Гарри Поттер и Истинный Лонгин

Глава 1. Кровь, которая помнит

Тридцать первого июля 1986 года Гарри Поттер проснулся с чужим голосом в голове. Голос пел.

Песня была тихая, без слов. Сначала Гарри решил, что это радио у соседей, но в чулане под лестницей радио никогда не было слышно, а песня звучала слишком близко, будто кто-то сидел рядом в темноте и гладил его по волосам.

Он открыл глаза. Над ним, как всегда, был скошенный потолок с паутиной в углу, и с нижней ступеньки свисал кусок отклеившегося ковролина. Пахло пылью и средством для полировки обуви. Всё было как обычно, только песня не кончалась.

А потом он увидел лицо.

Женщина с рыжими волосами наклонилась над ним, и прядь упала ему на щёку, щекотно. Глаза у неё были зелёные, такие же, как те, что Гарри каждое утро видел в зеркале над раковиной, когда тётя Петунья разрешала ему умыться раньше Дадли.

— Мама, — сказал Гарри вслух и сам испугался.

Он никогда не произносил этого слова, обращаясь к кому-то. Тётя Петунья говорила о его матери «твоя мать», и обычно сразу после этого поджимала губы. Дядя Вернон вообще о ней не говорил. Гарри знал, что родители погибли в автокатастрофе, когда он был совсем маленьким, и что шрам на лбу остался от той аварии. Больше он ничего не знал.

Но теперь он помнил, как пахли её руки: травой и чем-то горьким, вроде лекарства. Помнил высокого мужчину в очках, который выпускал из палочки (палочки?) серебристый дым, и дым превращался в оленя, а олень бегал по потолку, и Гарри смеялся. Помнил огромную чёрную собаку. Она лизала ему лицо, а кто-то смеялся лающим смехом и говорил: «Бродяга, хватит, он же весь мокрый».

Помнил он и другое. Хлопнула дверь, мужчина закричал: «Лили, бери Гарри и беги!» Потом шаги на лестнице. Холод. Мама больше не пела, а умоляла кого-то. Ещё был высокий голос, похожий на звук, с которым мокрый палец ведут по стеклу. Этот голос что-то сказал, и Гарри понял слова, хотя они были вовсе не английские. Они шипели и шуршали, как сухие листья под ногами:

Мальчишка. Наконец-то.

Потом была зелёная вспышка.

Гарри сел так резко, что ударился макушкой о ступеньку. Сердце колотилось, как после того, как Дадли с дружками гонял его по всей улице. Он прижал ладонь ко лбу. Шрам горел, не сильно, но ощутимо, будто к коже приложили тёплую монету.

— Это не авария, — шёпотом сказал он в темноту.

Чулан ему не ответил.

Наверху зазвенел будильник, и через минуту в дверцу чулана постучала тётя Петунья: два коротких удара костяшками пальцев.

— Вставай. Бекон сам себя не пожарит.

Гарри оделся на ощупь: старая футболка Дадли, которая доходила ему почти до колен, и шорты на резинке. Руки двигались сами, а голова была занята другим. Он пытался удержать воспоминания, как воду в ладонях, и боялся, что они уйдут, если отвлечься. Но они не уходили. Наоборот, их становилось больше. Деревянная лошадка на колёсиках. Маленькая метла, на которой он летал по гостиной в полуметре от пола, а рыжая женщина бегала за ним и ругалась на мужчину в очках: «Джеймс, это твой подарок, вот ты его и лови!»

Значит, мужчину звали Джеймс, а маму Лили. Это Гарри знал и раньше, из тех редких случаев, когда тётя Петунья проговаривалась. Но раньше это были просто имена, а теперь у них появились лица.

На кухне было светло и пахло растворимым кофе. Дядя Вернон уже сидел за столом в рубашке и галстуке и читал газету, шумно переворачивая страницы. Дадли ещё не спустился. По субботам он спал до последнего, а потом требовал завтрак в постель. Тётя Петунья протирала и без того чистую столешницу.

Гарри поставил сковороду на плиту, выложил бекон и уставился на шипящий жир. Перед глазами у него стояло лицо матери.

— Мальчишка! — рявкнул дядя Вернон. — Ты что, оглох? Горит!

Гарри вздрогнул. Бекон с одного края почернел, кухню заволокло сизым дымом. Он схватил лопатку, но было поздно.

— Простите, — сказал он. — Я задумался.

— Задумался! — Дядя Вернон отшвырнул газету. Его лицо, широкое и мясистое, начало наливаться тёмно-красным цветом, как всегда перед криком. — Я плачу за этот бекон из своего кармана, а ты, видите ли, задумался! О чём, интересно, тебе думать? О своих родителях-бездельниках, которые разбились пьяными и бросили тебя на нашу…

— Они не разбились, — сказал Гарри.

Он не собирался этого говорить, слова вырвались сами. Кухня замерла.

— Что ты сказал? — очень тихо переспросил дядя Вернон.

— Они не разбились. — Голос у Гарри дрожал, но остановиться он уже не мог. — К нам пришёл человек. Папа кричал маме, чтобы она бежала. А потом была зелёная вспышка. Я помню. Я всё помню.

Тётя Петунья уронила тряпку.

Дядя Вернон поднялся из-за стола. Он был огромный, гораздо больше любого взрослого, кого Гарри знал, и когда он вставал вот так, медленно, Гарри обычно отступал к стене. Сейчас он тоже отступил. Но в эту же секунду внутри у него что-то лопнуло, словно туго натянутая резинка.

Все окна на кухне разом покрылись инеем: белые узоры поползли от углов к центру стёкол, хотя на улице стояла июльская жара. Чайник на соседней конфорке, совсем холодный, пронзительно засвистел. Магниты на холодильнике один за другим посыпались на пол, а с ними и рисунки Дадли, и список покупок, и календарь с видами Майорки.

А дядя Вернон вдруг схватился за грудь и сел обратно на стул, так тяжело, что стул затрещал.

— Вернон! — Тётя Петунья бросилась к нему.

— Ничего, — выдохнул он. — Ничего. Голова…

Он зажмурился и прижал пальцы к виску. Гарри, застыв у плиты, видел, как побелели у дяди губы. На несколько секунд взгляд Вернона Дурсля стал рассеянным и далёким, как у человека, который смотрит на что-то за много миль отсюда.

— Там был щит, — пробормотал он. — На стене. Синий щит и… кабан? Нет, вепрь. В доме у бабушки. Она говорила…

Он замолчал и открыл глаза. Взгляд снова стал обычным.

— Что я сейчас сказал?

— Что-то про бабушку, — неуверенно ответила тётя Петунья. — Про щит.

— Ерунда какая-то. — Дядя Вернон потряс головой. — У бабушки Дурсль не было никаких щитов. У неё были фарфоровые собачки.

Иней на окнах начал таять, по стёклам потекли капли. Чайник смолк. Тётя Петунья медленно повернулась к Гарри, и Гарри съёжился, ожидая крика. Но тётя молчала. Она смотрела на него так, будто видела впервые, и в её лице был не гнев, а страх. Старый, застарелый страх, о котором она, может быть, и сама забыла.

— Ты сказал «зелёная вспышка», — проговорила она.

— Да.

— Кто тебе рассказал?

— Никто. Я вспомнил. Сегодня утром.

Тётя Петунья закрыла глаза. Потом открыла и сказала дяде Вернону:

— Подожди здесь.

Она вышла из кухни, и было слышно, как она поднимается по лестнице, как открывается дверь спальни, как скрипит дверца шкафа. Дядя Вернон сидел неподвижно и смотрел на мокрые окна. Гарри не шевелился. Сверху донёсся сонный голос Дадли: «Ма-ам, что там за шум?» Тётя Петунья ответила резко: «Спи!» Такого раньше не бывало никогда.

Вернулась она с конвертом.

Конверт был старый, из плотной желтоватой бумаги, запечатанный красным воском. Гарри успел заметить на печати какой-то знак. Он, кажется, тоже был похож на щит, только с другим рисунком. На конверте мелким аккуратным почерком было написано: «Туни. Открыть, если с Гарри случится что-то, чего ты не сможешь объяснить».

— Что это? — спросил дядя Вернон.

— Пришло через неделю после того, как его подбросили. — Тётя Петунья смотрела на конверт, а не на мужа. — Не с совой. Принёс какой-то… человечек. Маленький, в костюме. Сказал, что это от Лили, распоряжение на случай её смерти. Я его не открывала.

— Пять лет?

— Я не хотела знать, — жёстко сказала тётя Петунья. — Мне хватило того письма, которое оставили с ним на крыльце. Я не хотела больше ничего знать про их мир. Ни-че-го.

Она сломала печать. Внутри оказался сложенный вдвое лист пергамента и маленький плоский предмет, похожий на бронзовую монету с отверстием посередине. Монета звякнула о стол и покатилась. Гарри, сам не понимая зачем, протянул руку и поймал её.

Монета была тёплая. Тёплая, как шрам.

Тётя Петунья читала письмо, и её губы шевелились. Один раз она резко втянула воздух, другой раз прижала ладонь ко рту. Дочитав, она молча протянула лист мужу.

Дядя Вернон читал медленно, хмурясь, как будто перед ним был договор с мелким шрифтом. Гарри смотрел на его лицо и видел, как оно меняется: раздражение, недоверие, а потом, к удивлению Гарри, сосредоточенность. Он видел такое выражение, когда дядя Вернон по вечерам разбирался со счетами фирмы «Граннингс».

— Тут сказано, — наконец произнёс дядя Вернон, — что у мальчишки есть счёт в банке. В их банке. «Гринготтс». И что если я, то есть мы, правильно понимаю? — Он перевернул лист. — Если опекуны предъявят этот жетон, банк обязан провести проверку и выдать опекунам документы о… Петунья, что такое «наследственные права несовершеннолетнего»?

— Откуда я знаю, — устало ответила она.

— Дай мне прочитать, — попросил Гарри.

Оба взрослых посмотрели на него.

— Пожалуйста, — добавил он. — Это от мамы.

Наступила долгая пауза. Дядя Вернон открыл рот, видимо, чтобы сказать что-то про шестилетних мальчишек и чужие письма, но тётя Петунья его опередила.

— Последний абзац, — сказала она. — Только последний. Остальное тебе пока незачем.

Она забрала лист у мужа, сложила так, чтобы был виден только низ страницы, и протянула Гарри. Читал Гарри хорошо, лучше Дадли, хотя в школе старался этого не показывать. Почерк был ровный, с лёгким наклоном вправо.

«Гарри, если ты когда-нибудь это прочтёшь: мы с папой очень тебя любим. Что бы тебе ни говорили, мы не бросали тебя. Слушайся тётю и иди в Гринготтс. Там тебе всё объяснят. Мама».

Гарри перечитал три раза. Потом аккуратно сложил лист по сгибу и вернул тёте Петунье. Глаза щипало, но плакать при дяде Верноне он не стал бы ни за что.

— Мы поедем? — спросил он.

Дядя Вернон тяжело выдохнул через нос.

