад и не вышла. Её родителей убили Пожиратели смерти.

Последнюю фразу он произнёс резче, чем собирался. Малфой вздрогнул, но не отвёл взгляда.

— Я знаю, кто такие Кроу, — сказал он ровно. — Отец говорил о них в декабре, за ужином. Я тогда вышел из-за стола.

Они помолчали.

— Ладно, — сказал наконец Малфой. — Пошли. Только, Поттер... Что бы ты там ни увидел, это ненастоящее. Запомни. Она может показать что угодно. Не верь.

Гарри кивнул и повернул ручку.

Внутри было тепло.

Этого Гарри ожидал меньше всего. Он готовился к холоду, пеплу, обугленным балкам, горам сгоревшего хлама, как в ту ночь, когда они с Роном и Гермионой вылетали сквозь огонь. А здесь пахло свежим хлебом, корицей и чаем с молоком.

Комната стала огромной, больше, чем когда-либо. Потолок терялся вверху в серебристой дымке. Стены были чёрными, обугленными, покрытыми сетью трещин, но сквозь трещины пробивались тонкие светящиеся побеги, похожие на плющ, только сделанные из того же серого света, что сочился из-под двери. Они ползли по стенам, переплетались и расцветали крошечными бледными цветками. Комната заживала медленно и неровно, как ожог.

Посреди комнаты, на полу, сидела Пиппа Кроу.

Она была в пижаме, босиком, и сидела на краю пёстрого лоскутного одеяла, расстеленного на каменном полу, как на пикнике. Вокруг одеяла был дом, будто вырезанный из чьей-то памяти и поставленный посреди обгоревшей комнаты: кусок кухни с жёлтыми занавесками, плита, на которой посвистывал чайник, стол с клеёнкой в цветочек, за окном несуществующий сад.

За столом сидели двое: мужчина с такими же серыми глазами, как у Пиппы, и женщина с тёмными прямыми волосами. Мужчина читал газету, женщина намазывала маслом тост. Они разговаривали, смеялись и время от времени поворачивались к Пиппе и что-то ей говорили. Слов было не разобрать.

Пиппа смотрела на них не моргая и улыбалась. Гарри впервые видел её улыбку.

— О нет, — прошептал Малфой у него за спиной.

Гарри подошёл ближе.

— Пиппа, — позвал он тихо.

Девочка не обернулась.

— Пиппа, это Гарри. Мы сидели рядом за ужином. Помнишь?

Пиппа медленно повернула голову.

— Тише, — сказала она шёпотом, как говорят в библиотеке. — Папа читает. Он не любит, когда шумят, пока он читает.

— Пиппа, это ненастоящее. Это комната. Она...

— Я знаю. — Пиппа снова отвернулась к кухне. — Я не глупая. Я знаю, что ненастоящее. Мне шляпа сказала, что я гриффиндорка. А гриффиндорцы храбрые и не боятся правды. — Она подтянула колени к груди. — Но здесь мама каждый вечер делает тосты. Я прихожу третий раз. Я нашла комнату ещё в августе, когда приезжала на собеседование к профессору Макгонагалл. Профессор разговаривала с моей тётей, а я пошла гулять, и замок привёл меня сюда.

— Замок тебя привёл?

— Лестницы, — просто сказала Пиппа. — Они сами поворачиваются. Как будто им тоже хочется, чтобы я пришла.

Мужчина за столом поднял глаза от газеты и посмотрел прямо на Гарри. Лицо у него было доброе, немного усталое. Он улыбнулся Гарри, как гостю, и снова опустил глаза в газету.

Это был «Ежедневный пророк». Гарри разглядел дату на первой полосе: двадцатое декабря прошлого года. День, когда Кроу погибли.

— Пиппа, — сказал Гарри, опускаясь рядом с ней на колени, — нам нужно идти. Уже поздно. Утром уроки.

— Ещё чуть-чуть.

— Пиппа...

— Ещё чуть-чуть, — повторила она, и голос у неё задрожал. — Пожалуйста. Мама сейчас дорежет тост, и папа отложит газету и спросит, как у меня дела. Он всегда спрашивает. Я хочу ему рассказать про Гриффиндор. Он учился в Гриффиндоре. Он будет рад.

Гарри не нашёл, что ответить.

Он помнил зеркало Еиналеж. Помнил, как на первом курсе ночь за ночью сидел перед ним, глядя на отца и мать, которые улыбались ему и махали руками. Помнил, как Дамблдор нашёл его там и сказал: «Не стоит цепляться за мечты и забывать о жизни». Тогда эти слова показались ему жестокими.

Запах корицы стал гуще. Сбоку, на самой границе зрения, где кухня Кроу растворялась в серебристой дымке, начала проступать ещё одна картина. Гарри не хотел поворачивать голову, но всё равно повернул.

Там был сад Норы, летний, с покосившимся сараем, гномами, выглядывающими из кустов, и длинным столом под открытым небом. Сириус, откинувшись на стуле, со стаканом в руке, смеялся, запрокинув голову. Люпин, ещё не седой, без шрамов, что-то тихо говорил Тонкс, у которой волосы переливались ярко-розовым. Фред стоял на скамейке и, судя по всему, произносил тост, размахивая руками. Чуть поодаль, в тени яблони, стояли двое, которых Гарри видел только на фотографиях, в зеркале и в лесу, в ту ночь, когда шёл умирать. Мужчина в очках, с непослушными чёрными волосами, обнимал за плечи женщину с тёмно-рыжими волосами и зелёными глазами.

Мама обернулась и посмотрела прямо на него.

Гарри шагнул к ней.

— Поттер.

Ещё шаг. Из сада доносился смех. Сириус махал ему рукой: «Давай, Гарри, ты опоздал, мы тебя заждались».

— ПОТТЕР!

Чья-то рука вцепилась ему в плечо и рванула назад так сильно, что Гарри чуть не упал. Сад Норы дрогнул и побледнел.

Малфой стоял рядом, вцепившись Гарри в плечо, но смотрел куда-то в сторону, в дымку, и лицо у него было перекошено.

— Что ты видишь? — хрипло спросил Гарри.

— Неважно. — Малфой не отводил взгляда. — Я сказал тебе: не верь. Ты, конечно, не послушал. Ты никогда никого не слушаешь.

Гарри проследил за его взглядом. В дымке проступал тёмный зал с длинным столом. За столом сидела светловолосая женщина. Она поднялась навстречу, протягивая руки.

Это была Нарцисса Малфой, только моложе, и смотрела она на сына спокойно, без страха. Наверное, такой она была до того, как в её доме поселился Тёмный Лорд.

— Она жива, — сказал Малфой сквозь зубы. — Моя мать жива. Она дома. Это не она. Это... то, какой она была бы, если бы я... если бы мы...

Он не договорил, резко отвернулся и зажмурился.

— Нам надо её вытащить, — сказал он, не открывая глаз. — Сейчас. Пока комната не поняла, что мы задумали. Она не любит, когда у неё забирают гостей.

— Откуда ты знаешь?

— На шестом курсе она меня тоже не всегда выпускала. — Малфой открыл глаза. — Мне тогда было очень одиноко, Поттер. А она это чувствует и любит.

Стены дрогнули. Светящиеся побеги перестали медленно ползти и начали расти быстрее, перекидываясь от стены к стене и сплетаясь в сеть. Цветки на них раскрывались один за другим, и каждый пах чем-то знакомым: корицей, свежескошенной травой из сада Норы, старыми книгами, порохом от фейерверков Фреда и Джорджа.

Краем глаза Гарри увидел, что дверь за спиной затягивается: серебристые побеги ползли по обугленному косяку, и щель становилась всё уже.

— Пиппа! — Гарри схватил девочку за руку. — Пиппа, вставай. Сейчас же.

— Нет! — Она вырвалась с неожиданной силой. — Нет, папа сейчас спросит! Он сейчас спросит!

Мужчина за столом и правда отложил газету, повернулся к Пиппе и открыл рот. Гарри понял, что если комната сейчас даст ему голос, то Пиппа отсюда уже не уйдёт.

Он не знал, что делать. Заклинания здесь не помогли бы: это было не проклятие и не враг, которого можно оглушить.

И тут Малфой сделал то, чего Гарри никак не ожидал.

Он опустился на корточки перед Пиппой, чтобы их глаза были на одном уровне, и спросил спокойно, почти мягко, совсем не своим голосом:

— Как его звали? Твоего отца?

Пиппа моргнула.

— Эдвард, — прошептала она. — Эдвард Кроу.

— Эдвард Кроу учился в Гриффиндоре. Был ловцом в сборной, в одно время с моим отцом. Отец его терпеть не мог, потому что тот однажды поймал снитч у него из-под носа, и до сих пор это вспоминает. — Малфой криво улыбнулся. — Говорит, лучшего ловца он не видел. При самом Кроу он бы, конечно, в этом не признался.

Пиппа смотрела на него во все глаза.

— Правда?

— Правда. А в декабре твой отец прятал у себя магглорождённых. Мог бы не прятать, но знал, что иначе их убьют. Понимаешь, что это значит?

Девочка покачала головой.

— Это значит, что он хотел, чтобы у чужих детей было будущее. — Малфой кивнул на кухню, где женщина замерла с ножом в руке, а мужчина с газетой ждал, приоткрыв рот. — Думаешь, он хотел бы, чтобы у его собственной дочери будущего не было? Чтобы она каждую ночь приходила сюда и сидела на полу, пока не забудет, как выглядит солнце?

У Пиппы дрожали губы.

— Я не знаю, — прошептала она.

— А я знаю, — сказал Малфой. — Мой отец всю жизнь думал только о прошлом: о чистоте крови, о том, как было раньше. И из-за этого я... — Он запнулся. — Из-за этого я чуть не потерял всё. Твой отец был намного лучше моего, Пиппа. Будь похожа на него.

Чайник на несуществующей плите перестал свистеть.

Эдвард Кроу, или то, что комната сделала из памяти о нём, закрыл рот. Он посмотрел на Малфоя, потом на Пиппу, и Гарри показалось, что на лице у него облегчение. Потом он улыбнулся дочери, кивнул и снова поднял газету.

Пиппа коротко всхлипнула и медленно поднялась на ноги.

— Пока, папа, — сказала она тихо. — Пока, мама. Я завтра не приду.

Женщина у плиты помахала ей рукой. Кухня начала таять.

Выбирались они бегом.

Комната не хотела их отпускать, но, как понял потом Гарри, злобы в этом не было. Побеги тянулись к ним, касались рук и плеч, тёплые и пахнущие домом. Из дымки доносились голоса. Гарри слышал смех Сириуса, слышал, как Фред кричит: «Эй, Гарри, ты куда? Мы ещё даже торт не съели!» Он сжал зубы и не оборачивался.

Малфой бежал впереди, держа Пиппу за руку. От двери оставалась щель шириной в ладонь. Малфой выхватил палочку и рявкнул:

— Диффиндо!

Побеги разошлись, как разрезанная ткань. Малфой толкнул дверь плечом, вытолкнул в коридор Пиппу и нырнул следом. Гарри прыгнул за ними в последний момент.

Он упал на каменный пол коридора седьмого этажа, перекатился и обернулся.

Дверь закрылась. Обугленное дерево посветлело и стало камнем, и через мгновение перед ними снова была гладкая белая стена. Только ещё немного пахло гарью, а тролли на гобелене напротив все как один смотрели на них.

Пиппа сидела на полу, обхватив колени, и тихо плакала. Гарри сел рядом и осторожно положил руку ей на плечо. Она не отстранилась.

Малфой стоял, прислонившись к стене, и тяжело дышал. Палочка дрожала у него в руке.

— Ты знал её отца? — спросил Гарри.

— Нет. — Малфой не смотрел на него. — Я понятия не имею, кем был её отец. Я всё выдумал.

Гарри уставился на него.

— Про квиддич? Про твоего отца?

— Что он учился в Гриффиндоре, правда. Она сама сказала. Остальное... — Малфой пожал плечами. — Нужно было что-то сказать. Ты ведь стоял как истукан.

— Ты соврал ей.

— Я сказал ей правду, которой никто не знает, — устало ответил Малфой. — Это не одно и то же, Поттер. Ты бы понял, если бы хоть раз подумал, прежде чем бросаться вперёд.

Пиппа подняла заплаканное лицо и посмотрела на Малфоя.

— Ты слизеринец, — сказала она.

— Боюсь, что так.

— Тётя говорит, все слизеринцы плохие.

— Твоя тётя очень умная женщина, — сказал Малфой. — Но иногда даже умные люди ошибаются.

Пиппа подумала над этим, вытерла нос рукавом пижамы и сказала:

— Спасибо.

Малфой отвернулся к стене. Гарри мог бы поклясться, что у него покраснели уши.

Они проводили Пиппу до гриффиндорской гостиной. Полная Дама, которую разбудили посреди ночи, сначала возмутилась, потом увидела Пиппу, потом Гарри, а потом Малфоя рядом с ними и чуть не выпала из рамы.

— Мистер Поттер! Это же... Это же...

— Да, я знаю, — сказал Гарри. — Пустите её, пожалуйста. Она забыла пароль.

Пиппа на пороге обернулась.

— Вы ведь никому не скажете? — спросила она тихо. — Профессор Макгонагалл... Тётя... Если они узнают, меня отправят домой. Тётя и так не хотела меня отпускать.

Гарри и Малфой переглянулись.

— Мы никому не скажем, — сказал Гарри. — Но и ты пообещай: больше туда ни шагу. Если тебе будет плохо, если захочется туда пойти, приходи ко мне. В любое время, даже ночью. Договорились?

Пиппа кивнула и, помедлив, перевела взгляд на Малфоя.

— И к тебе можно?

Малфой явно не знал, что на это ответить.

— Наверное, — сказал он наконец. — Только не при моих однокурсниках. У меня репутация.

Пиппа чуть заметно улыбнулась и исчезла за портретом.

Обратно до Западной башни они шли молча. Мантию Гарри больше не надевал, и ему было уже всё равно, поймает их Филч или нет.

На пятом этаже Малфой вдруг заговорил:

— Она вернётся туда.

— Она обещала.

— Ей одиннадцать, Поттер, и там её ждут мама с папой. — Малфой покосился на него. — Ты бы на её месте сдержал слово?

Гарри вспомнил зеркало Еиналеж и не стал спорить.

— И она не одна, — продолжил Малфой. — Ты слышал призрака. Туда ходят многие. В этом замке половина учеников кого-то потеряла, а комната зовёт. Она горела, и теперь ей нужно чем-то зарасти. По-моему, она лечится нами, нашими воспоминаниями.

— Откуда ты всё это знаешь?

Малфой остановился у окна. Над Запретным лесом низко висела бледная неполная луна.

— Я сидел там один каждую ночь целый год, — сказал он. — И в какой-то момент мне стало казаться, что комната — единственное существо в этом замке, которое меня понимает. Думаю, она это запомнила. И когда я сегодня вошёл, она меня узнала, Поттер. Она обрадовалась.

Где-то внизу часы пробили три.

— Мы должны рассказать Макгонагалл, — сказал Гарри.

— И что она сделает? Замурует стену? Проведёт ещё одну проверку? Флитвик уже проверял. Комната не показывается тем, кто ищет её, чтобы закрыть. Она показывается только тем, кому она нужна. — Малфой посмотрел на Гарри. — Если взрослые полезут туда с палочками наперевес, она спрячется. А потом найдёт кого-нибудь вроде Пиппы. Ночью. Одного.

Гарри ненавидел это признавать, но Малфой был прав.

— Тогда что ты предлагаешь?

Малфой отвернулся от окна и пошёл дальше.

— Я ничего не предлагаю, Поттер. Я под надзором Министерства. Мне нужно тихо сдать экзамены, ни во что не влезть и уехать отсюда к маме. — Он помолчал. — Но если ты, как обычно, решишь сделать какую-нибудь глупость, позови. Кто-то же должен будет вытаскивать тебя за шиворот.

Гарри так и не уснул. Когда в окно начал пробиваться серый рассвет, он всё ещё лежал с открытыми глазами и видел сад Норы, длинный стол и Сириуса, который махал рукой: «Давай, Гарри, мы тебя заждались».

За завтраком Рон и Гермиона посмотрели на него и сразу поняли, что что-то случилось.

— Что случилось? — спросила Гермиона, едва он сел за стол.

— Ничего.

— Гарри, у тебя под глазами круги размером с сову. Ты не спал.

— Малфой храпит, — соврал Гарри.

Рон фыркнул в овсянку. Гермиона молча смотрела на Гарри, и он знал, что через пять минут она всё равно узнает, через десять придумает план, а через пятнадцать будет в библиотеке.

«После уроков, — подумал Гарри. — Расскажу им после уроков».

Он оглянулся. Пиппа Кроу сидела в самом конце гриффиндорского стола, рядом с двумя другими первокурсницами. Она с ними не разговаривала, но и на мемориальную стену больше не смотрела, а ела тост. Заметив взгляд Гарри, она чуть заметно кивнула.

За слизеринским столом Малфой сидел в одиночестве и пил кофе. На Гарри он не смотрел.

Первым уроком у восьмого курса стояла защита от Тёмных искусств.

Кабинет был тем же, что и всегда, но выглядел так, словно в нём не преподавали лет десять. Ни колдографий Локонса, ни аквариума с гриндилоу, как у Люпина, ни жутких картин Снегга. Пустые стены, простые деревянные парты, а на учительском столе одна-единственная вещь: старые потёртые карманные часы на цепочке, открытые и тикающие.

Профессор Эмрис Холлоуэй стоял у окна спиной к классу. Когда последний ученик сел, он обернулся.

Он был невысоким, сухощавым, лет шестидесяти. Теперь стало понятно, чем для него кончилась встреча с Лестрейнджами: широкий белый шрам начинался у левого виска, пересекал всё лицо наискосок и терялся в седой бороде. Левый глаз был мутный, почти белый. Правым, ярко-синим, профессор смотрел очень внимательно.

— Доброе утро, — сказал он негромко. Голос у него был хриплым, будто он редко им пользовался. — Я профессор Холлоуэй. Многие из вас ждут, что этот предмет будет таким же, как раньше: заклинания, контрзаклинания, проклятия, Тёмные существа. Боюсь, вы будете разочарованы.

Он медленно прошёл вдоль первого ряда парт.

— Половина из вас воевала. О Тёмных искусствах вы знаете больше, чем знал я в вашем возрасте, и драться вы умеете. — Он остановился. — Чему я могу вас научить? Разве что одному: Тёмные искусства не заканчиваются, когда умирает Тёмный волшебник. То, что он сделал, остаётся в людях, в местах, в вещах. Остаются шрамы. — Он коснулся своего лица. — Остаётся память, и иногда она опаснее любого проклятия. Этим мы в этом году и займёмся.

В классе стояла мёртвая тишина. Гарри покосился на Малфоя, сидевшего через две парты. Малфой смотрел на профессора не отрываясь.

Урок прошёл странно. Холлоуэй не научил их ни одному заклинанию. Он рассказывал о домах, где ещё много лет после первой войны слышали шаги, о вещах, десятилетиями хранивших отпечаток проклятия, о магии, которая, если её ранить, может заболеть, как живое существо. Говорил он тихо и ровно, и слушать его было страшнее, чем крики Грюма.

Гермиона исписала шесть страниц.

Когда прозвенел колокол и все начали собирать сумки, Холлоуэй, не поднимая головы от стола, произнёс:

— Мистер Поттер. Мистер Малфой. Задержитесь, пожалуйста.

Рон бросил на Гарри встревоженный взгляд. Гермиона медлила у двери, но Холлоуэй посмотрел на неё своим синим глазом, и она, поколебавшись, вышла.

Когда в классе остались только они трое, Холлоуэй закрыл дверь взмахом палочки, взял со стола карманные часы, захлопнул их и повернулся.

— Я задам вам один вопрос, — сказал он спокойно. — И прошу ответить честно. Я и так знаю ответ, и мне не хочется начинать знакомство с того, что мои ученики мне лгут.

Он посмотрел сначала на Гарри, потом на Малфоя.

— Что вы делали прошлой ночью на седьмом этаже?

Глава 3 Тот, кто остался после

Гарри много раз оказывался в кабинете преподавателя, который знал больше, чем говорил. За семь лет он научился угадывать, когда лучше соврать, когда промолчать, а когда сказать правду, потому что остальное всё равно не сработает. Сейчас был как раз такой случай, и всё-таки он молчал.

Малфой рядом с ним тоже молчал. Он стоял очень прямо, сцепив руки за спиной, с выражением вежливого недоумения на лице. С этим же лицом он смотрел с колдографий в «Пророке», когда шло слушание в Министерстве, и тогда оно ему не помогло.

Холлоуэй не торопил их. Он сел на край учительского стола, положил рядом часы и стал ждать. Он смотрел на них здоровым синим глазом, но белый, мёртвый, тоже был повёрнут к ним, и Гарри было не по себе.

— Мы гуляли, — сказал наконец Малфой.

— В три часа ночи. Вдвоём. — Холлоуэй кивнул, будто это было вполне разумное объяснение. — Мистер Малфой, мне известно, при каких обстоятельствах вы вернулись в школу, и известно, что любое нарушение правил может стоить вам очень дорого. Поэтому дам совет: в следующий раз, когда будете врать, не смотрите на дверь. Вы смотрите на неё каждый раз. Пожиратели смерти, которых я допрашивал в восемьдесят первом, делали то же самое.

Малфой побледнел. Гарри с удивлением понял, что злится за него.

