Гарри Поттер и Истинный Лонгин
Глава 1, часть 1
Кровать была коротка, и Гарри давно научился спать на ней, не вытягиваясь в полный рост. Он просыпался раньше будильника третий год подряд: если проспишь, весь день пойдёт наперекос.
Он лежал в темноте чуть дольше, чем требовалось, и слушал дом.
Наверху гудел бойлер. Значит, Петунья ещё не вставала, и можно было успеть умыться до неё. За стенкой, в кухне, тикали часы с кукушкой, которую она купила на распродаже, а потом велела Вернону отключить: кукушка оказалась слишком громкой. Пахло пылью и старыми пальто.
Будильник стоял на полке у самого лица. Трещина делила циферблат на две неравные половины. Гарри каждое утро выключал звонок заранее, но по вечерам всё равно заводил часы. Однажды Петунья проверила, заведены ли они. Повторять тот разговор ему не хотелось.
В четыре минуты седьмого он сел.
Дверцу чулана сначала надо было приподнять на петлях, потом потянуть. Если тянуть сразу, она скрипела.
В коридоре было темно. Гарри прошёл мимо лестницы, нащупал выключатель и убрал руку. Дадли вчера уснул с открытой дверью; свет мог его разбудить.
На кухне пахло вчерашним жиром и лимонной тряпкой. Гарри включил лампу над плитой, достал сковороду и поставил воду для яиц.
Бекон — четыре полоски. Вернон обычно съедал три, а последнюю оставлял на тарелке и жаловался, что его перекормили. Яйца ему полагались вкрутую, раздавленные вилкой: жидкий желток он терпеть не мог. Петунья ела половинку грейпфрута и пила чай без сахара. С завтраком Дадли лучше было подождать, пока он сам не спустится.
Гарри переложил бекон на тарелку, накрыл другой и поставил у тёплой конфорки. Вымыл сковороду, вытер стол, приготовил чашки. Всё это он делал быстро и без стука. Здесь он хотя бы знал, что за чем следует и к чему придерутся, если сделать иначе.
В шесть сорок на лестнице заскрипела вторая ступенька.
Петунья вошла в халате, с уже подколотыми волосами. Посмотрела на стол, поправила салфетку под тарелкой Вернона.
— Кран в гараже закрыл?
— Да.
— Вчера текло.
— Я после полива закрыл. Проверил.
Она подошла к окну. Гарри ждал, что она ещё что-нибудь скажет про кран, но Петунья разглядывала соседский сад. Живая изгородь миссис Ньюбери за лето поднялась над забором.
Петунья поджала губы, налила чай и села.
Вернон спустился в семь ноль пять, в костюме, с газетой под мышкой. Лацканы у костюма начали лосниться. Вчера Гарри видел, как дядя тёр один из них щёткой, сердясь всё сильнее.
— Доброе утро.
Гарри подвинул ему тарелку.
Вернон развернул газету. Несколько минут были слышны только шелест страниц и короткие недовольные звуки.
— Восемь процентов, — сказал он наконец. — Восемь. А они ещё хотят, чтобы мы цены снизили.
— Ты вчера говорил, что контракт почти подписан, — заметила Петунья.
— Почти. Пока кто-нибудь из этих олухов не решит, что мы можем поставлять им свёрла даром.
Он откусил от тоста, пролистнул страницу.
— Кстати. В субботу придут Фитцджеральды. Двор должен быть как с картинки. Слышишь, Гарри? Не «я уже убрал». Чтобы я вышел и не нашёл ни одной сорной травинки.
— Хорошо.
— И изгородь подровняй. Всё, что с нашей стороны торчит. Ньюбери, видимо, ждёт, когда её кусты сами отсохнут.
— Я с ней поговорю, — сказала Петунья.
— Ты с ней с июня разговариваешь.
Петунья поставила чашку на блюдце.
Вернон снова посмотрел на Гарри.
— Сегодня телевизор привезут. Я приеду к двум. Поможешь убрать старый. И провода за тумбой собери, чтобы никто не спотыкался.
После завтрака он уехал на работу.
Дадли появился в половине десятого. Гарри к этому времени вынес мусор, вымыл пол в коридоре и получил свою порцию: оставшийся бекон, ломоть хлеба и яйцо, которое лопнуло при варке.
— Мам, я хочу шоколадные хлопья.
— У нас с изюмом, солнышко.
Дадли остановился возле стола.
— Я вчера говорил, что шоколадные кончились.
— Я сегодня куплю.
— Ты и вчера так сказала.
Петунья достала из шкафа миску.
— Положить тебе джем на хлеб?
Дадли подумал и сел.
Он был крупный для своих десяти, шире Гарри раза в два. Когда Гарри потянулся убрать со стола тарелку, Дадли отодвинул локоть ровно настолько, чтобы задеть его под рёбра.
— Не мельтеши.
Гарри забрал тарелку с другой стороны.
Дадли съел две миски хлопьев и принялся за хлеб с джемом. Петунья спросила, не болит ли у него живот. Дадли мотнул головой и пододвинул к себе банку.
Гарри вымыл посуду и вышел во двор.
Август стоял сухой и жаркий. По краям газона трава уже пожелтела, хотя середину Петунья велела поливать каждый вечер. Гарри достал из сарая ножницы для изгороди, маслёнку и грабли.
Работа была привычная. Нужно было смотреть, чтобы верх шёл ровно, и время от времени отступать на пару шагов. Когда руки вошли в ритм, он снова начал думать о том, что случилось зимой у Харгрейвов.
Вообще таких случаев было три. Три, после которых он долго перебирал в голове всё по порядку, пытаясь найти объяснение.
Первый — когда ему было шесть. Дадли и Пирс Полкисс загнали его в конец школьного двора, к забору из сетки, за которым была стройка. Гарри уже не помнил, из-за чего они за ним гнались. Помнил только, как Пирс схватил его за воротник и ткань врезалась в горло.
Гарри хотел, чтобы они убрались. Оказались за забором, откуда не могли бы до него дотянуться.
Цепь на калитке звякнула. Пирс вдруг отпустил воротник, налетел на Дадли, и оба вылетели через открывшуюся створку. Гарри остался стоять у сетки.
Он убежал, прежде чем они успели подняться. Потом убеждал себя, что цепь, наверное, просто плохо закрепили.
Второй случай произошёл в прошлом году, в школьной библиотеке. Книга про корабли стояла на верхней полке. Стремянка была у библиотекарши, но та разговаривала с учителем, и Гарри не хотелось их прерывать.
Он стоял, запрокинув голову, и смотрел на корешок.
Книга сдвинулась.
Гарри даже отшатнулся, решив, что она сейчас упадёт ему на лицо. Но книга выскользнула с полки, повернулась в воздухе и легла на нижнюю, раскрывшись посередине.
Он огляделся. Учитель продолжал что-то объяснять библиотекарше. Никто на него не смотрел.
Третий случай был самым неприятным.
В январе умер мистер Харгрейв из дома номер два. Петунья приготовила запеканку и велела Гарри отнести её вдове. Сама идти не хотела, но несколько раз напомнила, чтобы он обязательно сказал, от кого еда, и принёс форму обратно.
Миссис Харгрейв открыла дверь.
— Спасибо, милый. Занеси на стол, у меня руки заняты.
Гарри шагнул внутрь.
В гостиной стояли знакомые вещи: кресло с подголовником, полка с тарелками, часы с маятником. Он бывал здесь раньше — однажды относил забытую в магазине сумку, другой раз Петунья посылала его за садовыми ножницами.
Теперь в комнате чего-то не хватало.
Он посмотрел на пустое кресло и сразу отвёл глаза. Оттуда тянуло таким чувством, будто он пришёл за человеком, который только что вышел, и уже знал, что ждать бесполезно.
Миссис Харгрейв спросила, всё ли в порядке.
Гарри поставил запеканку на стол. Сказал заготовленное «соболезную», слишком быстро попрощался и ушёл без формы.
Петунья заставила его вернуться за ней на следующий день.
Он не хотел.
После этого похожее ощущение иногда возникало в других местах. В церкви, куда Петунья ходила на Рождество и Пасху. У кладбища за школой, когда он срезал дорогу домой. Однажды ночью — на кухне. Тогда Гарри показалось, что возле стола кто-то стоит. Он заглянул туда из коридора, но увидел только стулья и полоску лунного света на полу.
Он никому об этом не рассказывал. С книгой и калиткой ему повезло: никто не заметил. О том, что чувствовалось возле пустого кресла, он и сам старался не думать.
Гарри отступил от изгороди и прищурился. Справа оставался выступ. Он срезал несколько веток и снова проверил.
К полудню всё было готово. Потом он вымыл машину. Вернон этого не просил, но в субботу придут Фитцджеральды, а значит, рано или поздно дядя вспомнит и про неё.
Телевизор привезли в два.
Вернон успел вернуться за несколько минут до грузчиков. Он командовал из дверей, Петунья шла следом и предупреждала про паркет. Старый телевизор вынесли в коридор. Без тумбы он оказался меньше, чем Гарри помнил, а сзади у него был серый от пыли горб.
Дадли сидел на диване, прижимая к животу коробку с новой игрой.
Гарри собрал с пола старые провода, протёр освободившееся место. Новый телевизор был чёрный, с почти плоским стеклом и тяжёлым корпусом. Вернон дважды сообщил грузчикам, что это «последнее слово».