— Если у мальчишки есть деньги, — сказал он, обращаясь к жене, будто Гарри на кухне не было, — то я хочу знать, почему эти деньги пять лет лежали неизвестно где, пока я его кормил и одевал. И я хочу знать, кто за него на самом деле отвечает. Мне нужны бумаги, Петунья. Настоящие бумаги, с подписями. Если этим людям есть что сказать, пусть говорят мне в лицо.

Тётя Петунья кивнула. В первый раз за всё утро она выглядела немного спокойнее.

— Я разбужу Дадли, — сказала она. — Одного я его не оставлю.

Ехали на машине до Лондона больше часа. Дадли ныл всю дорогу: из-за бекона, из-за того, что его разбудили, из-за того, что Гарри сидит у окна. Тётя Петунья, против обыкновения, ни разу не одёрнула Гарри, а один раз даже сказала Дадли: «Хватит». Дадли удивился так, что замолчал на целых десять минут.

Гарри всю дорогу сжимал бронзовую монету в кулаке. Она не остывала.

Улица, указанная в письме, оказалась самой обычной: книжные магазины, музыкальный магазин, кафе с полосатыми навесами. Дядя Вернон кое-как припарковался, вылез из машины и огляделся с видом человека, которого собираются обмануть.

— «Дырявый котёл», — прочитал он по бумажке. — Паб. Никакого паба здесь нет.

— Вон же он, — сказал Гарри и показал пальцем.

Между книжным магазином и магазином пластинок стоял крошечный, грязноватый паб с облупленной вывеской. На вывеске был нарисован котёл с дыркой в боку.

— Где? — Тётя Петунья прищурилась. — Я ничего… А. — Она моргнула. — Да. Теперь вижу. Лили говорила, нужно держать жетон.

Но Гарри смотрел не на тётю, а на дядю Вернона. Дядя Вернон тоже смотрел на паб. Смотрел прямо на дверь, нахмурившись, и было совершенно ясно, что он видит её не хуже Гарри. Причём увидел он её раньше, чем тётя Петунья, хотя жетон всё это время был у Гарри.

— Странное место, — сказал дядя Вернон. — Санитарную инспекцию бы сюда.

Он, кажется, не заметил, что произошло. А Гарри заметил и запомнил.

Банк «Гринготтс» был белоснежным зданием, которое возвышалось над кривыми крышами Косого переулка. Гарри шёл по переулку с открытым ртом. Он глядел на витрины с мётлами, на котлы, на клетки с совами, на людей в длинных мантиях. Тётя Петунья держала его за плечо, а Дадли за руку и шагала так быстро, будто за ними гнались. Дадли, впервые на памяти Гарри, не говорил ничего: он был слишком ошеломлён.

У бронзовых дверей стояло существо ростом Гарри по плечо, в алой с золотом ливрее. У него были длинные пальцы, острые уши и смуглое умное лицо. Дадли спрятался за мать.

— Гоблин, — сказала тётя Петунья почти беззвучно. — Лили писала.

Гоблин поклонился ровно настолько, насколько требовала вежливость, и ни на дюйм ниже. Внутри, в огромном мраморном зале, вдоль длинных стоек сидели десятки таких же существ. Они взвешивали драгоценные камни, писали в толстых книгах гусиными перьями, рассматривали монеты через лупы.

Дядя Вернон решительно подошёл к ближайшей свободной стойке, откашлялся и сказал тем голосом, каким разговаривал с поставщиками:

— Доброе утро. Мы по поводу счёта моего племянника. У нас есть, э-э… — он обернулся.

Гарри шагнул вперёд и положил на стойку бронзовый жетон.

Гоблин за стойкой взглянул на жетон и замер с пером в руке. Потом медленно поднял глаза на Гарри, задержал взгляд на шраме и снова посмотрел на жетон.

— Откуда это у вас?

— Мама оставила, — ответил Гарри. — В письме.

Гоблин взял жетон, перевернул и провёл по ободку длинным ногтем. Монета коротко вспыхнула тёмно-красным.

— Крюкохват! — позвал гоблин, не оборачиваясь. — Проводите этих людей в кабинет распорядителя Гарнака. Немедленно. — И добавил, глядя на дядю Вернона: — Распорядитель ведёт дела рода Поттеров. Он вас примет.

— Мы не записывались, — растерянно сказал дядя Вернон.

— Этот жетон, — ответил гоблин, — и есть запись.

Кабинет распорядителя Гарнака оказался небольшим и прохладным. Стены были обшиты тёмным деревом, на массивном столе стояли весы, чернильница и каменная чаша. Сам Гарнак был старым гоблином с седыми бакенбардами и очень внимательными чёрными глазами. Вставать при их появлении он не стал, но указал на кресла. Когда Дадли попытался залезть в одно из них с ногами, Гарнак посмотрел на него так, что Дадли сел ровно и больше не двигался.

— Жетон наследника Поттеров был активирован сегодня в семь часов двенадцать минут утра, — сказал Гарнак без предисловий. — Его хозяин пережил сильный выброс магии. Это так, мистер Поттер?

— У нас на кухне окна замёрзли, — ответил Гарри. — И чайник засвистел.

— Это так, — подтвердила тётя Петунья.

— По завещанию Лили и Джеймса Поттеров, — продолжал Гарнак, — составленному в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят первого года, Гринготтс обязан при первом обращении наследника провести проверку крови. Она устанавливает личность, состояние здоровья и наследственные права. Кроме того, — он перевёл взгляд на дядю Вернона, — банк обязан удостовериться в личности опекунов, прежде чем передавать им какие-либо документы. Это обычная процедура. По капле крови от каждого взрослого опекуна. От ребёнка, проживающего в доме, — по желанию родителей.

— Кровь? — Дядя Вернон побагровел. — Вы что, собираетесь резать мою жену и сына?

— Уколоть палец, мистер Дурсль. — Голос гоблина остался совершенно ровным. — Не резать. Если вам удобнее, можете отказаться. Тогда банк проведёт проверку только для мистера Поттера, а все документы по его делам будут храниться у нас до тех пор, пока не явится опекун, который согласится подтвердить личность.

Дядя Вернон посопел. Посмотрел на жену. Посмотрел на Гарри.

— Бумаги вы мне отдадите?

— Если вы окажетесь тем, кем себя называете, — да.

— Тогда давайте, — буркнул дядя Вернон. — Только побыстрее.

Первым был Гарри. Гарнак взял его руку в свою, сухую и прохладную, и уколол палец серебряной иглой. Капля крови упала в каменную чашу, и вода в чаше сначала порозовела, а затем стала прозрачной. Гоблин положил рядом лист чистого пергамента, и на пергаменте сами собой начали проступать буквы. Они были тёмно-коричневые, будто выведены засохшей кровью.

Гарнак читал молча. Гарри видел, как в одном месте его брови поползли вверх, а в другом сошлись к переносице.

— Что там? — не выдержал Гарри.

Гоблин помедлил, а потом повернул пергамент так, чтобы Гарри мог прочесть верхнюю часть. Нижнюю он прикрыл ладонью.

Гарри Джеймс Поттер. Родился 31 июля 1980 г.Отец: Джеймс Карлус Поттер (умер). Мать: Лили Поттер, урождённая Эванс (умерла).Прямой наследник рода Поттер.Наследник рода Певерелл по праву крови (линия Игнотуса).Наследник рода Блэк по праву крови (через Дорею Поттер, урождённую Блэк) и по назначению крёстного отца.

— Я наследник трёх… чего-то? — спросил Гарри, проговаривая про себя незнакомые имена.

— Трёх родов, — сказал Гарнак. — Сейчас для вас это не значит ничего, кроме того, что когда-нибудь будет значить очень много. До совершеннолетия вы ничем не распоряжаетесь сами.

— А что внизу? — Гарри посмотрел на ладонь, прикрывающую строчки.

Гоблин не убрал руку.

— Внизу записано состояние вашего здоровья. Часть этих записей мне нужно показать специалисту, прежде чем говорить о них с вами. Я не хочу пугать вас тем, в чём сам не уверен.

— Это про шрам?

Гарнак посмотрел на него долгим взглядом.

— Да, — ответил он. — В том числе про шрам. Там есть след чужой магии. Он не ваш. Больше я пока сказать не могу, потому что больше пока не знаю.

Гарри потрогал лоб. Шрам больше не горел, но под пальцами чувствовалась едва заметная пульсация. Он вспомнил высокий холодный голос и шипящие слова.

И ещё он успел заметить, хотя Гарнак сразу закрыл и это место, что в самом конце пергамента была одна строчка, которую чернила не смогли дописать. Буквы начинали проступать и тут же расплывались, будто пергамент отказывался их держать. Остались только размытое пятно и что-то похожее на очертания длинной тонкой линии.

— Миссис Дурсль, — сказал Гарнак.

Тётя Петунья протянула руку, как к зубному врачу: напряжённо, отвернувшись. Её пергамент заполнился быстро.

Петунья Дурсль, урождённая Эванс. Магический потенциал: остаточный. Статус: сквиб.

— Сквиб, — повторила тётя Петунья. — Что это значит?

— Что в вас есть магия, — сказал Гарнак, — но её недостаточно, чтобы колдовать. Вы можете видеть то, чего не видят магглы, и проходить туда, куда магглам хода нет. У вашей семьи, видимо, была древняя магическая кровь, которая проснулась полностью только в вашей сестре.

Тётя Петунья ничего не ответила. Она сидела очень прямо и смотрела на пергамент, и Гарри вдруг подумал, что она сейчас заплачет. Но тётя не заплакала. Только губы у неё стали совсем тонкими.

— Я всегда видела, — сказала она наконец, ни к кому не обращаясь. — Когда Лили показывала свои фокусы. Мама с папой не видели половины, а я видела. Думала, мне кажется.

Следующим был дядя Вернон. Он протянул палец с видом человека, оказывающего огромное одолжение. Игла кольнула, капля упала в чашу.

Вода в чаше вскипела.

Не зашипела, не порозовела, а именно вскипела: с бульканьем и паром. Гарнак отдёрнул руку. Пергамент на столе почернел по краям, как будто его поднесли к огню.

Гарнак не стал ничего хватать. Он молча смотрел, как вода в чаше успокаивается. Пар поднялся к потолку и растаял, края пергамента перестали тлеть. Тогда гоблин наклонился над столом и долго читал, ни разу не шевельнувшись.

— Это что? — Дядя Вернон тряс уколотым пальцем. — Ваша штуковина сломалась?

— Нет, мистер Дурсль. — Гарнак поднял голову. — Она сработала. Вот в чём беда.

Он развернул пергамент. Гарри вытянул шею. Буквы здесь были темнее и крупнее, чем на его листе, а в некоторых местах прорвали пергамент насквозь.

Вернон Дурсль.

Отец: Гарольд Дурсль. Мать: Маргарет Дурсль, урождённая Хоббс.

Прямой потомок рода Дурслей из Дурсли, графство Глостершир (Дом Вепря).

Магический потенциал: запечатан.

Обнаружено родовое проклятие.

Тип: печать забвения крови.

Давность: около ста сорока лет.

Наложено на род по мужской линии.

Хранилище рода: № 211. Опечатано в 1849 году.