— Он не Пожиратель смерти, — резко сказал Гарри.

— Я этого и не говорил, мистер Поттер. — Холлоуэй даже не повернул головы. — Я сказал, что он врёт так же. Многие хорошие люди плохо врут. Плохие, как правило, врут намного лучше. — Он помолчал. — Вы, например, врёте ещё хуже: просто молчите и смотрите исподлобья, и всем всё ясно.

У Гарри загорелись уши.

— Откуда вы знаете, что мы были на седьмом этаже?

Холлоуэй взял со стола карманные часы и протянул их на раскрытой ладони.

Гарри неохотно подошёл ближе. Часы были старые, серебряные, с потёртой гравировкой на крышке и одной-единственной стрелкой. Вместо цифр по краю циферблата шли крошечные символы, похожие на руны. Стрелка подрагивала, указывая вверх и вбок, к окну.

— Это не совсем часы, — сказал Холлоуэй. — Их называют «отзвук». Их делали в Средние века для охотников за привидениями, но теперь ими почти никто не пользуется: работать с ними трудно, а делать новые давно разучились. Они не показывают время, они слушают. Есть магия, которая не исчезает со смертью волшебника. Её называют остаточной. Когда она просыпается, стрелка поворачивается к ней. — Он постучал пальцем по стеклу. — Прошлой ночью, около половины третьего, стрелка развернулась к седьмому этажу и задрожала так, что я испугался, как бы она не сломалась. Пока я одевался и поднимался наверх, всё кончилось: коридор был пуст. Но на полу у стены лежало вот это.

Он достал из кармана мантии и положил на стол обрывок серебристого побега длиной с ладонь, с крохотным бледным цветком на конце. Побег больше не светился. Он медленно сворачивался и чернел по краям.

— А потом я встретил Почти Безголового Ника, — продолжил Холлоуэй, — который совершенно не умеет хранить секреты и очень хочет понравиться новому преподавателю. Он сказал, что вас не видел, мистер Поттер, но в половине первого коридор пятого этажа как-то по-особенному дышал. А ваш сосед по комнате вернулся в башню вместе с вами в начале четвёртого: это видел портрет у входа, которому тоже хочется понравиться. — Холлоуэй убрал часы в карман. — Вот и всё. Никакой магии. Просто старый мракоборец, который много лет занимался такими делами.

Гарри и Малфой переглянулись.

— Вы расскажете Макгонагалл? — спросил Гарри.

— Профессор Макгонагалл знает.

— Что?

— Профессор Макгонагалл знает, что Выручай-комната не погибла, — спокойно повторил Холлоуэй. — Знает с июля. Поэтому я здесь. Вы ведь не думали, что меня наняли за педагогический талант? Я не преподавал ни дня в жизни. Меня наняли, потому что я, возможно, единственный в Британии человек, который последние годы только и делал, что изучал остаточную магию.

Он соскользнул со стола и подошёл к окну. Над озером в утреннем свете кружили совы.

— В июле профессор Флитвик проверял коридор седьмого этажа. Официальная версия, которую мисс Грейнджер наверняка читала в «Пророке»: никаких следов, комната уничтожена Адским пламенем. Неофициально он нашёл на стене тонкую трещину, и из неё пахло корицей. — Холлоуэй невесело усмехнулся. — Через неделю один из рабочих, которые восстанавливали замок, не пришёл ужинать. Утром его нашли на седьмом этаже. Он сидел у стены, смотрел в пустоту и улыбался. На войне он потерял сына. Колдомедики в Мунго до сих пор не могут его до конца разбудить.

Гарри вспомнил Пиппу на лоскутном одеяле.

— Почему вы не закрыли школу? — хрипло спросил Малфой.

— Потому что тогда за дело взялось бы Министерство. — Холлоуэй обернулся. — Знаете, что бы оно сделало, мистер Малфой? Вы, наверное, догадываетесь лучше других. Отдел тайн давно мечтает изучить Выручай-комнату. Они перекрыли бы седьмой этаж и начали бы «изучение». Магию, которая слушает человеческое горе, использовали бы для чего угодно. Для допросов, например: приводишь человека в комнату, где он видит мёртвую жену, и он рассказывает всё. Профессор Макгонагалл решила, что пусть уж лучше комнатой займётся один усталый старик, которому она доверяет.

В коридоре за дверью смеялись и топали первокурсники.

— И что вы хотите от нас? — спросил Гарри.

— Правды, — сказал Холлоуэй. — Вы были внутри. Я не был.

— Вы же сказали, что столько лет...

— Комната не открывается для меня, мистер Поттер. — Холлоуэй улыбнулся одной половиной лица, другую стягивал шрам. — Я пробую каждую ночь с тех пор, как приехал. Прохожу мимо стены трижды, думаю о том, что мне нужно попасть внутрь, и ничего. Она показывается только тем, кому действительно нужна. А мне она больше не нужна. Я своё отгоревал.

Сказал он это спокойно, но Гарри невольно посмотрел на него.

— Моя жена Элинор и мой сын Томас, — сказал Холлоуэй, будто отвечая на вопрос, который Гарри не задал. — Октябрь восемьдесят первого, за неделю до Годриковой Впадины. Лестрейнджи приходили за мной, а меня не было дома. — Он машинально коснулся шрама. — С ними я встретился позже. Как видите, не очень удачно.

— Мне жаль, — тихо сказал Гарри.

— Спасибо. Это было давно. — Холлоуэй вернулся к столу. — Я десять лет жил в доме, где по ночам на кухне гремела посуда, а по лестнице бегал ребёнок. Остаточная магия, мистер Поттер, и очень сильная. Так что я знаю, как легко сесть у стены и больше не вставать. Однажды утром я всё-таки встал, продал дом и начал изучать то, что едва меня не сломало. Я говорю это, чтобы вы поняли: я вам не враг и не Министерство.

Он сел за стол и сложил руки перед собой.

— Итак. Что вы видели?

Они рассказали, хотя и не сразу и не всё. Гарри начал первым, медленно подбирая слова: про дверь, обугленную по краям, про запах корицы, про светящиеся побеги на стенах и про то, что комната показывает каждому своё. О саде Норы он не сказал ни слова, а Малфой промолчал о светловолосой женщине в тёмном зале. Холлоуэй не стал спрашивать.

О Пиппе Гарри сказал только, что там была «одна девочка», не назвав ни имени, ни факультета.

Холлоуэй выслушал, не перебивая, и кивнул.

— Вы не назвали имени девочки.

— Нет.

— И не называйте. Ей и так тяжело, а я не хочу, чтобы она чувствовала себя под наблюдением. — Холлоуэй посмотрел на Малфоя. — Это вы её вывели, мистер Малфой?

Малфой вздрогнул.

— С чего вы взяли?

— Мистер Поттер трижды сказал «мы», а один раз, когда речь шла о самом трудном, сказал «он» и посмотрел на вас. — Холлоуэй слегка улыбнулся. — Я двадцать лет допрашивал людей. Старая привычка.

Малфой ничего не ответил, но плечи у него немного опустились.

— Вы говорите, комната зарастает, — продолжил Холлоуэй, переворачивая пальцем увядший побег. — Светится, растёт, цветёт. И для этого ей нужны люди. Пока что не их сила и не их жизнь, а воспоминания, самые тёплые и самые болезненные. Вы понимаете, что это значит?

— Она питается горем, — сказал Малфой.

— Горе она только находит. — Холлоуэй покачал головой. — Питается она любовью к тем, кого больше нет. Мистер Поттер знает об этой магии больше нас всех: мать защитила его именно ею. Беда в том, что, когда комната забирает эту любовь, человеку остаётся одно горе. Поэтому они и не могут оттуда уйти: снаружи им нечем жить.

Гарри вспомнил рабочего у стены и Пиппу, которая шептала: «Ещё чуть-чуть, пожалуйста».

— Сколько людей туда ходит? — спросил он.

Холлоуэй снова достал часы и открыл крышку. Под стеклом вокруг стрелки едва заметно светились крошечные отметины, похожие на зарубки. Гарри попытался их сосчитать и сбился.

— Каждая отметина — одно посещение, которое услышал «отзвук», — сказал Холлоуэй. — Я здесь меньше недели. Я насчитал девятнадцать. Некоторые, подозреваю, приходят по нескольку раз.

Колокол зазвонил к началу второго урока. Холлоуэй поднялся.

— Я не прошу вас ни о чём опасном, — сказал он. — Наоборот, прошу держаться от этой комнаты подальше. Но если увидите кого-то, кто туда ходит, или сами почувствуете, что вас тянет, приходите ко мне в любое время. — Он помедлил. — И ещё, мистер Поттер. Я знаю, что вы всё расскажете мистеру Уизли и мисс Грейнджер, даже если я попрошу этого не делать. Поэтому просить не буду. Просто скажите им, чтобы не ходили туда в одиночку. Никто не должен.

— Ты пошёл туда один, — сказал Рон.

— Я пошёл посмотреть.

— Ты пошёл туда один, ночью, никого из нас не разбудив. — Рон загибал пальцы. — И кто тебя в итоге спас? Малфой! Гарри, Малфой! Ты понимаешь, как это звучит?

Они сидели на берегу озера под старым буком, на том самом месте, где когда-то Джеймс Поттер с друзьями издевался над Снеггом. Гарри старался об этом не думать. Обед они пропустили, но Рон успел набрать в Большом зале булочек и нервно доедал уже третью.

— Он меня не спасал, — сказал Гарри. — Он просто помог.

— Он тебя за шиворот вытащил. Ты сам сказал.

— За плечо.

— О, это всё меняет. — Рон швырнул недоеденную булочку в озеро, и из воды тут же высунулось щупальце гигантского кальмара. — Знаешь что? Я рад, что он там был. Правда. Если бы не он, ты бы сейчас сидел у этой стены и улыбался. Но мне не нравится, что там оказался он, а не я.

Он сказал это резко и сразу отвернулся, и Гарри понял, что дело вовсе не в Малфое.

— Прости, — тихо сказал он. — Я должен был тебя разбудить.

— Да, — сказал Рон. — Должен был.

Гермиона сидела рядом, обхватив колени, и смотрела на озеро. Пока Гарри рассказывал, она не произнесла ни слова, а молчащая Гермиона, как он знал по опыту, была куда опаснее говорящей.

— Ты сказал, Холлоуэй считает, что комната питается любовью, — сказала она наконец.

— Да.

— И что она старше основателей.

— Это сказал Малфой. Он что-то читал, пока сидел там на шестом курсе.

Гермиона кивнула, будто подтверждая собственные мысли.

— «Хогвартс: история» говорит, что Выручай-комнату создали основатели, скорее всего Кандида Когтевран, — сказала она. — Но это сокращённое издание. Полное я читала в Запретной секции на шестом курсе, когда мы искали информацию о крестражах. Там была сноска, очень маленькая, я тогда не обратила на неё внимания. — Она нахмурилась. — Там говорилось, что когда основатели пришли в эти места, тут уже что-то было. Какое-то древнее святилище, кажется. Место, куда приходили люди.

— Зачем? — спросил Рон.

— Не помню. — Гермиона встала и отряхнула мантию. — Но выясню. Мадам Пинс сегодня дежурит в Запретной секции до девяти.

— Гермиона, у нас через двадцать минут зельеварение, — сказал Рон.

— Значит, у меня двадцать минут.

Она уже почти бегом шагала к замку. Рон смотрел ей вслед со смесью ужаса и обожания.

— Вот за это я на ней и женюсь, — сказал он. — Когда-нибудь. Если она не умрёт от перенапряжения в библиотеке.

Гарри впервые за день засмеялся. Рон тоже ухмыльнулся, но через секунду снова отвернулся к озеру.

— Гарри.

— М?

— Что она тебе показала? Комната?

Гарри помолчал.

— Нору, — сказал он. — Летом. Стол в саду. Там были все: Сириус, Люпин, Тонкс, мои родители. И Фред. Он стоял на скамейке и произносил тост.

Ветер шевелил Рону волосы. Вдалеке, у опушки Запретного леса, Хагрид гонял по поляне что-то крылатое, похоже, гиппогрифа.

— Какой тост? — очень тихо спросил Рон.

— Я не расслышал.

— Жаль. — Рон слабо улыбнулся. — У него были хорошие тосты. Помнишь, на свадьбе Билла? Он сказал, что Флёр слишком хороша для Билла, но, к счастью, Билл слишком глуп, чтобы это заметить. Мама его чуть не убила.

— Помню.

— Хороший был тост.

— Хороший.

Они посидели ещё немного и пошли к замку. На зельеварение они опоздали на пять минут. Профессор Слизнорт встретил их широкой улыбкой и сказал, что Избранному и его верному другу, разумеется, можно опоздать, «после всего, что вы для нас сделали, мои дорогие мальчики, после всего». Гарри захотелось провалиться сквозь подземелье.

Зельеварение обернулось катастрофой.

Минут через десять его зелье Ясного ума, которое должно было стать прозрачно-голубым, стало грязно-бурым, запузырилось и запахло, как носки Хагрида. Учебника Принца-полукровки с исправлениями Снегга на полях у Гарри больше не было. Был обычный «Расширенный курс зельеварения» Либациуса Бораго, и теперь Гарри понимал, что Бораго совершенно не разбирался в зельях.

— Э-э-э, — сказал Слизнорт, заглянув в его котёл. — Ну... Знаете, мой мальчик, у всех бывают неудачные дни. Даже у великих. Ваша мать, Лили, помнится, однажды... нет, вообще-то у неё никогда не бывало неудачных дней. Но вы не расстраивайтесь! Это ведь только первый урок.

За соседним столом Малфой, не глядя, бросил в свой котёл щепотку толчёного лунного камня, и его зелье стало кристально-голубым. Уголок рта у него, как показалось Гарри, дёрнулся.

— Что? — прошипел Гарри.

— Ничего, Поттер. — Малфой не поднял глаз. — Просто интересно наконец увидеть, как ты варишь зелья без подсказок.

— Откуда ты...

— Все знали, что у тебя был какой-то учебник. — Малфой трижды помешал зелье по часовой стрелке. — На шестом курсе ты вдруг стал гением зельеварения. Это было даже смешнее, чем когда Уизли стал вратарём. Лунный камень добавляют после седьмого помешивания, а не после пятого. Не благодари.

Гарри открыл было рот, но промолчал и добавил лунный камень после седьмого помешивания. Зелье стало светло-серым и перестало вонять.

— Цвет всё равно неправильный, — сказал он.

— Да. Зато ты больше не травишь весь класс.

Рон, стоявший за котлом с другой стороны, смотрел на них так, будто мир у него на глазах переворачивался вверх ногами.

Гермиона пропала на весь день: её не было ни на зельеварении, ни на травологии, ни на ужине. Рон дважды порывался пойти в библиотеку и дважды передумывал, потому что «если она там нашла что-то интересное, она мне голову оторвёт, если я её отвлеку».

Вечером в гостиной восьмого курса было шумно. Когтевранцы затеяли партию во взрывающиеся карты. Невилл в углу показывал Луне ростки в горшке, которые тихо пели, если их погладить. У слизеринского камина Малфой сидел один с книгой и ни на кого не обращал внимания, а на него не обращали внимания все остальные.

Гарри устроился в кресле с эссе по истории магии, тем самым, о Битве за Хогвартс, которое профессор Бинс задал на первом же уроке, будто нарочно. Над чистым листом он сидел уже полчаса. Как описывать в эссе события, в которых ты сам умер?

— Это издевательство, — сказал Рон, падая в соседнее кресло со своим пергаментом. — Я написал: «Мы победили». Бинс требует фут. Мне нужно ещё одиннадцать дюймов.

— Напиши «Мы победили, потому что Гарри».

— Это ещё два дюйма. А дальше?

— Опиши, как ты целовался с Гермионой посреди битвы.

Рон покраснел до ушей.

— Не буду я это описывать Бинсу! Он призрак! Это неуважительно!

— К кому? К Бинсу?

— К поцелую!

Дверь гостиной распахнулась, и влетела Гермиона. Волосы у неё стояли дыбом, на щеке темнело чернильное пятно, а в руках она сжимала огромную старую книгу в потрескавшемся кожаном переплёте. Она перешагнула через когтевранцев с картами и направилась прямо к ним.

— Нашла, — сказала она, садясь на подлокотник кресла Рона и раскрывая книгу у них на коленях. — Мадам Пинс чуть не выгнала меня три раза, но я нашла. Это не «Хогвартс: история», это гораздо старше. «Хроники долины Хог», их записал монах из аббатства, которое стояло здесь до основания школы. Им почти тысяча двести лет. Пришлось переводить с латыни, а половина там на старом гэльском, так что переводила по словарю. Вот.

Текст был мелкий, выцветший, написанный убористым старинным почерком. На полях кто-то нарисовал дверь посреди скалы и людей, стоящих вокруг неё на коленях.

— Здесь сказано, — Гермиона провела пальцем по строчкам, — что задолго до основателей на этом холме было место, которое местные называли... я не уверена, как точно перевести. Что-то вроде «Комнаты прощаний» или «Зала последнего слова». Туда приходили, когда кто-то умирал. Монах пишет, что там можно было в последний раз увидеть того, кого потерял, сказать то, что не успел сказать при жизни, и уйти. Место считалось священным, и люди его не боялись.

— Звучит неплохо, — осторожно сказал Рон.

— Да. А теперь вот это. — Гермиона перевернула страницу и стала медленно читать, переводя на ходу: — «Но комната сия должна быть заперта рукою того, кто пришёл прощаться. Ибо сама она отпустить не может. Ибо сама она умеет лишь хранить. Тот, кто пришёл и не сказал прощального слова, остаётся. И комната питается его тоской, и растёт, и голодает пуще прежнего». — Она подняла глаза. — Дальше пишут, что однажды комната «заболела» после пожара: кто-то из местных сжёг святилище во время войны между кланами. После этого из неё не вернулись больше тридцати человек, и монахи её замуровали. А через двести лет пришли основатели. — Она перевернула ещё страницу. — «Четверо великих мужей и жён исцелили комнату, вложив в неё свою волю, и сделали так, что отныне она служит не горю, но нужде». Понимаете? Основатели не создали Выручай-комнату. Они её переделали: взяли древнюю комнату прощаний и научили её давать людям то, что им нужно.

Гарри смотрел на рисунок на полях, на дверь в скале и людей на коленях.

— А потом её сожгли, — медленно сказал он. — Адским пламенем. И то, что вложили в неё основатели...

— ...сгорело, — закончила Гермиона. — Я думаю, да. Комната снова стала комнатой прощаний, только больной, как тогда, после первого пожара. — Она закрыла книгу. — А в тот раз, Гарри, из неё не вернулись тридцать человек.

У камина взорвалась колода, и когтевранцы завопили от восторга. Невилл засмеялся. Над головой медленно кружились нарисованные звёзды.

— Нужно сказать Холлоуэю, — сказал Гарри.

— И Макгонагалл. Сегодня же.

— Холлоуэй сказал, она знает.

— Знает, что комната жива. Но вряд ли знает, что это такое на самом деле. — Гермиона прижала книгу к груди. — И есть ещё одна вещь, которую я не до конца поняла. Здесь сказано, что комнату можно исцелить, но не силой. Только «добровольным прощанием тех, кто её кормит». Я не понимаю, что это значит. Мне нужно ещё почитать.

Гарри кивнул и тут заметил, что Рон за всё это время не произнёс ни слова. Он сидел неподвижно, глядя на книгу, и был так бледен, что веснушки на лице казались темнее.

— Рон? — позвала Гермиона. — Ты в порядке?

— Да. Конечно.

Он поднялся, сложил недописанный пергамент вчетверо, потом ещё раз, пока тот не превратился в маленький квадратик.

— Пойду спать. Устал.

— Рон, ещё только восемь...

— Устал, — повторил он и, не оглядываясь, пошёл к лестнице.

— Что с ним? — шёпотом спросила Гермиона.

Гарри не знал, но догадка у него была, и она ему не нравилась.

Через полчаса он поднялся к Рону. Невилл всё ещё сидел внизу с Луной. Рон лежал одетый поверх одеяла, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

Гарри закрыл дверь и сел на кровать Невилла.

— Я её видел, — сказал Рон, не поворачивая головы. — Сегодня утром.

— Дверь?

— Не совсем. — Рон медленно сел. — Я проснулся рано, ещё шести не было. Не спалось. Невилл, кстати, храпит как тролль. В общем, я пошёл бродить по замку, просто так, не думая, куда иду. И очнулся на седьмом этаже. Я даже не помню, как туда поднялся, Гарри. Лестницы сами поворачивались.

Гарри вспомнил, как Пиппа сказала: «Как будто им тоже хочется, чтобы я пришла».

— Я стоял напротив этой стены, — продолжил Рон. — Двери не было, просто стена. Но пахло порохом, как от фейерверков. Как у них в магазине, там всегда так пахло, я этот запах с закрытыми глазами узнаю. И я услышал, как за стеной смеётся Фред. Будто кто-то только что пошутил.

— Я не входил, — сказал Рон. — Честно. Даже три раза мимо не прошёл. Просто стоял и слушал, минут десять, может, больше. А потом какой-то портрет заорал «Доброе утро!», и я будто проснулся и убежал на завтрак. Там ты сказал, что Малфой храпит, и я подумал: ну вот, ничего страшного, просто показалось. А теперь Гермиона читает, что из этой комнаты не вернулись тридцать человек, и я...

Он закрыл лицо руками.