Приставку подключали сами. На это ушло сорок минут. Вернон требовал инструкцию, Дадли говорил, что и без неё знает, куда вставлять, а Петунья просила не царапать тумбу.
Наконец на экране появилась заставка.
Дадли сразу задвинул шторы: солнце отражалось в стекле.
— Только близко не садись, — сказала Петунья.
Он опустился на ковёр в двух шагах от телевизора.
Вернон посмотрел на часы, выругался вполголоса и велел Гарри убрать упаковку.
— Мне ещё в контору возвращаться. Если кто-нибудь позвонит, скажешь, что я в дороге.
К четырём Гарри был на кухне и чистил кабачки. Петунья собиралась тушить их к ужину.
Через стену доносились музыка и рёв моторов. Дадли играл в гонки, которые выпросил в июне на день рождения. Гарри уже знал на слух и начало заезда, и звук столкновения, и мелодию, после которой Дадли обычно начинал ругаться.
Теперь повторялись одни и те же несколько тактов.
Гарри отложил нож.
— Дадли, солнышко, — сказала Петунья из коридора, — что там у тебя?
— Не работает!
— Попробуй выключить.
— Я пробовал!
Что-то стукнуло.
Гарри вытер руки и вышел в коридор.
Дадли сидел на полу перед телевизором. Джойстик валялся у его колена. Саму приставку он держал обеими руками, натянув провода.
Экран был белый.
— Поставь на место, — сказала Петунья. — Сейчас папе позвоним, он скажет…
— Он ничего не знает!
Дадли встряхнул приставку. Из корпуса донёсся стук.
У Гарри вдруг свело живот. За грудиной натянулось что-то болезненное, от чего захотелось согнуться и отступить подальше. Он схватился за дверной косяк.
Дадли закричал и швырнул приставку в стену.
Лампа в коридоре погасла. На кухне щёлкнул холодильник, оборвалось его гудение. Наверху со стеклянным звоном что-то лопнуло.
Телевизор продолжал светиться.
Белый экран проступал сквозь серый дневной сумрак. Гарри видел край дивана, руку Петуньи, пыльную полоску на полу возле шторы. Экран должен был заливать всё это светом, но вокруг него ничего не становилось ярче.
В стене застучало.
Дадли перестал кричать.
Раздался короткий, тяжёлый хлопок. Гарри вздрогнул всем телом. Экран погас, и сразу запахло горячим металлом и жжёной резиной.
— Мама!
Петунья оказалась возле сына раньше, чем Гарри отпустил косяк.
— Где болит? Дадли, посмотри на меня. Где болит?
Он вцепился ей в халат.
— Включи! Мам, включи свет!
Петунья повернулась к Гарри.
— Шторы.
Он пересёк комнату, стараясь не наступить на приставку, и раздвинул тяжёлую ткань. В гостиную хлынуло солнце.
Дадли сидел на ковре, зажав ладони между коленями. Петунья отводила от его лица волосы, осматривала лоб, шею, руки.
— Обжёгся? Здесь больно?
Дадли мотал головой и всхлипывал.
Гарри посмотрел на стену над тумбой.
Пластик вокруг розетки оплыл. От него тянулась серая струйка, толщиной с палец. Она поднималась к потолку сантиметров на двадцать и там обрывалась застывшей каплей.
Гарри проследил её взглядом снизу вверх.
— Не трогай, — сказала Петунья.
Он и не собирался.
Она тоже смотрела на стену. Потом резко повернулась к сыну.
— Встань. Пойдём отсюда.
Дадли поднялся с её помощью. На диван в гостиной он садиться отказался, и Петунья увела его на кухню.
Гарри остался у двери.
— Гарри! Не стой там. Счётчик проверь. В подвале.
Вход в подвал находился в конце коридора, возле шкафа. На ступенях было темно; Гарри взял с кухонной полки фонарь.
Железная крышка щитка оказалась тёплой. Он открыл её и посветил внутрь. Большой выключатель стоял внизу, хотя обычно был поднят. Гарри потянул к нему руку, но остановился.
Наверху он заглянул в гостиную. Вилка телевизора оставалась в оплавленной розетке. Выдёргивать её не хотелось.
— Там выключатель упал, — сказал он с порога кухни.
Петунья сидела возле Дадли, обхватив его за плечи. Перед ним стоял стакан воды. Мальчик пил маленькими глотками, стуча зубами о стекло.
— Не трогай пока, — сказала она. — Телефон принеси.
Телефон стоял в коридоре. Шнур дотягивался до кухонной двери. Гарри принёс аппарат, поставил на край стола и отошёл.
Петунья набрала номер конторы. Спросила Вернона, долго слушала, потом сказала:
— Пусть перезвонит домой сразу, как освободится. Нет, я подожду.
Она ждала, поглаживая Дадли по затылку.
Когда Вернон наконец ответил, Гарри услышал только:
— С телевизором что-то случилось. Нет. Вернон, приезжай.
До его возвращения Петунья несколько раз осмотрела ладони сына и дважды спросила, не кружится ли у него голова. Позвонила в приёмную их врача, описала хлопок и то, как Дадли испугался. Про стену не сказала.
Потом отвела его в столовую. Там было прохладнее, и он согласился лечь на диван. Петунья села рядом.
Гарри собрал с кухонного стола недочищенные кабачки, вытер нож и убрал его в ящик. В гостиную он больше не заходил.
Вернон приехал в шесть двадцать.
Он выслушал жену ещё в прихожей, заглянул в столовую. Дадли сразу приподнялся на локте.
— Пап, оно само…
— Лежи.
Вернон подошёл, потрогал его лоб. Потом отправился смотреть телевизор.
Гарри стоял в коридоре и видел, как дядя остановился возле тумбы. Несколько секунд тот молча разглядывал стену.
— Это проводка, — сказал он.
Петунья осталась в дверях.
— Я щиток не включала.
— Правильно.
Вернон наклонился к розетке, но близко подходить не стал.
— Электрика вызовем. Сейчас же.
Он сам нашёл номер. Разговаривал коротко, записал что-то на полях газеты, переспросил время. Гарри ждал крика — из-за телевизора, из-за испорченной стены, просто потому, что надо было на кого-то кричать. Но Вернон положил трубку и велел принести Петунье воды.
Электрик приехал в семь.
Он был пожилой, в очках, с потёртым чемоданчиком. Осмотрел щиток, расспросил Петунью, что было включено, потом долго стоял перед розеткой.
— Никто не пострадал?
— Нет, — ответил Вернон. — С телевизором что?
— Сначала сеть проверю.
Гарри держал фонарь, пока электрик работал возле щитка. Потом тот вернулся в гостиную, снял остатки накладки и достал прибор.
Вернон следил за его руками.
— Короткое замыкание?
— Пока не вижу.
Электрик проверил ещё что-то, нахмурился, посветил на серый потёк сбоку.
— Тут кабель почти не повреждён.
— А это? — Вернон ткнул пальцем в стену.
— Вижу.
Электрик выпрямился и снял очки. Протёр их краем рубашки.
— Смотрите. Я этот участок отключу. Остальное можно будет включить, после проверки. Телевизор из сети уберу. А вот почему накладка так… — Он снова посмотрел на потёк. — Не скажу. Может, с самим телевизором что-то. Его отдельно смотреть надо.
— Но розетка же расплавилась.
— Расплавилась. Только следы странные. Кабель я ожидал увидеть совсем другой.
— То есть вы не знаете?
— Причину — нет. За проводку, которую проверил, отвечу. Про остальное придумывать не стану.
Он снова надел очки и попросил Гарри посветить ниже.
К восьми в доме появился свет. Повреждённую линию электрик оставил отключённой, а телевизор велел не включать и отдать в мастерскую.
Гарри убирал в гостиной. Собрал несколько осколков у тумбы, смёл кусочки корпуса приставки. Под ней на полу осталось липкое чёрное пятно. Он тёр его мокрой тряпкой, пока Петунья не сказала оставить до завтра.
Вернон звонил в страховую компанию. По тому, как он повторял «нет, я вас не понял», было ясно, что разговор идёт плохо.
Дадли отправили спать в девять, хотя на каникулах он обычно ложился в десять. Спорить он не стал. На лестнице остановился и спросил, будет ли свет гореть в коридоре.
— Будет, солнышко, — сказала Петунья.
Она осталась с ним наверху. Вернулась почти через час.
Гарри мыл посуду. Ужинали холодным мясом и хлебом; кабачки так и лежали в миске у плиты.
— Двадцать два дюйма, — говорил Вернон за его спиной. — Новый телевизор, Петунья. Несколько часов. Я даже чек ещё из кармана не вынул.
Петунья села.
— А они мне — заключение нужно. Какое заключение? Этот человек сам сказал, что не знает. Завтра пришлют оценщика. Посмотрим, что он скажет про нашу стену.
— Вернон.
— Я им объясняю: прибор сгорел. У нас страховка…
— Перестань.
Гарри замедлил движения. Под краном стояла уже чистая тарелка.
Вернон умолк.
— Это не проводка, — сказала Петунья.
— Электрик не всё проверил. Он сам…
— Ты видел стену.
Заскрипел стул.
— Не начинай.
— Я бы с удовольствием.
Гарри осторожно повернул кран, уменьшая напор. Теперь было слышно, как Вернон дышит носом.
— Ты уверена? — спросил он.
Петунья ответила не сразу.
— С Лили такое бывало. По-другому, но… Я помню.
— С Лили. Дадли здесь при чём?
— Ты думаешь, я знаю?