Наследник не являлся.

Дядя Вернон читал, и его губы шевелились точно так же, как утром у тёти Петуньи. Дойдя до последней строчки, он перечитал её ещё раз.

— Хранилище, — сказал он. — Это значит, счёт?

— Это значит сейф в наших подземельях, — ответил Гарнак. — Он открывается только для крови рода. Последний раз его открывал Эдмунд Дурсль, в марте тысяча восемьсот сорок девятого года. После этого в банк не пришёл ни один Дурсль. Мы трижды отправляли письма. Совы возвращались ни с чем.

— Мой прапрадед, — медленно сказал дядя Вернон, — торговал скобяными товарами в Бристоле. В семье так говорили.

— Возможно, так и было. Те, на ком лежит печать забвения, живут обычной жизнью. Торгуют, женятся, воспитывают детей. Они помнят всё, кроме того, что у них отняли. Если в доме остаётся вещь из прошлого, они её не замечают. А если и замечают, то тут же придумывают простое объяснение.

— Синий щит с вепрем, — тихо проговорила тётя Петунья. — Ты сам сегодня утром...

— Фарфоровые собачки, — упрямо сказал дядя Вернон. Но это прозвучало неуверенно.

Гарнак сложил длинные пальцы домиком.

— Утром мистер Поттер пережил выброс магии. Это так. А печать, которая сто сорок лет держала вашу кровь закрытой, рассчитана на то, чтобы рядом с ней не колдовали. Сильный выброс в одном доме с вами ударил по ней, как камень по стеклу. Стекло пока цело. Но по нему пошла трещина.

— Значит, это из-за него у меня голова чуть не раскололась.

— Не из-за него, — поправил Гарнак. — Из-за проклятия. Ваш племянник только его задел.

Дядя Вернон посмотрел на Гарри. Гарри приготовился, что сейчас его в чём-нибудь обвинят: в кухне, в окнах, в бекончике заодно. Но дядя смотрел на него иначе, чем всегда, — как на непонятную строчку в счёте, которую придётся проверить.

— А Дадли? — Тётя Петунья обхватила сына за плечи. Дадли, совершенно потерявшийся среди всего этого, прижался к ней. — Если это по мужской линии... он ведь тоже...

— Если вы позволите, я проверю, — сказал Гарнак. — Без вашего согласия не стану.

Тётя Петунья посмотрела на мужа. Тот, помолчав, кивнул. Дадли взвыл, когда к нему потянулась игла, но всё закончилось быстрее, чем он успел заплакать по-настоящему. Вода в чаше на этот раз даже не нагрелась. Лишь слегка помутнела и сразу прояснилась.

Дадли Дурсль.

Магический потенциал: подавлен родовым проклятием. Остаточный. При снятии печати — ожидаемый статус: сквиб.

— Как мама, — сказала тётя Петунья почти с облегчением. Гарри не понял, почему с облегчением, и решил, что спросит потом, когда будет можно.

— Снять это можно? — спросил дядя Вернон.

— Можно. Но не сегодня и не здесь. Печать такой давности вросла глубоко. Её снимают по частям, и делают это мастера-ритуалисты, а не распорядитель счетов. Сначала мы установим, кто её наложил и как. Иначе снятие может ударить по тому, с кого её снимают.

— Кто наложил, вы не знаете?

— Подпись проклинающего обычно остаётся в самой печати, — сказал Гарнак и постучал ногтем по нижнему краю листа. Там, где пергамент обгорел, угадывался знак: кольцо, перевитое колючими ветками, и что-то внутри кольца. Середина выгорела. — Как видите, читать её сегодня неудобно.

Он отложил лист Вернона и придвинул к себе другую папку, толстую, перевязанную чёрной лентой с красной печатью. Гарри узнал знак на печати: тот же, что был на мамином конверте.

— А теперь, — сказал Гарнак, — о том, ради чего вас сюда на самом деле позвали. Завещание Джеймса и Лили Поттеров. Пять лет назад его опечатали по распоряжению Визенгамота. Это их суд. Печать должна была держаться до совершеннолетия наследника. Но по закону, который старше Визенгамота, наследник, приложивший кровь к жетону, имеет право узнать последнюю волю родителей. Наш закон старше. Мы этим правом воспользуемся.

Он сломал печать. Ленту не развязывал — разрезал ножом.

Гарри смотрел на папку. Дядя Вернон смотрел на гоблина. Тётя Петунья смотрела на пустое место на стене, будто видела там кого-то.

— Первое, — прочитал Гарнак. — «Опекуном нашего сына Гарри назначаем его крёстного отца, Сириуса Ориона Блэка».

Он перевернул страницу, прочитал следующую строку про себя и впервые за весь разговор заметно помедлил, прежде чем заговорить.

— Мистер Сириус Блэк, — сказал он, — пять лет сидит в тюрьме Азкабан. Насколько мне известно, его так и не судили.

Глава 2. Последняя воля

— Как это — не судили? — спросил дядя Вернон.

Гарри ожидал, что дядя скажет: «Туда ему и дорога». Дядя всегда так говорил, когда в новостях показывали арестованных. Но Вернон Дурсль двадцать лет проработал в фирме, которая продавала дрели, и твёрдо знал одно: без подписанной бумаги ничего не бывает. Человек, сидящий в тюрьме без бумаги, плохо укладывался у него в голове.

— Вот так, мистер Дурсль. — Гарнак выложил на стол тонкую папку, совсем непохожую на первую. — Это копия, которую банк получил из Министерства магии в ноябре восемьдесят первого года. Банк обязан знать, если владелец хранилища лишён свободы. Здесь написано: «Задержан на месте преступления. Направлен в Азкабан пожизненно по распоряжению Главы Департамента магического правопорядка Бартемиуса Крауча». Ни протокола допроса, ни решения суда. Ни одного.

— А за что?

Гоблин посмотрел на Гарри, потом на взрослых.

— Его обвиняют в том, что он выдал Поттеров Тому-Кого-Нельзя-Называть. И в убийстве тринадцати человек на следующий день.

В кабинете стало тихо. Гарри вдруг вспомнил огромную чёрную собаку. Собака лизала ему лицо, а кто-то смеялся лающим смехом. Лицо у этого человека было весёлое и молодое, с тёмными волосами до плеч. Это воспоминание пришло отдельно от других, словно его достали из коробки, которую утром не успели распаковать.

— Он не мог, — сказал Гарри.

— Ты его не знаешь, — сказала тётя Петунья. Без злости, скорее устало.

— Знаю. Он превращался в собаку. Папа называл его Бродягой. Он катал меня на спине.

Тётя Петунья открыла рот и закрыла. Гарнак кивнул на завещание.

— Помнить можно что угодно. Но вот здесь написано то, чего Министерство либо не знало, либо не захотело знать. Пункт третий. — Он прочитал ровным голосом, без выражения, как читают инвентарную опись: — «Для защиты нашей семьи использовано заклятие Фиделиус. Хранителем тайны первоначально должен был стать Сириус Блэк. По его собственному предложению, чтобы обмануть возможных предателей, Хранителем назначен Питер Петтигрю. Сириус об этой замене знает. Больше о ней не знает никто, кроме нас двоих и Питера».

Дядя Вернон нахмурился.

— Я ничего не понял. Объясните по-человечески.

— Фиделиус — это чары, которые прячут дом, — сказал Гарнак. — Найти его может только тот, кому откроет тайну один-единственный человек. Хранитель. Выдать Поттеров мог только Хранитель. Хранителем был не мистер Блэк, а мистер Петтигрю.

— Значит, этот Петтигрю...

— Погиб на следующий день. По официальной версии, его убил мистер Блэк. От него нашли один палец.

Дядя Вернон медленно откинулся в кресле. Кресло скрипнуло.

— Один палец, — повторил он. — И из-за пальца человек пять лет сидит без суда.

— Из-за пальца, двенадцати убитых магглов и того, что мистер Блэк, по словам свидетелей, смеялся, — уточнил Гарнак. — Я излагаю факты, мистер Дурсль. Я не говорю, что мистер Блэк невиновен в том, что случилось на той улице. Я говорю, что Поттеров он выдать не мог. И что завещание, которое это доказывает, пять лет пролежало запечатанным.

— Кто его запечатал? — спросила тётя Петунья.

— Ходатайство о запечатывании подал Альбус Дамблдор. Директор школы Хогвартс и Верховный чародей Визенгамота. Указанная причина — безопасность наследника. — Гарнак помедлил. — Возможно, он и правда думал о вашей безопасности. Завещание называет людей, которые могли бы взять Гарри к себе. Если бы его прочли, Пожиратели смерти, оставшиеся на свободе, узнали бы, где искать мальчика. Это разумный довод. Но довод не объясняет, почему завещание не прочли хотя бы на закрытом заседании.

— Дамблдор, — проговорила тётя Петунья. — Это он оставил записку на крыльце.

— Я не знаю, что было в записке, миссис Дурсль. Если хотите, банк может это выяснить. Вы её сохранили?

— Сожгла, — сказала тётя Петунья. И тут же резче, чем нужно, добавила: — Она лежит в ящике комода. Я хотела сжечь. Не смогла.

Гарри посмотрел на неё. Тётя Петунья в его сторону не смотрела.

— Дальше, — сказал дядя Вернон. — Что там дальше? Кто ещё должен был его взять?

Гарнак вернулся к завещанию.

— «Если Сириус не сможет исполнять обязанности опекуна, мы просим взять Гарри Алису и Фрэнка Лонгботтомов. Если они не смогут, Андромеду Тонкс, урождённую Блэк». — Он поднял глаза. — Лонгботтомы через несколько недель после событий восемьдесят первого года подверглись нападению. Оба живы, но находятся в больнице Святого Мунго и никого не узнают. О миссис Тонкс мне известно только, что она здорова и живёт в Англии. Обращались ли к ней, я не знаю.

— И всё? — спросил дядя Вернон.

— Нет. Последняя строка.

Гоблин прочитал её, глядя не на бумагу, а на тётю Петунью:

— «Если никто из вышеперечисленных не сможет — моя сестра Петунья. Туни, я знаю, что ты этого не хочешь. Прости. Мне больше некого попросить, кто был бы ему родным. Я всё ещё надеюсь, что мы помиримся».

Тётя Петунья встала. Сказала: «Мне нужно выйти», — и действительно вышла, прямая, как палка. Дверь за ней закрылась. Дадли растерянно посмотрел ей вслед и потянулся было за ней, но дядя Вернон положил ему руку на плечо.

— Сиди. Мама сейчас вернётся.

Минуты две никто не говорил. Гарнак за это время успел что-то записать в маленькую книжечку, а Гарри успел рассмотреть весы на столе. На одной чаше лежал крошечный слиток, на другой не лежало ничего, и всё-таки чаши стояли ровно.

Тётя Петунья вернулась. Глаза у неё были сухие, только немного покраснели у век. Она села, расправила юбку и сказала деловым тоном, каким разговаривала с соседками о ценах на розы:

— Что мы теперь должны сделать?

---

Разговор после этого пошёл совсем другой. Гарри понимал из него примерно половину, но старался запомнить всё, как запоминал утром мамино лицо.