— Я ведь так и не попрощался с ним, — сказал он сквозь пальцы. — Не успел. Мы бежали, стена рухнула... Последнее, что я ему сказал, было что-то вроде «осторожно, сзади». Даже точно не помню. А потом его не стало.

Гарри подумал о строчке из хроники: «Тот, кто пришёл и не сказал прощального слова, остаётся». Он пересел к Рону и положил руку ему на плечо, как прошлой ночью Пиппе. Рон не отстранился.

— Пообещай мне, — сказал Гарри, — что не пойдёшь туда один. Никогда.

Рон опустил руки. Глаза у него были красные.

— Ты сам пошёл.

— Знаю. Поэтому и прошу.

Рон посмотрел на него и кивнул.

— Обещаю.

Гарри хотелось ему верить.

Той ночью Гарри опять не спал. Он лежал, слушая, как дышит Малфой у противоположной стены, и держал под подушкой Карту Мародёров.

Около двух он развернул её и нашёл точку Рональд Уизли: она неподвижно стояла в своей комнате. Гарри выдохнул и машинально перевёл взгляд выше, на седьмой этаж.

По коридору напротив гобелена с Варнавой Вздрюченным медленно ходили три точки, бок о бок, туда и обратно. Гарри поднёс карту к глазам. Над точками крошечным аккуратным почерком Мародёров было написано: Минерва Макгонагалл, Эмрис Холлоуэй, Филиус Флитвик.

Они прошли мимо стены три раза, туда и обратно, и точка Минерва Макгонагалл исчезла.

Глава 4 Чай у Хагрида

На этот раз Гарри не пошёл один.

Он решил это сразу, глядя на то место на карте, где только что была точка Минерва Макгонагалл. Прошлой ночью он ошибся, и Рон сказал ему это прямо. Рон был прав.

Он сунул карту в карман, схватил мантию-невидимку и уже у двери оглянулся на Малфоя. Тот спал, отвернувшись к стене. Гарри решил его не будить: хватит с Малфоя одной ночи.

Дверь в комнату Рона и Невилла была не заперта. Рон спал на спине, раскинув руки и открыв рот. Невилл и правда храпел как тролль. Гарри потряс Рона за плечо.

— М-м... мам, ещё пять минут...

— Рон, это я. Вставай.

Рон открыл глаза, увидел Гарри с мантией на руке и проснулся мгновенно, как просыпаются люди, которые год ночевали в палатке под носом у егерей.

— Что? Кто? Где?

— Седьмой этаж. Макгонагалл вошла в комнату.

Рон сел так резко, что чуть не стукнулся лбом о Гарри.

— Сама?

— Там Холлоуэй и Флитвик, но вошла только она. Пошли.

Рон уже натягивал свитер поверх пижамы.

— Гермиону будить?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, если не разбудим, она нас убьёт, — мрачно сказал Рон. — А если разбудим, тоже убьёт, но хотя бы потом.

Гермиона не спала. Когда они тихо постучали, она открыла сразу, полностью одетая, с палочкой в руке. За её спиной горела лампа, на столе лежали раскрытая хроника и груда исписанных пергаментов.

— Что случилось?

Гарри показал ей карту. Гермиона побледнела и молча сняла с вешалки мантию.

— А соседка? — шёпотом спросил Рон, кивнув на вторую кровать, где кто-то спал, укрывшись с головой. — Не проснётся?

— Это Ханна Аббот, — так же шёпотом ответила Гермиона. — Она каждый вечер пьёт зелье Сна-без-сновидений. Её и дракон не разбудит.

Гарри посмотрел на бугор под одеялом. Мать Ханны убили Пожиратели смерти, когда они учились на шестом курсе. Он помнил, как Ханну забрали прямо с урока травологии и как она вернулась через неделю совсем другой. Он не знал, что она до сих пор не может спать без зелья.

Втроём под одной мантией было теснее, чем когда-либо: они выросли с тех пор, как в последний раз так ходили. Мантия едва доставала Рону до лодыжек, и ему приходилось идти согнувшись в три погибели.

— Если нас поймают, — прошипел он, когда Гермиона в третий раз наступила ему на ногу, — я скажу, что это вы меня похитили.

— Тише!

Флитвик и Холлоуэй стояли в коридоре седьмого этажа напротив гобелена с троллями. Крошечный профессор заклинаний нервно расхаживал взад и вперёд. Холлоуэй стоял неподвижно, держа открытые часы. Даже издали было видно, как бешено дрожит в них стрелка.

— Двадцать минут, — говорил Флитвик тонким, напряжённым голосом. — Эмрис, уже двадцать минут! Мы договаривались о десяти!

— Она знает, что делает, Филиус.

— Знает она! А тот рабочий в июле не знал? Я говорил ей, что это безумие. А сам я даже пойти с ней не могу: мне там некого видеть, мои родители умерли в глубокой старости, в своей постели, и я успел им всё сказать. Комната бы меня даже не впустила!

— Она и не впустила, — сказал Холлоуэй. — Ни тебя, ни меня, мы пробовали. Профессор Макгонагалл — единственная из нас, для кого открылась дверь. — И, не поворачивая головы, добавил: — Доброй ночи, мистер Поттер. Мистер Уизли. Мисс Грейнджер. Снимите мантию, пожалуйста, у вас торчат ботинки.

Рон тихо выругался. Гарри стянул мантию.

Флитвик подпрыгнул и схватился за сердце.

— Мерлинова борода! Поттер! Что вы здесь... Как вы... — Он перевёл взгляд с Гарри на Рона, с Рона на Гермиону. — Нет. Я ничего не хочу знать. Минерва убьёт меня, а потом вас. Или наоборот.

— Её нет уже двадцать минут? — спросила Гермиона.

Флитвик открыл было рот, но посмотрел на её лицо и промолчал.

— Двадцать две, — сказал Холлоуэй.

— Профессор, — Гермиона шагнула вперёд, прижимая к груди хронику. — Я кое-что нашла про эту комнату. Мне кажется, профессор Макгонагалл должна попрощаться, сказать прощальное слово, иначе она не сможет выйти. Здесь написано, что...

Она не договорила. На гладком белом камне медленно, как изображение на проявляющейся колдографии, проступила обугленная дверь. Сквозь трещины в почерневшем дереве пробивался серебристый свет. Потянуло корицей, свечным воском и почему-то кошачьей шерстью.

Дверь открылась, и в коридор вышла Минерва Макгонагалл.

Она шла медленно, держа спину прямо, как всегда. На ней была клетчатая ночная мантия, а волосы, которые днём всегда были собраны в тугой пучок, падали на плечи серебряными прядями. Она не плакала, но такого лица Гарри не видел у неё даже после смерти Дамблдора.

Дверь за её спиной закрылась и снова стала камнем.

Несколько секунд Макгонагалл смотрела перед собой, будто ещё не до конца вернулась. Потом моргнула и перевела взгляд на Флитвика, на Холлоуэя и наконец на троих учеников.

— Поттер, — сказала она немного охрипшим голосом. — Уизли. Грейнджер.

— Профессор, мы... — начал Гарри.

— Пятьдесят очков с Гриффиндора. С каждого. За прогулку по замку в два часа ночи.

Рон издал звук, как сдувающийся воздушный шар.

— И пятьдесят очков Гриффиндору, — тем же ровным тоном продолжила Макгонагалл, — с каждого. За то, что на этот раз вы пришли втроём, а не по одному. — Она посмотрела на Гарри. — Профессор Холлоуэй рассказал мне о прошлой ночи, Поттер. Рада, что за семь лет вы хоть чему-то научились.

Гарри покраснел.

— Минерва, — тихо сказал Флитвик. — Ты в порядке?

Макгонагалл повернулась к нему и вдруг тяжело, будто у неё болели все кости, опустилась на каменную скамью под окном.

— В полном порядке, Филиус. Просто дайте мне минуту.

Холлоуэй закрыл часы и убрал их в карман. Стрелка, заметил Гарри, перестала дрожать.

— Я видела Альбуса, — сказала Макгонагалл, глядя на свои руки. — И Элфинстоуна, моего мужа. Он умер в восемьдесят пятом от укуса ядовитой тентакулы. Нелепая смерть. Я была на конференции в Эдинбурге, а когда вернулась, его уже... — Она замолчала. — Комната показала мне наш дом в Хогсмиде. Он сидел у камина, Альбус пришёл в гости, и они спорили о шахматах. Альбус всегда проигрывал и делал вид, что поддаётся.

Она слабо улыбнулась.

— Я думала, что посмотрю и выйду. Я сорок лет преподаю трансфигурацию и пережила две войны, мне казалось, что комната ничего мне не сделает. — Она покачала головой. — А я села у камина и поняла, что не хочу вставать. Двадцать минут, Филиус? Мне показалось, прошло пять.

— Как вы вышли? — тихо спросила Гермиона.

— Я с ними попрощалась, — просто сказала Макгонагалл. — В какой-то момент я поняла, что так и не попрощалась ни с одним из них. Элфинстоун умер, пока меня не было. А что Альбус сам спланировал свою смерть, я узнала только почти через год, от Поттера. Там я им всё сказала. — Она помолчала. — И они ответили. Не знаю, по-настоящему ли. Наверное, это комната говорила моими же словами. Но когда я сказала «прощайте», Элфинстоун встал, поцеловал меня в лоб, как всегда перед сном, и сказал: «Иди, Минни. Тебя там ждут». Альбус подмигнул. И дверь открылась.

Гермиона судорожно выдохнула и раскрыла хронику.

— Вот, профессор. «Но комната сия должна быть заперта рукою того, кто пришёл прощаться. Ибо сама она отпустить не может. Тот, кто пришёл и не сказал прощального слова, остаётся». Это древнее место, старше основателей. Комната прощаний. Основатели её переделали, а когда её сожгли, она снова стала тем, чем была.

Макгонагалл взяла у неё книгу и долго читала при свете палочки Флитвика, шевеля губами. Холлоуэй читал через её плечо.

— Значит, есть способ, — сказал он наконец.

— Здесь написано, что комнату можно исцелить только «добровольным прощанием тех, кто её кормит», — сказала Гермиона. — Я думаю, это значит, что каждый, кого она держит, должен попрощаться сам, по своей воле. Тогда она перестанет голодать.

— Сколько их? — спросила Макгонагалл, не поднимая глаз.

— Я насчитал девятнадцать, — сказал Холлоуэй. — Наверняка больше.

— И заставить их мы не можем.

— Нет. Прощание по принуждению — это не прощание. Это ещё одна потеря.

Макгонагалл закрыла книгу, посидела, глядя на обложку, и встала. Она снова была директором Хогвартса: прямая спина, поджатые губы, острый взгляд.

— Мисс Грейнджер, книга останется у меня. Утром я хочу видеть ваш перевод, полный, с примечаниями. И спасибо.

Гермиона порозовела до кончиков ушей.

— Поттер, Уизли, марш в постель. Если я ещё раз увижу кого-нибудь из вас ночью на седьмом этаже, будете до самых экзаменов чистить котлы у профессора Слизнорта. Я не шучу. Филиус, завтра утром собери деканов. — Она помедлила. — А сейчас, если вы не против, я хотела бы выпить очень крепкого чая. Возможно, с чем-нибудь покрепче чая.

Она пошла по коридору, не оглядываясь. Флитвик бросил на троицу последний негодующий взгляд и засеменил за ней.

Холлоуэй задержался.

— Не делайте глупостей, — тихо сказал он. — Особенно вы, мистер Уизли.

Рон вздрогнул.

— Почему я?

— Потому что мой «отзвук» слышал вас вчера утром, в половине шестого. Вы не входили, но стояли у стены очень долго. — Холлоуэй помолчал. — Я понимаю, мистер Уизли. Правда понимаю. Но если пойдёте, возьмите с собой кого-нибудь. Пожалуйста.

Он ушёл. Рон смотрел на стену.

— Пошли, — сказала Гермиона и взяла его за руку. — Пошли спать.

Следующие два дня в замке было тихо, если считать тишиной обычную школьную жизнь.

В четверг Макгонагалл собрала деканов, а потом старост, и Гермиону задержала дольше всех. Вернувшись, Гермиона рассказала, что в коридоре седьмого этажа теперь круглосуточно будет дежурить кто-нибудь из преподавателей или призраков. Запрещать вход не станут: Холлоуэй считает, что запрет только заставит людей ходить туда тайком. Но никто больше не войдёт туда один, а если войдёт, снаружи его будут ждать.

— Как в больнице, — сказал Рон. — Посещение пациентов по расписанию.

— Что-то вроде. Профессор Холлоуэй будет разговаривать с теми, кто туда ходил, если они захотят. Он говорит, сначала люди должны понять, что с ними происходит.

— А если не захотят понимать?

Гермиона не ответила.

В пятницу днём Гарри видел, как Пиппа Кроу стоит в конце коридора седьмого этажа и смотрит на стену. Дежуривший там сэр Николас вежливо ей поклонился. Пиппа постояла ещё минуту и ушла. Гарри так и не узнал, вспомнила она о своём обещании или просто не захотела входить при свидетелях.

Вечером Малфой молча положил на стол Гарри листок пергамента. На нём аккуратным почерком было написано: «Лунный камень — после 7-го помешивания. Корень валерианы — нарезать, не толочь. Огонь — на две отметки ниже, чем пишет Бораго. Бораго — идиот».

— Это что? — спросил Гарри.

— Ничего, — сказал Малфой, не глядя на него. — Надоело слушать, как ты варишь их во сне. Ты бормочешь.

Гарри хотел ответить что-нибудь язвительное, но ничего не придумал и сунул листок в учебник.

В субботу утром выпал первый иней. Трава на склоне к хижине Хагрида хрустела под ногами. Над Запретным лесом стелился туман, из трубы хижины шёл дым, и оттуда доносился громкий, восторженный и очень немузыкальный свист.

— Он что, поёт? — спросил Рон.

— Похоже на то, — сказала Гермиона.

— Это ужасно.

— Рон!

— Ну правда ужасно. Я не говорю, что он плохой человек. Я говорю, что это ужасно.

Старую хижину разнесли во время битвы пауки Арагога, вырвавшиеся из леса, и Хагрид отстроил её почти такой же, только из толстых брёвен, на каменном фундаменте, с двумя трубами и крытой верандой, на которой стояло кресло-качалка размером со шкаф.

В загоне из грубо сколоченных жердей бегал детёныш гиппогрифа размером с пони, лохматый, с торчащими во все стороны серыми перьями. Передние ноги с орлиными когтями ещё плохо его слушались, а задние, лошадиные, были слишком длинными. Каждые несколько шагов он запинался, падал, вскакивал и с возмущённым клёкотом снова гонялся за чем-то маленьким и оранжевым. Похоже, за тыквой.

— Гарри! Рон! Гермиона!

Хагрид распахнул дверь так, что она стукнулась о стену, вышел на веранду, и через секунду Гарри уже висел в воздухе, прижатый к груди, пахнущей дымом, сеном и псиной. Рон и Гермиона оказались там же.

— Хагрид... — просипел Рон. — Рёбра...

— Ох! Простите, простите. — Хагрид поставил их на землю и утёр глаза носовым платком размером со скатерть. — Не удержался. Вы ж мне как родные. Я тут ждал, всё утро кексы пёк...

Все трое одинаково побледнели.

— ...а потом думаю: вдруг не придёте? Взрослые уже, своих дел полно, Министерство, экзамены... — Он шмыгнул носом. — А вы пришли!

— Конечно, пришли, Хагрид, — сказала Гермиона, и голос у неё дрогнул.

— Ну, заходите! Клык, лежать! Лежать, кому сказано!

Клык совсем постарел. Он тяжело поднялся с подстилки у камина, проковылял через хижину, положил огромную голову Гарри на колени, обслюнявил ему мантию от колен до пояса, удовлетворённо вздохнул и улёгся у его ног. Больше он до конца визита не шевелился.

В хижине пахло как всегда: дымом, чаем, мокрой собакой и тем, что, возможно, когда-то было кексами. На столе стояли огромный медный чайник, кружки размером с ведро и блюдо каменных кексов, которые оправдывали своё название лучше, чем когда-либо.

Гарри попытался откусить кусочек. Это было как кусать кирпич.

— Очень вкусно, Хагрид.

— Правда? — просиял Хагрид. — Я рецепт поменял! Изюм добавил. Ну и ещё кое-что.

Рон, только что сунувший в рот половину кекса, перестал жевать.

— Что ещё?

— Да так, — уклончиво сказал Хагрид. — Немножко. Для здоровья.

Рон очень осторожно вынул кекс изо рта и положил на тарелку. Гермиона сделала вид, что очень занята своим чаем.

Они проговорили два часа. Хагрид рассказал, что Грохх живёт теперь в горах, где ему лучше, и раз в месяц присылает брату подарки: однажды это было вырванное с корнем дерево, а однажды, «вы не поверите», живой медведь. Медведя Хагрид отпустил. Кентавры после битвы стали к нему заметно приветливее, а Флоренц вернулся в стадо и, кажется, даже женился. Фестралов в этом году видели почти все, и ученики теперь приходили к их загону просто посидеть.

— Они, фестралы, чувствуют, — сказал Хагрид, задумчиво помешивая чай пальцем. — Кто горюет, кто нет. Я раньше думал, они просто мертвечину чуют, а теперь вижу: к людям тянутся. Вон одна девочка, первокурсница из Гриффиндора, каждый день приходит, сидит у загона, гладит. И они к ней сами идут, представляете? Я их сколько лет кормлю, а ко мне так не идут.

— Пиппа, — сказал Гарри.

— Она самая. Хорошая девочка, только тихая очень. Я её про родителей не спрашивал, и так видно. Она и к Клювику-младшему подходит. Он ей первый поклонился, представляете! Я его неделю учу кланяться, а он кланяется только ей.

За окном детёныш гиппогрифа догнал тыкву, пнул её задней ногой, промахнулся, упал и обиженно заклёкотал.

— Чей он сын? — спросила Гермиона. — Клювокрыла?

— Ага! — Хагрид просиял, будто речь шла о его собственном внуке. — Клювокрыл летом в лесу подругу нашёл, вот этот у них и получился. Только мамаша его бросила: у гиппогрифов так бывает, если первенец слабый. Вот я его и выкармливаю, с рук. Сырым хорьком.

— Очень мило, — слабо сказал Рон.

Потом разговор, как всегда в этом году, свернул туда, куда никто не хотел. Хагрид спросил, как дела в замке, и Гермиона, переглянувшись с Гарри, коротко рассказала про седьмой этаж, хронику и Макгонагалл.

Хагрид выслушал её, вертя в руках огромную кружку.

— Я знаю, — сказал он наконец.

— Знаешь?

— Про комнату мне никто не говорил. Но что-то не так, это я знаю. — Он кивнул на окно. — Фестралы. Каждую ночь, как стемнеет, весь табун выходит из леса, идёт к замку, становится на лугу под западной стеной и стоит до рассвета. Все смотрят вверх. Я сперва думал, им корм чудится или запах какой. А потом заметил, что они все смотрят на одно окно на седьмом этаже.

— Там нет окна, — медленно сказала Гермиона. — С западной стороны седьмого этажа, где Выручай-комната, глухая стена. Комната внутри, без окон.

— Есть, — сказал Хагрид. — Я сам видел. Ночью. Маленькое такое, светится изнутри серебристым. Днём его, это верно, почитай, и не видать. Я Макгонагалл говорил. Она сказала, разберётся.

Гарри посмотрел на Рона. Тот смотрел в кружку.

— Хагрид, — сказал Гарри. — А тебя самого не тянет туда? В замок, наверх?

Хагрид поднял на него маленькие чёрные глаза, мокрые и блестящие.

— Тянет, конечно, Гарри. Я ж тоже терял. Профессора Дамблдора. Меня из Хогвартса выгнали, палочку сломали, а он мне работу дал и дом. Поверил мне, когда никто не верил. — Он высморкался в свой платок. — И Арагога. Знаю, вы его не любили, а он мне пятьдесят лет как сын был. И мамку, хоть я её почти не помню. И папку. По ночам ветер с замка дует, и кажется, будто профессор зовёт: «Хагрид, заходи на чай».

— И ты не идёшь?

— Не иду. — Хагрид улыбнулся. — У меня вон Клювик-младший некормленый, и Клык старенький, и фестралов кормить. И Пиппа вот-вот придёт, я ей обещал показать, как Клювику когти чистить. Кто это всё делать будет, если я там засяду? Профессор Дамблдор не хотел бы, чтоб я у стенки сидел. Он бы сказал: «Хагрид, иди-ка займись делом». Вот я и занимаюсь.

Гермиона шмыгнула носом и полезла за платком. Рон уставился на Хагрида, будто видел его впервые.

— Ладно, — сказал Хагрид и хлопнул ладонями по столу так, что подпрыгнули кружки. — Расклеился, как старый пень. Ещё по кексу?

Когда они уходили, на склоне им встретилась Пиппа Кроу. Она шла к хижине одна, в гриффиндорском шарфе, намотанном до самого носа. Увидев Гарри, она остановилась.

— Привет, — сказал Гарри.

— Привет. — Она помедлила. — Я туда не хожу. Как обещала.

— Я знаю.

— Хочется, — честно сказала она. — Каждый вечер. Но я иду к фестралам. Хагрид говорит, им тоже грустно, и если с ними посидеть, им легче. — Она подумала. — И мне тоже.

Она пошла дальше, к загону. Клювик-младший, завидев её, бросил тыкву, неуклюже подковылял к изгороди и низко, торжественно поклонился. Пиппа поклонилась в ответ, перелезла через изгородь и обняла его за шею, уткнувшись лицом в торчащие перья.