Вернон встал. Сделал несколько шагов по кухне и остановился.
— Он просто бросил эту штуку. Она ударилась о стену. Могли провода…
— Он сидел рядом со мной и спрашивал, умрёт ли он.
Гарри опустил тарелку в сушилку.
Вернон ничего не сказал.
— Я не знала, что ему ответить, — продолжила Петунья. — Сказала, что нет. А потом сидела и ждала тебя.
Щёлкнул чайник. Гарри не слышал, когда она успела его включить.
— Завтра поедем в Лондон, — сказала Петунья.
— Зачем?
— Я знаю одно место.
— Петунья, у меня в пятницу отчёт. В субботу придут Фитцджеральды. Если к врачу надо, я отвезу, но зачем…
— Не к врачу. В Косой переулок.
Гарри замер.
Он никогда не слышал этого названия. В голове сразу возникла узкая улица между домами, наклонившимися друг к другу.
Чашка стукнула о блюдце.
— Туда? — переспросил Вернон.
— Лили там покупала свои вещи. Я была с ней. Там найдётся кто-нибудь, кто сможет сказать, что с Дадли.
— Нет. Послушай. Даже если это… даже если ты права, нельзя просто взять и привезти его к этим людям.
— А куда можно?
Вернон не ответил.
— Я не буду ждать до сентября, — сказала Петунья. — И до следующего раза тоже не буду.
— Следующего?
— Откуда мне знать, Вернон?
Она произнесла это громче, чем собиралась. Гарри услышал, как отодвинулась её чашка.
— Утром поедем, — сказала она уже тише. — Первым поездом. И, пожалуйста, дай мне там поговорить. Не надо про ненормальных и про то, что ты вызовешь полицию. Нам нужна помощь.
Некоторое время было слышно только, как закипает чайник.
— А он? — спросил Вернон.
Гарри смотрел на мокрую тарелку у себя в руках.
— С нами, — ответила Петунья. — Здесь я его не оставлю.
Он вытер тарелку, хотя обычно ставил посуду сушиться мокрой. Повесил полотенце на крючок.
— Я закончил.
Петунья посмотрела на него так, словно забыла, что он всё это время был на кухне.
— Иди спать.
Гарри выключил лампу над плитой и пошёл к чулану.
Дверцу он приподнял на петлях, потянул и закрыл за собой. Лёг на бок, подогнув ноги.
Из кухни ещё доносились голоса, но слов теперь было не разобрать. Потом прошли шаги. Вернон поднялся первым: тяжело ступил на лестницу, задел перила.
Петунья задержалась внизу.
Гарри прислушивался.
Она знала о таких вещах. Знала ещё до сегодняшнего дня. Он вспоминал калитку, книгу на нижней полке, собственную поспешность, с которой тогда оглянулся на библиотекаршу.
Может быть, Петунья сумела бы объяснить и это.
Спрашивать её он не собирался. По крайней мере, пока не увидит, куда они едут и что там будут делать с Дадли.
В гостиной всё началось от него. Гарри чувствовал это до хлопка, ещё когда Дадли держал приставку. Сейчас неприятное натяжение исчезло, но стоило вспомнить белый экран, как снова подступала тошнота.
Петунья прошла мимо чулана и поднялась по лестнице.
Гарри услышал, как наверху открыли шкаф. Что-то заскользило по полке, стукнулось о дерево. Петунья долго не двигалась.
Потом на пол поставили что-то лёгкое, с сухим картонным стуком.
Глава 1, часть 2
Гарри разбудил не будильник, а свет под дверцей чулана.
Было без двадцати пять. В коридоре горела лампа, и по полу ходила Петунья, туда и обратно, в уличных туфлях. Гарри узнал это по звуку: дома она носила тапки без задников, а каблуки по линолеуму стучали иначе, мельче и чаще.
Он сел и стал ждать. Выйти первым значило бы показать, что он слышал больше, чем ему положено.
Через минуту дверца открылась сама, без приподнимания, и, конечно, скрипнула.
— Вставай, — сказала Петунья. — Умойся. Надень серые брюки и синюю рубашку. Ту, что с пуговицами.
Синюю рубашку с пуговицами Гарри надевал один раз, на школьную фотографию. Она досталась ему от Дадли, но Дадли из неё вырос, не успев её поносить, и поэтому она была почти новая.
— Мы куда-то едем? — спросил он.
Петунья посмотрела на него. Гарри понял, что вопрос был ошибкой, но не той, за которую наказывают. Она решала, сколько ему сказать.
— В Лондон, — сказала она. — Позавтракаешь в поезде. И не задавай вопросов при дяде.
Она ушла, не закрыв дверцу.
Наверху в ванной лилась вода, и это был Вернон: он всегда пускал кран на полную и стоял над ним, пока не нагреется. Гарри умылся внизу, на кухне, холодной водой из-под крана, как умывался всегда, когда ванная была занята, и посмотрел на себя в тёмное окно над раковиной. В стекле отражались волосы, которые не ложились ни на одну сторону, очки со скотчем на переносице и белая полоска шрама над правой бровью.
Петунья вошла на кухню с картонной коробкой из-под обуви. Коробка была перевязана бечёвкой крест-накрест, бечёвка пожелтела, а узел был затянут так туго, что развязать его без ножниц было бы трудно. Петунья, как видно, и не пыталась: она обрезала бечёвку кухонными ножницами, сняла крышку, достала конверт и сразу закрыла коробку снова. Всё это она делала стоя спиной к Гарри.
Конверт был старый, голубоватый, сложенный вдвое. Гарри успел увидеть почерк на нём — округлый, с наклоном влево, совсем не похожий на прямые, как спицы, буквы Петуньи.
Она вынула письмо, осторожно развернула по сгибам и прочитала несколько строк внизу страницы. Потом сложила его обратно.
Петунья убрала конверт в сумочку и защёлкнула замок.
— Кепку, — сказала она, не оборачиваясь.
— Что?
— У тебя есть кепка. Летняя. Которую тебе дали в школе на спортивном празднике.
Кепка была белая с красным козырьком и надписью «Литтл-Уингинг — за здоровый образ жизни». Гарри носил её два дня, потом Пирс Полкисс назвал его «лучшим спортсменом района», и кепка отправилась на полку в чулане.
— Надень, — сказала Петунья. — И надвинь пониже.
Она повернулась и посмотрела на его лоб, и Гарри понял, на что именно она смотрит.
---
Дадли спустился сам, без напоминаний, и это было первое странное событие дня.
Он был одет, причёсан и молчал. Под глазами у него лежали серые тени, будто он почти не спал, и, проходя по коридору мимо гостиной, он не посмотрел в открытую дверь. Дверь Петунья закрыла сама. Гарри видел, как Дадли на секунду замедлил шаг, а потом прошёл мимо, прижимаясь к противоположной стене.
На кухне Дадли сел за стол и сказал:
— Я не хочу есть.
Петунья налила ему стакан молока. Дадли выпил половину.
Вернон спустился последним, в выходном пиджаке, который надевал на свадьбы и на похороны. Он налил себе чаю, выпил его стоя, обжигаясь, и всё время смотрел на телефон в коридоре.
— Я позвоню из Лондона, — сказал он наконец. — Скажу, что заболел. У меня нет выбора, правильно? Ты не оставила мне выбора.
— Может, оставить сообщение сейчас? — сказала Петунья.
— Там до половины девятого никого не будет.
— Тогда из Лондона.
Вернон набрал воздуху, посмотрел на Дадли и выдохнул, не сказав ничего.
Из дома они вышли в пять сорок. Над Тисовой улицей ещё стоял серый утренний туман, у миссис Ньюбери горел свет на кухне, и Петунья, проходя мимо, ускорила шаг. Машину не взяли. Вернон шёл к станции пешком, впервые на памяти Гарри, нёс в руке зонтик, хотя дождя не обещали, и раз пять оглядывался на свой «Гранада», оставшийся у гаража.
— Можно было бы на машине, — сказал он, когда они миновали угол.
— Там негде будет её оставить.
— Там — это где?
Петунья не ответила.
---
Поезд до Ватерлоо отходил в шесть ноль две, и людей в нём было мало: двое рабочих в спецовках, женщина с корзиной цветов, студент, спавший с открытым ртом. Петунья выбрала места в середине вагона, села у окна и поставила сумочку себе на колени, придерживая её обеими руками.
Гарри сел напротив, рядом с Дадли. Вернон устроился у прохода и развернул газету, которую купил на станции, но Гарри заметил, что за двадцать минут он ни разу не перевернул страницу.
Позавтракать в поезде означало, что Петунья достала из сумки свёрток с бутербродами. Сыр с маринованным огурцом для Вернона, ветчина для Дадли. Гарри достался хлеб с маслом и ветчиной, и это было больше, чем он ожидал. Дадли бутерброд взял, подержал и положил обратно в бумагу.
— Солнышко, — сказала Петунья, — тебе надо поесть.
— Мам, — сказал Дадли, и голос у него был тихий, совсем не тот, которым он вчера требовал хлопья. — А это повторится?
Вернон перестал шуршать газетой.
Петунья посмотрела на сына, потом в окно, где мимо тянулись задворки Суррея: склады, гаражи, заборы с надписями, мокрые от росы огороды.
— Я не знаю, — сказала она.