Гарнак объяснил, что у банка нет права освобождать заключённых. Но банк имеет право передать завещание тем, кто такое право имеет, причём так, чтобы его нельзя было снова потерять в ящике.

— Я не стану отдавать его тому, кто его запечатал, — сказал гоблин. — Это не обвинение, мистер Дурсль. Это бухгалтерия. Документ, который однажды уже исчез, во второй раз отдают тому, кому выгоднее его прочитать, чем спрятать.

— И кому выгоднее?

— Мадам Амелии Боунс. Она заместитель главы Департамента магического правопорядка. В восемьдесят первом году она служила в другом отделе, а её брата с семьёй убили Пожиратели смерти. Ни одной из сторон она не симпатизирует. Зато очень не любит, когда законы нарушает её собственное министерство.

— Она вас послушает?

— Меня — нет. Гоблинов редко слушают. — В голосе Гарнака не прозвучало ни обиды, ни горечи, он просто сообщал. — Но она послушает поверенного, которого наймёт наследник рода Поттер. Поверенный будет действовать от имени Гарри. Вы, мистер Дурсль, как опекун по факту, подпишете ему доверенность.

— Я подпишу, — сказал дядя Вернон. — Когда прочитаю.

Гарнак посмотрел на него с чем-то, отдалённо похожим на одобрение.

— Разумеется.

Потом говорили о деньгах. Гарри узнал, что у Поттеров два хранилища: одно маленькое, для его учёбы и жизни, другое большое, родовое. Большое до совершеннолетия трогать нельзя. Из маленького полагалось ежегодно выплачивать опекунам содержание на ребёнка. Пять лет эти деньги никто не выплачивал, потому что опекуном по документам никто записан не был.

Сумму Гарнак назвал в галеонах. Дядя Вернон попросил пересчитать в фунты. Гоблин пересчитал. Дядя долго молчал, потом сказал:

— Мне эти деньги не нужны. Я его кормил на свои.

Все удивились, включая, кажется, самого дядю Вернона.

— Это деньги ребёнка, мистер Дурсль. Вы можете не тратить их на себя, но отказаться от них за него не можете.

— Тогда пусть лежат. На его же счету. — Дядя Вернон сердито ткнул пальцем в стол. — А мне нужен список. Что ему нужно, что запрещено, кто имеет право к нему приходить. Если вокруг шляются ваши... Пожиратели, или как их там, я хочу знать, как они выглядят. У меня в доме ребёнок. Два ребёнка, — поправился он и почему-то покраснел.

Гарнак сделал ещё одну пометку.

Потом заговорили о Блэках. Гарнак объяснил, что Сириус Блэк, хоть и сидит в Азкабане, остаётся главой рода. Род Блэк древний и очень богатый, и Гарри записан его наследником: по бабушке Дорее, которая была урождённой Блэк, и по крёстному, который сам вписал Гарри в родовую книгу в восемьдесят первом году.

— У рода есть места в Визенгамоте, — продолжал Гарнак. — У Поттеров одно, у Певереллов, ныне угасших, одно, у Блэков одно. Все три по праву крови закреплены за наследником, то есть за тобой, Гарри. Пять лет они пустуют. Голосовать за тебя некому.

— А если этого Блэка выпустят? — спросил дядя Вернон.

— Тогда за мальчика будет голосовать он. До совершеннолетия.

— Три голоса, — сказал дядя Вернон тоном человека, который понял, на что смотрит. — Много это или мало?

— В суде из пятидесяти мест? Достаточно, чтобы с ним разговаривали. Недостаточно, чтобы он что-то решал.

Гарри не знал, хорошо это или плохо. Он поднял руку, как в школе.

— Можно спросить?

— Спрашивай.

— А что у меня в шраме?

Гарнак положил перо.

— Я вызвал специалиста. Он ждёт за дверью уже десять минут. Я хотел, чтобы сначала закончились семейные дела. Миссис Дурсль, вы позволите ему осмотреть мальчика?

Тётя Петунья кивнула.

---

Специалиста звали Багрок. Это был гоблин помоложе Гарнака, с цепочками колец на ушах и с ожогами на пальцах. Он не поздоровался, а сразу подошёл к Гарри, присел перед ним на корточки и сказал:

— Смотри на мою руку. Не на лицо. На руку.

Гарри смотрел на руку. Ладонь Багрока висела в нескольких дюймах от его лба и медленно двигалась, словно ощупывала невидимое стекло. Шрам начал покалывать, потом жечь, потом заболел по-настоящему, будто в лоб вкручивали тупой винт. Гарри стиснул зубы.

— Больно?

— Да.

— Хорошо, что говоришь. Ещё десять секунд.

Через десять секунд Багрок убрал руку. Боль ушла не сразу, но ушла. Гоблин поднялся и повернулся к Гарнаку. Заговорили они не по-английски, отрывисто и гортанно. Дядя Вернон заёрзал.

— Вы бы при нас по-нашему, — сказал он.

Багрок обернулся и окинул его взглядом.

— Хорошо. По-вашему. В мальчике сидит кусок чужой души.

Тётя Петунья ахнула. Дадли, не понявший ни слова, на всякий случай заплакал.

— Тише, — сказал Багрок, и в его голосе впервые прорезалось что-то человеческое. — Тише. Я сказал «в нём», это неточно. Скорее рядом. Как репей на одежде. Так бывает, когда очень сильный и очень тёмный маг пытается убить и у него не выходит. Его собственная душа к тому времени уже была разорвана, и один обрывок отлетел. Он искал, к чему прицепиться, и прицепился к ребёнку.

— Это тот, кто убил моих маму и папу, — сказал Гарри. Это был не вопрос.

— Да.

— Он во мне живёт?

Багрок помолчал. Отвечать ребёнку честно ему явно было непривычно, но врать он не стал.

— Нет. Он не живёт. Он держится. Этот обрывок хотел войти в тебя целиком и не смог. Что-то ему помешало. Может, то, что сделала твоя мать. Может, ты сам. Твоя душа целая, мальчик. Целая и твоя. Я много видел людей, в которых засело чужое, и у них душа рвётся вокруг чужого куска, как ткань вокруг гвоздя. У тебя ничего не рвётся. Он просто сидит на краю и тянет.

— Тянет что?

— Связь. Между тобой и тем, кому этот кусок принадлежал. Ты будешь иногда чувствовать его. Может быть, видеть то, что видит он, если он когда-нибудь вернётся.

— Он может вернуться? — резко спросила тётя Петунья.

— Если от его души остались ещё обрывки, — ответил Багрок, — то он не умер. А раз этот обрывок до сих пор держится, значит, хозяину есть куда возвращаться.

Это было сказано так спокойно, что сначала никто не понял, что именно сказано. Потом дядя Вернон очень медленно выпрямился в кресле.

— Вы хотите сказать, — проговорил он, — что человек, который убил его родителей, жив?

— Я хочу сказать, что он не мёртв так, как умирают люди, мистер Дурсль. Это разные вещи. Чем он сейчас является и где находится, я не знаю.

— А убрать эту штуку можно?

— Сейчас нет. Я не знаю, на чём она держится, а дёрнешь не за ту нитку — и порвёшь то, что сейчас целое. Сначала надо понять, как именно её сделали. Таких вещей мало, книг о них ещё меньше, и половина этих книг запрещена. Это работа на годы, не на день.

Гарри потрогал шрам. Он вдруг вспомнил шипящие слова, которые понял в своём сне.

— Утром я вспомнил, как он говорил, — сказал он. — Не по-английски. Как будто шипел. А я понял.

Багрок и Гарнак переглянулись.

— Змеиный язык, — сказал Гарнак. — Парселтанг. Тот, кто приходил в ваш дом, им владел. Его потомки и наследники тоже им владеют. Ты не его потомок. Возможно, этот язык достался тебе через обрывок. А возможно, через Певереллов: в старых родах такое иногда проявлялось. Пока сказать не могу. Но тебе лучше никому об этом не говорить. В нашем мире за этот язык не любят.

— Я и не собирался, — сказал Гарри. Он и правда не собирался. Он шесть лет прожил в доме, где о необычном лучше было молчать.

— Ещё одно, — сказал он, подумав. — Там, внизу, на моём листе, была строчка. Она не дописалась. Расплылась.

Гарнак не стал делать вид, что не понимает. Он снова достал лист Гарри и положил перед Багроком. Тот долго разглядывал размытое пятно и тонкую тёмную полоску под ним. Потом взял лупу, посмотрел ещё раз и нахмурился ещё сильнее.

— Это не след проклятия, — сказал он наконец. — И не след того обрывка. Обрывок записан выше, вот здесь, и записан ясно. А это... Чаша читает кровь, мальчик. Всё, что записано в крови, она пишет. Если она чего-то записать не может, значит, оно записано не в крови.

— А где?

— Не знаю, — честно ответил Багрок. — Глубже. Я впервые вижу, чтобы чаша вот так отказалась. Оно не опасное. По крайней мере, сейчас: если бы оно было опасным, чаша бы закипела, как у вашего дяди. Оно просто... спит.

Он вернул лист Гарнаку. Гарнак убрал его в папку с чёрной лентой и закрыл папку.

---

Домой вернулись поздно вечером. Вместо дорожной сумки у тёти Петуньи в руках был плотный кожаный портфель с гербом Гринготтса. В нём лежали копия завещания, письмо для мадам Боунс, рекомендация для поверенного (некоего мистера Тиберия Огдена, который, по словам Гарнака, «умел быть невыносимым и брал за это недёшево») и список того, что нужно делать, если в доме снова произойдёт выброс магии. Список составил Багрок на трёх страницах мелким почерком. Первым пунктом было: «Не кричать на ребёнка». Дядя Вернон прочитал этот пункт в машине на светофоре, хмыкнул и ничего не сказал.

Ещё в портфеле лежал тяжёлый ключ от хранилища номер двести одиннадцать. Открывать его сегодня никто не стал. Гарнак сказал, что сначала мастера проверят, не заложено ли внутри что-нибудь, что ударит по проклятой крови. Дядя Вернон возражать не стал: судя по лицу, он и сам не горел желанием туда лезть.

Дадли заснул в машине и проспал всю дорогу. Тётя Петунья отнесла его наверх, а дядя Вернон загнал машину в гараж и долго оттуда не выходил.

Гарри по привычке пошёл к чулану. Тётя Петунья его окликнула с середины лестницы:

— Не туда.

Он остановился.

— Вторая спальня, — сказала она. — Там коробки Дадли. Завтра разберём. На сегодня я постелила на раскладушке.

Гарри стоял внизу и смотрел на неё. Ему очень хотелось спросить, почему. Раньше он спросил бы и получил бы в ответ «потому что я так сказала». Сегодня он спросил по-другому:

— Это из-за того, что в завещании?

Тётя Петунья немного помолчала.

— Это из-за того, что в списке, — сказала она наконец. — Пункт четыре. «Ребёнку необходимы окно и место, где можно стоять в полный рост». — Она развернулась и пошла наверх. Потом через плечо добавила: — И зубы почисти.

Спальня оказалась маленькой и захламлённой. Половину её занимали сломанные игрушки Дадли, коробка от телевизора и велотренажёр, на котором никто ни разу не занимался. Но окно в ней было: прямо на палисадник и фонарь. Гарри лёг на раскладушку, не раздеваясь, и долго смотрел на жёлтый свет фонаря на потолке.

Внизу хлопнула дверь гаража. Тяжёлые шаги дяди Вернона прошли через прихожую на кухню. Потом стало тихо. Через некоторое время Гарри услышал голос тёти Петуньи, тихий и удивлённый:

— Вернон, что это?

— Не знаю, — ответил дядя. Голос у него был странный. — Сидел в машине. Думал. Руки сами нарисовали.

Гарри не выдержал. Он выбрался из-под одеяла, на цыпочках подошёл к лестнице и посмотрел вниз сквозь перила.

Дверь на кухню была открыта. Дядя Вернон сидел за столом над оборотной стороной какой-то накладной. Шариковой ручкой на ней был нарисован щит, а на щите вепрь, неуклюжий, но узнаваемый: с поднятой щетиной и клыками. Под щитом угловатыми буквами было выведено: FIRMUS IN TEMPESTATE.

— Это не по-английски, — сказала тётя Петунья.

— Сам вижу. — Дядя Вернон потёр переносицу. — Я и не знаю, что это значит. Латынь в школе у меня шла хуже всего. Мистер Гримсби говорил, что я склоняю существительные, как кирпичи кладу.

— Firmus — это «твёрдый», — медленно сказала тётя Петунья. — Наверное. Как «фирма». А tempestate...

— Буря, — сказал дядя Вернон и сам себе удивился. — «Твёрдый в бурю». Откуда я это знаю?

Тётя Петунья не ответила. Она пододвинула стул, села рядом с мужем, и какое-то время они просто смотрели на неуклюжего вепря на обороте накладной. Потом тётя Петунья положила ладонь на руку мужа. Гарри никогда раньше не видел, чтобы она так делала.

— Завтра позвоню в «Граннингс», — сказал дядя Вернон. — Скажу, что беру отгул до среды. Если ко мне придёт этот их поверенный, я хочу быть дома.

— А если придёт кто-то другой?

— Тем более.

Гарри тихо вернулся в комнату. Раскладушка скрипнула, когда он лёг. За окном горел фонарь, где-то вдалеке лаяла собака. Засыпая, он подумал, что дядя Вернон весь вечер ни разу не назвал его «мальчишкой». И ещё подумал, что выброс магии сегодня утром мог случиться в любой день. Просто случился именно в его день рождения. Сначала Гарри решил, что это очень плохой подарок. А потом, уже почти во сне, — что, может быть, и нет.

Глава 3. Директор пьёт чай на Тисовой улице

На то, чтобы разобрать вторую спальню, ушло два дня. Велотренажёр вынесли в гараж, сломанные игрушки сложили в мешки, и Дадли устроил из-за них такой скандал, будто у него отнимали почку. В конце концов тётя Петунья разрешила ему оставить самосвал без колеса и пластмассового динозавра. Остальное уехало в благотворительный магазин. Из гаража дядя Вернон принёс старый письменный стол, который когда-то стоял у него в конторе, и, к удивлению Гарри, сам привинтил к нему отвалившуюся ножку.

— Будешь уроки делать, — буркнул он. — Не на коленке же.

Гарри сказал «спасибо». Дядя Вернон в ответ что-то промычал и ушёл в гараж. Похоже, там ему лучше думалось.

Утром в воскресенье, третьего августа, тётя Петунья надела лёгкий плащ, хотя на улице было тепло, взяла Гарри за руку и повела через две улицы, в Глициниевый проезд.

— Куда мы идём? — спросил Гарри.

— К миссис Фигг.

Гарри споткнулся. Миссис Фигг была старушкой с кошками. Её дом пах капустой, а альбомы с фотографиями кошек были у неё самыми толстыми книгами на свете. Тётя Петунья оставляла у неё Гарри каждый раз, когда Дурсли куда-нибудь уезжали без него. Обычно сама она о миссис Фигг говорила с лёгким презрением.

— Зачем?

— Затем, что в списке Багрока сказано, что я должна знать, кто ещё в нашем районе видит то, чего не видят остальные. — Тётя Петунья шла быстро, глядя прямо перед собой. — А я вчера вспомнила, как года три назад у неё в саду сидела кошка с ушами, как у рыси. Я тогда решила, что это порода такая. Порода, как же.

Миссис Фигг открыла не сразу. Сначала за дверью долго звенела цепочка, потом выглянуло встревоженное лицо в сетке для волос.

— Петунья? Что-то случилось? Мальчик заболел?

— Мальчик здоров, — сказала тётя Петунья. — Нам с вами нужно поговорить, Арабелла. О том, кто вас попросил поселиться в двух улицах от моего дома.

Миссис Фигг побледнела так быстро и так сильно, что Гарри испугался, как бы она не упала. Но она не упала, а отступила вглубь прихожей и сказала тихо:

— Входите.

Разговор вышел короткий. Гарри посадили на диван с тарелкой печенья, которое, как всегда, оказалось слегка лежалым. Огромная полосатая кошка устроилась у него на коленях и смотрела в лицо жёлтыми глазами. Взрослые говорили на кухне, но дверь не закрыли, и Гарри было слышно почти всё.

— Я сквиб, — сказала миссис Фигг. — Из семьи волшебников. Альбус... профессор Дамблдор попросил меня приглядывать за мальчиком. Сообщать, если что-то будет не так.

— И что вы сообщали?

Пауза.

— Что он здоров. Что ходит в школу. Что его не бьют.

— Его и не били, — резко сказала тётя Петунья. Ещё одна пауза. — Чулан, Арабелла. Вы знали про чулан?

— Знала.

— И сообщали?

— Я... — Голос миссис Фигг дрогнул. — Я написала один раз. Профессор ответил, что мальчику важнее всего оставаться у кровной родни, а остальное поправимо. И что если я буду обращаться с ним слишком хорошо, когда вы его ко мне приводите, вы перестанете его приводить. Тогда я больше не смогу за ним смотреть. Поэтому я... поэтому альбомы. И печенье. Простите.

Гарри посмотрел на печенье у себя в руке. Кошка на коленях громко замурлыкала, будто хотела его утешить.

Тётя Петунья долго молчала. Потом сказала совсем другим голосом, усталым:

— Я тоже сквиб. Узнала в четверг.

— Ох, — сказала миссис Фигг. — Ох, Петунья.

— Не надо меня жалеть. — Стул скрипнул. — Вы ему сообщили? Про четверг?

— Нет. Я не знала. Я только видела, что вас весь день не было, а вечером у вас на кухне горел свет до двух ночи.

— Когда будете писать в следующий раз, — сказала тётя Петунья, — напишите ему, что если он хочет что-то узнать о моём племяннике, пусть приходит и спрашивает сам. В дверь. Как нормальный человек.

На обратном пути она не сказала ни слова, только крепко держала Гарри за руку. Уже на крыльце своего дома, доставая ключи, она вдруг спросила, не глядя на него:

— Ты на меня злишься? За чулан?

Гарри подумал. Это был трудный вопрос, и ему хотелось ответить честно.

— Раньше не злился, — сказал он. — Я думал, так и надо. А теперь не знаю.

Тётя Петунья кивнула, будто именно такого ответа и ждала, и открыла дверь.

---

Тиберий Огден появился во вторник, ровно в десять утра. Он был в твидовом костюме, резиновых калошах, при галстуке-бабочке ядовито-фиолетового цвета и с потёртым портфелем. Ростом он оказался ниже тёти Петуньи, а лицо у него было красное, обветренное, с пышными седыми усами. Он трижды позвонил в звонок, а когда дядя Вернон открыл, заявил:

— Мистер Дурсль? Огден. Вы меня ждали. Я, между прочим, тоже ждал, но из нас двоих ждать мне не платят.

Дядя Вернон уставился на калоши.

— На улице плюс двадцать четыре, — сказал он.

— Мне говорили, что у магглов принято надевать на ноги что-то резиновое, — ответил Огден, разглядывая калоши с некоторым сомнением. — Видимо, это было про другую погоду. Ну, ничего. Можно войти, или будем обсуждать наследственное право на пороге?

Дядя Вернон посторонился.

Следующие два часа Гарри провёл на лестнице, просунув голову между перил. Его не прогоняли. Тётя Петунья один раз выглянула, увидела его, ничего не сказала и ушла обратно на кухню. Огден разложил бумаги по всему обеденному столу. Дядя Вернон читал каждую страницу, водил по строчкам толстым пальцем и время от времени спрашивал: «А это что значит?» Огден отвечал, сначала с явным раздражением, потом всё с большим интересом.

— Вы первый опекун на моей памяти, мистер Дурсль, — сказал он наконец, — который прочитал пункт о судебных издержках.

— Я тридцать лет подписываю контракты, — ответил дядя Вернон. — Издержки всегда прячут в конце.

— Не в конце, а в середине, мелким шрифтом, — заметил Огден. — В конце их ищут все. Но вы, я вижу, нашли и в середине. — Он постучал пальцем по листу. — Хорошо. Тогда о главном. Мадам Боунс получила завещание в пятницу. В субботу, вопреки выходному, она потребовала у архива Министерства дело Блэка. Дела не нашлось.

— Потеряли?

— Его не было. Есть приказ Крауча о помещении в Азкабан. Есть показания свидетелей с той улицы, двенадцать человек, все магглы. Им всем потом изменили память, и теперь ни одного из них допросить невозможно. Есть заключение о смерти Петтигрю на основании найденного пальца. Нет протокола допроса Блэка, нет приговора. Вообще ничего. Человек пять лет сидит в Азкабане на основании одной бумаги, подписанной одним чиновником во время, когда половина Министерства подписывала что угодно.

— И что будет теперь?

— Теперь мадам Боунс в ярости. — Огден явно был этим доволен. — А когда Амелия Боунс в ярости, она становится очень аккуратной. Она не станет выпускать Блэка из-за одного завещания: Джеймс Поттер мог ошибиться, мог написать неправду, мог в конце концов сам быть обманут. Но она имеет право доставить заключённого на допрос под сывороткой правды. Она это и сделает.

— Сыворотка правды, — повторил дядя Вернон. — И она работает?

— На тех, кто к ней не готовился. А Блэк пять лет просидел рядом с дементорами. Готовиться ему было, мягко говоря, некогда.

В этот момент в дверь позвонили.

Звонок был вежливый, короткий. Тётя Петунья вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, посмотрела в глазок и застыла.

— Вернон, — позвала она негромко.

Дядя Вернон поднялся. Огден тоже встал, и Гарри вдруг увидел, как маленький смешной человек в калошах неуловимо подобрался. Рука его скользнула во внутренний карман.

Тётя Петунья открыла дверь.

На крыльце стоял очень высокий старик. Длинная седая борода была у него заткнута за ремень, на кривом носу сидели очки-полумесяцы. Одет он был, видимо, с намерением не выделяться: в коричневый костюм, слишком просторный в плечах, и в фетровую шляпу. Из-под брюк торчали остроносые туфли с серебряными пряжками.

— Добрый день, Петунья, — сказал он. — Арабелла передала, что вы просили меня прийти и спросить в дверь. Я пришёл. Можно спросить?

Тётя Петунья смотрела на него очень долго. Потом отступила в сторону.

— Обувь можете не снимать, — сказала она. — Чай будете?

— С удовольствием.

---

Альбус Дамблдор сел в кресло у камина, в котором никогда не горел огонь: Дурсли держали там электрический обогреватель. Огдену он кивнул как старому знакомому.

— Тиберий. Не знал, что ты занимаешься частными делами.

— Не занимаюсь, — сказал Огден. — Занимаюсь этим.

Дядя Вернон опустился на диван, широко расставив колени, как человек, который не собирается уступать ни дюйма собственной гостиной. Тётя Петунья принесла чай, поставила поднос и села рядом с мужем. Гарри никто не позвал вниз, но никто и не отослал наверх, так что он спустился ещё на две ступеньки.

Дамблдор заметил его сразу. Он посмотрел на Гарри поверх очков — без улыбки, внимательно, словно сравнивал с каким-то другим, давно виденным лицом.

— Здравствуй, Гарри.

— Здравствуйте.

— У тебя очень похожие на мамины глаза. Наверное, тебе это уже говорили.

— Нет, — сказал Гарри. — Никто не говорил.

Дамблдор помолчал. Взял чашку и не стал пить.

— Ну что ж, — сказал он. — Тогда я, видимо, первый. — Он поставил чашку обратно. — Я буду прямым, мистер Дурсль, потому что вы, мне кажется, это цените. В пятницу Визенгамот получил уведомление, что Гринготтс вскрыл завещание, запечатанное по моему ходатайству. В субботу я узнал, что копия завещания лежит у Амелии Боунс. Сегодня утром я узнал, что в нём написано. Я пришёл, чтобы понять, что происходит в этом доме, и чтобы сказать кое-что, что вам стоит услышать от меня, а не от других.

— Говорите, — сказал дядя Вернон.

— Я запечатал завещание, потому что в нём перечислены люди, у которых мог бы жить Гарри. В ноябре восемьдесят первого года половина из этих людей была мертва или в больнице, а остальные — под угрозой. Пожиратели смерти, оставшиеся на свободе, искали мальчика. Я решил: чем меньше людей знает, где он, тем лучше. И ещё я решил, — он сделал паузу, — что Сириус Блэк виновен.

— Почему? — спросил Огден.

— Потому что за месяц до нападения Джеймс сказал мне, что Хранителем будет Сириус. И потому что Сириус был единственным, кто мог... так я думал. Сегодня утром я прочитал пункт третий.

В комнате стало тихо. Старинные часы, которые тётя Петунья унаследовала от матери, громко тикали на каминной полке.

— Вы не знали о замене, — сказал Огден. Это был не вопрос.

— Не знал. — Дамблдор смотрел на свои руки. — Они мне не сказали. Наверное, правильно сделали. Чем меньше людей знает, тем меньше может выдать. Но мне следовало хотя бы допросить Сириуса, прежде чем позволить отправить его туда. Я был в Министерстве в ту неделю. Я мог потребовать суда. Я не потребовал. Мне казалось, что всё ясно.

— Пять лет, — сказал дядя Вернон.

— Пять лет, — согласился Дамблдор.

Гарри ждал, что старик начнёт оправдываться. Тот не стал. Он сидел, сгорбившись в чужом кресле, и казался вдруг очень старым и очень усталым.

— Я дам показания мадам Боунс, — сказал он. — О том, что знал и чего не знал. Это поможет немного. Сыворотка правды поможет больше.

— Допрос назначен? — спросил Огден.

— Насколько мне известно, вчера вечером Амелия подала запрос. Крауч сейчас возглавляет Департамент международного магического сотрудничества и прямо помешать не может. Но поднимет шум. Его карьера во многом выросла на том, сколько людей он отправил в Азкабан.

— Пусть шумит, — сказал Огден с удовольствием.

Дамблдор повернулся к тёте Петунье.

— Теперь о том, что вы, Петунья, должны знать. Когда я оставил Гарри у вас, я сделал это не только потому, что вы его тётя. Лили, умирая за сына, дала ему защиту. Старую, очень сильную магию. Она держится на крови. Пока Гарри живёт в доме, где живёт кровь его матери, а это ваша кровь, Петунья, этот дом для него безопаснее любой крепости. Тот, кто убил Лили, или его слуги, не смогут причинить ему здесь вреда.

— Я сквиб, — сказала тётя Петунья.

— Это неважно. Важно, что вы сестра. — Он помолчал. — Но для защиты нужно ещё одно. Чтобы вы называли этот дом и его домом. Чтобы приняли его. Хотя бы немного.

— Вы поэтому написали в записке «держите его у себя, и он будет в безопасности»? Без объяснений?

— Да.

— Вы могли бы объяснить.

— Мог бы, — сказал Дамблдор. — Я решил, что если объясню, вы испугаетесь и откажетесь. Магии нет дела до того, понимает ли человек, что делает. Ей важно, чтобы он делал. Я рассчитывал на то, что вы его не выгоните. Вы не выгнали. — Он посмотрел в сторону лестницы. — Но про чулан Арабелла мне писала. Это я тоже мог бы исправить. И тоже не исправил.

Тётя Петунья поджала губы и ничего не сказала. Гарри видел, что ей очень хочется ответить резко, но ответить было нечего.

— Есть ещё кое-что, — сказал Огден. — Вам, Альбус, стоит знать, раз уж речь зашла о кровной защите. Гоблины при проверке нашли на мистере Дурсле родовое проклятие. Печать забвения. Ей сто сорок лет. Она начала трескаться в четверг.

Дамблдор впервые за весь разговор выпрямился в кресле.

— На мистере Дурсле?

— На роде Дурслей, — сказал дядя Вернон. — Если верить вашим банкирам, у нас было хранилище номер двести одиннадцать и щит с вепрем. А теперь моя жена сквиб, мой сын сквиб, а я, видимо, нечто запечатанное. Я об этом не просил, но теперь это есть.

Дамблдор смотрел на него так, будто видел впервые. Возможно, так оно и было.

— Я не знал, — сказал он медленно. — Я проверял этот дом, прежде чем оставить здесь Гарри. Я искал следы тёмной магии, следы слежки. Проверить сам род мне не пришло в голову. Печать забвения... такие делают так, чтобы их не замечали. Это их суть.

— А для защиты это плохо? — спросила тётя Петунья.

Дамблдор подумал, прежде чем ответить. Гарри это понравилось: взрослые редко думали, прежде чем отвечать ему, Гарри, а тут думали над вопросом тёти Петуньи.

— Не знаю, — сказал Дамблдор. — Защита держится на вашей крови, а печать на крови мистера Дурсля. Они разные. Но они под одной крышей, и когда печать будут снимать, её магия куда-то денется. Я бы очень хотел присутствовать, когда гоблины начнут работу. Или хотя бы прочитать их расчёты. Если они позволят.

— Это решать им, — сказал Огден. — И мистеру Дурслю.

— Разумеется.

— Я подумаю, — сказал дядя Вернон.

Дамблдор кивнул. Потом снова посмотрел на Гарри.

— Гарри, гоблины смотрели твой шрам?

— Да.

— Можешь сказать, что они нашли?

Гарри посмотрел на тётю Петунью. Тётя Петунья посмотрела на Огдена.

— Медицинское заключение Гринготтса защищено банковской тайной, — сказал Огден. — Мальчик может его огласить, когда сочтёт нужным, но не обязан. Его опекуны тоже не обязаны.

— Я не настаиваю, — сказал Дамблдор. — Скажу только, что я сам кое-что подозреваю. Насчёт того, что случилось в ту ночь, и насчёт того, почему Волдеморт... — тётя Петунья вздрогнула от этого имени, — ...почему он не умер так, как умирают люди. Я ищу способ это проверить. Если гоблины нашли то, о чём я думаю, мне было бы очень полезно знать. Не сегодня. Когда вы решите.

Гарри вспомнил слова Багрока про репей на одежде и про хозяина, которому есть куда возвращаться. Он посмотрел на Дамблдора и подумал, что старик, наверное, хочет помочь. И одновременно — что он пять лет держал завещание запечатанным, потому что «казалось, что всё ясно».

— Гоблины сказали, что это работа на годы, — сказал Гарри. — Что дёргать нельзя.

Дамблдор долго смотрел на него.

— Они правы, — сказал он наконец. — Спасибо, Гарри.

Он встал, надел шляпу и поблагодарил тётю Петунью за чай, к которому так и не притронулся. В дверях он остановился.

— Мистер Дурсль. Если Сириуса оправдают, он по завещанию станет опекуном Гарри. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — сказал дядя Вернон. — Значит, к нам будет приходить ещё один из ваших. Пусть приходит. Пусть только сначала поговорит со мной.

— Он, скорее всего, не захочет, чтобы Гарри жил здесь.

— Тогда поговорим и об этом, — сказал дядя Вернон. — Вашими же словами: этот дом для мальчишки безопаснее крепости. Я это запомнил.

Дамблдор посмотрел на него, на тётю Петунью и снова на Гарри на лестнице. Ничего не сказал, просто коротко кивнул и вышел. Через секунду с крыльца донёсся негромкий хлопок, и на дорожке никого не оказалось.

---

Огден ушёл через полчаса, собрав бумаги и пообещав прислать сову, «как только Амелия перестанет ругаться настолько, чтобы назначить дату». Дадли вернулся от приятеля и долго выяснял, почему в гостиной пахнет «каким-то стариковским одеколоном». Вечер прошёл почти как обычно. Почти: за ужином дядя Вернон, намазывая масло на хлеб, вдруг спросил:

— Этот Блэк. Ты его правда помнишь?

— Немножко, — сказал Гарри. — Он смеялся громко. И превращался в собаку.

— В собаку, — повторил дядя Вернон с тоской человека, которому придётся привыкать к очень многому. — Ладно. Посмотрим.

Сова прилетела через четыре дня, в субботу, в седьмом часу утра. Она уселась на крышу машины дяди Вернона и стучала клювом в лобовое стекло до тех пор, пока он, ругаясь, не вышел в халате во двор. Письмо он прочитал прямо там, на дорожке, и вернулся в дом, держа его двумя пальцами за уголок, будто оно могло укусить.

— Четырнадцатое августа, — сказал он. — Министерство. Блэка доставят из этого их Азкабана и допросят под сывороткой. Присутствие наследника не требуется. — Он перевернул лист. — Но тут приписка. Этот Огден пишет, что если мальчик захочет, его пустят в комнату для свидетелей. За стеклом. Блэк его не увидит.

Тётя Петунья застыла у плиты. Дадли перестал жевать.

Все посмотрели на Гарри.

Гарри подумал о собаке, которая лизала ему лицо. О весёлом лающем смехе. О пяти годах в месте, где, как сказал Огден, рядом всё время дементоры. Гарри ещё не знал, кто это такие, но понял по тому, как Огден произнёс это слово.

— Я хочу, — сказал он.

— Тебе шесть лет, — сказала тётя Петунья.

— Мне шесть лет и восемь дней, — сказал Гарри. — А ему было бы надо, чтобы кто-то пришёл.

Дядя Вернон долго смотрел на него. Потом сложил письмо вчетверо и сунул в карман халата.

— Я отвезу, — сказал он. — И буду сидеть рядом. И если там будет что-то, на что шестилетнему смотреть нельзя, мы уйдём. Без споров.

— Без споров, — согласился Гарри.

Тётя Петунья отвернулась к сковороде, и на этот раз бекон не подгорел.

Глава 4. Три капли правды

Четырнадцатого августа дядя Вернон надел свой лучший костюм, тёмно-серый, в котором ходил на похороны и на ежегодный ужин фирмы «Граннингс». Тётя Петунья завязала ему галстук и дважды поправила. Гарри досталась новая рубашка из «Маркс и Спенсер», первая за всю жизнь не после Дадли. Рукава всё равно оказались длинноваты, и тётя подвернула их, ворча, что «растёт он всё-таки как на дрожжах, хоть и не в ширину».

— Если начнутся какие-нибудь фокусы, — сказал дядя Вернон уже в машине, — держись рядом со мной. Не трогай ничего, что светится. И не отвечай никому, кроме этого Огдена.

— А если меня спросит мадам Боунс?

Дядя Вернон подумал.

— Ей тоже можно. Она, судя по письмам, женщина разумная.

Огден ждал их на улице, где стояли заколоченные магазины и переполненный мусорный бак. На этот раз он был без калош, но бабочка у него была ярко-оранжевая. Он подвёл их к старой красной телефонной будке с выбитым стеклом.

— Нет, — сказал дядя Вернон.

— Да, — сказал Огден.

— Мы туда втроём не поместимся.

— Поместимся. Вы бы удивились, мистер Дурсль, сколько волшебников влезает в одну будку, когда они опаздывают на работу.

Влезли. Дядя Вернон занял почти всё место, Гарри зажали между ним и стенкой, а Огден набрал на диске какой-то номер. Приятный женский голос из ниоткуда спросил имена и цель визита. Огден ответил. Из щели для возврата монет выскочили три серебряных значка. На том, что достался Гарри, было написано: «Гарри Поттер. Свидетель».

Будка поехала вниз.

Дядя Вернон издал звук, похожий на «у-у-ух», и вцепился в трубку телефона, будто она могла его спасти. Гарри почувствовал, как к горлу подкатывает щекочущая пустота. За стеклом поползла земля, потом наступила темнота, а потом их залило золотым светом.

Атриум Министерства магии был огромный, длиннее любого зала, какой Гарри видел в жизни. Пол из тёмного дерева был натёрт до блеска. Потолок переливался синим, по нему бежали золотые знаки. Вдоль стен тянулись камины, и из них то и дело с зелёными вспышками выходили люди в мантиях, отряхивая пепел с плеч. Посреди зала журчал фонтан: золотые статуи волшебника, ведьмы, кентавра, гоблина и домового эльфа.

— Гоблин, — сказал дядя Вернон, глядя на фонтан. — Он смотрит на этого волшебника, как будто ему на ногу наступили.

— Очень точное наблюдение, — сказал Огден. — Пойдёмте. Не отставайте.

На них оглядывались. Сначала из-за дяди Вернона: огромный маггл в сером костюме посреди Министерства был зрелищем не каждого дня. Потом взгляды скользили вниз, к Гарри, к его лбу. Одна ведьма с корзинкой остановилась так резко, что в неё врезался волшебник с пачкой бумаг. Гарри опустил чёлку пониже. Дядя Вернон, заметив это, без единого слова передвинулся так, чтобы Гарри шёл в его тени.

---

Комната для свидетелей оказалась маленькой и душной. Там стояли шесть стульев и графин с водой, а одной стены, по сути, не было: её заменяло большое тёмное стекло. За стеклом была другая комната, побольше, с длинным столом и одиноким стулом посередине. К ножкам стула были приделаны цепи.

— Он нас не увидит, — сказал Огден. — И не услышит, если только мы не постучим. Не стучите.

Гарри сел на самый край стула и стал смотреть.

За длинным столом уже сидели люди. Посередине — женщина с коротко стрижеными седеющими волосами и моноклем в глазу. Перед ней были стопка пергамента и самопишущее перо.

— Мадам Боунс, — тихо пояснил Огден.

Справа от неё сидел Дамблдор, на этот раз в нормальной, тёмно-синей мантии. Слева устроился человек, от которого Гарри сразу захотелось отодвинуться. Он был весь в шрамах, будто его когда-то собирали по кусочкам и не очень старались. Половину носа ему, похоже, откусили. Один глаз был маленький и тёмный, а на месте другого стоял круглый, ярко-голубой, и этот глаз вертелся во все стороны сам по себе. Посреди разговора он вдруг повернулся назад, внутрь головы, и уставился прямо на стекло, прямо на Гарри.

Гарри замер.

— Это Аластор Грюм, — сказал Огден. — Мракоборец. Глаз у него видит сквозь стены. Он знает, что мы здесь, и это нормально. Он не скажет.

Голубой глаз провернулся обратно. Грюм что-то буркнул мадам Боунс, та кивнула, не поднимая головы.

С краю стола сидела секретарь и ещё какой-то волшебник, которого Огден назвал представителем Визенгамота. Больше никого не было.

— А где тот, Крауч? — спросил дядя Вернон.

— Не приглашён, — сказал Огден. — Это допрос, а не заседание. Мадам Боунс имеет право решать, кто присутствует. Что, разумеется, не значит, что он не...

Дверь в большую комнату распахнулась.

Вошёл человек в идеально отглаженной мантии, с короткими седыми усами, такими ровными, будто их подстригали по линейке. Он не хлопнул дверью, но вошёл так, словно хлопнул.

— Амелия, — сказал он. — Мне сообщили о допросе за час до начала.

— Вам сообщили из вежливости, Бартемиус, — ответила мадам Боунс, не вставая. — Вы больше не возглавляете этот департамент.

— Я подписывал распоряжение о заключении. Я имею право...

— Вы имеете право присутствовать в качестве свидетеля, если вас вызовут. Пока не вызвали. Но если хотите, садитесь. — Она указала на стул у стены. — Молча.

Крауч постоял секунду, потом сел. Губы у него стали совсем белыми.

— Вот это женщина, — с глубоким уважением прошептал дядя Вернон.

---

Сириуса Блэка привели два мракоборца.

Сначала Гарри его не узнал. Он ждал увидеть весёлое молодое лицо с тёмными волосами до плеч, а в комнату вошло что-то длинное и серое. Волосы висели спутанными сосульками до пояса. Кожа обтянула кости лица так, что оно стало похоже на череп. Тюремная роба болталась, как на вешалке. Он шёл медленно и шатался, мракоборцы придерживали его за локти.

Но когда его усадили на стул и защёлкнули цепи, он поднял голову и обвёл комнату взглядом. Глаза у него были серые и очень живые. Они остановились на Дамблдоре, и в них что-то вспыхнуло, а потом погасло. Затем глаза перешли на Крауча у стены, и Сириус засмеялся.

Смех был ужасный: хриплый, лающий, без капли радости. Гарри узнал его. Это был тот же смех, только сломанный пополам.

— Барти, — сказал Сириус. Голос у него скрипел, как несмазанная дверь. — Пришёл посмотреть? Пять лет. Неплохо получилось, да?

— Мистер Блэк, — сказала мадам Боунс. — Вы находитесь на допросе по делу об убийстве Джеймса и Лили Поттеров и о событиях первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Вам будет дана сыворотка правды. Вы можете отказаться, однако отказ будет записан. Вы понимаете?

— Понимаю. — Сириус перестал смеяться. — Давайте. Хоть всю бутылку.

— Три капли, — сказала мадам Боунс. — Больше не положено.

Один из мракоборцев открыл ему рот и капнул из маленького пузырька. Сириус сглотнул. Через несколько секунд его лицо разгладилось, плечи опустились, а глаза стали пустыми и спокойными, как вода в луже.

Мадам Боунс подождала ещё немного и спросила:

— Назовите своё имя.

— Сириус Орион Блэк.

— Дата рождения?

— Третье ноября тысяча девятьсот пятьдесят девятого года.

— Сколько вам лет?

Короткая пауза.

— Двадцать шесть, — ответил Сириус. — Почти двадцать семь. Я не знал. Там нет календарей.

Перо мадам Боунс записало и это.

— Были ли вы Хранителем тайны семьи Поттер?

— Нет.

— Кто был Хранителем?

— Питер Петтигрю.

Крауч у стены шевельнулся, но ничего не сказал.

— Кто предложил назначить его Хранителем?

— Я.

— Почему?

— Потому что все думали, что это буду я. Если бы пришли за мной, я бы ничего не знал. Питер был... на Питера никто бы не подумал. — Ровный голос на мгновение дрогнул, хотя сыворотка этого не допускала. — Я думал, это хорошая идея.

— Передавали ли вы Тому-Кого-Нельзя-Называть или его сторонникам сведения о местонахождении Поттеров?

— Нет.

— Являетесь ли вы или были ли вы когда-либо Пожирателем смерти?

— Нет.

Грюм наклонился вперёд.

— Рукав, — сказал он хрипло. — Левый.

Мракоборец закатал рукав робы. Рука Сириуса была тонкая, как палка, вся в синяках и ссадинах. Никакого знака на ней не было. Грюм посмотрел на руку и обычным, и голубым глазом, потом откинулся на спинку стула.

— Чисто, — сказал он. — Записывай, Амелия.

— Расскажите, что произошло в ночь на первое ноября.

Сириус заговорил, и в комнате стало тихо.

Он рассказывал без выражения, сыворотка выглаживала все интонации. Но слова от этого не становились легче. Он должен был проверить Питера в ту ночь. Пришёл в его укрытие, а укрытие оказалось пустым, без следов борьбы. Тогда он понял. Полетел в Годрикову Впадину на мотоцикле и опоздал. Дом был наполовину разрушен. Джеймс лежал в прихожей.

— Я его поднял, — сказал Сириус. — Он был уже холодный. Наверху плакал ребёнок. Я поднялся. Лили лежала у кроватки. Гарри стоял в кроватке и держался за перила. У него на лбу была кровь. Он сказал «Бо». Он меня так звал. Не выговаривал «Бродяга».

Гарри не заметил, как вцепился в сиденье стула обеими руками. Дядя Вернон рядом шумно втянул воздух через нос и ничего не сказал.

— Потом пришёл Хагрид. Сказал, что Дамблдор велел забрать Гарри. Я хотел забрать его сам. Я его крёстный. Хагрид не отдал. Сказал — приказ. Я отдал ему мотоцикл и ушёл искать Питера.

— Нашли?

— Да. Утром. На маггловской улице. Я загнал его в угол. Он закричал на всю улицу: «Ты предал Лили и Джеймса, Сириус!» Люди оглядывались. Потом он отрезал себе палец. Взорвал за спиной улицу. Превратился в крысу и ушёл в канализацию.

— В крысу, — повторила мадам Боунс очень спокойно.

— Он анимаг. Незарегистрированный. Мы все трое стали анимагами в школе. Джеймс, Питер и я. Чтобы сопровождать Ремуса в полнолуние.

Перо мадам Боунс на секунду остановилось и тут же побежало дальше. Грюм издал звук, похожий на рычание. Дамблдор закрыл глаза.

— Я не нарочно смеялся, — продолжал Сириус ровно. — Я смеялся, потому что он нас всех обставил. Самый бездарный из нас. Обставил всех. Мне было смешно. Я не мог остановиться. Потом меня взяли.

— Убивали ли вы двенадцать магглов на той улице?

— Нет.

— Убивали ли вы Питера Петтигрю?

— Нет. Я хотел. Не успел.

Мадам Боунс отложила перо. Посидела, сцепив пальцы.

— Мистер Блэк, вы анимаг?

— Да.

— Ваша форма?

— Собака. Большая чёрная собака.

— Вы пользовались этой формой в Азкабане?

— Да. Дементоры хуже чувствуют животных. Собаке проще. Если бы не собака, я бы сошёл с ума.

Мадам Боунс кивнула и записала. Потом задала вопрос, которого, похоже, не было в её списке.

— Как вы оцениваете своё нынешнее психическое состояние?

Сириус помолчал. Сыворотка заставляла отвечать честно, а честный ответ, видимо, давался с трудом.

— Плохо, — сказал он. — Я многое помню неправильно. Я разговариваю сам с собой. Я иногда не понимаю, сколько прошло времени. Я слышу, что кричат в других камерах, даже когда там молчат.

— Кто кричит?

— Разные. Чаще всего Белла. Через проход от меня.

Мадам Боунс подняла голову.

— Беллатриса Лестрейндж?

— Она не любит, когда её так называют, — сказал Сириус. Сыворотка не позволяла ему уклониться, и он говорил то, что, наверное, никогда не сказал бы сам. — Днём она кричит про своего Лорда. Что он вернётся. Что всех нас... всякое. А ночью иногда говорит по-другому. Другим голосом. Как в детстве, когда я был маленький, а она приезжала к нам на Рождество. Говорит: «Я Блэк, я Блэк, я не его». Потом начинает кричать, как будто ей больно, и снова про Лорда. Я думал, это дементоры. Может быть, дементоры. Я не знаю.

В комнате стало очень тихо. Дамблдор открыл глаза и посмотрел на Сириуса долгим, внимательным взглядом. Грюм что-то коротко сказал мадам Боунс. Она так же коротко ответила, и перо записало ещё одну строчку.

Гарри запомнил. Он не понял, почему эта часть вдруг всех так встревожила, но запомнил: «Я Блэк, я не его».

— Последний вопрос, — сказала мадам Боунс. — Есть ли что-то ещё, что, по вашему мнению, относится к делу?

Сириус долго молчал. Губы у него шевелились, будто он искал нужные слова среди пустоты, которую оставляла сыворотка.

— Гарри, — сказал он наконец. — Он жив? Где он?

Мадам Боунс посмотрела на Дамблдора. Дамблдор чуть заметно покачал головой. Тогда мадам Боунс сама ответила:

— Жив. Здоров. Живёт у своей тёти.

— У Петуньи? — Лицо Сириуса под сывороткой оставалось неподвижным, но голос стал тише. — Лили говорила, что Петунья её ненавидит.

— Ничего она её не ненавидела, — сказал дядя Вернон в комнате для свидетелей. Вслух, хотя его никто не мог услышать. — Завидовала. Это другое.

Гарри удивлённо посмотрел на него. Дядя Вернон, кажется, сам удивился, что сказал это, кашлянул и стал смотреть на стекло.

---

Действие сыворотки кончилось через несколько минут. Сириус встряхнулся, как собака после дождя, и увидел свои закованные руки. Похоже, он не помнил половины того, что только что сказал. Мракоборцы расстегнули цепи. Он сразу попытался встать, но ноги не держали, и его снова пришлось усадить.

Крауч поднялся со своего стула у стены.

— Амелия, этот допрос ничего не доказывает. Сыворотку можно обмануть окклюменцией...

— Человек, который пять лет просидел рядом с дементорами, не способен на окклюменцию, Бартемиус, — устало сказала мадам Боунс. — Вы это знаете не хуже меня. Мистер Грюм?

— Не врал, — проворчал Грюм. — Я двадцать лет смотрю, как врут под сывороткой. Этот не врал. — Голубой глаз провернулся и остановился на Крауче. — А ещё, Барти, если крыса Петтигрю жив, значит, он пять лет бегает где-то по Англии. С палочкой. И с полным знанием того, кто из нас где живёт. Об этом ты подумал?

Крауч не ответил.

Мадам Боунс встала. Все, кроме Сириуса, встали вслед за ней.

— Решение, — сказала она. — Заключённый Сириус Блэк не возвращается в Азкабан. Сегодня он будет переведён в больницу Святого Мунго, в закрытое отделение, под охрану мракоборцев. Через две недели, если позволит его состояние, Визенгамот проведёт открытое слушание по пересмотру дела. Отдельно будет рассмотрено правонарушение: незарегистрированная анимагия. — Она посмотрела на Сириуса. — Вас за это оштрафуют, мистер Блэк. Возможно, крупно. Возможно, назначат испытательный срок.

Сириус снова засмеялся, но на этот раз по-другому. Тише. Похоже на всхлип.

— Штраф, — сказал он. — Мерлин. Штраф.

— Объявить Питера Петтигрю в розыск, — продолжала мадам Боунс. — Живым. Приметы: анимагическая форма — крыса, на передней лапе не хватает пальца. Аластор, займитесь этим.

— С удовольствием, — сказал Грюм.

— И последнее. — Мадам Боунс обратилась к секретарю. — Подготовьте запрос в администрацию Азкабана: полный журнал наблюдений за заключённой Беллатрисой Лестрейндж за пять лет. Все записи о её поведении. Особенно ночные.

— Амелия, — сказал Дамблдор.

— Я просто хочу посмотреть, Альбус, — ответила она. — Сегодня я уже узнала, что пять лет не смотрела туда, куда следовало. Мне не нравится это чувство.

---

Гарри не помнил, как они вышли в коридор. Он помнил только, что дядя Вернон держал его за плечо, тяжело и крепко, и что у Гарри было мокрое лицо, хотя плакать он не собирался ни за что.

В коридоре было пусто. Огден остался внутри поговорить с мадам Боунс. Дядя Вернон огляделся, достал из кармана пиджака большой клетчатый платок и протянул Гарри.

— Высморкайся.

Гарри высморкался.

— Он меня помнит, — сказал он. — Он сказал, что я его звал «Бо».

— Слышал. — Дядя Вернон забрал платок, посмотрел на него, сложил и сунул обратно в карман. — Худой он, конечно, страшно. Как будто его год не кормили.

— Пять лет.

— Пять лет, — согласился дядя Вернон. Помолчал. — Я в первый раз в жизни видел, чтобы человека без суда держали в тюрьме. Я, знаешь ли, газеты читаю. У нас за такое министров снимают.

— А у них?

— А у них, похоже, будут снимать сейчас, — сказал дядя Вернон с мрачным удовлетворением.

Дверь большой комнаты открылась. Мракоборцы вывели Сириуса. Его почти несли, он еле переставлял ноги. Огден что-то быстро говорил одному из охранников. Сириус шёл, опустив голову, и волосы закрывали ему лицо.

Поравнявшись с ними, он вдруг остановился. Мракоборцы потянули его дальше, но он упёрся.

Он поднял голову и посмотрел. Сначала на дядю Вернона: долго, недоумённо, как смотрят на дерево, которое выросло посреди комнаты. Потом вниз. На Гарри. На его лоб, на очки, на глаза.

— Ох, — сказал Сириус Блэк. — Ох, Сохатый.

Гарри не знал, что сказать. Он должен был что-то сказать, он думал об этом всю неделю, придумывал целые предложения. Сейчас все они куда-то исчезли.

— Привет, Бо, — сказал он.

Лицо Сириуса сломалось. Не было ни смеха, ни крика. Просто что-то в нём разошлось по швам, и он заплакал. Совершенно беззвучно, стоя в коридоре Министерства между двумя мракоборцами, и даже не поднял руки, чтобы вытереть слёзы.

Один из мракоборцев, молодой, смущённо отвёл взгляд.

— Мистер Блэк, — сказал другой, постарше, неожиданно мягко. — Нам пора. Колдомедики ждут.

— Да, — сказал Сириус. — Да. — Он с трудом оторвал взгляд от Гарри и посмотрел на дядю Вернона. Лицо у него стало растерянным. — Вы кто?

— Вернон Дурсль. Муж его тёти.

— Он... — Сириус облизнул потрескавшиеся губы. — Он нормально? У вас?

Дядя Вернон молчал так долго, что Гарри поднял на него глаза. Лицо у дяди было тяжёлое и красное, но не от злости.

— Последние две недели нормально, — сказал он наконец. — До этого было по-разному. Об этом поговорим, когда вы сможете стоять на ногах без двух охранников. Я никуда не денусь. Он тоже.

Сириус смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул. Мракоборцы повели его дальше по коридору, к лифтам. Перед самыми дверями лифта он обернулся ещё раз. Гарри поднял руку. Сириус поднял свою, худую, в синяках, с обломанными ногтями. Двери закрылись.

Огден вышел из комнаты, на ходу засовывая бумаги в портфель.

— Ну, — сказал он, — это было лучше, чем я надеялся, и хуже, чем мне бы хотелось. Он жив, он не пойдёт обратно, и Амелия теперь его не отпустит, пока не докопается до дна. Это главное.

— А Петтигрю? — спросил дядя Вернон.

— Петтигрю — проблема Грюма. Поверьте мне, мистер Дурсль, на месте этой крысы я бы сейчас очень хотел быть настоящей крысой где-нибудь в Шотландии.

Гарри стоял и смотрел на закрытые двери лифта.

— Мистер Огден, — сказал он. — А кто такая Беллатриса?

Огден перестал застёгивать портфель.

— Кузина мистера Блэка, — ответил он, помедлив. — Одна из самых опасных сторонниц Того-Кого-Нельзя-Называть. Сидит пожизненно за то, что сделала с Лонгботтомами. — Он посмотрел на Гарри внимательнее. — Почему ты спрашиваешь?

— Потому что она тоже Блэк, — сказал Гарри. — А я наследник Блэков. Значит, она мне тоже родня?

Огден открыл рот. Закрыл. Посмотрел на дядю Вернона, как будто ждал помощи. Дядя Вернон только пожал плечами.

— Не смотрите на меня. Я со своей роднёй только две недели как разбираюсь.

— Технически, — медленно сказал Огден, — да. Дальняя. Но, Гарри, это не та родня, которой стоит интересоваться.

Гарри кивнул. Спорить не стал. Но в лифте, пока тот с лязгом полз вверх, к атриуму, он думал не о Петтигрю и не о слушании через две недели, а о голосе, который ночью кричал в камере через проход:

*Я Блэк. Я не его.*