— Знаешь, — сказал Рон, когда они поднимались к замку, — по-моему, она храбрее нас всех.

Отборочные в сборную Гриффиндора Рон назначил на четыре часа той же субботы.

Это было ошибкой, и это стало ясно, как только они вышли на поле. На трибунах сидело человек сорок, а на поле стояли ещё двадцать желающих с мётлами всех возможных видов, от новеньких «Молний» до допотопных «Чистомётов», которые, судя по виду, служили ещё родителям нынешних владельцев.

— Почему так много? — в ужасе спросил Рон.

— Потому что ты капитан, — сказала Джинни, жуя яблоко. — А в команде Гарри Поттер. Половина пришла посмотреть на Гарри, а вторая надеется, что Гарри их заметит и запишет в Отряд Дамблдора. Который, к сведению, давно распущен.

— Но это же квиддич! Не клуб поклонников!

— Скажи это им.

Какая-то третьекурсница на трибуне пронзительно взвизгнула «ГАРРИ!» и тут же спряталась за спину подруги.

— Мерлин, — простонал Рон. — Помоги мне.

Но надо отдать Рону должное: он справился. Тот самый Рон, который на пятом курсе от волнения пропускал каждый мяч, теперь стоял посреди поля с планшетом и командовал. Сначала он отсеял всех, кто не мог продержаться на метле дольше минуты, и двенадцать человек сразу ушли. Остальных заставил летать восьмёрками вокруг колец, а потом разбил на две команды и устроил тренировочный матч.

— Ты, — ткнул он пальцем в рослого пятикурсника, который явно больше красовался перед трибунами, чем ловил квоффл. — Ты хочешь быть охотником или хочешь, чтобы на тебя смотрели девушки?

— Э-э... И то, и другое?

— Неправильный ответ. Следующий!

Джинни на трибуне громко засмеялась.

Через три часа у Гриффиндора была команда. Джинни, разумеется, осталась охотницей. К ней добавились четверокурсник Деннис Криви, брат Колина, маленький и юркий, и высокая пятикурсница с косичками Дейзи Пирс, которая бросала квоффл так, что сбила с метлы одного из загонщиков. Новыми загонщиками стали близнецы Абрахам и Исаак Лоу, третьекурсники, которые, по словам Джинни, «бьют как Фред и Джордж, только без чувства юмора». Вратарём остался сам Рон, ловцом — Гарри.

— Ну что? — спросил Рон, когда последние зрители потянулись к замку, а они с Джинни и Гарри остались на поле одни. Солнце садилось за горы. — Как я?

— Ты был великолепен, — сказала Джинни. — Серьёзно. Я думала, ты будешь паниковать.

— Я и паниковал. Внутри.

— Снаружи было незаметно.

Рон расправил плечи и выглядел страшно довольным собой. Гарри засмеялся.

— Давай полетаем, — сказал он. — Просто так, пока не стемнело.

Они взлетели втроём, без мячей и правил, и поднимались над полем всё выше, туда, где ветер был холодным, а земля внизу казалась маленькой. Просто так, для удовольствия, Гарри не летал с шестого курса. Он закрыл глаза, лёг на древко и пустил метлу по кругу, и на несколько минут забыл о комнате, о саде Норы, о Фреде на скамейке и о точке на карте, исчезающей у глухой стены.

Когда он открыл глаза, Рон неподвижно висел в воздухе неподалёку, глядя на замок.

— Рон?

Рон не ответил. Гарри подлетел ближе и посмотрел туда же.

Солнце уже скрылось за горами. Замок темнел на фоне розового неба, в окнах одно за другим зажигались огни. Западная стена была уже в глубокой тени, и высоко на ней, на седьмом этаже, там, где, по словам Гермионы, не было окон, светилось маленькое окошко. Свет в нём был серебристым и мерцал.

Внизу, на лугу у подножия западной стены, неподвижно стояли два десятка фестралов со сложенными крыльями, и все смотрели вверх.

— Утром оно было меньше, — тихо сказал Рон. — Я видел, когда шёл на завтрак. С ладонь. А теперь смотри.

Окно действительно стало больше. Ненамного, но больше.

— Комната растёт, — сказал Гарри.

— Значит, она кого-то... — Рон не договорил.

С края поля кто-то закричал. Со стороны замка бежала Гермиона, без мантии, в одном свитере, и махала им обеими руками. Даже сверху было видно, как она бледна.

Они спустились так быстро, что почти рухнули, и Гарри спрыгнул с метлы ещё до того, как она коснулась травы.

— Что случилось?

Гермиона несколько секунд хватала ртом воздух, потом вцепилась ему в руку.

— Ханна. Ханна Аббот. Она не пришла на обед, и с тех пор её никто не видел. Я с обеда её ищу, думала, она в библиотеке или у Хагрида... Её только что нашли. На седьмом этаже, у стены. Сэра Николаса позвал Толстый Монах, потому что Пивз опять что-то устроил в подземельях, и коридор всего на полчаса остался без присмотра.

— Она...

— Она сидит у стены, смотрит в пустоту и улыбается, — сказала Гермиона, и голос у неё сорвался. — С ней профессор Холлоуэй и мадам Помфри. Они пытаются её разбудить, Гарри, и не могут.

Высоко на западной стене серебристое окно вспыхнуло ярче, и фестралы на лугу разом расправили крылья.

Глава 5. Девочка, которая не просыпается

Больничное крыло было переполнено, хотя больных в нём не было.

Когда Гарри, Рон, Гермиона и Джинни, запыхавшись, вбежали туда, у дверей уже толпились люди. Почти весь пуффендуйский восьмой курс: Эрни Макмиллан, бледный, с перекошенным лицом, Сьюзен Боунс, которая плакала, не скрываясь, Джастин Финч-Флетчли, растерянно сжимавший в руках чью-то сумку. Чуть поодаль стояли профессор Стебль, декан Пуффендуя, и Почти Безголовый Ник. Призрак выглядел так, будто голова у него вот-вот отвалится от стыда.

— Я отлучился на полчаса, — повторял он, ни к кому не обращаясь. — Монах пригласил меня на ежегодный обед призраков, отказать было бы невежливо... Пятьсот лет я не пропускал этот обед...

— Никто вас не винит, сэр Николас, — устало сказала профессор Стебль.

— Я виню, — сказал призрак и уплыл сквозь стену.

Мадам Помфри стояла в дверях с таким видом, будто готова была в одиночку защищать вход от целой армии.

— Никаких посетителей! — рявкнула она. — Мистер Макмиллан, я говорила вам уже трижды! Мисс Боунс, я понимаю ваши чувства, но... Поттер! Ну разумеется, это вы. Я даже не удивлена.

— Мадам Помфри, мы только...

— Нет.

— Пусть войдут, Поппи.

Голос донёсся из глубины палаты. Мадам Помфри поджала губы, но отступила в сторону.

Ханна Аббот лежала на кровати у окна, укрытая одеялом до подбородка, с двумя подушками под головой. Светлые косички растрепались, лицо было бледным и спокойным. Глаза были открыты. Она смотрела в потолок и улыбалась.

От этой улыбки Гарри стало не по себе. В ней не было ни злобы, ни безумия. Ханна улыбалась счастливо и нежно, так улыбаются, когда на ночь читают сказку. Губы у неё чуть заметно шевелились, но слов было не разобрать.

Рядом с кроватью, на низком табурете, сидел профессор Холлоуэй и держал Ханну за руку. Его карманные часы лежали открытыми у неё на подушке, и одинокая стрелка медленно, ровно вращалась по кругу, будто не могла найти, куда указывать.

С другой стороны кровати, на полу, обхватив колени, сидел Невилл. Таким Гарри не видел его с той ночи, когда тот вытащил меч Гриффиндора из горящей Распределяющей шляпы: лицо белое, челюсть сжата так, что на скулах выступили желваки. Он не отрывал глаз от Ханны.

— Что она говорит? — тихо спросила Гермиона.

— «Ещё чуть-чуть, мама», — ответил Холлоуэй. — Уже три часа, снова и снова.

Сьюзен Боунс, которая всё-таки протиснулась следом за ними, закрыла рот рукой.

Мадам Помфри перепробовала всё: на столике у кровати стояли Бодроперцовое зелье, нюхательная соль, настойка из корня мандрагоры, которой отпаивают окаменевших. Ничего не помогло. Ханна дышала, сердце билось ровно, щёки были тёплыми. Но её здесь не было.

— Она не заколдована, — сказал Холлоуэй, когда Помфри наконец разрешила им подойти. — Ни проклятия, ни чар, я проверял трижды. Империус или Конфундус я бы почувствовал. Её тело вышло из комнаты, а сама она осталась там.

— Как такое возможно? — спросил Рон.

— Не знаю, мистер Уизли. — Холлоуэй потёр здоровый глаз. — Я много лет занимаюсь остаточной магией и такого не видел. Дома с привидениями, проклятые вещи, места, где когда-то случилось что-то ужасное, — да. Но чтобы магия забирала человека изнутри, а снаружи оставляла пустую оболочку... Комнате не нужно её тело. Ей нужно то, что внутри.

Гермиона, которая всё это время разглядывала пузырьки на столике, вдруг подняла голову.

— Зелье Сна-без-сновидений, — сказала она.

— Что?

— Ханна пила его каждый вечер. С шестого курса, с тех пор как погибла её мама. — Гермиона посмотрела на Холлоуэя. — Профессор, вы говорили, что комната питается любовью, которая осталась без адресата. А это зелье горе не убирает. Оно только не пускает его в сны. Ханна два года ни разу не видела маму даже во сне. Всё, что она чувствовала, она каждый вечер запирала зельем. А потом...

— ...потом пришла в комнату, где всё это можно было наконец выпустить, — договорил Холлоуэй. — Два года горя без выхода. Мерлин. Конечно, комната вцепилась в неё сильнее, чем в остальных. Боюсь, вы совершенно правы, мисс Грейнджер.

Мадам Помфри побледнела.

— Это я ей прописала зелье, — сказала она. — Два года назад. Она не могла спать.

— И два года она спала, Поппи, — сказал Холлоуэй. — Никто не мог знать, что так случится.

Помфри отвернулась и принялась резко переставлять пузырьки на столике.

Около девяти вечера пришла Макгонагалл. Выглядела она так, будто за эти два дня постарела на десять лет. С Холлоуэем она говорила в кабинете Помфри, за закрытой дверью, но дверь была тонкой, а Макгонагалл, когда волновалась, говорила громче, чем следовало.

— ...не могу, Эмрис. Я была там позавчера и еле вышла. Если я войду снова, она меня не отпустит. Я почувствовала, как она меня запомнила.

— Я не прошу вас входить, Минерва.

— Тогда кто? Ты? Флитвик? Вас обоих она не впускает!

— Я знаю.

— Министерство?

Пауза затянулась.

— Если мы сообщим в Министерство, — сказал Холлоуэй, — через сутки здесь будет Отдел тайн. Они перекроют седьмой этаж, а мисс Аббот отправят в Мунго, в палату Януса Тики, к тем, кого уже нельзя вылечить. И будут годами изучать. Как того рабочего.

— А если мы не сообщим и она так и не проснётся?

Ответа Гарри не расслышал.

Невилл по-прежнему сидел на полу у кровати. За два часа он ни разу не пошевелился, только иногда поправлял на Ханне одеяло, хотя оно никуда не сползало. Гарри подошёл и сел рядом с ним на холодный пол.

В глубине палаты звенела склянками мадам Помфри. Сьюзен и Эрни уже увели. Рон и Гермиона тихо переговаривались на соседней кровати, Джинни ушла за горячим шоколадом.

— Вы давно... — начал Гарри и не договорил.

— С июля, — сказал Невилл, не отрывая глаз от Ханны. — Профессор Стебль звала всех, кто захочет, восстанавливать теплицы. Пришли человек пять, через неделю осталась одна Ханна. Она понимает растения лучше меня, честно. Знает, когда их поливать, просто по тому, как они выглядят. Мы каждый день пересаживали мандрагоры. Знаешь, как они орут? Мы работали в наушниках и потом полдня не слышали друг друга, только переглядывались. Ну и как-то само получилось.

— Я рад, — сказал Гарри, и это была правда.

— Она мне ни разу не сказала, что пьёт это зелье. — Невилл сжал кулаки. — Два месяца каждый день вместе, и ни разу. Я думал, она уже всё пережила. Она всегда улыбалась.

Гарри вспомнил, сколько раз сам улыбался, когда Рон и Гермиона спрашивали, как он.

— Это не твоя вина.

— Наверное, — сказал Невилл. — Но я был рядом и не заметил.

Около полуночи Невилл впервые за много часов поднялся с пола. Он постоял, разминая затёкшие ноги, наклонился поправить Ханне одеяло и вдруг застыл.

— Профессор Холлоуэй, — негромко позвал он. — Посмотрите.

Холлоуэй вышел из кабинета Помфри, Макгонагалл за ним.

Невилл двумя пальцами приподнял запястье Ханны. Сначала Гарри ничего не заметил, а потом свет от свечи упал под нужным углом, и он увидел нить.

Она была тоньше волоса и почти прозрачная, и мерцала серебром, только если смотреть сбоку. Нить отходила от кожи там, где бьётся пульс, обвивала запястье, спускалась с кровати на пол, тянулась по каменным плитам через всю палату и исчезала в темноте коридора.

— Мерлинова борода, — прошептала Макгонагалл.

Холлоуэй опустился на колени и коснулся нити кончиком палочки. Нить на мгновение вспыхнула ярче и снова погасла.

— Я осматривал её три раза, всеми заклинаниями, какие знаю, — глухо сказал он. — И не видел.

— Заклинанием её не увидишь, — сказал Невилл странно спокойным голосом. — Это не чары, профессор. Это росток.

Все уставились на него.

— Гарри рассказывал про побег, который вы нашли у стены, — сказал Невилл. — И что в комнате ими увиты все стены. Это магия, но она ведёт себя как растение: тянется к теплу, цепляется за опору. — Он провёл пальцем вдоль нити, не касаясь её. — Росток Ханну не держит. Он с ней сросся, пустил корень. Знаете гоблинский плющ на старых стенах? Его нельзя оторвать, он врастает в кладку. Дёрнешь — вырвешь вместе с камнем.

— Значит, перерезать нельзя, — сказала Гермиона.

— Нельзя. Если перерезать, она там останется насовсем. Или хуже.

В окно билась поздняя муха.

— А что можно? — спросила Макгонагалл.

— С гоблинским плющом есть один способ, — сказал Невилл. — Нужно найти, где у него главный корень, и уговорить его отпустить. Профессор Стебль меня этому учила. Придёшь к корню, поговоришь с ним, и он отпускает сам.

— Поговорить с растением, — сказал Рон.

— Ну да, — просто ответил Невилл. — А ты думал, как растения выращивают?

Холлоуэй смотрел на нить.

— Она ведёт в комнату, — сказал он. — Туда, где сейчас Ханна. Кто пройдёт по ней, тот её найдёт и сможет помочь ей сказать то, что она должна сказать. Мисс Грейнджер права: разорвать эту связь может только сама Ханна. Но ей нужен кто-то, кто напомнит, что снаружи у неё есть жизнь.

— Взрослых комната не впускает, — сказала Макгонагалл. — Меня впустит, но не выпустит.

— Меня впустит, — сказал Невилл.

Все повернулись к нему.

— Мистер Долгопупс...

— Впустит, профессор. — Невилл стоял очень прямо, и Гарри вдруг увидел, как сильно он вырос, и не только ростом. — Вы думаете, раз мои родители живы, мне там нечего делать. Но они семнадцать лет лежат в Мунго. Мама каждый раз, когда я прихожу, даёт мне обёртку от жвачки. Она меня не узнаёт. Я ни разу в жизни с ней не разговаривал. Я их потерял, хотя они дышат. — Он сглотнул. — Комната меня впустит.

У Макгонагалл дрожали губы.

— Нет, — сказала она. — Я не пущу туда ещё одного ученика.

— Профессор...

— Я сказала нет, Долгопупс! — Она почти закричала, и все вздрогнули. Макгонагалл, кажется, сама испугалась своего голоса и продолжила гораздо тише: — В прошлом году я смотрела, как моих учеников пытают и убивают в этих стенах. Я больше не отправлю ни одного из вас туда, откуда можно не вернуться. Это моё последнее слово. — Она повернулась к Холлоуэю. — Эмрис, утром я напишу Кингсли лично. Может быть, он знает способ, которого не знаем мы. А до утра никто не приближается к седьмому этажу.

Она вышла, хлопнув дверью.

Невилл посмотрел ей вслед и снова сел на пол у кровати Ханны.

Гарри знал, что сделает, ещё до того, как Макгонагалл договорила.

Он думал об этом по дороге в Западную башню, пока Гермиона говорила про Кингсли, про Министерство, про то, что в библиотеке может найтись ещё какая-нибудь книга, а Рон молча шёл рядом, засунув руки в карманы.

Он думал о лесе. О той майской ночи, когда шёл умирать и трижды повернул в ладони камень. Из темноты вышли мама, папа, Сириус и Люпин и шли рядом с ним до самого конца, потому что он попросил: «Останьтесь со мной». А потом он уронил камень в траву и пошёл дальше один.

Тогда он не понимал, что это было прощание.

«Тот, кто пришёл и не сказал прощального слова, остаётся».

Комната показала ему сад Норы, Сириуса, маму, Фреда, и он едва устоял. Его удержал Малфой, но, может быть, дело было не только в Малфое. Может быть, часть его уже знала, как уходить: однажды он это уже сделал.

— Нет, — сказала Гермиона.

— Я ещё ничего не сказал.

— Тебе и не нужно. — Гермиона стояла посреди гостиной восьмого курса, скрестив руки на груди. Было около двух ночи, гостиная опустела, в камине Гриффиндора тлели угли. — С таким лицом ты на первом курсе полез за философским камнем, а на пятом полетел в Министерство. Нет.

— Гермиона, послушай...

— Нет! — Она топнула ногой. — Ты слышал Макгонагалл. Ты видел Ханну. Хочешь, чтобы я завтра нашла тебя у той же стены, с той же улыбкой?

— Не найдёшь.

— Почему ты так уверен?

Тогда Гарри рассказал ей про лес. Летом он им уже рассказывал, но не всё: не то, что он сказал родителям, и не то, как разжал пальцы и отпустил камень.

Когда он закончил, Гермиона опустила глаза.

— Это не значит, что комната тебя не удержит, — сказала она, но уже без прежней уверенности.

— Может, и не значит. Но у меня шансов больше, чем у кого-нибудь ещё. И я пойду не один, а с Невиллом. Он знает, как разговаривать с этими ростками, а я знаю, как уходить. Ты будешь снаружи, с картой. Если мы не выйдем через час...

— Через час — и что? — безнадёжно спросила Гермиона. — Позову Макгонагалл, которая нам запретила? Войду сама?

— Ты придумаешь, — сказал Гарри. — Ты всегда придумываешь.

Гермиона хотела что-то ответить, но тут заговорил Рон. Весь вечер он молча сидел в кресле у камина и смотрел на угли, и Гарри почти забыл, что он здесь.

— А я?

Рон смотрел на него снизу вверх, и на лице у него было то выражение, которого Гарри боялся.

— Ты останешься с Гермионой, — сказал Гарри.

— Почему?

— Рон...

— Почему, Гарри? — Рон поднялся. — Скажи.

Гарри знал, что надо соврать: «ты нужен снаружи», «кто-то должен прикрывать». Всё это было правдой, но не главной, и Рон это понимал.

— Потому что в среду утром ты стоял у этой стены, — сказал Гарри. — Потому что ты слышал, как смеётся Фред. Она тебя уже зовёт, Рон. Если ты войдёшь туда, я не смогу вытащить вас обоих, тебя и Ханну.

Рон молчал. В камине потрескивали угли.

— Значит, ты опять решаешь за меня, — сказал он наконец тихо, без всякой злости. — Как с медальоном. Как тогда, в палатке. Ты решаешь, кто из нас сильный, а кто слабый, кому идти, а кому остаться дома.

— Рон, это не так...

— Так, Гарри. — Рон криво усмехнулся. — Я ведь тогда ушёл из палатки не только из-за медальона. Медальон говорил то, что я и сам думал: что вы с Гермионой главные, а я так, рядом. Я вернулся и думал, что больше никогда так себя не почувствую. А ты сейчас стоишь и говоришь мне: «Рон, ты слабый, оставайся».

— Я не говорил, что ты слабый!

— Ты сказал, что я не смогу попрощаться с братом. — Голос у Рона сорвался. — Это то же самое.

Гарри не нашёл, что ответить.

Рон отвернулся к камину.

— Иди, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди с Невиллом, спасай Ханну. Я останусь с Гермионой, как ты решил.

Гермиона переводила взгляд с одного на другого и кусала губы.

Невилл ждал у подножия лестницы на седьмой этаж, прислонившись к стене, с горшком в руках. В горшке рос маленький куст с тёмными листьями и белыми цветками-колокольчиками, которые чуть светились в темноте.

— Это что? — спросил Гарри.

— Лунный утешник, — сказал Невилл. — Мы с Ханной вырастили его летом. Это первое, что мы вместе посадили в новых теплицах. — Он неловко пожал плечами. — Подумал, может, она его узнает.

Гарри не стал спрашивать, как Невилл догадался, что он придёт, а Невилл не стал объяснять.