Вчера Гарри уже слышал, как Петунья признавалась в этом Вернону. Но Дадли она обычно отвечала сразу и уверенно, даже когда он спрашивал, пойдёт ли дождь через неделю. Теперь она замолчала. Дадли посмотрел на неё, потом на свои руки и сжал их в кулаки, будто проверял, на месте ли они.
— Я ничего не трогал, — сказал он. — Я просто разозлился.
— Я знаю.
— Я не хотел.
— Я знаю, Дадли.
Вернон опустил газету.
— Если кто-то, — сказал он медленно, глядя на жену, — кто-то хоть пальцем…
— Вернон.
— …тронет моего сына, я…
— Вернон, — повторила Петунья тем же голосом, что и вчера. — Ты обещал.
Вернон поднял газету обратно. Уши у него были красные.
Гарри смотрел в окно. Он думал о том, что Дадли сказал «я просто разозлился», и о том, что сам он четыре года назад у сетчатого забора не злился, он боялся. И о том, что результат вышел похожий. Это была мысль, которую стоило додумать, но не здесь и не сейчас, когда тётя сидела напротив и смотрела на всех по очереди, словно пересчитывала.
Перед Лондоном поезд надолго остановился. По громкой связи что-то сказали про неисправность сигнала. Вернон посмотрел на часы и сложил газету. Когда поезд наконец тронулся, он уже успел дважды выйти к дверям и вернуться.
---
На Ватерлоо они пересели в метро. Вернон в метро ездил редко и не любил его. На эскалаторе он стоял, держась за поручень обеими руками, и громко сказал, что «эти люди», которые бегут по левой стороне, когда-нибудь кого-нибудь убьют. Петунья вела их уверенно, только на пересадке остановилась у схемы и проверила нужную ветку. Гарри это отметил. По крайней мере, дорогу она помнила.
Они вышли на Лестер-сквер около половины девятого. Вернон нашёл телефон-автомат, долго искал по карманам монету и говорил в трубку голосом человека, у которого сильный жар. Он сказал, что у него «что-то с желудком», что «к понедельнику, надеюсь», и что отчёт «почти готов, пусть Мейсон посмотрит черновик». Повесив трубку, он посмотрел на неё так, будто она его оскорбила.
Чаринг-Кросс-роуд в этот час была почти пустая. Магазины ещё не открылись, но у одного книжного хозяин уже поднимал жалюзи.
Петунья остановилась.
Она достала из сумочки голубой конверт, но открывать не стала. Она держала его в руке, как держат билет, когда уже стоят в очереди к контролёру, и смотрела вдоль улицы.
— Между книжным и магазином пластинок, — сказала она очень тихо, и Гарри понял, что она говорит не с ними.
Книжный был тот, у которого поднимали жалюзи. Магазин пластинок нашёлся чуть дальше по той же стороне улицы. На витрине у него висел выцветший плакат какой-то группы, и половину стекла закрывала табличка «СКИДКИ». А между ними…
Гарри моргнул.
Между ними был паб. Узкий, тёмный, с закопчённым окном и вывеской, на которой с трудом читалось «Дырявый котёл». Гарри смотрел прямо на него и не мог понять, почему не заметил его в первый раз. Глаз будто соскальзывал с него на соседние двери, на книжный, на плакат с группой, и чтобы удержать паб в поле зрения, надо было сделать небольшое усилие, как когда пытаешься разглядеть что-то сквозь грязное стекло.
— Где? — спросил Вернон.
— Вон там, — сказала Петунья.
— Где «там»? Там книжный. И пластинки.
— Вернон, между ними.
Вернон посмотрел. Гарри видел, как его глаза скользнули по фасаду справа налево и обратно, раз, другой. На третий раз Вернон нахмурился, будто увидел пятно на рубашке.
— Это что, — сказал он, — какая-то забегаловка?
— Да.
— Я её не видел.
— Я в первый раз тоже не сразу нашла, — сказала Петунья.
Дадли стоял рядом с отцом и смотрел на паб, не моргая. Гарри показалось, что Дадли увидел его сразу, как и он сам. Но спрашивать было бы глупо.
Петунья убрала конверт в сумочку и подошла к Гарри. Она поправила на нём кепку, надвинула козырёк ещё ниже, так что он почти коснулся оправы очков, и её пальцы на секунду задержались у его виска.
— Там, внутри, — сказала она, — ты не снимаешь кепку. Ни при каких обстоятельствах. Ты не говоришь, как тебя зовут. Если тебя спросят, ты молчишь, а говорю я. Понятно?
— Понятно, — сказал Гарри.
— Дадли. То же самое.
— Почему? — спросил Дадли.
— Потому что я так сказала.
Дадли кивнул. Вчера на это «потому что я так сказала» он бы заныл. Сегодня он кивнул.
---
Внутри «Дырявого котла» было темно и пахло пивом, деревом и чем-то травяным, похожим на чай, который заварили слишком крепко. За стойкой протирал стакан лысый горбатый старик. За двумя дальними столиками сидели люди, и Гарри, взглянув на них, сначала решил, что это какая-то костюмированная компания: длинные плащи, у одного остроконечная шляпа, а у женщины в углу на плече сидела сова. Настоящая сова, рыжевато-серая, с круглыми жёлтыми глазами. Она повернула голову и посмотрела прямо на Гарри.
А потом пришло то, что Гарри долго не мог описать даже самому себе.
Дом Харгрейвов в январе был пустым. Здесь было наоборот. Воздух в пабе был плотный, как в комнате, где только что много говорили. Нет, не то. Как будто стены, балки, сами половицы были чем-то пропитаны за долгие годы, так же, как пропитаны пивом и дымом, только это была не жидкость и не запах. Где-то за грудиной, там же, где вчера натянулось перед выбросом Дадли, теперь слабо гудело, ровно и низко, как трансформаторная будка за школой.
Ему стало жарко. Он снял бы кепку, если бы не обещал.
И ещё одно. На лестнице, которая вела наверх, к комнатам, на третьей ступеньке, будто кто-то стоял. Гарри посмотрел внимательнее. Лестница была пустая и полутёмная, но ощущение не проходило. Оно напоминало то, что он почувствовал зимой возле кресла мистера Харгрейва, хотя здесь ему почему-то не хотелось уходить.
Гарри отвёл глаза и стал смотреть на стойку.
— Вам помочь, мэм? — спросил старик за стойкой. Он смотрел на Петунью, потом на Вернона в выходном пиджаке, потом на Дадли и Гарри, и лицо у него было вежливое и чуть настороженное.
— Нам нужно в Косой переулок, — сказала Петунья.
Гарри вспомнил, как вчера представлял себе узкую улицу между наклонившимися домами. Пока перед ними была только стойка и дверь за ней.
— В Косой переулок, — повторил бармен.
— И в Гринготтс. Мне нужно обменять деньги. И мне нужна консультация.
Бармен поставил стакан.
— Консультация, — сказал он. — В Гринготтсе.
— По семейному делу. Сестра писала, что там можно проверить происхождение. У меня сохранилось письмо.
Он посмотрел на неё внимательнее. Взгляд у него был не грубый, но долгий.
— Простите, мэм, — сказал он тише, — а вы сами…
— Я не могу открыть проход, — сказала Петунья. — Если вы об этом.
Бармен кивнул и вытер руки о передник.
— Пойдёмте, я открою. Меня Том зовут, если что.
Вернон открыл рот.
Петунья, не глядя на него, взяла его за локоть, и Вернон закрыл рот.
Женщина с совой провожала их взглядом до самой задней двери. Возле лестницы Гарри снова захотелось обернуться, но он продолжал идти за тётей.
---
За задней дверью оказался крошечный дворик, а во дворике не было ничего, кроме мусорного бака, нескольких пучков сорняков и кирпичной стены.
— Три вверх, два в сторону, — пробормотал Том себе под нос, доставая из кармана тонкую палочку тёмного дерева длиной около фута. Вернон издал звук, как будто подавился. — Отойдите-ка, пожалуйста. Мальчики, вы тоже.
Он трижды постучал палочкой по одному кирпичу.
Кирпич задрожал. Вокруг него появилась щель, и она стала расти, и соседние кирпичи начали отодвигаться, поворачиваться, складываться внутрь стены. Звука почти не было, только сухое шуршание, похожее на шорох песка.
Через несколько секунд в стене стояла арка, достаточно широкая, чтобы в неё прошёл даже Вернон.
За аркой начиналась улица.
Гарри не знал потом, что увидел первым. Может быть, котлы, сложенные пирамидой у входа в лавку, медные, оловянные, серебряные, с табличкой «РАЗМЕРЫ ВСЕ, ОТ НАПЁРСТКА ДО ВАННОЙ». Может быть, мостовую, кривую, мощённую неровным булыжником и такую узкую, что вывески с противоположных сторон почти касались друг друга над головой. Может быть, людей. Их было ещё немного в такой ранний час, но все они были одеты как женщина с совой. Или окна, в одном из которых висели связки чего-то, похожего на сушёных летучих мышей, а в другом стояли метлы, и под каждой метлой ценник.
Гул, который он почувствовал в пабе, здесь стал сильнее. Гарри не мог понять, откуда он идёт. Он стоял в арке и чувствовал, что ему не хватает воздуха, хотя воздуха было сколько угодно, и пах он, как ни странно, свежим хлебом и почему-то корицей.
— Господи, — сказал Вернон. Тихо, без всякого выражения.
— Ничего не трогай, — сказала Петунья. — Ни на что не показывай пальцем. Ни с кем не заговаривай.
Она сказала это Вернону, а не мальчикам.
— Гринготтс прямо, мэм, — сказал Том. — Белое здание, его ни с чем не спутаешь. Удачи вам. — Помедлив, он добавил: — И молодым людям тоже.
Он посмотрел на Гарри. Взгляд его на мгновение задержался на козырьке кепки, и Гарри, не дыша, ждал, что сейчас будет. Но Том только кивнул, повернулся и ушёл обратно в паб, и арка за ним осталась открытой.
---
Они шли по Косому переулку медленно, потому что Вернон шёл медленно. Он смотрел по сторонам не так, как смотрят туристы, с любопытством, а так, как смотрит человек, которого привели на чужой склад и велели найти ошибку в накладной. Он видел лавку с волшебными палочками («ОЛЛИВАНДЕРЫ: ИЗГОТОВИТЕЛИ ПРЕВОСХОДНЫХ ВОЛШЕБНЫХ ПАЛОЧЕК С 382 Г. ДО Н. Э.»), читал вывеску, шевеля губами, и качал головой. Он видел аптеку, из которой пахло так, что Дадли зажал нос. Он видел витрину с совами и молча обошёл её по самому краю тротуара.
Дадли шёл рядом с матерью и держался за край её сумочки, как держатся маленькие дети. Он, кажется, сам этого не заметил.
Гарри шёл последним.
Он смотрел на всё сразу и ни на что не смотрел подолгу. Ему казалось, что если он задержит взгляд, то кто-нибудь заметит, как он смотрит, и спросит, почему мальчик в спортивной кепке смотрит так. А он не знал бы, что ответить. Потому что ответ был такой: ему здесь не было странно. Ему было непривычно, жарко, тесно от гула и немного страшно. Но не странно. Будто он годами слышал за стенкой музыку, не зная, откуда она, и вот наконец вошёл в комнату, где играют.
Это было неудобное чувство, и Гарри решил пока его не трогать.
Петунья шла впереди и не смотрела по сторонам совсем. Один раз, правда, она остановилась. Это было у витрины, где на бархатной подставке лежали перья, длинные, белые, рыжие, полосатые, и рядом стояли пузырьки с чернилами разных цветов. Она постояла перед ней секунды три. Потом пошла дальше, быстрее, чем раньше.
Гарри посмотрел ей вслед и увидел, что она держит сумочку, в которой лежит голубой конверт, обеими руками, прижимая к животу.
---
Белое здание действительно было ни с чем не спутать.
Оно возвышалось над остальными лавками. Белый мрамор, широкие ступени, колонны, бронзовые двери, начищенные так, что в них отражалась вся улица, кривая и вытянутая. У дверей, по обе стороны, стояли два существа в алой с золотом форме.
Они были ниже Гарри ростом. Лица у них были смуглые, с острыми чертами, длинные пальцы, длинные ступни, остроконечные уши. И глаза. Глаза у того, что стоял слева, были чёрные и совершенно спокойные. Он оглядел Вернона, Петунью, Дадли и Гарри, задержавшись на каждом ровно настолько, чтобы Гарри захотелось проверить, застёгнуты ли у него все пуговицы.
Вернон остановился у подножия лестницы.
— Петунья, — сказал он очень тихо, почти не шевеля губами. — Это не люди.
— Нет, — сказала Петунья. — Это гоблины. Это их банк. Ты молчишь, Вернон.
Вернон молчал.
Они поднялись по ступеням. Гоблин справа коротко поклонился, когда они проходили мимо, и бронзовые двери открылись перед ними сами.
За ними оказались вторые двери, серебряные. На них были выгравированы слова, и Гарри, проходя, прочёл их. Не все, а только первые строчки, потому что Петунья шла быстро, а останавливаться было нельзя.
Входи, незнакомец, но не забудь,
что бывает с тем, кто жаден…
Гоблин у серебряных дверей посмотрел на Гарри снизу вверх. Внимательно, задержав взгляд не на кепке, а на руках, на плечах, будто что-то взвешивал. Потом отвёл глаза и открыл двери.
Гарри вошёл вслед за тётей. Гул, который он чувствовал с самого паба, здесь вдруг стал глуше. Он замедлил шаг, пытаясь понять, прошло ли ощущение совсем, и едва не задел плечом серебряную створку.
За дверями тянулся мраморный зал. Вдоль него стояли высокие стойки, за которыми сидели гоблины. Один пересыпал монеты на чашу весов, другой водил пером по раскрытой книге.
Петунья остановилась у входа и оглядела зал. Гарри поправил кепку и встал рядом с ней.
Глава 1, часть 3
Главный зал Гринготтса оказался длиннее, чем выглядел снаружи.
Пол был мраморный, светлый, такой гладкий, что в нём отражались стойки, и Гарри шёл по нему, стараясь не смотреть вниз, чтобы не казалось, что он идёт по воде. Слева и справа тянулись ряды стоек, за которыми на высоких табуретах сидели гоблины. Они писали в книгах, огромных, как надгробия, и перья у них были длинные, и писали они быстро, не поднимая головы. Один гоблин, в глубине зала, стоял у весов и бросал на чашу что-то блестящее, а потом что-то записывал.
Гул здесь был ровный и сухой, как шум в конторе, где никто не разговаривает.
Петунья подошла к одной из стоек. За ней сидел гоблин в круглых очках на цепочке, и он поднял глаза на Петунью, а потом на всех остальных, и на Вернона посмотрел дважды.
— Я хочу обменять деньги, — сказала Петунья и выложила на стойку двадцать фунтов. Подумала и добавила к ним ещё.
Гоблин пересчитал банкноты длинными пальцами.
— Двести, — сказал он. — Пять фунтов за галеон. За вычетом платы за обмен — тридцать девять галеонов.
— Пять фунтов, — повторил Вернон. — Значит, должно быть сорок.
Все посмотрели на него. Гарри задержал дыхание.
— До вычета платы за обмен, — согласился гоблин. — Вы хотите обменять или обсудить?
Петунья положила ладонь Вернону на руку. Вернон посмотрел на её ладонь, потом на гоблина, потом на Гарри, и ничего не сказал.
— Обменять, — сказала Петунья.
Гоблин отсчитал монеты: золотые, крупные, тяжёлые. Ссыпал их в мешочек, затянул шнурок и подтолкнул по стойке.
— Что-нибудь ещё?
— Мне нужна консультация, — сказала Петунья.
Гоблин посмотрел на неё поверх очков.
— По какому вопросу?
— По родовому.
Он не переспросил и не удивился. Он поставил на стойку табличку с надписью «ЗАКРЫТО», и Гарри подумал, что за всё утро это было первое, что гоблин сделал с явным удовольствием.
— Отдел наследий и родовых печатей, — сказал он. — Грипхак. Второй коридор налево, потом по лестнице вниз. Указатель отдела увидите на площадке.
---
Кабинет был низкий, со сводчатым потолком. Стол, четыре кресла — одно заметно ниже остальных, — стеллаж с книгами в кожаных корешках и лампа с зелёным абажуром.
Грипхак был очень старый. Это было видно не по лицу — лицо у него было узкое и гладкое, — а по рукам и по тому, как он держал перо: очень длинное, тонкое, и писал он им, не глядя на бумагу.
— Садитесь, — сказал он. — Все.
Они сели. Вернон сел в кресло, которое было ниже остальных, и это ему, судя по лицу, не понравилось, но он смолчал.
— Итак, — Грипхак положил перо. — Меня зовут Грипхак. Я веду дела родов, у которых нет своих поверенных, и дела тех, у кого поверенных слишком много. Что вам нужно?
— Петунья Дурсль, — сказала она. — До замужества Эванс. Это мой муж, Вернон, наш сын Дадли и мой племянник.
Петунья положила сумочку на колени и достала из неё голубой конверт. Она не открыла его. Она держала его в руках, как держат справку, которую ещё не решили, показывать ли.
— Мне нужно знать, — сказала она, — что записано о моей семье. И о семье мужа. И есть ли что-нибудь, что могло передаться детям.
— Почему вы решили выяснить это сейчас?
Петунья посмотрела на Дадли.
— Вчера у сына случилось… Он разозлился. Погас свет во всём доме, разбился телевизор. Розетка расплавилась, но пластик потёк вверх. Электрик не смог объяснить.
Грипхак перевёл взгляд на Дадли.
— Раньше подобное происходило?
— Нет, — сказала Петунья. — Насколько я знаю.
Грипхак посмотрел на конверт. Потом на Петунью.
— Здесь сведения о семье?
— Письмо сестры.
— Если есть другие документы, положите рядом. Я сначала посмотрю их.
Петунья помолчала. Потом открыла сумочку снова и достала оттуда ещё две вещи: маленькую фотографию в картонной рамке и сложенный вчетверо лист, старый, с пятнами по сгибам. Гарри вытянул шею, но увидеть, что на фотографии, не смог.
Грипхак развернул лист, прочёл письмо и несколько секунд рассматривал фотографию.
— Начать следует с обследования, — сказал он. — Проверим родство, состояние магии, наследственные дары и действующие воздействия. У всех четверых. Тогда можно будет сравнить результаты. Это стоит пять галеонов вместе с консультацией. Архивный поиск, если понадобится, оплачивается отдельно.
Петунья посмотрела на мужа. Вернон сидел, сцепив руки на коленях.
— Проверяйте, — сказал он.
Она отсчитала монеты из мешочка.
Грипхак убрал их, сделал запись и поднял со стола звонок. Позвонил дважды.