Гермиона поднималась следом, молча, с Картой Мародёров в руках и красными глазами. На верхней ступеньке она остановилась, достала палочку и коснулась сначала запястья Гарри, потом запястья Невилла. От палочки протянулись две тонкие золотистые нити, мягко засветились и растворились в воздухе.

— Связующие чары, — хрипло сказала она. — Сегодня вычитала в библиотеке. Если я потяну, вы почувствуете, а если вы потянете, почувствую я. Если через час вы не выйдете, я потяну изо всех сил. Не знаю, поможет ли, но ничего лучше я не придумала.

— Спасибо, — сказал Гарри.

— Не благодари, просто вернись. — Гермиона шмыгнула носом. — Вы оба. И Ханну приведите.

Гарри оглянулся на лестницу. Рона там не было.

Он сам сказал Рону остаться. Но всё равно надеялся, что тот появится из темноты, как появлялся всегда, и скажет что-нибудь вроде «Ну что, пошли, раз уж вы без меня пропадёте».

Коридор седьмого этажа был пуст. Флитвик, который после истории с сэром Николасом дежурил этой ночью, сидел на скамейке у окна, привалившись к стене, и тихо храпел. Его маленькая палочка выпала из руки и лежала на полу.

— Он спит? — шёпотом спросил Невилл.

Гермиона наклонилась над Флитвиком, принюхалась и нахмурилась.

— Кто-то подлил ему что-то в чай, — сказала она, кивнув на чашку у скамейки. — Мягкое сонное зелье. Через пару часов проснётся.

— Кто? — спросил Гарри.

Гермиона пожала плечами, но очень внимательно посмотрела на пустой коридор, будто о чём-то догадалась.

Нить Ханны тянулась из-за угла. Гарри видел её, только когда свет палочки падал сбоку: тонкая серебристая линия пересекала коридор, поднималась по стене и уходила в гладкий камень напротив гобелена с троллями.

Гарри трижды прошёл мимо стены, думая: «Мне нужно туда, где Ханна».

На третий раз потянуло корицей и гарью. На стене проступила обугленная дверь, и сквозь трещины пробился серебристый свет.

Невилл крепче прижал к груди горшок с утешником.

— Ну, пошли, — сказал он.

Гарри обернулся к Гермионе. Она стояла у стены с палочкой и картой, маленькая и очень решительная.

— Час, — сказала она. — Не больше.

Гарри кивнул и открыл дверь.

Комната изменилась. Несколько дней назад это был огромный обгоревший зал с серебристыми побегами по стенам и островками чужих воспоминаний, а теперь это был город.

Гарри замер на пороге, и Невилл врезался ему в спину.

Насколько хватало глаз, тянулись улицы, вымощенные обугленным камнем, и вдоль них стояли дома. Каждый дом был чьим-то воспоминанием: кусок маггловской кухни с жёлтым кафелем, старая гостиная с камином и креслом, берег моря под летним солнцем, кабинет, заставленный книгами, детская с рисунками на верёвке. И в каждом кто-то из учеников Хогвартса сидел, стоял или разговаривал с тем, кого рядом не было.

Гарри узнавал лица: пуффендуец с пятого курса, у которого отец погиб в Министерстве; когтевранка, которую он видел на перроне с чёрной ленточкой на мантии; высокий гриффиндорец с седьмого курса, кажется, двоюродный брат Дина Томаса. Никто из них не замечал ни Гарри, ни Невилла.

Высоко над городом, под невидимым потолком, от каждого дома тянулись серебристые побеги. Они сплетались в огромный купол, цвели тысячами бледных цветков и медленно, мерно вздымались и опадали.

— Холлоуэй говорил, девятнадцать, — прошептал Невилл. — Гарри, их здесь гораздо больше.

Невилл был прав. Многие из тех, кого видел Гарри, наверное, спали сейчас в своих постелях, но какая-то их часть каждую ночь приходила сюда во сне. И от каждого из них комната росла.

— Где нить? — спросил Гарри.

Невилл посветил палочкой на пол. Серебристая нить Ханны тянулась по главной улице вглубь города, к самому центру, где побеги сплетались гуще всего и свет был почти ослепительным.

Они пошли.

Гарри старался смотреть только на нить под ногами и на спину Невилла, но краем глаза всё равно видел дома по сторонам. Одни воспоминания были совсем чужими, другие...

Он увидел Большой зал таким, каким он был той майской ночью: разбитые окна, пол в обломках, мёртвые рядами вдоль стен. Миссис Уизли склонилась над чьим-то неподвижным телом с рыжими волосами.

Гарри отвернулся и прибавил шагу.

— Там, — сказал Невилл.

Нить уходила в дом в самом конце улицы, вернее, в кусок дома: светлую кухню, залитую утренним солнцем, с окном в сад. На подоконнике стояли горшки с геранью, на плите булькала кастрюля, пахло овсяным печеньем. За столом сидела круглолицая женщина лет сорока со светлыми волосами, небрежно собранными в пучок. Она что-то рассказывала, размахивая руками, и смеялась.

Напротив неё на высоком табурете сидела Ханна Аббот. Ей было лет одиннадцать: две светлые косички, летнее платье в цветочек. Она смотрела на маму сияющими глазами и болтала ногами.

— Это день, когда пришло письмо из Хогвартса, — тихо сказал Невилл. — Она мне рассказывала. Мама весь день пекла печенье, а потом они поехали на Косую аллею. Ханна говорила, это был самый счастливый день в её жизни.

Нить тянулась прямо к табурету и обвивала её маленькую ладонь.

Невилл шагнул к порогу кухни, Гарри за ним. И в этот момент Гарри почувствовал рывок.

Это была не Гермиона: её нить была лёгкой и тёплой, а этот рывок был тяжёлым и неровным, будто кто-то шёл за ними следом.

Гарри обернулся.

По главной улице мимо домов-воспоминаний шёл человек. Шёл медленно, спотыкаясь, будто против ветра, но не останавливался. Высокий, долговязый, в свитере поверх пижамы. Рыжие волосы светились в серебристом свете купола.

У дома с разрушенным Большим залом он остановился и повернул голову. Гарри видел, как напряглась его спина и сжались кулаки. Потом он отвернулся и пошёл дальше, к ним.

— Рон, — прошептал Гарри.

Рон подошёл и остановился рядом. Он был бледен, на лбу блестел пот, глаза покраснели. Но он улыбался, криво, как всегда.

— Ты сказал не ходить туда в одиночку, — хрипло сказал он. — Вот я и не один. Я с вами.

— Флитвика усыпил я, — добавил Рон. — Подлил ему в чай маминого сонного зелья, она дала мне на случай бессонницы. Гермиона догадалась, ты видел её лицо? Теперь она меня убьёт. — Он помолчал. — Так что давай быстрее спасём Ханну, пока я не передумал. Потому что я, честное слово, очень хочу передумать.

Глава 6. Самый счастливый день

Гарри не знал, что сказать Рону.

Ему хотелось накричать на него: это глупо, безрассудно, он же обещал. Хотелось схватить его за шиворот и вытолкать обратно к двери, к Гермионе. И ещё хотелось обнять его, как тогда, в лесу Дин, когда Рон вернулся зимней ночью и вытащил его из-подо льда.

Вместо этого он сказал:

— У тебя нет нити.

— Чего?

— Гермиона привязала нас к себе связующими чарами. Если что-то пойдёт не так, она потянет и вытащит. А тебя она не привязывала.

Рон посмотрел на свои запястья, будто ожидал что-то там увидеть.

— А, — сказал он. — Ну, значит, держитесь ко мне поближе.

Гарри хотел засмеяться и не смог.

— Гарри, — тихо позвал Невилл от порога кухни. — Потом, пожалуйста.

На кухне пахло печеньем и летом. Солнце лилось в окно и ложилось на клетчатую скатерть, на горшки с геранью, на руки мамы Ханны, месившие тесто. В саду жужжали пчёлы, на стене тикали часы с кукушкой.

Невилл переступил порог, и всё замерло, как замирает колдография, если её неправильно заколдовать. Мама Ханны застыла на полуслове с руками в тесте, пчёлы смолкли, стрелки часов остановились. Только маленькая Ханна на высоком табурете медленно повернула голову и посмотрела на Невилла.

— Ты кто? — спросила она.

Невилл стоял на пороге с горшком в руках и, кажется, не дышал.

— Это я, Невилл, — сказал он наконец.

— Я тебя не знаю.

— Знаешь. — Голос у Невилла дрогнул. — Мы познакомились в поезде, на первом курсе. Я потерял жабу, Тревора, и ты помогала мне её искать, заглядывала под все сиденья. Мы её так и не нашли, а потом Хагрид выудил её из лодки, и ты так смеялась, помнишь?

Маленькая Ханна нахмурилась, будто пыталась вспомнить, и покачала головой.

— Я ещё не ездила в поезде. Мне только сегодня пришло письмо. Мы поедем на Косую аллею, и мама купит мне сову. — Она улыбнулась застывшей маме. — Правда, мам?

Мама Ханны пошевелилась, медленно, будто просыпаясь, стряхнула муку с рук и повернулась к двери, к Невиллу и к Гарри с Роном у него за спиной.

Гарри видел миссис Аббот только на колдографии в «Пророке», в некрологе два года назад. Эта женщина была точь-в-точь такой же: круглолицая, светловолосая, с ямочками на щеках, как у Ханны. Она посмотрела на Невилла приветливо и с любопытством, как смотрят на одноклассника дочери, который пришёл в гости.

— Здравствуй. Ты друг Ханны?

Невилл кивнул. Говорить он не мог.

— Проходи, ты как раз к печенью. — Она показала на стол, где на противне остывали румяные кругляши. — Садись, и ребят своих зови. Не стойте в дверях, сквозняк.

Гарри почувствовал, что ноги сами делают шаг вперёд. Печенье пахло так тепло и по-настоящему...

— Не садитесь, — резко сказал Невилл, не оборачиваясь. — Ни за что не садитесь. Это ловушка.

Гарри остановился, Рон за его спиной тоже.

Улыбка миссис Аббот сначала застыла, будто кто-то забыл, что с ней делать дальше, а потом медленно сползла. Лицо осталось приветливым, но в глазах замерцало серебро, такое же, как свет купола над городом.

— Не нужно так, — мягко сказала она. — Никто здесь не причинит вам вреда. Здесь тепло и хорошо. Разве ты не видишь, как ей хорошо?

Она положила руку на голову маленькой Ханны. Та прижалась к ней щекой и зажмурилась.

— Она счастлива. Зачем вы пришли? Чтобы забрать её туда, где ей больно? Где она каждый вечер пьёт горькое зелье, чтобы не видеть меня во сне? Где она улыбается, а внутри плачет, и никто не замечает? — Она посмотрела прямо на Невилла. — Даже ты не заметил. А ведь ты был рядом каждый день.

Невилл вздрогнул.

— Это не она, — тихо сказал Гарри ему в спину. — Это комната говорит её голосом. Она знает, куда бить.

— Я знаю, Гарри, — сказал Невилл, но не сдвинулся с места.

Потом Невилл сделал то, чего Гарри не ожидал. Он прошёл через кухню мимо застывшей миссис Аббот, поставил горшок с лунным утешником на стол перед маленькой Ханной и опустился на корточки рядом с табуретом, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— Посмотри. Узнаёшь?

Маленькая Ханна посмотрела на цветок. Белые колокольчики слабо светились, и один тихо звякнул, будто от ветра, которого не было.

— Красивый, — неуверенно сказала она.

— Это лунный утешник, — сказал Невилл. — Мы с тобой вырастили его летом, в третьей теплице, которая сгорела во время битвы. Мы её отстроили, и это было первое, что мы туда посадили. Ты сказала, что поливать его нужно только при луне, а я не поверил. А ты оказалась права: через неделю он зацвёл. Ты так обрадовалась, что пролила лейку мне на ботинки.

Что-то менялось в лице маленькой Ханны.

— Он цветёт, только когда рядом кто-то, кому грустно, — продолжал Невилл. — Ты сама читала мне это вслух в теплице и сказала: «Невилл, представляешь, цветок, который растёт, чтобы утешать». А я подумал... — он запнулся, — что это очень похоже на тебя.

Маленькая Ханна осторожно коснулась колокольчика, и он засветился ярче.

В следующее мгновение на табурете вместо одиннадцатилетней девочки с косичками сидела восемнадцатилетняя Ханна Аббот в пижаме, в которой её нашли у стены. Лицо у неё было мокрым от слёз.

— Невилл, — прошептала она. — Что ты здесь делаешь?

— Пришёл за тобой.

— Не надо. — Ханна отшатнулась. — Пожалуйста, уходи. Я не хочу.

— Ханна...

— Я не хочу возвращаться! — крикнула она. — Ты не знаешь, каково это! Каждое утро я просыпаюсь и вспоминаю, что её больше нет. И пью это проклятое зелье, чтобы хоть ночью не помнить. А здесь я наконец могу её видеть и с ней говорить. Здесь всё как было. Здесь она жива.

Миссис Аббот молча гладила дочь по голове. Глаза у неё мерцали серебром.

— Я знаю, каково это, — тихо сказал Невилл.

— Не знаешь. Твои родители живы.

— Живы, — согласился Невилл. — Семнадцать лет лежат в Мунго, в палате Януса Тики. Мама меня не узнаёт. Каждый раз, когда я прихожу, она даёт мне обёртку от «Друбблс» с вишнёвым вкусом. Я храню их все. У меня их триста сорок две, Ханна, я считал. Каждая значит, что я пришёл, а она меня не узнала.

Ханна застыла.

— Знаешь, о чём я мечтал всю жизнь? Не о том, чтобы она выздоровела, это я давно перестал. Я мечтал, чтобы хоть раз она посмотрела на меня, поняла, кто я, и сказала «Невилл». — Он сглотнул. — Если бы комната показала мне такое, я бы, наверное, тоже не захотел уходить. Сидел бы здесь, рядом с тобой. Правда.

— Тогда почему...

— Потому что мы не знаем, что сказали бы наши мамы на самом деле. Это говорит комната, а не они. Посмотри на неё, Ханна. Внимательно.

Ханна медленно подняла глаза на мать.

Миссис Аббот улыбалась тепло и ласково, но глаза у неё были сплошь серебряные, без зрачков и радужки, как у фестралов.

— Не уходи, солнышко, — сказала она, и в её голосе зазвучало эхо, будто говорили сотни голосов разом. — Останься. Здесь тепло. Здесь никто никогда не уходит.

Ханна не сводила с неё глаз.

— Мама никогда не называла меня «солнышко», — тихо сказала она. — Она называла меня пирожком. В тринадцать лет я её за это ненавидела, говорила, что меня засмеют. А она смеялась и всё равно называла. В каждом письме. Последнее письмо, которое я от неё получила, было подписано: «Люблю тебя, пирожок. Мама».

Серебро в глазах миссис Аббот дрогнуло.

— Ты не моя мама, — сказала Ханна и встала с табурета.

Кухня задрожала. По стенам пошла рябь, солнечный свет за окном мигнул и стал серым, потом серебристым. Герань на подоконнике мгновенно увяла, лепестки осыпались на пол. К запаху печенья примешалась гарь.

Ханна стояла посреди кухни, сжав кулаки, и её трясло.

— Но мне нужно ей сказать, — она обернулась к Невиллу. — Ей или не ей, хоть кому-то. Её убили во вторник, а я даже не дочитала её последнее письмо. Я торопилась на травологию и решила, что дочитаю вечером, а прямо с урока меня забрали... — Ханна закрыла лицо руками. — Она умерла, а я так и не ответила на её письмо.

— Тогда ответь сейчас, — тихо сказал Невилл. — Даже если это не она. Комната ведь сделана из твоей памяти. Значит, где-то внутри это всё-таки немножко и она.

Ханна опустила руки и повернулась к женщине с серебряными глазами, которая стояла посреди рушащейся кухни и протягивала к ней руки.

— Мама, я получила твоё письмо.

Женщина замерла.

— Ты спрашивала, как у меня с травологией. Хорошо, лучше всех на курсе. Профессор Стебль говорит, из меня выйдет толк. Ты спрашивала, не обижают ли меня. Не обижают. У меня есть Сьюзен и Эрни, а теперь ещё Невилл. — Она коротко взглянула на него. — Ты написала, что купила мне новую мантию к Рождеству и пришлёшь в декабре. Я её так и не получила, но это ничего, мам. — Голос у неё дрогнул. — Ты написала, что любишь меня. Я тебя тоже очень люблю. Я хотела написать тебе это все два года. И я больше не буду пить зелье. Я хочу видеть тебя во сне, даже если будет больно.

Она шагнула вперёд и обняла женщину с серебряными глазами.

— Прощай, мам, — прошептала она ей в плечо.

И миссис Аббот обняла её в ответ.

Гарри отчётливо видел, как её глаза снова стали обычными, серыми и тёплыми. Она прижала Ханну к себе, поцеловала в макушку и сказала своим собственным, усталым и любящим голосом, без всякого эха:

— Ну всё, всё, пирожок. Беги, опоздаешь на поезд.

Кухня вспыхнула серебристым светом.

Когда Гарри открыл глаза, кухни больше не было. На её месте стоял обугленный остов без крыши и окон, с провалившимся полом. Побеги, которые тянулись отсюда к куполу, засохли и осыпались серым пеплом. Нить, связывавшая Ханну с комнатой, исчезла.

Ханна стояла посреди пепла с горшком лунного утешника в руках и плакала, но уже по-другому, тихо и спокойно.

Она повернулась к Невиллу.

— Ты правда хранишь обёртки? Все триста сорок две?

Невилл кивнул.

— Покажешь мне потом?

— Покажу.

Она уткнулась лбом ему в плечо. Невилл обнял её очень осторожно, будто боялся сломать.

Гарри отвернулся, ему стало неловко смотреть. И тогда он заметил, что над головой меняется купол.

Там, где минуту назад тянулись побеги от дома Ханны, в серебристом переплетении зияла дыра размером с окно, а за ней была глухая темнота. Купол больше не поднимался и не опадал. Он судорожно сжимался. По всему городу гасли бледные цветы. Люди в домах-воспоминаниях, которые до этого ничего не замечали, начали поворачивать головы и растерянно оглядываться, будто сквозь сон услышали далёкий звук.

— Комната слабеет, — прошептал Гарри.

— Это хорошо? — спросил Невилл.

Ответить Гарри не успел. Город тяжело вздрогнул, будто под ним сместился пласт земли. Мостовые пошли трещинами. Вдали обрушилась стена одного из домов, и девочка, сидевшая там, вскрикнула и вскочила на ноги.

А потом купол начал тянуться вниз. Тысячи побегов ожили и поползли к земле. Гарри сразу понял, что они ищут: комната только что лишилась одной из опор, и ей срочно нужна была новая.

Он обернулся к Рону.

Рона рядом не было.

— РОН!

Улица была пуста: пепел, обломки, гаснущие дома и побеги, ползущие по стенам.

— Где он? — Невилл озирался, прижимая к себе Ханну. — Он же только что был здесь!

Гарри уже бежал. Он бежал по главной улице назад, к двери, мимо домов, которые вспыхивали и гасли, мимо людей, растерянно поднимавшихся с колен. Он думал только об одном: «Большой зал. Рон остановился у того дома».

Но у дома с Большим залом Рона не было. Только разрушенный зал, мёртвые вдоль стен и миссис Уизли над неподвижным телом с рыжими волосами.

Гарри остановился, тяжело дыша. Один из побегов, ползших по стене, лениво коснулся его руки, тепло и почти ласково. «Останься, — без слов шептал он. — Сириус ждёт тебя. Мама ждёт».

Гарри стряхнул его и огляделся. И увидел нить.

Эта нить была огненно-рыжей. Она светилась на обугленной мостовой, начиналась где-то у него за спиной и уходила в боковую улочку, которую Гарри раньше не замечал.

Он побежал по ней.

Улочка была узкой и кривой, петляла между обугленными стенами, и с каждым поворотом становилось теплее. Пахло порохом, но не пожаром, а фейерверками, тем самым запахом, о котором говорил Рон. И ещё карамелью, кожей старых мётел и мамиными пирогами. Так пахло только в одном месте на свете.

За последним поворотом была Нора, вернее, одна её комната: тесная, с низким потолком. Две кровати, заваленные одеждой, коробками и пергаментами. На стенах плакаты квиддичных команд и вырезки из «Пророка». На столе котёл, из которого время от времени вылетали оранжевые искры. На подоконнике банки со странными перекрученными разноцветными штуками. Над дверью самодельная вывеска: «НЕ ВХОДИТЬ. ВЗРЫВООПАСНО. ЭТО ТЕБЕ, МАМ».

Комната Фреда и Джорджа.

На одной из кроватей неподвижно сидел Рон и смотрел на того, кто стоял у котла.

Высокий, долговязый, рыжий, в свитере с буквой «Ф», какой ему каждое Рождество вязала мама. Он помешивал что-то в котле деревянной ложкой и одновременно рассказывал, размахивая свободной рукой, совсем как миссис Уизли, когда говорила о важном.

— ...и вот, если добавить ещё щепотку порошка пикирующего доксли, оно не просто взорвётся, а взорвётся красиво. Как салют, только в форме фламинго. Розового, огромного. Прямо в кабинете Амбридж. Представляешь её лицо? Ронникинс, ты меня вообще слушаешь?

Рон кивнул. Лицо у него было неподвижным, глаза блестели. Рыжая нить тянулась от его запястья к руке Фреда, державшей ложку.

— Слушаю, — прошептал Рон.

— Молодец. — Фред подмигнул ему, не оборачиваясь. — А то Джордж вечно отвлекается. Кстати, где Джордж? Опять в магазине пропадает. Ничего, мы и без него справимся. Будешь моим ассистентом: Рон Уизли, главный помощник главного гения. Звучит?

— Звучит, — сказал Рон и улыбнулся.

Гарри узнал эту улыбку. Точно так же улыбалась Ханна в больничном крыле.

— Рон! — Гарри шагнул через порог. — Вставай. Это не он.

Рон не обернулся. Зато обернулся Фред и улыбнулся Гарри своей широкой, совершенно фредовской ухмылкой.

— Гарри! Наконец-то, мы тебя заждались! Заходи, у нас тут научный эксперимент. Ты же не боишься фламинго?

Гарри стоял на пороге и не мог пошевелиться.

Всё в нём было от Фреда: голос, жесты, веснушки, то, как он чуть откидывал голову, когда улыбался. Ни серебра в глазах, ни эха в голосе, ничего, за что можно было бы зацепиться, как Ханна зацепилась за «пирожок».

«Комната учится, — понял Гарри. — Она поняла, на чём попалась с Ханной, и теперь не ошибается».

В этот момент золотая нить на его запястье натянулась и мягко, настойчиво потянула назад, к выходу. Гермиона. Час прошёл.

Рывок повторился, сильнее, потом ещё раз. Гарри упёрся ногами в пол.

— Гарри! — донёсся издалека приглушённый голос Невилла. — Гермиона тянет! Нас вытаскивает! Ханна со мной! Где ты? Где Рон?

Нить на запястье жгла, как раскалённая проволока.

Гарри посмотрел на рыжую нить, тянувшуюся от Рона к Фреду. Рона Гермиона не привязывала. Если Гарри позволит себя вытащить, Рон останется здесь навсегда: будет сидеть на кровати в комнате близнецов и смотреть, как брат варит фейерверки в форме фламинго. А в больничном крыле появится ещё одна кровать с ещё одной неподвижной улыбкой.

Гарри поднял палочку и направил её на собственное запястье.

— Гарри, — вдруг серьёзно сказал Фред у котла. — Ты уверен?

Гарри не ответил.

— Диффиндо.

Золотая нить лопнула с тихим звоном, и тепло на запястье исчезло. Где-то далеко, за обугленной дверью, Гермиона, наверное, почувствовала, что связь оборвалась.

Гарри шагнул в комнату Фреда и Джорджа, и дверь за его спиной закрылась сама.

Глава 7. Ронникинс

Сначала Гарри показалось, что прошло пять минут.

Потом он понял, что не может сказать, сколько прошло на самом деле. Часы в комнате близнецов были: старый будильник на тумбочке у кровати Джорджа, который близнецы когда-то заколдовали, чтобы он вместо звонка пел неприличную песенку о гоблинах. Но стрелки стояли на без четверти пять. Гарри смотрел на них много раз, и они ни разу не сдвинулись.

За окном было раннее солнечное лето, пахло скошенной травой, над садом кружились стрекозы. Внизу гремели кастрюли, и голос, очень похожий на голос миссис Уизли, кричал кому-то, чтобы вытер ноги.

— Ещё партию? — спросил Фред.

Они играли во взрывающиеся карты. Гарри не помнил, как это началось. В какой-то момент Фред отложил ложку, сказал «котлу нужно настояться, это как с хорошим вином» и достал из-под кровати потрёпанную колоду. Рон сел напротив. Гарри сел рядом: больше было некуда, и ноги стали тяжёлыми.

Карта взорвалась у Рона прямо в руках, брови у него задымились. Фред захохотал, запрокинув голову.

— Ты всегда держишь их слишком долго, Ронникинс! Я тебе сто раз говорил: взрывающиеся карты как девушки, их нельзя держать слишком крепко!

— Это ужасная метафора, — сказал Рон, отряхивая брови, но тоже засмеялся.

Гарри чувствовал себя так, будто стоит в тёплой воде, а вода медленно поднимается.

Он заставил себя встать. Это оказалось труднее, чем он думал.

— Рон, — сказал он. — Нам нужно идти.

— Сейчас, — сказал Рон, не поднимая глаз от карт. — Доиграем партию.

— Мы уже доиграли четыре партии.

— Значит, пятую.

— Рон...

— Гарри, сядь. — Фред лениво махнул рукой. — Ты как Перси, честное слово. Вечно куда-то торопишься. Куда? Тут хорошо. Тут лето. Мама скоро позовёт ужинать, будет пастуший пирог. Ты же любишь пастуший пирог.

Гарри любил пастуший пирог, а в Норе его готовили лучше, чем где-либо на свете. Он вдруг почувствовал его запах, поднимающийся с кухни.

Он закрыл глаза и вспомнил серебряные глаза миссис Аббот и её голос с эхом: «Здесь никто никогда не уходит».

— Рон, — сказал он, не открывая глаз. — Это не Фред.

— Я знаю.

Гарри открыл глаза. Рон спокойно смотрел на него поверх карт.

— Я знаю, Гарри, — повторил он. — Я понял сразу, как только вошёл. Я же не идиот. Фред умер. Я сам видел. Я стоял рядом, когда... — Он запнулся. — Я знаю, что это комната. Знаю, что это всё ненастоящее.

— Тогда почему...

— Потому что мне всё равно, — сказал Рон без всякого вызова, будто говорил о погоде. — Пусть ненастоящее. Пусть это комната, пусть она меня ест, или что она там делает. Он здесь. Смеётся, играет в карты, называет меня Ронникинсом. — Рон опустил глаза. — Знаешь, сколько раз я за эти месяцы думал, что больше никогда не услышу, как он меня так называет? Я ненавидел это прозвище с самого детства. А потом понял, что больше никто и никогда меня так не назовёт.

Фред молча тасовал колоду и улыбался, не глядя на них.

Гарри опустился обратно на кровать Джорджа. Он смотрел, как Фред сдаёт карты, и пытался придумать, что сказать. Что-нибудь такое же точное, как Невилл сказал Ханне про лунный утешник или Малфой Пиппе про отца. Слова, после которых Рон встанет и пойдёт к двери. Но всё, что приходило в голову, было неправильным. «Фред бы не хотел» — откуда Гарри знать, чего бы хотел Фред? «Тебя ждут снаружи» — Рон это знает. «Гермиона» — Рон знает и это.

За окном пролетела стрекоза. Солнце не сдвинулось.

— Гарри, — сказал Фред, не поднимая глаз от карт. — Ты ведь тоже хочешь кое-кого увидеть. Правда?

Гарри не ответил.

— Они в саду, — мягко продолжал Фред. — Все. Сириус, Люпин, Тонкс. Твои мама и папа. Они ждут тебя. Мама твоя уже два раза спрашивала. Она испекла для тебя торт. С зелёной глазурью, под цвет твоих глаз.

Гарри повернул голову к окну.

Внизу, в золотом вечернем свете, стоял длинный стол под белой скатертью. Сириус откинулся на стуле и смеялся. Люпин что-то говорил Тонкс. А в тени яблони стояла женщина с тёмно-рыжими волосами. Она подняла голову, посмотрела прямо на окно и помахала ему рукой.

Гарри поднялся с кровати раньше, чем успел это решить, и пошёл к двери.

— Вот видишь, — одобрительно сказал Фред. — Иди, иди. Мы с Роном тут посидим. Потом спустимся, вместе поужинаем.

Гарри положил руку на дверную ручку и остановился.

Он вспомнил лес и камень в руке. Как мама шла рядом, когда он шёл к Волан-де-Морту, и сказала ему: «Ты был таким храбрым». Как он разжал пальцы и выронил камень в траву, тени ушли, а он остался один в темноте, и у него подкосились ноги. И всё равно пошёл дальше.

Он уже однажды прощался с ней и знал, что бывает после.

Гарри убрал руку с дверной ручки и обернулся.

— Нет, — сказал он.

Ухмылка Фреда не дрогнула, но на долю мгновения в ней что-то изменилось.

— Нет? — переспросил он.

— Я уже с ними попрощался, — хрипло сказал Гарри. — В лесу, в мае. Ты этого не знаешь, потому что Рон этого не знает. Ты сделан из его памяти, а он там не был. Я был там один.

Он вернулся к кровати и сел рядом с Роном, больше не глядя в окно. Сад за спиной, кажется, немного потускнел.

Фред посмотрел на него, потом снова улыбнулся и взялся за карты.

— Ну и ладно, — легко сказал он. — Тогда сиди с нами. Места всем хватит.

Вода снова начала подниматься.

Снаружи.

Гермиона почувствовала, как оборвалась нить, ровно в тот момент, когда Невилл и Ханна вывалились из обугленной двери в коридор седьмого этажа.

Она тянула обеими руками, упираясь ногами в каменный пол. Нить Невилла пошла легко, будто кто-то шёл на её зов. Нить Гарри сначала натянулась и задрожала, а потом лопнула. Звона Гермиона не услышала, а почувствовала его где-то в груди.

Она упала на спину, палочка покатилась по полу.

Когда она поднялась, Невилл стоял на коленях посреди коридора и держал на руках Ханну. Ханна была в сознании, бледная, вся в слезах, но живая. Она сжимала в руках горшок с лунным утешником и смотрела на Гермиону широко открытыми глазами.

— Где Гарри? — спросила Гермиона чужим голосом.

По лицу Невилла она поняла всё раньше, чем он ответил.

— Он пошёл за Роном, — тихо сказал Невилл. — Рон пришёл сам, без нити. А потом пропал. Гарри побежал его искать. Я звал, Гермиона, честное слово, я звал, но он не отвечал. А потом ты потянула, и...

Гермиона обернулась к стене. Двери не было, только гладкий белый камень и едва заметный запах гари, корицы и, кажется, пороха от фейерверков.

— Он перерезал нить, — сказала Гермиона. — Сам. Я почувствовала.

Она положила на стену обе ладони и закрыла глаза.

«Мне нужно туда, где Гарри и Рон».

Она прошла мимо стены три раза туда и обратно. Ничего не произошло. Она прошла ещё и ещё. Стена оставалась стеной.

— Почему? — прошептала Гермиона. — Почему она меня не впускает?

— Потому что вам она не нужна, мисс Грейнджер.

В конце коридора стояла профессор Макгонагалл. За ней, держась за стену и покачиваясь со сна, шёл профессор Флитвик, а за ним профессор Холлоуэй с открытыми светящимися часами в руке. Все трое были в ночных мантиях. Макгонагалл была белее мела.

— Ко мне прибежал Филиус, — сказала она. — Он проснулся на скамейке, увидел, что коридор пуст, и решил, что все мы умрём. — Она посмотрела на Ханну на руках у Невилла, и лицо её дрогнуло. — Мисс Аббот. Вы...

— Я в порядке, профессор, — прошептала Ханна. — Я... вернулась.

Макгонагалл на мгновение закрыла глаза. Потом посмотрела на Гермиону.

— Где Поттер и Уизли?

Гермиона рассказала, сбивчиво, глотая слова: про нить, про Рона, про сонное зелье Флитвику, про то, как нить лопнула.

Когда она закончила, Макгонагалл повернулась к Холлоуэю.

— Эмрис.

Стрелка на часах Холлоуэя не вращалась и не дрожала. Она стояла неподвижно, указывала точно на стену и ярко светилась.

— Комната их держит, — тихо сказал он. — Обоих, и крепче, чем мисс Аббот. — Он поднял глаза на Макгонагалл. — Минерва, когда мисс Аббот попрощалась, комната потеряла одну из самых сильных своих опор. Два года несказанного горя. Ей нужна была замена, и она взяла лучшее, что было рядом.

— Гарри Поттер, — сказала Макгонагалл. — И Рон Уизли.

— Самый знаменитый волшебник Британии, который потерял больше, чем кто-либо из живущих. И мальчик, который не попрощался с братом. — Холлоуэй захлопнул часы. — Если комната их удержит, она станет сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем во времена монахов, до основателей.

Флитвик издал тихий сдавленный звук.

— Мы должны войти, — сказала Гермиона.

— Она вас не впустит, мисс Грейнджер. — Холлоуэй покачал головой. — Вы видели. Комната открывается тем, кто горюет. Вам она не нужна.

— Но я горюю! — крикнула Гермиона. — Я тоже потеряла... Я... — Она осеклась.

Кого она потеряла? Родители живы. Они в Австралии, всё ещё не помнят, что у них есть дочь, но живы. Летом Гермиона сидела в кафе через дорогу от их нового дома и смотрела, как мама поливает цветы. Подойти она так и не решилась. Это было очень больно, но по-другому.

— Я тоже кого-то потеряла, — повторила Гермиона тише.

— Я знаю, — мягко сказал Холлоуэй. — Но вы знаете, что они живы и что когда-нибудь вы всё исправите. Ваше горе смотрит вперёд, мисс Грейнджер. А комната питается тем горем, которое смотрит назад.

— Тогда кого она впустит?

Все замолчали.

— Меня, — сказала Макгонагалл.

— Минерва, нет.

— Меня, Эмрис. Она меня помнит. Она меня впустит.

— И не выпустит! Вы сами сказали. Вы еле вышли в прошлый раз. Если войдёте снова...

— Значит, я войду и не выйду. — Макгонагалл выпрямилась. — Но вытащу их. Я директор этой школы, Эмрис. Это мои ученики. Я обещала себе, что больше ни один...

— Она вас не впустит, профессор.

Голос донёсся из-за поворота коридора. Все обернулись.

Драко Малфой вышел на свет в пижаме, мантии поверх неё и тапочках. Волосы растрёпаны, лицо серое от бессонницы. Он засунул руки в карманы и смотрел на стену.

— Мистер Малфой, — ледяным тоном сказала Макгонагалл. — Что вы здесь...

— Поттер опять ушёл, не закрыв дверь, — сказал Малфой. — Я проснулся, его нет. Мантии нет, карты нет. Я подождал час. Потом понял, что если с ним что-нибудь случится, а я буду спать в соседней кровати, то обвинят меня. Министерство обожает меня обвинять. — Он посмотрел на Макгонагалл. — Она вас не впустит, профессор. Ни вас, ни кого-нибудь ещё из взрослых. Ни Грейнджер. Ни Долгопупса, он уже забрал ту, за кем ходил. Комната поняла, как её обманывают. Она будет держать дверь закрытой от всех, кто пришёл забрать её гостей.

— Откуда вы знаете? — резко спросил Холлоуэй.

— Потому что она мне сейчас это сказала, — тихо ответил Малфой.

Все уставились на него.

— Пока я шёл по коридору, — сказал Малфой, глядя только на стену. — Она со мной говорила. Не словами. Как на шестом курсе. Я тогда не понимал, что это. Сидел там по ночам, чинил шкаф, а она... ну, что-то вроде шёпота. Утешала, что ли. Говорила, что я не один. Я никому об этом не рассказывал, думал, решат, что я спятил. — Он криво усмехнулся. — Может, так и было.

Гермиона подошла к нему.

— Малфой, — сказала она. — Что она говорит сейчас?

Малфой закрыл глаза.

— Что ей больно, что она горела, что мы её сожгли и теперь она голодная. Что ей нужны те, кто помнит, и отпустить она их не может: если отпустит всех, то умрёт. — Он открыл глаза. — И что она рада меня видеть. Что она по мне скучала.

Холлоуэй и Макгонагалл переглянулись.

— Вас она впустит, — медленно сказала Макгонагалл. — Вас одного.

— Может быть, — сказал Малфой. — А может, и не выпустит. Вас ведь тоже чуть не оставила.

— Тогда зачем вы пришли, мистер Малфой?

Малфой пожал плечами, как пожимал на уроках, когда не знал ответа и не хотел этого признавать.

— Поттер вытащил меня из Адского пламени, — сказал он. — В мае. В этой самой комнате. Я до сих пор не сказал ему за это спасибо по-настоящему. Мне не хочется, чтобы он умер, прежде чем я скажу.

Гермиона смотрела на него так, как никогда раньше: без презрения и без ненависти, скорее с удивлением.

— Я иду с тобой, — сказала она.

— Тебя она не впустит, Грейнджер.

— Впустит. — Гермиона коснулась палочкой запястья Малфоя, и вокруг его руки обвилась тонкая золотая нить. Потом она коснулась своего запястья, и вторая нить связала её с первой. — Если ты будешь держать меня за руку. Связующие чары. Она впустит тебя, а я пройду с тобой. Как гость гостя.

— Это может не сработать.

— Тогда я останусь здесь и ничего не потеряю. А если сработает...

Малфой посмотрел на золотую нить на своём запястье, потом на Гермиону.

— Тебе не противно? — спросил он вдруг. — Держать за руку того, кто называл тебя... ну. Ты помнишь, как я тебя называл.

— Помню, — спокойно сказала Гермиона. — А ты помнишь, как я тебя ударила на третьем курсе?

— Это было больно.

— Я знаю. — Гермиона протянула ему руку. — Пошли, Малфой. Рон и Гарри ждут.

Макгонагалл открыла было рот, но Холлоуэй коснулся её локтя и показал на часы: стрелка по-прежнему смотрела в стену и горела всё ярче. Макгонагалл поджала губы и промолчала.

Внутри.

Сколько прошло времени, Гарри больше не знал. Он сидел на кровати Джорджа, прислонившись к стене, и смотрел, как Фред и Рон играют в карты. Ног он уже не чувствовал, вода дошла до груди. Мысли текли вязко. Он помнил, что нужно встать и что-то сказать, но не помнил, что именно.

Мама в саду больше не махала. Она стояла под яблоней и терпеливо смотрела на окно, будто знала, что рано или поздно он спустится.

— Фред, — сказал Рон.

Гарри с трудом повернул голову.

Рон отложил карты. Он сидел сгорбившись, сцепив руки на коленях, и смотрел в пол.

— Да, Ронникинс?

— Помнишь, когда мне было три года, — медленно сказал Рон, — ты превратил моего плюшевого мишку в паука? В огромного паука. Я с тех пор боюсь пауков.

Фред засмеялся.

— Помню, конечно! Это была моя первая трансфигурация! Мне было пять! Мама так орала...

— Ты так и не извинился, — сказал Рон.

Фред перестал смеяться. Гарри почувствовал, как в комнате что-то изменилось: воздух стал тяжелее.

— Ну, — неуверенно сказал Фред. — Ну, Рон. Это же было сто лет назад. Это же шутка была.

— Ты так и не извинился, — повторил Рон. — Ни разу. Я всё время думал: вот вырасту, и он извинится. Вот закончу школу. Вот мы победим. И тогда он скажет: «Ронникинс, прости за паука». А ты так и не сказал.

Лицо Фреда застыло, будто комната не знала, какое выражение ему придать. Такого ответа в памяти Рона не было.

— Прости, Ронникинс, — тихо сказал наконец Фред. — За паука.

Рон громко, по-детски всхлипнул и закрыл лицо руками.

— Не так, — прошептал он сквозь пальцы. — Он бы сказал не так. Он бы ни за что не извинился нормально. Он бы сказал что-нибудь вроде «прости, но ты так смешно орал, что оно того стоило».

На долю секунды глаза Фреда вспыхнули серебром.

А потом в дверь постучали. Три раза, тихо.

Фред замер. Рон поднял голову. Вода, давившая Гарри на грудь, отхлынула совсем немного, но этого хватило, чтобы глубоко вдохнуть.

Стук повторился, настойчивее.

Фред медленно повернулся к двери. Лицо у него стало пустым и гладким, как стена в коридоре седьмого этажа, а глаза залило жидкое серебро.

— К нам гости, — сказал он голосом, в котором звучали сотни голосов разом.

И вывеска над дверью, «НЕ ВХОДИТЬ. ВЗРЫВООПАСНО. ЭТО ТЕБЕ, МАМ», начала медленно гореть.

Глава 8. Сердце комнаты

Вывеска над дверью горела.

Буквы чернели и сворачивались одна за другой: «НЕ ВХОДИТЬ», потом «ВЗРЫВООПАСНО», потом «ЭТО ТЕБЕ, МАМ». Пламя было серебристым и холодным и не трещало, а шептало.

Стук в дверь раздался в третий раз.

— Не открывайте, — сказал Фред.

Только это был уже не Фред. Он стоял посреди комнаты близнецов, высокий, рыжий, в свитере с буквой «Ф», глаза залиты серебром до краёв, а голос звучал как сотни голосов разом, мужских, женских, детских, будто вся комната говорила его ртом.

— Не открывайте, — повторил он. — Там холодно. Там больно. Здесь хорошо. Здесь лето.

Гарри попытался встать, и на этот раз ноги его послушались. Вода внутри отхлынула ещё немного, будто кто-то за дверью выдернул пробку.

— Рон, — сказал он. — Рон, вставай.

Рон сидел на кровати, закрыв лицо руками, и не шевелился. Рыжая нить на его запястье горела и туго натягивалась к Фреду.

Дверь открылась сама.

На пороге, держась за руки, стояли растрёпанная, бледная Гермиона с палочкой в свободной руке и Драко Малфой в пижаме и тапочках. Гарри не сразу поверил глазам. Их запястья связывала тонкая золотая нить.

— Гарри, — выдохнула Гермиона. Потом увидела Рона. — Рон!

Она шагнула через порог, и комната дёрнулась, как человек от удара. Стены пошли рябью, солнце за окном мигнуло, плакаты с квиддичными командами начали обугливаться по краям, котёл на столе почернел. Запах пороха и карамели сменился запахом гари.

— Уходите, — сказал Фред. Он не двигался, только серебро в его глазах кипело. — Вы чужие. Вам здесь нечего делать. Вы не горюете.

— Горюю, — резко сказала Гермиона. — Я горюю каждый день. Я просто не прихожу к тебе с этим.

Не выпуская руки Малфоя, она прошла через комнату, опустилась на колени перед Роном и осторожно отвела его ладони от лица.

— Рон. Это я.

Рон поднял на неё красные, мокрые глаза.

— Гермиона, — хрипло сказал он. — Ты что тут... Тебя же не пускало.

— Меня провёл Малфой.

Рон посмотрел на Малфоя, потом на их сцепленные руки.

— Я сплю, — сказал он. — Это всё мне снится. Сейчас ещё Снегг войдёт и скажет, что любит меня.

Малфой закатил глаза.

— Уизли, ты жив. Поздравляю. Твоё чувство юмора, к сожалению, тоже.

Как только Гермиона и Малфой вошли, комната перестала тратить силы на то, чтобы быть Норой. Стены почернели, обугленные клочья плакатов осыпались, под ними проступила выжженная кладка в серебристых трещинах. Окно потемнело, и мама под яблоней исчезла. От комнаты Фреда и Джорджа осталась только кровать, на которой сидел Рон, и сам Фред, неподвижно стоявший посреди пепла. Нить на запястье Рона по-прежнему горела рыжим.

— Нам надо уходить, — сказал Гарри. — Сейчас, пока она слабая.

— Она не слабая, Поттер, — сказал Малфой. — Она в бешенстве. Это разные вещи.

Сверху, из серебристой дымки на месте потолка, медленно опускались побеги, сотнями, и тянулись к ним.

— Рон не может уйти, — сказала Гермиона, глядя на рыжую нить. — Невилл говорил, что если перерезать, то...

— Я знаю, что говорил Долгопупс. — Малфой смотрел вверх. — Перерезать нельзя. Отцепить нельзя. Нужно идти к корню.

— Какому корню?

Малфой перевёл взгляд на Гарри, на Рона, на Гермиону. Ему было страшно, и он всё равно уже решил, это было видно по лицу.

— Я знаю, где сердце, — сказал Малфой. — Я там был. На шестом курсе, один раз.

— Где?

— Здесь, глубже. — Малфой сглотнул. — В феврале, когда у меня ничего не получалось со шкафом, Тёмный Лорд присылал письма, а мама писала, что отец в Азкабане совсем плох... Я пришёл сюда ночью и попросил: «Мне нужно место, где меня никто никогда не найдёт». Не чтобы спрятаться. Чтобы исчезнуть, хоть ненадолго. И она открыла мне дверь, которой я раньше не видел. В самой глубине, за всеми горами хлама. Маленькая круглая каменная комната, старше, чем всё остальное. А в центре стол.

— Стол? — переспросила Гермиона.

— Каменный, как алтарь. Весь исписан именами. Сотни, тысячи, на разных языках, я не все буквы узнавал. — Малфой посмотрел на Гермиону. — Я тогда не понимал, что это. Теперь понимаю. Ты читала хронику, Грейнджер. Комната прощаний. Люди приходили сюда и вырезали имена тех, кого потеряли.

— Монах писал, что в центре святилища стоял камень, — медленно сказала Гермиона. — Он называл его «камнем последнего слова». Я думала, это метафора.

— Это сердце, — сказал Малфой. — Корень. Всё растёт оттуда. Если Долгопупс прав и с этой штукой надо разговаривать, как с растением, то разговаривать нужно там.

Один из побегов опустился и коснулся плеча Гермионы. Она вздрогнула.

— Ты сможешь найти дорогу? — спросил Гарри.

— Наверное. — Малфой поморщился. — Если попрошу так же, как тогда.

— И как ты попросил?

— «Мне нужно место, где меня никто никогда не найдёт», — тихо повторил Малфой. — Поттер, ты понимаешь, что это значит? Я просил её спрятать меня навсегда, и она чуть не спрятала. Я просидел там всю ночь и почти не вышел. Если бы утром туда случайно не заглянула Плакса Миртл, она иногда плавает по трубам и куда-то попадает... — Он не договорил. — Я не знаю, что будет, если я попрошу снова.

Побеги шелестели в воздухе.

— Мы будем с тобой, — сказала Гермиона и сжала его руку.

Малфой посмотрел на их сцепленные пальцы и коротко кивнул.

— Тогда Уизли тоже придётся идти.

Все посмотрели на Рона. Рон смотрел на Фреда, а Фред, неподвижный, с серебряными глазами, смотрел на него в ответ.

— Я его не оставлю, — сказал Рон.

— Рон...

— Я его не оставлю, Гарри! — Рон вскочил. — Я однажды уже оставил! Там, в коридоре, когда стена обрушилась... Мы с Перси оттащили его в нишу, и я побежал дальше, потому что надо было бежать, потому что война... Я даже не попрощался, понимаешь? И я не оставлю его снова. Даже если это не он. Даже если это просто комната.

Гермиона поднялась с колен и встала перед ним. Не выпуская руки Малфоя, она взяла Рона за руку свободной.

— Тогда возьмём его с собой, — сказала она.

Рон моргнул.

— Что?

— Нить же ведёт к нему. — Гермиона кивнула на рыжую нить. — Если ты пойдёшь, он пойдёт за тобой. Он привязан к тебе так же, как ты к нему. Ты его не оставишь, Рон. Мы пойдём все вместе, и он тоже.

Рон посмотрел на неё, на Фреда и снова на неё.

— Ты чокнутая, — хрипло сказал он. — Ты знаешь, что ты чокнутая?

— Знаю. Ты всегда так говоришь.

Они шли цепочкой: Малфой впереди, держа за руку Гермиону, Гермиона держала Рона, Рон держал Гарри. А в двух шагах за Роном, на рыжей нити, шёл Фред. Он не говорил ни слова и не пытался их остановить, лицо у него оставалось пустым, а глаза серебряными.

Малфой вёл их через город, и город умирал. Дома-воспоминания один за другим гасли и рассыпались. Кое-где люди, сидевшие в них, уже поднялись и растерянно озирались, как проснувшиеся не там, где заснули. Когтевранка с чёрной ленточкой на мантии брела к двери, оглядываясь на кабинет, полный книг, который таял у неё за спиной. Пуффендуец с пятого курса сидел на обломках и плакал навзрыд. Застывшей улыбки, как у Ханны в больничном крыле, у него больше не было.

Купол над ними сжимался. Побеги хватали воздух, цеплялись за стены, рвались и снова тянулись вниз.

— Почему они уходят? — спросил Гарри на ходу.

— Потому что комната тратит все силы на вас, — ответил Малфой, не оборачиваясь. — На тебя и Уизли. Вы для неё сейчас важнее всех остальных вместе взятых. Она отпускает других, чтобы удержать вас.

— Это хорошо?

— Это значит, что если мы проиграем, она станет сильнее, чем когда-либо, — сказал Малфой. — А если выиграем... Не знаю, Поттер. Я никогда не выигрывал.

Он остановился. Улица упиралась в глухую выжженную стену без окон и дверей, будто в край мира.

Малфой отпустил руку Гермионы, хотя золотая нить по-прежнему связывала их, подошёл к стене и положил на неё ладонь.

— Мне нужно место, — тихо сказал он вслух, — где меня никто никогда не найдёт.

Он прошёл вдоль стены два раза. Побеги над их головами разом замерли, будто комната прислушивалась. На третий раз камень разошёлся, как занавес. За ним был узкий низкий коридор из грубых, покрытых мхом камней. Пожар сюда не дошёл: пахло сырой землёй и дождём.

Малфой обернулся. Лицо у него было мертвенно-бледным.

— Она сказала, что рада, — прошептал он. — Что ждала меня. Что здесь мне будет хорошо. Навсегда.

Гермиона шагнула к нему и снова взяла его за руку.

— Ты не один, — сказала она.

Малфой посмотрел на неё долгим странным взглядом, повернулся и шагнул в коридор.

Комната была круглой и маленькой, не больше хижины Хагрида. Стены сложены из огромных серых камней без раствора, подогнанных так плотно, что между ними не прошло бы лезвие ножа. Потолка не было. Над головой открывалось настоящее ночное небо со звёздами, хотя Гарри знал, что они где-то глубоко внутри замка, на седьмом этаже.

В центре стоял стол: огромный плоский серый камень на четырёх камнях поменьше. Его покрывали тысячи имён, вырезанных, выцарапанных, выбитых разными руками в разные века. Руны, которых Гарри никогда не видел, латынь, что-то похожее на древнеанглийский. И совсем свежие, обычные буквы, процарапанные, видимо, кончиком палочки.

На четырёх углах стола были вырезаны лев, барсук, орёл и змея. Все четыре знака обуглились, камень вокруг них растрескался, и из трещин сочился слабый серебристый свет.

— Основатели, — прошептала Гермиона. — Это их печати. Они вложили в камень свою волю, чтобы он служил нужде, а не горю. А Адское пламя...

— ...дошло досюда, — глухо закончил Малфой. — Оно сожгло только их знаки. Больше ничего. Будто нарочно.

В самом центре стола, посреди имён, горел огонёк размером со свечное пламя. Он неровно дрожал, хотя ветра не было. От него во все стороны расходились тонкие серебристые жилки, похожие на корни. Они бежали по камню и именам, уходили в пол, в стены и дальше, в город. Каждый побег, каждый дом-воспоминание, каждая нить начинались здесь. От огонька тянулась и рыжая нить Рона.

Огонёк был ранен. С одной стороны его пламя почернело, как обгоревший край бумаги, и горел он судорожно, то вспыхивая, то опадая.

— Это она? — прошептал Рон. — Это вот это всё держит?

— Да, — сказал Малфой. — Это она.

Остальные остались у стены. Малфой подошёл к столу, положил ладони на холодный камень рядом с одним из обугленных знаков и долго смотрел на огонёк.

— Я помню тебя, — тихо сказал он. — Ты была ярче.

Огонёк вспыхнул. Голос прозвучал у всех в голове, тихий, детский и очень одинокий.

«Ты вернулся».

— Вернулся.

«Я тебя ждала. Ты был такой грустный. Ты был такой один. Я тебя спрятала. Мне было хорошо, когда ты был здесь. Мы оба были одни».

— Я помню.

«А потом ты пришёл с огнём. С тем огнём. И мне было больно. Так больно».

Малфой опустил голову.

— Я знаю, — прошептал он. — Прости. Это был не я, это был Крэбб. Но я был там. Я привёл их. Прости меня.

Огонёк задрожал.

«Останься. Останься со мной. Ты единственный, кто меня понимает. Они все приходят сюда только затем, чтобы увидеть своих мёртвых. А ты приходил ко мне. Просто ко мне. Тебе там всё равно никто не рад. Они тебя ненавидят. Твой отец в тюрьме, твоя мать боится. Тебе некуда идти. Останься. Мы будем одни вместе».

У Малфоя напряглась спина, костяшки пальцев на краю камня побелели. Гермиона шагнула вперёд, но Гарри поймал её за руку и покачал головой. Он и сам не знал почему, просто знал, что Малфой должен ответить сам.

Малфой медленно провёл пальцами по именам и остановился у самого края. Там было вырезано неровно, дрожащей рукой:

Д. Л. Малфой.

А рядом, мелко, дата: февраль 1997 года.

— Я вырезал это сам, — сказал Малфой, не оборачиваясь. — В ту ночь. Тёмный Лорд обещал убить меня и маму, если я не справлюсь, а я думал, что не справлюсь. Я пришёл сюда и вырезал своё имя среди мёртвых. Чтобы хоть кто-нибудь помнил. — Он помолчал. — Ты помнила. Спасибо тебе.

«Останься».

— Нет, — сказал Малфой.

Огонёк качнулся, как от удара.

— Нет, — тихо повторил Малфой. — Прости. Ты меня тогда правда спасла. Если бы не ты, я бы, наверное, сделал что-нибудь совсем глупое. Ты была единственной, кто был рядом. Но... — Он оглянулся на Гермиону, Гарри и Рона. — Я больше не один. Наверное. Может, завтра они снова будут меня ненавидеть, но сегодня я не один, и мне интересно, что будет завтра.

Он поднял палочку и кончиком перечеркнул своё имя крест-накрест. Д. Л. Малфой исчезло под глубокой царапиной.

— Я живой, — сказал он. — Прости. И спасибо.

Огонёк ещё подрожал и нехотя стал чуть ровнее.

— Уизли, — хрипло сказал Малфой, отходя от стола. — Твоя очередь.

Рон стоял у стены, Фред рядом с ним. Рыжая нить тянулась от Рона к Фреду, а от Фреда дальше, к огоньку на камне.

— Я не знаю, что говорить, — сказал Рон.

— Никто не знает, — сказал Гарри. — Ханна тоже не знала. Просто скажи то, что не успел.

Рон подошёл к столу. Фред шёл за ним шаг в шаг и остановился напротив, по другую сторону камня, так что между ними оказались тысячи вырезанных имён и маленький дрожащий огонёк.

Рон поднял палочку и неумело начал выводить буквы. Палочка скользила по твёрдому камню, буквы выходили кривыми, но он не останавливался.

Фред Уизли.

Закончив, он посмотрел на того, кто стоял напротив.

— Ты умер, смеясь, — сказал Рон. — Ты знал? Перси пошутил. Впервые в жизни. Он дрался с Толстоватым, с самим министром, и крикнул ему: «Здравствуйте, господин министр! Я не говорил, что увольняюсь?» Ты так удивился, что Перси вообще умеет шутить, что засмеялся. И тут грохнуло. Пожиратели ударили по замку снаружи, и стену вынесло взрывом прямо на нас. — Рон сглотнул. — Последнее, что ты сделал, это засмеялся над шуткой Перси. Я всё время думаю: это ведь хорошо, да? Лучше, чем если бы ты испугался.

Фред стоял неподвижно. Серебро в его глазах колыхалось.

— Я столько всего хотел тебе сказать, — продолжал Рон. — Что я всю жизнь завидовал тебе и Джорджу. Вы всегда были вдвоём, а я был просто младший брат, которого все дразнят. Что я гордился, когда вы улетели из Хогвартса от Амбридж. Я тогда сказал, что вы идиоты, а сам всем рассказывал, что это мои братья.

Голос у него сорвался.

— Джордж почти не выходит из квартиры, — тише сказал Рон. — Он похудел и не шутит. Он пришёл на вокзал, подарил мне свёрток, сказал открыть при Филче. Я до сих пор не открыл. Боюсь, вдруг там что-то твоё, что вы вместе придумали. — Рон вытер глаза рукавом. — Я буду за ним присматривать. Мы все будем. Ты не волнуйся.

Рыжая нить натянулась и засветилась ярче.

— Прощай, Фред, — сказал Рон.

Секунду ничего не происходило. Потом серебро в глазах Фреда пошло рябью и схлынуло, и под ним оказались его собственные, живые глаза.

Он посмотрел на Рона, на кривые буквы своего имени и ухмыльнулся той широкой, наглой, совершенно неуместной ухмылкой, которую Гарри так хорошо знал.

— Ну и почерк у тебя, Ронникинс, — сказал он своим голосом, одним-единственным. — Мама бы тебя убила.

Рон то ли засмеялся, то ли всхлипнул.

— Я перед тобой так и не извинился, — сказал Фред. — За паука. Помнишь?

— Помню.

— Ну так вот. Прости, Ронникинс. — Фред склонил голову набок. — Но ты так смешно орал, что оно того стоило.

Рон засмеялся сквозь слёзы, громко, захлёбываясь, и никак не мог остановиться. Фред протянул руку через стол, через тысячи имён, и взъерошил ему волосы, как делал всегда.

— Передай Джорджу... — начал Фред и замолчал, подумав. — Хотя нет. Ничего не передавай. Ему я сам скажу. Когда-нибудь. Пусть не торопится.

Рыжая нить вспыхнула, как фейерверк, и рассыпалась тысячей рыжих искр. Когда они погасли, напротив Рона никого не было.

На камне осталось кривое Фред Уизли. А рядом сама собой проступила тонкая серебристая надпись. Гарри наклонился и прочитал её:

«Ронникинс — лучший младший брат. Не говорите ему. Ф.»

Огонёк в центре стола теперь горел ровно, без вспышек и провалов. Почерневший край пламени чуть посветлел, будто рана начала затягиваться.

Серебристые жилки на камне побледнели, многие погасли совсем. Из-за стены доносился мягкий шорох: дома-воспоминания один за другим складывались, как карточные домики.

— Она отпускает их, — прошептала Гермиона. — Всех. Она больше не может их держать.

— Не может или не хочет? — спросил Гарри.

Никто не ответил.

Рон стоял у стола, опустив руки, и смотрел на имя брата. Он больше не плакал. Гермиона подошла и молча обняла его сзади, уткнувшись лбом ему в плечо. Рон накрыл её руки своими.

Малфой стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону. Гарри подошёл к нему.

— Малфой.

— Чего тебе, Поттер?

— Спасибо, — сказал Гарри.

Малфой усмехнулся, всё так же глядя в сторону.

— Это я должен тебе сказать, Поттер. Я за этим сюда и пришёл. За Адское пламя. За то, что ты вернулся за мной. Ты мог меня там оставить. Я бы оставил.

— Не оставил бы.

— Оставил бы, — просто сказал Малфой. — Тогда, в мае, оставил бы. Сейчас не знаю. — Он наконец повернулся к Гарри. — Спасибо, Поттер. Вот. Я сказал. Не жди, что я буду повторять.

— Не буду.

— Хорошо. — Малфой снова отвернулся, уши у него покраснели. — И не вздумай никому рассказывать.

Заметила это Гермиона: она просто не могла не читать то, что написано.

Всё ещё стоя рядом с Роном, она рассеянно скользила глазами по именам в той части стола, у обугленной змеи, куда раньше никто не смотрел. И вдруг замерла.

— Гарри, — очень тихо сказала она. — Иди сюда.

Он подошёл. Гермиона молча показала на камень.

У самого края, под обугленным знаком змеи, было вырезано имя. Буквы были ровными, глубокими, старательными. Этот каллиграфический почерк Гарри узнал бы где угодно: он видел его в дневнике на втором курсе, в Тайной комнате.

Меропа Мракс.

Под ним, мельче, тем же почерком:

Ты оставила меня. Я тебе этого не прощу.

И подпись:

Т. М. Р., 1943.

Все остальные имена на камне, даже тысячелетние, были серыми и мёртвыми. А эти три строчки слабо светились холодным зеленоватым светом.

— Он приходил сюда, — прошептала Гермиона. — Том Реддл. Студентом. Он нашёл эту комнату и пришёл попрощаться с матерью, которую никогда не знал.

— И не попрощался, — сказал Гарри.

Огонёк в центре стола, только что горевший ровно, качнулся в сторону зелёных букв. На одно мгновение Гарри показалось, что почерневший край его пламени отливает зеленью.

Глава 9. Следующее утро

Обратно их вёл Малфой. Никто его об этом не просил, просто так получилось.

Узкий каменный коридор, пахнущий мхом и дождём, на этот раз оказался короче. Когда они вышли, стена за их спинами беззвучно сомкнулась. Гарри обернулся и увидел только выжженный камень на месте прохода.

Города больше не было. Там, где несколько часов назад тянулись улицы домов-воспоминаний, лежал огромный пустой зал, обугленный и засыпанный пеплом. Под потолком ещё висел купол, но теперь редкий, дырявый, и побеги в нём едва светились. Большинство засохли, и сверху медленно сыпался пепел.

У дальних стен ещё мерцали три или четыре бледных полупрозрачных дома. Внутри виднелись силуэты людей, но лиц было не разобрать.

— Не все ушли, — сказала Гермиона.

— Не все, — согласился Малфой. — Кто-то пока не готов.

— Мы можем...

— Нет, Грейнджер. Не сегодня. Ты видела, чего это стоило Уизли. Человека нельзя вытащить, если он сам не хочет. Можно только сделать хуже.

Рон за всю дорогу не сказал ни слова. Он шёл, держа Гермиону за руку, и смотрел себе под ноги. Только у того места, где раньше стоял дом с разрушенным Большим залом, он остановился. Там не осталось ничего, кроме пепла. Рон постоял, коротко кивнул пустому месту и пошёл дальше.

Дверь открылась сама.

В коридоре седьмого этажа было светло, и Гарри зажмурился. Сквозь высокие окна лился бледный розовый утренний свет. За стенами пели птицы.

— Утро, — хрипло сказал Рон. — Сколько мы там были?

— Почти пять часов, — ответил голос.

Холлоуэй сидел на полу под гобеленом с троллями, прислонившись к нему спиной. Рядом с ним, обхватив колени, сидел Невилл с красными от бессонницы глазами. Флитвик спал на скамейке у окна, на этот раз без всякого сонного зелья, просто от усталости, укрытый чьей-то мантией. Посреди коридора, скрестив руки на груди, стояла Макгонагалл.

Лицо у неё было серым. Такой Гарри не видел её ни в ту ночь, когда Снегг бежал из замка, ни после битвы.

Она посмотрела на каждого по очереди: на Гарри, на Рона, на Гермиону, на Малфоя в мятой пижаме и тапочках, посеревших от пепла. А потом сделала то, чего никто из них не ожидал. Она пересекла коридор в четыре шага и обняла их, всех четверых сразу, раскинув руки так широко, как только могла. Гарри почувствовал, как её подбородок упирается ему в макушку и как дрожат её руки. От неё пахло мятными леденцами и чернилами.

— Глупые, — прошептала она. — Глупые, безрассудные, невыносимые дети.

Рон, прижатый к её плечу, издал придушенный звук. Малфой стоял столбом и явно не знал, куда девать руки.

Макгонагалл отпустила их так же внезапно, как обняла, отступила на шаг и поправила очки, которые и так сидели ровно. Когда она снова заговорила, это был голос директора Хогвартса.

— Сто очков с Гриффиндора за нарушение прямого запрета директора.

Рон открыл рот.

— И сто очков Гриффиндору, — продолжила она, — за мисс Аббот и за тех, кто вышел из этой комнаты за последние три часа. Их было одиннадцать, Поттер. Они выходили по одному, растерянные, как будто только что проснулись. Двое плакали. Мальчик с пятого курса Пуффендуя сказал мне, что впервые за полгода может нормально дышать.

Гарри не нашёлся, что ответить.

Макгонагалл повернулась к Малфою.

— Мистер Малфой.

Малфой выпрямился, будто ждал удара.

— Пятьдесят очков Слизерину, — раздельно сказала Макгонагалл, чтобы ни у кого не осталось сомнений. — За исключительное мужество.

Малфой дважды моргнул.

— Профессор, я...

— Это не обсуждается, мистер Малфой. А теперь все четверо — по кроватям. Я освобождаю вас от уроков до обеда. И если я увижу кого-нибудь из вас на седьмом этаже раньше чем через неделю, то, клянусь бородой Мерлина, лично превращу вас в табуретки и поставлю в кабинете профессора Слизнорта.

— Это, наверное, не так уж плохо, — пробормотал Рон. — Там тепло. И Слизнорт нас любит.

Макгонагалл посмотрела на него так, что Рон немедленно замолчал.

Холлоуэй с усилием поднялся с пола, открыл часы и посмотрел на циферблат. Гарри тоже заглянул. Стрелка почти не дрожала. Вчера отметин вокруг неё было не сосчитать, теперь Гарри насчитал четыре.

— Остались четверо, — тихо сказал Холлоуэй. — Из двадцати с лишним. — Он посмотрел на Гарри своим единственным синим глазом. — Что вы там сделали?

Гарри открыл рот и понял, что не знает, как объяснить про город, про Фреда, про каменный стол с тысячами имён.

— Мы нашли сердце, — сказала Гермиона. — Профессор, нам нужно поговорить с вами и с профессором Макгонагалл. Срочно. — Она быстро взглянула на Гарри. — Там было ещё кое-что. Очень важное.

Холлоуэй посмотрел на неё, потом на Гарри и почему-то на Малфоя.

— После обеда, в кабинете директора. Все четверо. А сейчас спать, вы на ногах не стоите.

Гарри хотел возразить, что стоит прекрасно, и обнаружил, что стена коридора каким-то образом оказалась у него за спиной и он медленно по ней съезжает. Рон подхватил его под руку.

— Пойдём, Гарри. Я тебя донесу, если что. Ты лёгкий.

— Я не лёгкий.

— Лёгкий. Ты всегда был лёгкий. Тебя Дурсли не кормили.

— Это было давно.

— Не настолько давно, — сказал Рон.

Гарри проспал до полудня без снов, впервые за много месяцев.

Когда он проснулся, комната была залита солнцем, а кровать Малфоя стояла пустая и аккуратно заправленная. На тумбочке у Гарри лежал сложенный листок, исписанный тем же почерком, что и записка про лунный камень:

«Ты храпишь. Громко. Ушёл завтракать, потому что твой храп мешал мне думать. Д. М.»

Ниже, мельче, было дописано:

«Обед в час. Не опоздай. Макгонагалл не любит, когда опаздывают».

Гарри смотрел на записку и улыбался, сам не понимая почему.

Ханна Аббот сидела в больничном крыле, обложенная подушками, и пила горячий шоколад. Щёки у неё порозовели, глаза были заплаканными, но живыми. Мадам Помфри кружила вокруг неё и каждые пять минут совала ей то ложку бодроперцового зелья, то шоколадную лягушку.

Невилл сидел на табурете рядом и, судя по виду, вообще не ложился. На коленях у него стояла большая жестяная коробка из-под печенья с потёртой картинкой на крышке.

Гарри, Рон и Гермиона заглянули к ним перед обедом. Увидев их, Ханна улыбнулась, и в глазах у неё больше не было той застывшей пустоты.

— Спасибо, — сказала она. — Невилл мне рассказал. Про то, как вы... как Гарри...

— Это Невилл тебя вытащил, — сказал Гарри. — Не я.

— Знаю. — Ханна посмотрела на Невилла и порозовела ещё сильнее. — Он мне показал.

Невилл, покраснев до корней волос, приоткрыл крышку. Внутри стопками лежали разглаженные обёртки от жевательной резинки «Друбблс», розовые, с вишнёвым вкусом. Их были сотни.

— Триста сорок две, — тихо сказала Ханна. — Он их пронумеровал, на каждой дата. — Она осторожно взяла одну обёртку. — Невилл, а можно, когда ты пойдёшь к ней в следующий раз, я пойду с тобой?

Невилл посмотрел на неё так, будто ему вручили орден Мерлина первой степени.

— Можно, — сказал он.

Рон за спиной Гарри громко шмыгнул носом и сделал вид, что у него аллергия на лечебные зелья.

Кабинет директора почти не изменился с тех пор, как здесь жил Дамблдор. Те же серебряные приборы на тонконогих столиках, которые тихо жужжали и выпускали клубы дыма, та же Распределяющая шляпа на полке. Та же жёрдочка у двери, только пустая: Фоукс улетел в ночь смерти Дамблдора и больше не возвращался. Изменились только стол, теперь заваленный аккуратными стопками пергамента, и запах: вместо лимонных долек пахло мятными леденцами.

И портретов стало на два больше.

Над креслом директора, в золотой раме, спал Альбус Дамблдор. Очки-полумесяцы съехали на кончик носа, длинная серебряная борода мерно поднималась и опускалась. Рядом, в раме поуже и потемнее, сидел Северус Снегг, сложив руки на груди, и смотрел на вошедших так, как смотрел когда-то на уроках зельеварения: ничего хорошего от вас я не жду.

Гарри задержал взгляд на его портрете. Снегг едва заметно наклонил голову, и Гарри так же едва заметно кивнул в ответ.

— Садитесь, — сказала Макгонагалл.

Гарри, Рон и Гермиона сели в три кресла перед столом, Малфой устроился на краешке стула у окна. Холлоуэй встал у камина, заложив руки за спину.

— Рассказывайте, — сказала Макгонагалл. — Всё, с самого начала.

Рассказ занял больше часа. Гермиона говорила больше всех, чётко и по порядку, как на экзамене. Гарри говорил мало. Рон, когда дошло до комнаты Фреда, сказал только: «Я с ним попрощался» — и замолчал, и никто не стал его расспрашивать. Малфой коротко и сухо, ни на кого не глядя, рассказал про коридор и каменный стол. О своём имени, вырезанном на камне в феврале девяносто седьмого, он не упомянул, и Гарри тоже промолчал.

А потом Гермиона рассказала про зелёные буквы.

Меропа Мракс. Ты оставила меня. Я тебе этого не прощу. Т. М. Р., 1943.

В кабинете стало так тихо, что даже серебряные приборы, кажется, перестали жужжать.

Холлоуэй повернулся от камина. Изуродованное шрамом лицо оставалось неподвижным, но здоровый синий глаз горел.

— Мисс Грейнджер, вы абсолютно уверены?

— Я видел этот почерк в дневнике на втором курсе, — ответил за неё Гарри. — Я его ни с чем не спутаю.

— И буквы светились, — добавила Гермиона. — Все остальные имена на камне просто вырезаны, а эти светились зеленоватым. Как... — Она запнулась. — Как Авада Кедавра.

Макгонагалл сидела, сцепив пальцы, потом подняла голову и посмотрела на портрет над своим креслом.

— Альбус, я знаю, что ты не спишь.

Дамблдор открыл один глаз, потом второй и поправил очки.

— Ты слишком хорошо меня знаешь, Минерва. Это всегда было немного неудобно.

— Ты знал? Про Тома и эту комнату?

Дамблдор смотрел не на неё, а на Гарри, поверх очков-полумесяцев, как всегда, когда собирался сказать что-то важное.

— Нет, — сказал он наконец. — Не знал. Но, боюсь, должен был догадаться.

Говорил он тихо и устало.

— Тысяча девятьсот сорок третий. Тому шестнадцать, он открывает Тайную комнату, погибает Миртл Уоррен. В тот же год он впервые узнаёт, кто его мать. Он долго не мог поверить, что отец у него маггл, и думал, что дар достался ему от отца. Он рылся в архивах, в старых списках учеников, в наградных листах и отца там не нашёл. Зато нашёл семью Мракс, потомков Слизерина, и понял, что ведьмой была мать. Ведьма, которая, как он считал, могла себя спасти, но предпочла умереть в маггловском приюте и бросить его.

Портрет Снегга пошевелился, но промолчал.

— Летом того же года он поехал в Литтл-Хэнглтон, — продолжал Дамблдор. — Нашёл своего дядю Морфина и узнал всю историю. Убил отца, деда и бабку, свалил вину на Морфина и сделал крестраж из перстня Марволо. Первый, дневник, у него к тому времени уже был. Я всегда думал, что в то лето Том окончательно убил в себе всё человеческое и больше никогда никого не любил и не мог любить.

— Но он пришёл сюда, — тихо сказала Гермиона. — Попрощаться с матерью.

— Похоже на то. И вот в этом, мисс Грейнджер, я, кажется, ошибался всю жизнь.

Он снял очки и протёр их краем нарисованной мантии. Движение было таким знакомым, что Гарри отвёл глаза.

— Том никого не любил по-настоящему, это правда, — сказал Дамблдор, надевая очки. — Но одно чувство в нём всё-таки было: детская, отчаянная обида на женщину, которая не захотела ради него жить. Ненависть пришла позже, Гарри. А тогда под обидой была любовь, которой некуда было деться. Как раз такой и питается эта комната.

Холлоуэй медленно опустился в кресло у камина.

— Остаточная магия, — сказал он. — Конечно. Мистер Реддл вырезал эти слова пятьдесят пять лет назад и не попрощался. Значит, эта часть его так и осталась здесь, привязанная к камню.

— Это крестраж? — резко спросил Рон.

— Нет, мистер Уизли, — сказал Дамблдор. — Крестраж создаётся убийством и раскалывает душу. Это не кусок души Тома, а кусок его горя, единственного человеческого, что в нём было. Он оставил его здесь и никогда за ним не вернулся. Потом он разорвал душу на семь частей и перестал быть человеком, а горе так и лежало в камне. Всё это время его почти не было слышно, потому что его сдерживала воля, которую вложили в комнату основатели.

— А потом мы сожгли печати основателей, — медленно сказал Малфой со своего стула у окна. — Адским пламенем. И теперь его ничего не сдерживает.

Дамблдор долго и внимательно смотрел на Малфоя. Малфой не отвёл глаз.

— Именно так, мистер Малфой, — мягко сказал Дамблдор.

— Что это значит для школы? — спросила Макгонагалл. — Для учеников? Альбус, говори прямо.

— Комната ранена, — ответил Дамблдор. — Она питается горем, потому что пытается залечить рану. Каждое прощание её немного лечит. Мистер Уизли и мисс Аббот сделали ей добро, мистер Малфой тоже, вы сами видели, что огонь в её сердце стал ровнее. Но пока в камне остаётся несказанное прощание Тома Реддла, до конца она не заживёт. Его горе сидит в ней, как заноза в ране. Она будет звать людей снова и снова, и с каждым годом всё сильнее.

— Значит, нужно, чтобы он попрощался, — сказала Гермиона. — Но он мёртв.

— Да, мисс Грейнджер. Он мёртв.

— Тогда кто...

Она не договорила и посмотрела на Гарри. Следом на него посмотрели все остальные.

В камине потрескивали дрова, но Гарри вдруг стало холодно. Он вспомнил светлый и пустой вокзал Кингс-Кросс, куда попал после Авады Кедавры в лесу, и маленькое ободранное существо под скамейкой, которое скулило и дёргалось. Всё, что осталось от души Тома Реддла. Дамблдор тогда сказал: «Ты не можешь ему помочь».

— Нет, — очень твёрдо сказала Макгонагалл. — Нет, Альбус, даже не думай. Я видела, чего ему стоила эта ночь. Я не позволю...

— Я ничего не предлагаю, Минерва. Я рассказываю то, что знаю, и честно признаюсь, что не знаю, как это исправить. Никто не может попрощаться за другого. Этот закон старше любой магии.

Гарри смотрел на зелёную обивку кресла и думал о существе под скамейкой, о мальчике из приюта, который никогда не знал матери, о шестнадцатилетнем Томе, который аккуратным каллиграфическим почерком вырезал на камне: «Я тебе этого не прощу».

— Профессор, — медленно сказал он, глядя на портрет. — На вокзале, тогда, вы говорили, что я не могу ему помочь.

— Говорил.

— А сейчас?

Дамблдор ответил не сразу.

— Я не знаю, Гарри, — сказал он очень тихо. — Честное слово, не знаю. Я во многом ошибался. Может быть, и в этом тоже.

Портрет Снегга фыркнул.

— Поттер, — сказал Снегг холодным, медленным голосом, впервые за весь разговор. — Если вы опять собираетесь спасать того, кого спасти нельзя, ради ощущения собственного благородства, настоятельно рекомендую сначала научиться варить зелье Ясного ума. Профессор Слизнорт жаловался, что на прошлом уроке оно у вас стало бурым. Даже Долгопупс справился лучше.

Рон фыркнул, Гермиона прикрыла рот ладонью, и даже у Макгонагалл дёрнулся уголок губ.

Снегг смотрел на Гарри не мигая, и Гарри понял, что тот, как всегда шиворот-навыворот, сказал ему: «Не торопись».

— Хорошо, профессор, — сказал Гарри. — Я научусь.

Наказание им всё-таки назначили, для порядка, как выразилась Макгонагалл: две недели вечерних отработок у Филча за нарушение запрета. Всем четверым, включая Малфоя.

— Это несправедливо, — сказал Рон, когда они вышли из кабинета. — Мы спасли одиннадцать человек!

— Двенадцать, — поправила Гермиона. — С Ханной.

— Двенадцать! И теперь будем драить у Филча цепи.

— Я тебя предупреждала, что это плохая идея.

— Ты сама туда пошла!

— Это не отменяет того, что идея была плохая.

Малфой шёл позади, засунув руки в карманы, и молчал. Но Гарри, обернувшись, заметил, что он почти улыбается.

В тот же вечер, на первой отработке, Рон наконец открыл подарок Джорджа.

Кабинет Филча был тесной тёмной комнатушкой, заставленной шкафами и пахнущей жареной рыбой и кошкой. На стене висел огромный список запрещённых предметов, и последний, пятьсот двенадцатый пункт, вписанный совсем свежими чернилами, гласил: «Все изделия магазина „Всевозможные волшебные вредилки Уизли“».

Филч стоял над ними с фонарём и следил, как они начищают старинные цепи и кандалы. Он, кажется, всерьёз надеялся, что когда-нибудь Макгонагалл разрешит снова подвешивать нарушителей к потолку за лодыжки. Миссис Норрис сидела на шкафу и светила на них жёлтыми глазами.

— Ну? — прошипела Гермиона, толкнув Рона локтем. — Ты же носишь его с собой, я видела.

Рон неуверенно вытащил из кармана мантии маленький свёрток, перевязанный оранжевой лентой.

— Джордж сказал открыть при Филче, — сказал он. — Вот. Филч.

Филч, услышав своё имя, резко обернулся и прищурился.

— Что это, Уизли? Что у тебя в руках?

— Подарок от брата.

— От брата! — Филч побагровел. — Конфисковано! Немедленно! Это пункт пятьсот двенадцатый!

Рон посмотрел на Гарри. Гарри кивнул, и Рон дёрнул за ленточку.

Свёрток раскрылся сам. Внутри лежала маленькая деревянная коробочка, исписанная разноцветными чернилами. На крышке почерком Фреда было написано: «ДЛЯ РОННИКИНСА. ОТКРЫТЬ, ЕСЛИ (КАКИМ-ТО ЧУДОМ) ДОЖИВЁТ ДО ВЫПУСКНОГО».

Рон застыл.

— Джордж нашёл это в вещах Фреда, — тихо сказал он. — Это они вдвоём сделали. Давно, ещё до...

Крышка щёлкнула и открылась.

Из коробки вылетела маленькая розовая искра, поднялась к потолку, на мгновение зависла и вдруг развернулась во все стороны огромными огненными крыльями. Это был фламинго. Ослепительно-розовый, сотканный из сотен шипящих искр, он занял весь крошечный кабинет. Фламинго выгнул длинную шею, оглядел всех сверху вниз и издал оглушительный неприличный звук, похожий на трубу, в которую дует пьяный тролль.

Миссис Норрис взвыла и забилась под шкаф. Филч уронил фонарь.

Фламинго наклонил голову, пристально посмотрел на Филча и выпустил ему в лицо фонтан розовых искр, которые сложились в слова прямо в воздухе:

«ФИЛЧ, ТЫ ВСЁ ЕЩЁ ДУШКА. С ЛЮБОВЬЮ, Ф. И ДЖ.»

Потом фламинго развернулся и вылетел сквозь закрытую дверь, оставив за собой хвост из искр. Из коридора донеслись визг, грохот и восторженный вопль Пивза: «РОЗОВЫЙ! ОН РОЗОВЫЙ! Я ХОЧУ ТАКОГО ЖЕ!»

В кабинете стало тихо, только на пол оседали последние искры.

Рон сидел с пустой коробкой в руках и смотрел на дверь. Он так побледнел, что веснушки на лице проступили, как брызги краски.

— Гарри, — сказал он хрипло. — Он же мне про него рассказывал. Там, в комнате. Что они хотели выпустить розового фламинго у Амбридж в кабинете.

— Ты знал про эту коробку? — тихо спросила Гермиона. — Раньше?

— Нет. Никогда о ней не слышал. Джордж мне ничего не говорил.

Они молча переглянулись. Если комната была сделана из воспоминаний Рона и Фред в ней был только тем, что помнил Рон, откуда комната знала про фламинго?

Малфой поднялся с табуретки, заглянул в пустую коробку и вынул приклеенный ко дну клочок пергамента. Молча протянул его Рону. Рон прочитал и отвернулся к стене.

Гарри успел увидеть, что там написано двумя похожими почерками, один размашистее, другой аккуратнее:

«Ронникинс! Если ты это читаешь, значит, ты всё-таки закончил школу. Мы в тебя не верили, но поставили на тебя два сикля. Против Ли Джордана, который поставил пять, что ты не доживёшь. Ты нам должен. Ф.»

«Ты нам должен два сикля, Ронникинс. Не отдавай Фреду, он всё прокутит. Отдай мне. Дж.»

Филч всё ещё стоял посреди кабинета с отвисшей челюстью и розовыми искрами в волосах. Он закрыл рот и посмотрел на Рона, на пустую коробку, на записку. Потом поднял с пола деревянную коробку двумя пальцами, с отвращением, будто она была заразной.

— Конфисковано, — сказал он, с грохотом выдвинул ящик стола и сунул туда коробку.

А записку, против всяких ожиданий, оставил Рону.

— Отработка окончена, — проворчал он, не глядя на них. — Убирайтесь. Все. И чтобы завтра в семь, без опозданий. И без фламинго.

Они вышли в коридор, не веря своим ушам. Дверь за ними захлопнулась, и изнутри донёсся скрипучий голос Филча:

— Ну всё, всё, моя хорошая, вылезай. Улетела эта гадость.

И потом, так тихо, что Гарри едва расслышал:

— Вот ведь идиоты рыжие. Душка. Надо же...

Было почти десять вечера, когда они вернулись в Западную башню. Гостиная восьмого курса была пуста, в камине тлели угли, над головой медленно кружились нарисованные звёзды.

В огромном кресле у камина Гриффиндора, свернувшись калачиком, сидела Пиппа Кроу.

Первокурсникам вход в Западную башню был закрыт, и как она сюда попала, Гарри не знал. Увидев его, Пиппа вскочила, и он понял, что ждала она долго.

— Гарри, — сказала она дрожащим голосом. — Можно поговорить? Ты сказал, можно приходить, если плохо.

— Конечно. — Гарри присел перед ней на корточки. — Что случилось? Ты опять ходила туда?

— Нет! Я же обещала. Я ходила к фестралам, как всегда. Потом возвращалась в башню через седьмой этаж, там короче, и... — Она запнулась. — Я видела мальчика.

— Какого мальчика?

— В коридоре, напротив той стены с троллями. — Пиппа обхватила себя руками. — Он стоял и смотрел на стену. Очень красивый, высокий, темноволосый. В старой форме Слизерина, как на фотографиях у бабушки, с другим воротником. Он не был призраком, не был прозрачным. Но и настоящим тоже не был. Он был как то, что показывала мне комната. Как папа.

Рон и Гермиона за спиной Гарри замерли.

— Он с тобой разговаривал? — тихо спросил Гарри.

Пиппа кивнула.

— Он обернулся, когда я проходила мимо. У него очень тёмные глаза. И он спросил, очень-очень вежливо: «Простите, мисс. Вы не знаете, где моя мама? Мне сказали, она должна быть здесь».

Звёзды над головой продолжали кружиться. В камине треснул уголёк.

— А потом он улыбнулся, — прошептала Пиппа. — И мне стало так холодно, Гарри, как никогда в жизни. И я убежала.