---
Обследование оказалось простым и очень неприятным.
Гоблин-помощник принёс на подносе четыре полоски пергамента, серебряную нить на двух стойках и иглы в футляре.
— Палец, — сказал Грипхак.
— У кого? — спросил Вернон.
— У каждого. Одна капля на отдельный лист. Мальчики, начнём с вас.
Дадли посмотрел на мать. Петунья кивнула.
Игла была тонкая. Гоблин взял палец Дадли, уколол, и капля упала на пергамент под серебряной нитью. Ничего не произошло. Потом пергамент под каплей начал темнеть, и по нему побежали тонкие линии, как по промокашке, и в конце линий стали проступать буквы. Гарри смотрел во все глаза. Буквы будто проступали из самой бумаги и складывались в слова.
Грипхак поднял пергамент к лампе и читал недолго.
Потом укололи Гарри. Игла была холоднее, чем он думал. Капля упала на второй лист, и на секунду ему показалось, что тот самый гул стал громче.
Он посмотрел на свой палец. На нём была крошечная красная точка.
Затем помощник подошёл к Вернону. Тот держал руку как человек, которому делают прививку, и после укола долго смотрел на палец, будто ждал, что с ним что-то случится.
Петунья даже не поморщилась.
Грипхак разложил результаты перед собой. Пергамент Гарри читал дольше остальных. Потом расправил его ладонью и достал из ящика толстую книгу. Что-то искал в ней, водя по строчкам длинным пальцем.
— Начну с вас, — сказал он Вернону. — Младшая линия Гриффиндора. В ближайших поколениях идёт через Прикеттов, по женской стороне. В указателе есть запись о вашем деде. Это подтверждает родство, но само по себе не даёт ни титула, ни прав на имущество.
Вернон открыл рот и закрыл.
— На линии стоит печать, — продолжал Грипхак. — Ограничивает проявление магии и скрывает родовые признаки. Она поставлена не на вас лично. Вы и ваш сын унаследовали её действие. — Он перевернул страницу. — Печать родовая, срочная. Срок заканчивается, действие ослабевает. Кто её наложил и при каких обстоятельствах — этого в обследовании нет. Это в архиве. Архив — отдельная работа, отдельная плата и отдельные сроки.
— Что это значит? — спросил Вернон. Голос у него был хриплый. — Что с нами будет?
— Магия начнёт проявляться. У вашего сына это уже произошло. У вас возвращение, судя по результатам, будет постепенным.
Дадли сидел очень прямо.
— А у меня опять будет? — спросил он.
Грипхак посмотрел на первый пергамент, тот, что темнел под каплей Дадли.
— Может повториться. Ограничение ослабевает, а управлять магией вы ещё не умеете.
— Оно из-за меня сломалось? — спросил Дадли.
— Печать? Нет. Её срок истекает независимо от того, что вы делаете. Но испуг или злость могут вызвать новый выброс.
— И что нам делать? — спросила Петунья.
— Прежде всего — не пытаться запечатать магию обратно. Понадобится специалист, который проверит, как проходит пробуждение, и объяснит меры предосторожности. Я дам направление. Учиться управлению придётся обоим, — он посмотрел на Вернона. — Происхождение не заменяет обучения.
Петунья кивнула. Она не сказала «хорошо» и не сказала «мы подумаем». Она просто кивнула и придвинула кресло ближе к Дадли.
— Теперь вы, — сказал Грипхак Петунье. — Скрытая линия. На ней стоит родовое сокрытие, более старое, чем вы. — Он перевернул страницу. — Вы сквиб, мэм. Признаков подавления магии у вас нет. К печати на линии вашего мужа это отношения не имеет.
— Я знаю, что я сквиб, — сказала Петунья.
— А о происхождении семьи вам что-нибудь известно?
— Родители были обычными людьми. Моя сестра считалась маглорождённой.
Грипхак снова посмотрел в пергамент.
— Сокрытие объясняет, почему родство не было известно. Кто его установил и почему сведения не передавали детям — это придётся выяснять по документам.
Гарри смотрел на тётю. Она сидела неподвижно, положив ладони на сумочку.
— Что за линия? — спросил он.
Грипхак посмотрел на него.
— Слизерин, — сказал он. — Ваша мать была из скрытой основной линии Слизерина. Вы наследуете по ней.
Гарри не знал, что на это сказать. Фамилия была незнакомой, но Петунья медленно подняла голову, а Вернон повернулся к ней.
— У вас подтверждаются Поттеры и Слизерины, — продолжал Грипхак, глядя в пергамент. — Есть признак ещё одной, более старой линии по отцу. Её потребуется проверить по архиву. До подтверждения я не стану её называть.
— А сила? — спросила Петунья. — Вы видите силу?
— Вижу. — Грипхак снял очки и протёр их. — Магия у мальчика есть, и отдельно отмечается неактивная сила, которую это обследование не определяет. Известных признаков проклятия или сдерживающей печати на ней нет.
— Она тоже проснётся? — спросил Гарри.
— Возможно. Когда и при каких условиях — я не знаю.
Грипхак надел очки, ещё раз посмотрел на лист и отложил его к остальным.
А потом повернулся к Петунье.
— Вы не назвали племянника. На пергаменте — Гарри Джеймс Поттер.
Петунья сжала пальцы на сумочке.
— Я не хотела, чтобы в зале…
— Здесь посторонних нет, — сказал Грипхак. Помолчал. — Он знает, что произошло с его родителями?
Петунья ответила не сразу.
— Нет, — сказала она.
Гарри услышал это так ясно, будто она сказала ему в ухо.
Он не стал сразу спрашивать. Сидел и смотрел на свои руки. О родителях ему говорили мало, а если он пытался узнать ещё что-нибудь, Петунья обрывала разговор. Теперь она могла бы повторить то, что рассказывала ему дома, но вместо этого сказала «нет».
Вернон встал.
Он встал так резко, что кресло под ним отъехало назад.
— Значит, и я тоже, — сказал он. Голос был негромкий, но какой-то другой, будто он говорил через силу. — Всю жизнь. И Дадли.
Петунья посмотрела на него.
— Я не знала, Вернон.
— Ты знала про свою сестру. Когда он родился, ты могла хотя бы сказать, что такое бывает и у детей… у обычных родителей.
— Могла, — сказала Петунья. — Но я надеялась, что нам не понадобится об этом думать.
— А теперь мне говорят, что это во мне самом.
Он посмотрел на пергаменты, лежавшие перед гоблином.
— Мне нужно выйти.
Вернон постоял ещё секунду. Потом вышел, и дверь за ним закрылась тихо.
Дадли повернулся к двери.
— Папа ушёл?
— Он будет в коридоре, — сказала Петунья. — Посидит немного.
Грипхак отложил книгу в сторону.
— Направление я выпишу на вас обоих. И дам заключение, чтобы не пришлось пересказывать результаты.
Он сделал несколько пометок на чистом листе.
— Теперь о счёте. На имя Гарри Поттера в банке есть счёт, открытый в восемьдесят первом году. Сведения о нём ведёт другой отдел. После подтверждения личности владелец может получить выписку и оформить доступ по правилам для несовершеннолетних. Опекун — подать заявление и документы о своих полномочиях.
Он сложил руки на столе.
— На кого подготовить запрос?
Петунья молчала. Гарри видел, как её пальцы лежат на голубом конверте, и конверт этот был старый, с округлым почерком, и она держала его так, будто он мог рассыпаться.
Тишина в кабинете тянулась долго. Лампа под зелёным абажуром гудела, и за дверью были слышны шаги Вернона — несколько шагов в одну сторону, остановка, потом обратно.
Глава 1, часть 4
— Я, — сказала Петунья.
Грипхак не пошевелился.
— Нет, — сказала она тогда. — Не я. У меня нет с собой документов об опеке.
— Тогда запрос оформим на владельца. — Грипхак посмотрел на Гарри. — Личность мы подтвердили при обследовании. Выписку вы можете получить сами. Распоряжение деньгами — отдельный вопрос: до совершеннолетия со счёта разрешены ограниченные расходы. Условия проверят в отделе счетов.
Он заполнил небольшой бланк и дважды позвонил в звонок. Появившемуся помощнику передал бланк и один из пергаментов.
Петунья убрала голубой конверт в сумочку.
Дверь приоткрылась. Вернон стоял на пороге, держа свёрнутую газету. Посмотрел на сына, потом на жену и вернулся к своему креслу.
— Тогда как? — спросил он.
— Ждём подтверждения из отдела счетов, — сказал Грипхак. — Потом сможете получить документы и посетить сейф.
Помощник вернулся через несколько минут. Положил на стол бланк, небольшой ключ и конверт из плотной серой бумаги, запечатанный воском.
Грипхак прочитал бланк.
— В записи доступа ни одного из вас нет, — сказал он Петунье. — Это не решение об опеке. Если захотите оформить полномочия в банке, понадобятся документы. Список я приложу.
Он положил конверт перед Гарри.
— Ваша выписка. Сами решите, кому её показывать.
Гарри взял конверт. Воск был твёрдый и холодный, и на нём был оттиск, который Гарри не разобрал.
Он уже поддел ногтем край, когда Петунья сказала:
— Не здесь.
Она сказала это не резко. Но она сказала это так, что Гарри убрал конверт в карман и не стал спрашивать почему.
Ключ был старый, тёмный от времени, длиной с палец, с номером «683», выбитым на бородке.
Грипхак сверил номер с бланком и передал ключ Гарри.
— В отделе счетов подтвердили доступ. Я вас провожу. Второй ключ хранится у банка. Без него дверь не откроется, и без прикосновения уполномоченного служащего тоже. Один ключ недостаточен.
— А у меня есть ещё сейф? — спросил Гарри.
Грипхак посмотрел в бланк.
— По линии матери — есть. Он запечатан старым родовым условием. Ваше родство мы подтвердили, но порядок доступа придётся выяснять по документам. Это небыстро. — Он поднялся. — Что внутри, в этой записи не указано.
Спуск начался за дверью в конце коридора, и Гарри не сразу понял, что это будет спуск.
Рельсы шли из тёмного проёма, и на них стояла тележка — открытая, с четырьмя пассажирскими сиденьями и железной скобой впереди. Грипхак сел на отдельное место у рычага.
— Держитесь, — сказал он. — Не высовывайте руки. Не вставайте. Если станет плохо, говорите, но не вставайте.
— А если я не смогу не встать? — спросил Дадли.
— Скажите заранее. Я остановлю.
Тележка пошла.
Сначала медленно, потом быстрее, потом так, что ветер ударил в лицо и стало трудно держать глаза открытыми. Камень летел мимо: стены в ламповых пятнах, повороты, провалы, снова стены. Было холодно. Холод шёл снизу и с боков, и он был не как зимний холод, а как холод камня, который никогда не нагревался.
Вернон сидел, стиснув скобу, и лицо у него было землистого цвета. Дадли вцепился в бортик обеими руками, и Гарри видел, как у него побелели костяшки. Петунья сидела ровно, как сидела бы в автобусе.
А Гарри чувствовал, что с каждым метром вниз гул становится плотнее. Он не становился громче. Он становился тяжелее, как будто в него добавляли и добавляли весу, и от этого у Гарри начало звенеть в ушах.
Потом тележка замедлилась перед поворотом.
Слева открылся боковой тоннель, и в конце тоннеля была дверь.
Бронзовая. Без ручки. Без замка, без номера, без надписи. Просто дверь, вделанная в камень так плотно, что казалось, будто камень вокруг неё вырос сам.
И у Гарри за грудиной гул ударил так сильно, что ему стало больно дышать.
Он согнулся, не выпуская скобы.
— Гарри? — Петунья наклонилась к нему.
Грипхак обернулся.
— Что случилось?
Гарри смотрел в боковой тоннель.
— Там…
— Отвернитесь от двери.
Тележка прошла поворот, тоннель ушёл назад, и боль отпустила так же резко, как пришла.
— Уже нет, — сказал Гарри, когда Петунья взяла его за плечо. — Прошло.
Грипхак остановил тележку.
Некоторое время было слышно только, как Гарри дышит.
— Раньше здесь что-нибудь чувствовали? — спросил Грипхак.
Гарри покачал головой.
— Я здесь не был.
— Я имею в виду — по дороге, до этой двери.
— Гул. С самого паба. Только здесь сильнее.
Грипхак посмотрел на него внимательнее.
— Это нужно сказать специалисту, к которому я вас направлю. Боль, звон в ушах, всё остальное. Продолжать можете?
Гарри кивнул. Петунья ещё несколько секунд держала руку у него на плече.
Тележка снова тронулась, теперь медленнее.
Гарри подождал, пока перестанет звенеть в ушах, и спросил:
— Что там?
— Закрытые хранилища.
— А почему было больно?
— Не знаю. Возможно, вы почувствовали защиту. На обратном пути поедем другой дорогой.
— А мне туда можно?
— У вас нет допуска.
Больше Гарри не спрашивал.
Сейф 683 оказался не таким, каким Гарри его представлял.
Он думал, что увидит горы золота — так показывают в книжках, которые ему иногда попадались в школьной библиотеке. Золота было много, но оно лежало в мешках, на полках, и было в нём что-то бухгалтерское, как в конторе у Вернона. Мешки стояли рядком, на каждом бирка.
Дальше в глубине стояли сундуки, окованные железом, два или три, и книги, много книг, в переплётах, которые Гарри не смог бы назвать. На гвозде висел свёрнутый серый плащ. На полке лежали часы — мужские, на кожаном ремешке, с треснувшим стеклом. Рядом — пачка писем, перевязанная бечёвкой, похожей на ту, что была на коробке из-под обуви, только не пожелтевшей.
И на самом краю полки стояла фотография в тонкой рамке.
— Личные вещи можете взять, — сказал Грипхак. — Денежные расходы записываются отдельно.
Гарри подошёл и взял фотографию.
На ней были мужчина и женщина. Мужчина был лохматый, в очках, и улыбался так, будто его только что поймали на чём-то смешном. Женщина была рыжая, и у неё было лицо, которое Гарри где-то видел, и он не сразу понял, что видел его в зеркале — не целиком, а по частям: линия брови, посадка глаз, форма подбородка.
Он смотрел на фотографию довольно долго.
Потом Петунья сказала, не глядя в ту сторону:
— Возьми часы. Они его.
Гарри посмотрел на неё. Она смотрела в стену, и лицо у неё было такое же ровное, как всегда.
— Чьи? — спросил он.
— Твоего отца.
Гарри снова посмотрел на фотографию. Потом взял часы с полки. Они были холодные и тяжёлые, и стекло под большим пальцем было шершавым в месте трещины.
— Ещё что-нибудь? — спросил Грипхак.
Гарри оглядел полки.
— Пока нет.
— Деньги на расходы понадобятся?
Петунья посмотрела на Гарри.
— Пока мы обойдёмся тем, что обменяли.
— Я бы хотел взять немного, — сказал он.
Она поджала губы, но возражать не стала.
Грипхак раскрыл книгу.
— На текущие расходы разрешено получить до двадцати галеонов без отдельного согласования.
— Десять, — сказал Гарри.
Грипхак отсчитал монеты в небольшой мешочек и записал сумму.
— Остальное остаётся здесь.
У выхода он достал из ящика плотную сумку с ручками. Гарри положил в неё фотографию и часы, а мешочек убрал в карман.
Обратный подъём Гарри помнил плохо. Помнил холод, другой тоннель, помнил, как Вернон на выходе из тележки держался за стену, помнил, как Дадли сказал «ещё раз поедем?» и сам же ответил «нет».
В зале Вернон остановился у колонны. Он держал газету, свёрнутую трубкой, и медленно расправлял смятый край.
— Ты закончила? — спросил он.
— Нет, — сказала Петунья. — Нужно забрать направления.
Он кивнул.
Грипхак передал ей папку, которую принёс помощник.
— Заключения, направления и список документов для отдела счетов. Копии результатов обследования оставлены в вашем деле.
Петунья открыла папку, проверила листы и прижала её к сумочке.
Из банка они вышли около полудня, и Косой переулок был уже совсем другой.
Утром он был тихий, как двор перед школой. Сейчас в нём было полно народу, и все куда-то шли, и над головами покачивались свёртки, и кто-то громко торговался у лотка, а из открытой двери пахло так, что у Гарри заурчало в животе.
Перед выходом Грипхак успел сказать ещё несколько вещей, коротко, пока Петунья укладывала бумаги.
— По поводу пробуждения магии. В направлении указан специалист, который работает со старыми родовыми печатями. Обратиться нужно обоим, — он посмотрел на Вернона и Дадли. — Снимать печать не требуется, её срок заканчивается. Нужно проверить, как возвращается магия, и получить рекомендации на это время.
— И когда нас примут? — спросила Петунья.
— Напишите по адресу в направлении. Приложите копии заключений и укажите, что у ребёнка уже был выброс. Если до приёма что-нибудь повторится, не ждите ответа — обращайтесь к целителю.
— Сколько это стоит?
— Стоимость приёма вам сообщат при записи.
Косой переулок в полдень гудел.
Гарри шёл и смотрел по сторонам уже смелее, чем утром, потому что утром он боялся, что его заметят, а сейчас понял, что никого здесь не интересует мальчик в спортивной кепке. Мимо прошли двое в плащах с коробками, женщина пронесла клетку, в которой что-то шевелилось, старик в остроконечной шляпе ругался с торговцем из-за цены на что-то, лежавшее в бочонке.
И на одной из лавок, в узкой витрине, за стеклом, на бархате, лежали палочки. Коробочки, длинные, тонкие, и над дверью — вывеска, где было написано что-то про 382 год.
Гарри задержался на шаг. Всего на шаг.
Петунья прошла мимо быстро, и её рука оказалась у него на плече, и она повела его дальше, не останавливаясь и не говоря ни слова. Гарри не спросил почему. Он уже начал понимать, что в этом переулке есть вещи, которые тётя обходит так же, как дома обходила разговор о фотографиях на стене.
У лотка с едой Вернон остановился.
Он купил что-то горячее, в бумаге, и съел это стоя, и жир потёк ему на палец, и он вытер палец платком. Дадли взял то же самое и ел молча, быстро. Петунья сказала, что не голодна, но потом взяла половину пирога и съела его, пока все делали вид, что не смотрят.
— Здесь хотя бы кормят, — сказал Вернон.
Это была первая за день фраза, которую Гарри мог бы услышать от него и дома.
Гарри стоял рядом и держал в руке бумажный кулёк. В кармане у него лежал серый конверт с восковой печатью, в другом — мешочек с деньгами. Сумку с фотографией и часами он поставил между ног, подальше от проходивших мимо людей.
Он достал часы. Стрелки стояли на без десяти четыре, и стекло было треснуто от края до края, как у его будильника в чулане.
Глава 1, часть 5
Книжную лавку Петунья нашла сама, без подсказок, будто заранее знала, что она тут.
Над входом висела вывеска «Флориш и Блоттс», и сама лавка была такой пыльной и такой набитой, что Гарри сначала показалось, будто внутри никого нет и не было лет десять. Книги лежали штабелями от пола, некоторые — выше его головы, и на каждом штабеле сверху лежал лист бумаги с надписью, которую Гарри не разобрал. В глубине, за стеллажами, виднелась лестница на второй ярус.
За прилавком сидел сухой старик в нарукавниках и что-то писал в тетради.
— Мне нужна книга по родовому праву, — сказала Петунья. — Для начинающих. И что-нибудь о печатях.
Старик поднял голову.
— Для кого?
— Для мальчика.
Он посмотрел на Гарри — на кепку, на очки со скотчем, на лицо. Взгляд был спокойный, без всякого любопытства, как у человека, который насмотрелся на всё.
— Мальчику — вон то, с глоссарием, — сказал он, махнув рукой куда-то налево. — «Основы родового права». Толстая, но написана для взрослых, которые ничего не знают, а таких большинство, поэтому её и печатают тридцать лет. — Он подумал. — И ещё тоненькую. «Печати и обязательства: что нужно знать до совершеннолетия». Её читают дети, у которых в роду что-то не так. Она без глупостей.
— Это заметно, что у нас что-то не так? — спросила Петунья.
— По вам — заметно, что вы пришли в банк, а не к поверенному, — сказал старик. — Те, у кого всё в порядке, приходят к поверенному.
Петунья расплатилась, и старик убрал монеты в жестянку, не пересчитывая.
Дадли, который всё это время стоял в стороне и разглядывал полки, вдруг сказал:
— А у вас есть про драконов?
Старик посмотрел на него.
— Есть. Второй стеллаж, нижняя полка.
Дадли сходил и принёс толстую книгу с картинкой на обложке. Потом, видимо, сообразил, как это выглядит, и сказал:
— Я просто посмотреть.
— Стоит четыре сиккля, — сказал старик.
Дадли посмотрел на мать. Петунья достала мешочек и заплатила.
— Если возьмёшь, прочти до конца, — сказала она.
Дадли кивнул и унёс книгу под мышкой, глядя в пол.
Вернон нашёл «Ежедневный пророк» у газетного лотка и читал его стоя, развернув так, чтобы не мешать прохожим. Гарри подошёл и заглянул сбоку: газета была набрана странно и вся состояла из заметок, в которых упоминались люди, о которых Гарри ничего не знал.
— Вот тут пишут, — сказал Вернон, ткнув пальцем в заметку, — что базовый курс галеона к фунту — один к пяти.
— Ну?
— Ну и я смотрел цены. Котёл — восемь галеонов. Это сорок фунтов. Котёл! — Он перевернул страницу. — А вот эти, с палочками, берут семь галеонов за штуку. Тридцать пять фунтов. — Он поднял глаза. — Это как если бы у нас в магазине молоток стоил тридцать пять фунтов, Гарри. Понимаешь?
Гарри не понимал, к чему он ведёт, но кивнул.
— Значит, они тут либо все сумасшедшие, либо у них нет конкуренции, — сказал Вернон. — Я бы на их месте… — Он остановился, будто услышал сам себя, и снова уткнулся в газету. — Ладно.
Петунья купила ещё хлеба и сыра, и они пошли обратно.
Обратная дорога была странной.
«Дырявый котёл» в этот час был полон: за столами сидели, кто-то смеялся, и от стойки пахло горячим. Том поднял глаза, кивнул им и ничего не сказал, и это было даже приятно.
Они прошли через зал, вышли во дворик и дождались, пока кирпичная арка снова разойдётся. За дверью начался обычный Лондон.
Он показался Гарри серым. Не потому, что был пасмурный день — солнце как раз вышло. Просто в Косом переулке всё было ярче, громче, плотнее, а здесь машины шумели ровно и глухо, и люди шли, глядя прямо перед собой, и никто не носил плащей.
В метро Вернон опять держался за поручень двумя руками. Дадли читал книгу про драконов, держа её на коленях обеими руками, и не поднимал головы до самого Ватерлоо.
На вокзале Вернон купил бутерброды, всем, включая Гарри, и раздал их молча. Он не объяснил, почему купил Гарри, и не сделал вид, будто случайно взял лишний.
На Тисовую улицу они пришли, когда уже начало темнеть.
Миссис Ньюбери поливала сад у калитки. Она выпрямилась с лейкой в руке и посмотрела на них — на всех четверых, в выходном, с покупками, — и Петунья сказала:
— Добрый вечер, миссис Ньюбери.
— Добрый вечер, Петунья. — Миссис Ньюбери перевела взгляд на Вернона. — Вы рано сегодня.
— Ездили в Лондон, — сказала Петунья, не останавливаясь. — По делу.
Она прошла к своей калитке. Миссис Ньюбери смотрела им вслед, и лейка в её руке наклонилась, и вода потекла на дорожку, и она этого не заметила.
— Она спросит, — сказал Вернон, когда калитка закрылась.
— Спросит, — согласилась Петунья.
— И что?
Петунья отперла дверь.
— Пусть спрашивает.
В доме пахло палёным.
Не сильно, не так, как вчера. Но когда Вернон открыл дверь в гостиную и включил свет, запах вышел навстречу, и все четверо на секунду остановились на пороге.
Розетка была на месте. Серая капля, стёкшая вверх, к потолку, блестела в свете лампы. Вернон утром отправил телевизор в мастерскую, и на его месте остался пустой столик и клубок пыли сзади, у плинтуса.
Вернон смотрел на стену довольно долго.
— Значит, это была не проводка, — сказал он. Тихо, для себя, не им.
Никто не ответил.
Покупки разобрали на кухне. Книги Петунья положила на стол и сказала Гарри:
— Это тебе. Читай. Если что-то будет непонятно, спрашивай у меня. Я знаю не всё, но не хочу, чтобы ты искал ответы где попало.
«Основы родового права» оказались тяжёлыми, толстыми, с мелким шрифтом, и когда Гарри открыл их, из корешка вылетела пыль. Тонкая брошюра была совсем другая: серая, аккуратная, с оглавлением на первой странице.
Дадли ушёл наверх сам, не дожидаясь напоминания, с книгой про драконов под мышкой.
Петунья мыла чашки. Гарри стоял рядом и держал в кармане часы, и она это заметила — он понял по тому, как её руки на секунду замедлились над раковиной.
Она ничего не сказала.
В чулане Гарри зажёг фонарик, который держал на полке с инструментами, потому что в чулане не было лампы, а свет из коридора доходил плохо.
Он достал серый конверт.
Воск откололся с первого раза, легко, будто только и ждал. Внутри был один лист, сложенный втрое, плотный, с водяным знаком. Гарри развернул его и поднёс к фонарику.
Строчки были ровные, чернила — тёмно-синие.
Счёт 683. Владелец: Поттер, Г. Дж.
Он прочёл это имя дважды. Поттер — это была фамилия, которую он знал, потому что она была его. А «Г. Дж.» он не понял и подумал, что это, наверное, что-то служебное.
Дальше шло:
Открыт: 1981 г.
Поступления: IX.1981 — налично, вкладчик не указан. X.1981 — налично, вкладчик не указан. XI.1981 — налично, вкладчик не указан. далее — регулярно, ежемесячно, налично, вкладчик не указан; последнее поступление — VII.1982.
Опекун: —
Гарри перечитал эту строчку. Прочерк был длинный, ровный, и на нём не было ни пятнышка, будто его поставили нарочно, чтобы никто не подумал, что забыли.
Внизу, другим почерком — мельче и острее, — было приписано:
Выдача по достижении владельцем одиннадцати лет.
А в самом низу листа, отдельно, как отдельно пишут то, что не относится к остальному:
Ключ второй — хранится в банке.
Гарри сидел на своей короткой кровати и смотрел на этот лист.
Одиннадцать лет. Ему было десять. Он посчитал: до дня рождения оставалось меньше года, и день этот был не «когда-нибудь», а вполне конкретный, и он знал его наизусть, потому что Петунья каждый год говорила: «Твой день мы не празднуем, и не проси».
Он не понимал, кто вносил деньги и почему вкладчик не оставил имени. Но видел, что платежи шли регулярно, почти каждый месяц, а потом прекратились.
Он сложил лист по старым сгибам и спрятал его под матрас, туда, где уже лежали фотография и часы.
Потом лёг и выключил фонарик.
Наверху прошли шаги. Они дошли до лестницы, спустились на две ступеньки и остановились. Гарри лежал и слушал. Он знал, кто это, — Вернон ходил тяжелее и всегда задевал перила.
Петунья постояла у дверцы чулана. Он слышал, как она дышит через дверь. Потом шаги пошли обратно наверх.
Гарри закрыл глаза.
В темноте перед ним всё ещё стоял тот лист: ровные строчки, длинный прочерк и приписка другим почерком. И ещё — фотография, на которой женщина с рыжими волосами улыбалась так, будто её только что поймали на чём-то смешном.
Он подумал: если счёт открыли в восемьдесят первом, значит, кто-то в тот год уже готовил его для Гарри. И этот кто-то оставил деньги, но не оставил имени.
За стеной тикала кукушка.
Конец первой главы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге