Гарри Поттер и дар Осириса

Глава 1. Поиски мрачного жнеца.

Поля Иалу [1] просыпались медленно. Не так, как мир живых — с рассветной суетой, криками петухов и лязгом калиток. Здесь утро просто случалось. Свет становился чуть теплее, тени у каналов набирали глубину, а воздух начинал пахнуть так, будто кто-то невидимый разлил по земле настой из мяты, мёда и первого дыхания ветра.

Херихор сидел на пороге дома, уперев посох в белую плиту крыльца. Дом был старым. Он помнил ещё те времена, когда сам Херихор строил его своими руками — в свою первую бытность в этих краях. Тогда здесь было пусто, только тростник шумел по колено. Теперь дом оброс пристройками, стены поднялись выше, а на крыше поселились голуби. Они не ворковали назойливо, как земные. Они просто сидели, распустив перья, и иногда перелетали с места на место, когда свет менял угол.

Вокруг расстилались поля. Тростник рос неровно, как и положено настоящей жизни — где-то выше пояса, где-то едва достигая колен. Херихор никогда не стремился к идеальным рядам. Он знал цену геометрии: в третьей жизни, в Багдаде, он пересчитал столько звёзд и арок, что до сих пор иногда просыпался с ощущением, что мир обязан быть вычерчен по линейке. Но здесь, в полях Иалу, линейки не работали. Здесь работало только то, что радует глаз.

В центре участка бил родник. Херихор нашёл его случайно в первую же неделю после того, как получил этот надел. Вода приходила из ниоткуда и уходила в никуда, но успевала наполнить небольшой бассейн, выложенный по краям синим фаянсом. Бассейн этот он тоже помнил молодым — тогда по краям ещё не выросли пальмы. Теперь пальмы стояли плотной стеной, и в их тенях любили прятаться ушебти, когда работа была сделана.

Сад просыпался позже полей. Первыми открывали цветы гранатов. Херихор любил их запах — тяжёлый, сладкий, чуть горчащий. Во второй жизни, в Александрии, у него был маленький садик при дворце, и гранаты там росли плохо, тосковали по египетскому солнцу. Здесь они чувствовали себя дома. Рядом с гранатами теснились инжир, персики и одно странное дерево, которое Херихор привёз из четвёртой жизни — итальянский лимон. Лимон цвёл, но плодов не давал. Херихора это устраивало. Иногда достаточно просто цветов.

Тропинки были выложены камнем. Не мрамором, не базальтом — простым серым камнем, который нагревался за день и отдавал тепло по ночам. Херихор сам подбирал каждый камень, когда обустраивал надел. Ему помогали ушебти, но окончательное решение всегда оставалось за ним. Он помнил, как мучительно выбирал между двумя почти одинаковыми плитами у входа в дом. Просидел над ними полдня. А потом пришёл сосед — старый писец из соседнего надела — и сказал: «Ты слишком много думаешь, жрец. Они оба хороши. Бери тот, что теплее на ощупь». Херихор взял. И до сих пор, проходя по утрам босиком, радовался этому выбору.

Ушебти [2] просыпались, когда солнце касалось верхушек пальм. Их было двенадцать — по числу месяцев. Не человечки из глины, какими их описывали в книгах, а скорее тени, обретшие плоть. Каждый — чуть выше локтя, с лицами, которые менялись в зависимости от настроения. Утром они выглядели молодыми и свежими, к вечеру на них появлялись морщинки усталости. Херихор знал, что это игра света, но всё равно жалел их к закату.

Первым из дома выходил тот, кого Херихор про себя называл Старшим. Он нёс поднос с завтраком — лепёшки, мёд, кувшин молока. Молоко было от коров, которых держал дальний сосед. Херихор сам не держал скота, не любил возиться с живыми тварями, но сосед каждое утро присылал кувшин, а взамен брал гранаты. Бартер длился уже тысячелетие, и никого это не утомляло.

— Хозяин, — голос ушебти звучал как шелест тростника. — Сегодня поливать дальний участок?

Херихор покачал головой. Он знал, что ушебти спрашивают не потому, что забыли. Им просто нравилось слышать его голос. Им нравилось, что хозяин здесь, рядом, а не ушёл в новый круг.

— После полудня, — ответил он. — Сначала проверь, не забились ли каналы у гранатов.

Ушебти кивнул и бесшумно исчез в сторону сада. Херихор пил молоко, глядя, как над каналами поднимается пар. В Иалу не бывало холодно, но по утрам вода всё равно чуть парила — дань воспоминаниям о земных реках. Каналы тянулись ровными линиями, разделяя надел на прямоугольники. В одном рос тростник для письма — высокий, сочный, с идеальными стеблями. В другом — пшеница, хотя хлеба Херихор ел мало. Просто нравилось смотреть, как колосья наливаются золотом.

Дальше, за каналами, начинались чужие наделы. Херихор видел их с порога — поля соседей тянулись до самого горизонта, каждое со своим цветом, со своей высотой трав. Кто-то растил лён, кто-то — виноград, кто-то просто засеял всё клевером и любовался на шмелей. Границ не было. Только разница в запахах, когда ветер менял направление.

Он встал, опираясь на посох. Ноги слушались хорошо — тело в Иалу было таким, каким он его помнил в лучшие годы. Ни боли, ни усталости, только лёгкая тяжесть, напоминающая, что ты всё ещё существуешь.

Прошёлся по тропинке к дальнему углу сада. Там, под старой сикоморой, стояла скамья. Он поставил её сам, вырезав из цельного куска дерева. Рядом рос куст жасмина — подарок из второй жизни, от одной гречанки, которая когда-то учила его плести венки. Жасмин цвёл почти всегда, и его запах смешивался с утренней сыростью так, что хотелось просто сидеть и не думать.

Херихор сел. Перед ним лежал его мир. Небольшой, уютный, понятный. Двенадцать ушебти, которые не требуют платы, сад, который не болеет, поля, которые не сохнут. И тишина, которую не нарушить никаким криком.

Он знал, что рано или поздно придётся уйти. Душа звала в новый круг, в новую жизнь, где снова придётся учиться, страдать, терять. Но пока — пока он мог позволить себе просто сидеть и смотреть, как солнце поднимается над тростником, делая его похожим на золотое море.

— Хозяин, — снова появился ушебти. — К вам гость.

Херихор обернулся. По тропинке, ведущей от основного канала, шёл человек в белых одеждах. Лица было не разобрать, но походка казалась знакомой.

— Кто?

— Писец. Тот, что живёт у западных полей.

Херихор кивнул. Старый писец иногда заходил поболтать о вечном — о том, как пишутся имена в Книге мёртвых и почему некоторые души выбирают перерождение, а остаются здесь навсегда. Спорить с ним было приятно. Он умел слушать и умел молчать.

— Пусть идёт, — разрешил Херихор.

Ушебти исчез. А Херихор остался сидеть под сикоморой, глядя, как приближается белая фигура, и думал о том, что даже в раю иногда хочется поговорить.

Жасмин пах. Тростник шумел. Вода в каналах переливалась синим, как бирюза, которую он когда-то добывал в рудниках первой жизни. Мир был идеален. Ровно настолько, чтобы не жалеть о нём, когда придёт время уходить.

Трон Мрачного жнеца [3] в полях мертвых.

Тревога пришла не звуком и не вспышкой. Она пришла холодом, просочившимся сквозь каменный трон, сквозь плащ, сквозь само естество Мрачного Жнеца. Он не спал — они вообще не спят, — но до этого мгновения пребывал в состоянии, которое живые назвали бы дремотой: когда тело отдыхает, а сознание скользит по границам вверенных земель, отмечая каждый уход, каждое рождение, каждую задержку на пороге.

Пальцы, сжимавшие подлокотники трона, побелели. Литтл-Уингинг. Графство Сурей. Дом номер четыре по Тисовой улице. Чулан под лестницей.

Жнец видел это так ясно, будто стоял рядом. Щуплое тело мальчика лет десяти лежало на полу, скрючившись на древнем ветхом матрасике. Душа уже отделилась от плоти — чистая, светлая, ещё не понимающая, что произошло. Она висела в дюйме над телом, глядя на собственные руки, на дверь, за которой спали те, кто довели её до этого. Имя мальчика било в сознание Жнеца, как набат: Гарри Джеймс Поттер.

Он был важен. Чудовищно важен. Жнец не занимался пророчествами — это было не его епархией, — но он видел линии судеб, расходящиеся от каждой смерти. От смерти этого мальчика линии расходились чёрными трещинами, прорастая войной, пожарами, миллионами трупов. Семь лет — и волшебники Британии схлестнутся в такой схватке, что обычные люди окажутся втянутыми в неё, как щепки в водоворот. Миллионы только в Великобритании, а дальше — больше.

Жнец встал. Плащ качнулся, и на мгновение показалось, что в складках его мелькнули лица — те, кто ещё не умер, но уже стоял на пороге. Он не имел права вмешиваться. Не имел права менять судьбы. Но если он не вмешается, эти миллионы лягут на его весы. И весы треснут. Он должен найти замену.

Ледяные поля мертвых. Царство Мораны [4].

Ледяное поле простиралось до самого горизонта, и не было на нём ни единой тени, кроме той, что двигалась сейчас к центру. Мрачный Жнец шёл быстро, хотя здесь, во владениях Мораны, время текло иначе — каждый шаг мог занять мгновение или вечность, в зависимости от её настроения. Ветер бил в лицо, сухой и колючий, как наждак. Под ногами похрустывал наст — не снег, не лёд, а что-то среднее, что прогибалось под тяжестью, но не давало провалиться. Вдалеке, у самого горизонта, брезжил тусклый свет — там, где ледяное поле переходило в нечто иное, где держали свой дозор другие.

Терем Мораны вырос из мглы внезапно. Только что было пусто — и вот уже стены из чёрного льда уходят в небо, зубцы крыш теряются в облаках, а ворота распахнуты, словно ждали гостя. Его ждали. Он вошёл во двор. Здесь было тихо. Ни псов, ни слуг, ни теней. Только лёд под ногами и странное ощущение, что за каждым окном кто-то стоит, но не показывает лица.Дверь терема открылась сама. Морана сидела на троне из замёрзших ветвей. Лицо её было прекрасным и страшным одновременно — та красота, что бывает у зимнего рассвета, когда ещё темно, но уже знаешь, что свет принесёт только холод. Глаза смотрели без злобы, но и без тепла. Ледяные пальцы перебирали чётки из застывших слёз.

— Чужой здесь, — сказала она. Голос звучал ровно, без интонаций. — Редкий гость. С чем пожаловал?

Жнец склонил голову. Не в поклоне — в знак уважения.

— Беда у меня, Морана. Смерть мальчика грозит войной. Миллионы придут к тебе раньше срока, захлестнут твои поля, не успеешь принимать.

Она усмехнулась. Ледяные слёзы на чётках звякнули.

— Я помню каждую душу, что пришла ко мне раньше срока из-за ваших игр, — продолжила Морана. Голос её зазвучал глубже, и лёд под троном пошёл трещинами. — Ты думаешь, я не вижу, чьими руками писалась история? Кто столкнул брата на брата на русских полях? Кто шептал одним — «восстаньте», а другим — «задушите»? Гражданская война, что выжгла дотла миллионы жизней — чьи интриги её раздували?

Жнец молчал, не поднимая глаз.

— А Первая мировая? — Морана подалась вперёд. — Сколько славян полегло в окопах, пока вы, на острове, сидели и ждали, когда чужие руки уберут конкурентов? Мои поля завалили телами. Солдаты, не понимавшие, за что умирают. Крестьяне, одетые в шинели, гниющие в грязи под пулемётами — из ваших же пулемётов, между прочим. Вы торговали оружием, пока они кормили червей.

Она встала. Ледяной пол под её ногами зазвенел, и на мгновение Жнецу показалось, что он слышит хор голосов — миллионы, миллионы тех, кто не должен был умереть так рано.

— А после войны? — продолжила Морана. — Вы же не остановились. Голод на Волге — вы знали и молчали. Репрессии — вы аплодировали, когда чужие руки делали вашу грязную работу. Вы делили Европу, кроили границы, сталкивали народы, и каждый раз мои поля удобрялись славянской кровью.

Она шагнула к Жнецу. Лёд под её ногами не таял — он становился ещё чернее.

— Ты просишь душу на замену? Сильную душу, которая исправит твою беду?

В голосе её зазвенела сталь.

— А ты принёс мне те души, что вы украли? Ты вернёшь мне тех детей, что сгорели в огне ваших интриг? Ты воскресишь солдат, что легли костьми под Танненбергом и на Брусиловском прорыве, думая, что защищают родину, а на самом деле таская каштаны из вашего английского костра?

Жнец молчал. Ему нечего было сказать.

— Уходи, — приказала Морана. — Уходи и знай: сегодня я отказала тебе не из зла. А из справедливости. Те, кто мог бы помочь, уже здесь. И они не простят, если я отдам их обратно в мир, где их снова используют как пешки.

Жнец не стал спорить. Он просто развернулся и пошёл к выходу, чувствуя спиной её взгляд — холодный, как зимняя река подо льдом.

Врата царства Ямы [5].

Врата царства Ямы были сложены из костей. Не человеческих — каких-то иных, огромных, принадлежавших тварям, что бродили по земле до людей и ушли в небытие раньше, чем первые из нынешних научились держать камень. Кости эти светились изнутри тусклым синим огнём, и в их глубине метались тени — те, кто ждал суда и не мог миновать врата, пока сам Яма не позовёт. За вратами текла река Вайтарини. Чёрная, маслянистая, она не отражала ни света, ни теней — просто текла, унося с собой последние надежды тех, кто пытался перейти её вброд. Вдоль берега бродили псы, чьи глаза горели красным. Они не лаяли, не рычали — только смотрели, провожая каждого, кто осмеливался приблизиться.

Яма встретил гостя у самого берега. Он сидел на плоском камне, скрестив ноги, и смотрел на воду. Лицо его было тёмным, как сама река, и только глаза горели тем же синим огнём, что и врата.

— Знаю, зачем пришёл, — сказал Яма, не оборачиваясь. — Воды мне уже сказали. Ты хочешь душу.

Жнец остановился в двух шагах. Псы приблизились, но не тронули — замерли за спиной, ожидая приказа.

— Хочу, — ответил он. — Сильную душу. Такую, что сможет изменить судьбу.

Яма долго молчал. Вайтарини текла, не ускоряясь и не замедляясь. Где-то на том берегу завыл шакал.

— В прошлом веке, — наконец заговорил Яма, — ваши корабли приходили к нашим берегам. Они везли не товары — они везли смерть. Опиум, от которого гнили души. Пули, которыми вы учили нас жить по-вашему. Ты знаешь, сколько моих подданных оказались здесь раньше времени из-за вашей жажды наживы?

Жнец молчал. Он знал цифры. Они горели в его памяти, как открытые раны.

— Я не отдам тебе ни одной души, — сказал Яма. — Те, кто мог бы помочь, уже здесь. Искупают свои грехи или ждут перерождения. Забирать их обратно в ваш мир? Чтобы они снова страдали от ваших рук?

Он встал. Ростом он был невелик, но сейчас казалось, что тень его закрывает полнеба.

— Уходи. И передай своим: следующая душа, что придёт ко мне с ваших островов раньше срока, будет судиться строке. Я запомнил этот день.

Жнец ушёл. Псы провожали его взглядами до самых врат, но не тронули. Китай он даже не рассматривал всерьёз. Мысль мелькнула — и погасла, едва успев оформиться. После опиумных войн любой Мрачный Жнец, пришедший с Запада, рисковал не уйти вообще. Там, в тех землях, смерть давно стала слишком личной, слишком горькой. Его бы просто не стали слушать. А если бы и выслушали — ответили бы тем же, с чем пришли когда-то его соотечественники. Он не боялся смерти. Он сам был смертью, но он боялся не успеть. Оставался только один путь.

Чертоги Осириса[6] в царстве Дуат[7].

Египет встретил его жарой. Не той, от которой прячутся в тень, а той, что пронизывает насквозь, выжигая из души всё лишнее. Здесь солнце не грело — оно судило. Царство Осириса лежало за полями Иалу, за теми наделами, где праведные души возделывали свой тростник и радовались вечности. Жнец шёл мимо каналов, мимо домов с плоскими крышами, мимо ушебти, что трудились в тени пальм. Они поднимали головы, провожали его взглядами, но не окликали — знали, что гость идёт к Хозяину.

Чертог Осириса был открыт. Колонны, расписанные иероглифами, уходили ввысь, теряясь в сиянии. Пол из чёрного базальта отражал небо, и казалось, что идёшь по звёздам. В центре зала, на троне из ляпис-лазури, сидел тот, кого нельзя было назвать ни старым, ни молодым. Лицо его имело цвет зелёной земли — той самой, что даёт жизнь и принимает мёртвых. По правую руку стояла Исида [8], расправив крылья. По левую — Тот [9] с папирусом в руках, готовый записывать каждое слово.

— Я знаю, зачем ты пришёл, — голос Осириса звучал, как шум Нила в половодье. — Мальчик умер. Его смерть развяжет войну.

Жнец опустился на колени. Здесь, перед этим судом, он не был господином. Здесь он был просто просителем.

— Да, Владыка. Я пришёл просить о душе. О сильной душе, что смогла бы занять его место. Изменить судьбу.

Осирис молчал долго. Так долго, что Жнец успел услышать, как за стенами чертога поют птицы, как плещется вода в каналах, как ушебти перекликаются на полях.

— Ваш народ, — наконец сказал Осирис, — причинил Египту много зла. Вы вывозили наших богов в свои музеи, как диковинки. Вы раскапывали гробницы ради золота, не думая о душах. Вы превратили святыни в туристические тропы, где толстые женщины в шортах фотографируются на фоне вечности. — Голос его не звучал гневно. Он звучал устало.

— Я мог бы отказать тебе, как отказали те двое. Имел бы право.

Жнец молчал, прижимаясь лбом к базальтовому полу.

— Но есть закон выше обиды. Маат [10]. Порядок, установленный в начале времён. Если я откажу тебе из мести, я нарушу Маат. А Маат — это я.

Исида шевельнула крыльями. Тот склонил голову, готовя тростниковое перо.

— Я дам тебе душу, — сказал Осирис. — Не потому, что вы заслужили. А потому, что мальчик не заслужил умереть в чулане. Потому, что война, которая грядёт, сметёт слишком много невинных. Потому, что даже мои поля не вместят столько, если ты не вмешаешься.

Жнец поднял голову. В глазах его стояли слёзы — впервые за тысячелетия.

— Кого ты дашь мне, Владыка?

Осирис посмотрел на Тота. Тот развернул папирус.

— Херихор, — прочитал он. — Великий жрец, служивший в Фивах в эпоху заката Нового царства. Прошёл четыре перерождения, четыре раза возвращался к Маат. Душа его чиста и сильна. Он ждёт на своих полях уже... — Тот заглянул в свиток, — триста лет. Слишком долго для отдыха. Ему нужен новый круг.

Исида шагнула вперёд.

— Он будет нужен там, — сказала она тихо. — Мир, куда ты его отправишь, полон магии, но забыл имена. Херихор напомнит им.

Осирис поднял руку.

— Иди, Жнец. Забирай его. Но помни: это не подарок. Это заём. Когда придёт срок, душа вернётся ко мне. И пусть в тот день твои весы будут чисты.

Жнец поклонился и попятился к выходу, не смея повернуться спиной. На пороге он замер, услышав последние слова Осириса:

— И передай своему мальчику, когда он проснётся… пусть помнит, что носит в себе сердце того, кого звали Гарри. Это сердце не предаст.

Надел Херихора в полях Иалу

Омовение закончилось. Херихор стоял по пояс в воде, глядя, как с пальмовых листьев срываются капли и падают в бассейн, разнося круги до самого края. Вода была прохладной — ровно настолько, чтобы чувствовать её, но не ёжиться. Такую он любил. Не ледяную, не горячую, а живую. Он уже собрался выходить, когда почувствовал это.

Тьма не пришла со стороны — она проступила внутри самого воздуха, как чернила проступают сквозь тонкую бумагу. Пальмы перестали шуметь. Птицы, только что перекликавшиеся в саду, замолкли все разом, будто их накрыло невидимым колпаком. Даже вода в бассейне перестала плескаться, застыв маслянистой гладью.

Херихор не обернулся. Он просто стоял, чувствуя, как за спиной сгущается нечто, чего не должно быть в полях Иалу. Нечто, пахнущее не ладаном и мёдом, а сырой землёй, ржавчиной и тем особым холодом, который бывает только у могил, вскрытых до срока.

— Выходи, — сказал он тихо. Голос не дрогнул. Четыре жизни научили его встречать смерть лицом к лицу, даже когда она приходит незваной.

Тьма за спиной шевельнулась.

— Ты знаешь, кто я.

Это не было вопросом. Голос звучал, как скрип несмазанных петель, как вой ветра в развалинах, как последний выдох умирающего. Херихор медленно повернулся. На берегу бассейна стоял он. Мрачный Жнец. Не тот образ, что рисуют в книгах — никакого скелета в балахоне. Это была тень, обретшая плоть. Высокая фигура в плаще, сотканном из самой тьмы, — такой плотной, что взгляд тонул в складках, не находя дна. Лица не было видно. Только два бледных огонька там, где должны быть глаза, и слабый силуэт черепа под капюшоном.

Руки, сложенные на груди, казались человеческими — бледные, длинные пальцы, почти прозрачные. На одном, безымянном, тускло блестело кольцо. Херихор не разглядел, какое, но почувствовал: там, внутри кольца, заперты души. Много душ.

— Я знаю тебя, — ответил Херихор, выходя из воды. Вода стекала по его телу, не оставляя следов на плитах. — Четырежды я видел твоих слуг. Дважды — тебя самого. Ты тот, кто приходит за теми, кто не знает Осириса.

Он потянулся к льняному полотну, лежавшему на краю бассейна, и начал вытираться, не сводя глаз с гостя. Жнец не двигался. Просто стоял и смотрел. Херихор выглядел как человек в самом расцвете зрелости — телом он помнил себя тридцатипятилетним, и поля Иалу сохранили этот образ. Кожа хранила оттенок загара, которого не коснулись века. Мышцы под кожей играли при каждом движении, но без излишней рельефности — тело жреца, не воина. Короткие чёрные волосы, тронутые сединой на висках, чуть вились после воды. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрели спокойно и прямо.

На груди, на солнечном сплетении, тускло блестела татуировка: глаз Гора, заключённый в солнечный диск – Уаджет [11]. Её сделали в первой жизни, и она переходила с ним из воплощения в воплощение, проступая на теле каждый раз, когда душа обретала новую плоть. Херихор накинул льняную повязку на бёдра, подпоясался тонким кожаным ремешком и только тогда заговорил снова:

— Зачем ты здесь, Смерть? Моё время ещё не пришло. Я жду нового круга, но Осирис не звал.

Жнец шевельнулся. Плащ качнулся, и на мгновение Херихору показалось, что в его складках мелькнули лица — сотни, тысячи лиц, искажённых предсмертной мукой.

— Твоё время пришло, жрец, но не то, которого ты ждал. Другое.

Он шагнул ближе. Пальмы за его спиной начали чернеть — не сохнуть, а именно чернеть, словно из них высасывали цвет и жизнь.

— В мире живых умер мальчик. Его звали Гарри Джеймс Поттер. Ему было почти одиннадцать лет. Он умер в чулане под лестницей от побоев тех, кто должен был его защищать.

Херихор нахмурился. История звучала неправильно. В ней не было Маат.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Потому что этот мальчик был важен. Чудовищно важен. О нём было пророчество, — Жнец сделал паузу и произнёс, чеканя каждое слово:

«Грядёт тот, у кого хватит силы победить Тёмного Лорда… рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца… и Тёмный Лорд отметит его как равного, но он будет обладать силой, неведомой Тёмному Лорду… и один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой…»

Голос Жнеца стих. Тишина повисла над бассейном, тяжёлая, как намокшее одеяло.

— Это пророчество, — продолжил он, — должно было исполниться через семь лет. Мальчик должен был встретиться с тем, кто убил его родителей, и победить. Не силой — чем-то иным. Тем, чего у Тёмного Лорда нет и не будет.

Херихор молчал, слушая.

— Теперь мальчик мёртв. Пророчество не исполнится. Через семь лет Тёмный Лорд, назвавший себя Волдемортом, вернётся к полной силе. У него не будет врага, способного его остановить.

Жнец взмахнул рукой, и воздух перед ним замерцал, складываясь в картины. Херихор увидел Британию, охваченную войной. Волшебники сжигали дома друг друга. Чёрные метки пылали над каждым городком. Люди в масках врывались в дома и тащили детей, а матери кричали, но никто не приходил на помощь. Картина сменилась. Теперь по улицам Лондона шли танки. Не магические — обычные. Они давили своих же, а в небе кружили самолёты, сбрасывающие бомбы на жилые кварталы. Люди бежали, падали, их затаптывали другие люди.

— Волшебная война перекинется на обычных людей, — голос Жнеца звучал глухо. — Тёмный Лорд не станет прятаться. Ему нужен весь мир. Маглы не выстоят против магии, но они будут пытаться. Они изобретут оружие страшнее магии, а потом…

Картина расширилась. Херихор увидел карту мира, всю, от океана до океана. И на ней полыхали огни. Миллионы огней. Миллионы смертей.

— Семь лет, — сказал Жнец. — Семь лет, и мир, каким ты его знал, перестанет существовать. Миллионы только в Британии. Десятки миллионов — в Европе. А потом — везде. Ты видишь это, жрец?

Изображение погасло. Херихор стоял неподвижно. Лицо его не выражало ни ужаса, ни гнева. Только задумчивость — та глубокая, медленная задумчивость, с которой жрецы слушают исповеди умирающих.

— Предписано, — наконец сказал он. — Богом судьбы Шаи [12] предписано, что слабый сможет победить сильного, если сильный неправеден. Это древний закон. Старше, чем пирамиды. Старше, чем сам Осирис.

Он посмотрел прямо в пустые глазницы Жнеца:

— Англичане нынче не верят в судьбу. Я видел их в своих жизнях. Они верят в пар, в железо, в золото. В богов своих они тоже не верят — они их просто перечислили когда-то, чтобы было. Их вера слаба. Их боги ничтожны. Таков Маат.

— Ты можешь изменить это, — сказал Жнец. — Я пришёл просить тебя. Не Осирис послал меня — я сам. Я побывал у Мораны, встречался с Ямой. Я побоялся идти в Китай. Осирис согласился отдать твою душу, потому что Маат выше обид.

Херихор кивнул. Медленно, словно принимал решение, которое вынашивал тысячелетиями.

— Значит, я пойду. Не ради англичан. Ради мальчика, который не заслужил умереть в чулане. Ради тех миллионов, о которых ты говорил. Ради Маат.

Он шагнул к дому. Жнец двинулся следом, но Херихор остановил его жестом.

— Жди здесь. Мне нужно собраться. Вряд ли у забитого мальчика найдётся то, что понадобится жрецу.

Дом встретил его тишиной. Ушебти, почуяв присутствие чужака, попрятались по углам, и только Старший стоял у двери, глядя на хозяина с тревогой.

— Ты уходишь, — сказал он. Не спросил — утвердил.

— Ухожу. Присмотри за садом.

Херихор прошёл в дальнюю комнату, где хранил то, что не держал в Теневом ларце. Впрочем, сейчас ларец предстояло наполнить. Он встал так, чтобы свет падал сбоку, отбрасывая на стену чёткую тень. Тень эта была гуще, чем положено, и края её чуть заметно вибрировали, словно она жила своей жизнью. Херихор провёл рукой по воздуху, и тень послушно раскрылась — тёмным зевом, в котором не было дна.

Первым он достал папирусы. Свитки, исписанные его собственной рукой за тысячелетия, — ритуалы, имена, схемы звёздного неба. Не всё пригодится, но лишний свиток в новом мире не помешает. Тень проглотила их беззвучно.

Потом пошли мешочки с травами и смолами. Полынь, ладан, мирра, кедровая стружка — всё, чем дышали храмы во времена его первой жизни. Немного, но для начала хватит.

Отдельно — перья. Ибиса, сокола, цапли. Каждое в своём пенале из тростника, чтобы не поломались. Херихор пересчитал их по памяти: двенадцать ибисовых, шесть соколиных, три цаплиных. Должно хватить на первые ритуалы.

Маленький обсидиановый нож в кожаном чехле лёг в тень следом. Им он проводил ритуалы ещё в первой жизни, и камень помнил тепло его рук.

Монеты. Четыре жизни — четыре монеты. Римский денарий с профилем Константина, потёртый, с дырочкой. Багдадский динар времён Харуна ар-Рашида — тонкий, почти невесомый, с вязью на обеих сторонах. Флорентийский флорин, на котором лилия и Иоанн Креститель смотрели в разные стороны. И египетский ушебти-жетон — не монета, но платёжное средство в мире мёртвых. Херихор подержал каждый в руке, вспоминая. Потом отправил в тень.

Зелья. Четвёртая жизнь дала ему умение, которого не было у жрецов: работу с жидкостями, с трансмутацией, с самим временем. В дальнем углу комнаты, на специальной полке, стояли флаконы. Херихор взял три.

Первый — с прозрачной, чуть голубоватой жидкостью. Воды Забвения — так он называл это зелье про себя. Снимало боль, физическую и душевную, на время. Не лечило, но давало передышку.

Второй — тёмно-зелёный, густой, как сироп. Слёзы Исиды. Настоящее исцеление. Могло заживить раны, срастить кости, вытянуть яд. Требовало много сил у того, кто его применял, но Херихор умел.

Третий — в алебастровом сосуде, маленьком, изящном. Свет Маат. Несколько капель, растворённых в воде, очищали помещение от любой скверны — тёмной магии, злых духов, дурных снов.

Флаконы отправились в тень следом за остальным. И наконец — жезл Уас[13]. Он стоял в углу, прислонённый к стене, и даже в полумраке комнаты сиял тёплым золотистым светом. Тамариск — то самое дерево, которое, по легенде, выросло вокруг тела Осириса. Херихор вырезал его сам, в четвёртой жизни, когда жил во Флоренции и тосковал по родине. Древесина хранила тепло его рук и память о всех прожитых годах.

Длина жезла составляла два локтя — примерно девяносто сантиметров. В самый раз для ритуальной работы, не слишком длинный, чтобы мешать в быту, но достаточный, чтобы опираться на него при долгих стояниях. Навершие из полированной бронзы изображало голову сокола — Гора, защитника фараонов. Глаза птицы были инкрустированы лазуритом и смотрели на мир с древней мудростью.

Херихор взял жезл в руку и сразу почувствовал знакомую тяжесть. Не физическую — магическую. Жезл был частью его, продолжением воли.

— Пойдём, старый друг, — шепнул он.

Жезл чуть заметно потеплел в ответ. Херихор в последний раз оглядел комнату. Всё нужное было собрано. Остальное останется здесь, дожидаться его возвращения. Если оно вообще будет. Он вышел из дома. Ушебти стояли на пороге, выстроившись в ряд — все двенадцать. Старший шагнул вперёд.

— Мы сохраним сад, хозяин. Возвращайся.

Херихор кивнул и направился к бассейну, где ждала Смерть. Жнец не двинулся с места. Пальмы вокруг него почернели окончательно и теперь стояли, как обгоревшие спички. Даже вода в бассейне казалась мёртвой.

— Я готов, — сказал Херихор, останавливаясь напротив.

— Дай руку.

Херихор протянул ладонь. Пальцы Жнеца сомкнулись на его запястье — и мир покачнулся.

…

[1] Поля Иалу (Иару) — в древнеегипетской мифологической традиции часть загробного мира (Дуата), в которой праведники (или их Ка) обретают вечную жизнь и блаженство после суда Осириса.

[2] Ушебти — древнеегипетские погребальные статуэтки, призванные служить умершему в загробном мире.

[3] Мрачный Жнец — образ смерти в европейской культуре: фигура в плаще и с косой, символизирующая неизбежность ухода из жизни.

[4] Морана — в славянской мифологии богиня зимы, смерти и ночи; олицетворение холода и увядания, связанное с циклом перерождения природы.

[5] Яма — в индуизме бог смерти и справедливости, судья душ умерших и владыка загробного мира; сын Вивасвата и Саранью, брат Ями. Известен также под именем Дхармараджа («Царь Справедливости»).

[6] Осирис — в древнеегипетской мифологии бог возрождения, царь загробного мира и судья душ умерших; сын Геба и Нут, супруг Исиды, отец Гора. Изображался в виде мумии с зелёной кожей и короной Атеф, символизировал цикличность жизни и плодородие.

[7] Дуат — в древнеегипетской мифологии загробный мир, через который проходит душа после смерти, подвергаясь испытаниям и суду Осириса. В разные периоды представлялся как небесная, западная или подземная область; связан с концепцией вечной жизни и обрядами погребения.

[8] Исида — в древнеегипетской мифологии богиня материнства, магии и верности, сестра и супруга Осириса, мать Гора. Олицетворяла трон фараона, покровительствовала женщинам и умершим, славилась магической силой. Изображалась с иероглифом трона на голове, иногда с крыльями или кормящей Гора.

[9] Тот — в древнеегипетской мифологии бог мудрости, письменности и Луны, покровитель писцов и наук. Изображался с головой ибиса или в виде павиана, держал калам и папирус. Участвовал в суде над душами, записывал результаты взвешивания сердца. Главный центр культа — Гермополь.

[10] Маат — древнеегипетская богиня истины и справедливости, а также сам космический порядок, установленный при сотворении мира: гармония космоса, природы и общества, противостоящая хаосу (Исфет). Символ — перо страуса.

[11] Уаджет — «око Гора», древнеегипетский защитный символ в виде глаза. Олицетворяет исцеление, возрождение и божественную защиту. Татуировка на груди служит личным амулетом, подчёркивающим внутреннюю стойкость и связь с древней мудростью.

[12] Шаи — в древнеегипетской мифологии бог судьбы и покровитель человека: определял срок жизни, следил за поступками и выступал свидетелем на загробном суде. Если умерший признавался праведным, Шаи провожал его душу в Поля Иалу. Также почитался как бог виноградной лозы.

[13] Жезл Уас (егип. w3s — «сила, власть») — древнеегипетский посох с раздвоенным концом и головой животного на вершине. Символизировал власть богов и фараонов, защиту от хаоса и помощь в загробном мире. Часто изображался вместе с анх и джед, украшал храмы и гробницы.

Глава 2. Путь домой мрачного жнеца

Поля Иалу исчезли, растворившись во тьме, словно их и не было никогда. Рука Жнеца сжимала запястье Херихора мёртвой хваткой — не холодной, нет, скорее вовсе лишённой температуры, как если бы прикасаешься не к плоти, а к самому понятию отсутствия тепла, к той пустоте, что остаётся на месте умершего огня.

Вокруг сгустилась тьма. Не та, что бывает в безлунную ночь, когда глаза со временем привыкают и начинают различать очертания предметов, надеясь на слабый свет звёзд. Это была тьма первозданная, та, что существовала до света, до богов, до самого понятия «зреть» — плотная, осязаемая, дышащая древностью, от которой у любого живого существа остановилось бы сердце. Херихор чувствовал, как они движутся сквозь неё — не падая, не летя, но скорее просачиваясь, как вода сквозь песок, как время сквозь вечность. Не было ни верха, ни низа, ни опоры под ногами — только присутствие Жнеца рядом, только его мёртвая хватка на запястье, единственный якорь в этом океане небытия.

Первым признаком того, что они покинули пределы египетского Дуата, стал запах. Воздух, если это можно было назвать воздухом, сделался сырым, тяжёлым, отдающим тиной и чем-то ещё, давно забытым, но тревожным до дрожи. Кипарисы. Так пахнут кипарисы у воды, смешанные с дыханием гниющих болот, с прохладой подземных рек, с той особой горечью, что свойственна лишь местам, где мёртвые встречаются с живыми лишь затем, чтобы напомнить о неизбежном.

— Мы вступаем в чужие земли, — голос Жнеца прозвучал глухо, словно из глубокого колодца, и эхо его затерялось во тьме, не найдя отклика. — Держись рядом. Здесь не любят непрошеных гостей. Здесь каждый камень помнит обиды, каждая тень хранит свою боль.

На берегах Аида.

Тьма расступилась, медленно, неохотно, и Херихор увидел берег. Широкая река текла внизу, мутная, маслянистая, тяжёлая, как расплавленный свинец. Вода в ней не плескалась, не журчала, не переливалась на свету — она словно ползла, медленно и неохотно, унося с собой то, чему не суждено вернуться никогда. Над рекой стелился туман, белесый, плотный, и в этом тумане метались тени — сотни, тысячи теней, бесформенных и молчаливых, они тянули призрачные руки к воде, но не смели коснуться её.

На противоположном берегу, насколько хватало взгляда, простирались поля, заросшие каким-то странным растением с бледно-серыми, почти прозрачными цветами. Асфодели [1]. Херихор вспомнил описания из второй жизни, когда в Александрии, в Великой библиотеке, он изучал греческие тексты в переводе учёных мужей. Луга асфоделей — обитель простых душ, тех, кто не совершил при жизни ни великого зла, ни великого добра, тех, кто прошёл по земле незамеченными и ушёл в забвение.

У самой кромки воды стоял старик. Седой, косматый, в грязном хитоне, перехваченном на поясе верёвкой, он опирался на длинный шест, кривой и узловатый, каким обычно отталкиваются от дна на мелководье. Глаза его горели неестественным огнём — два тусклых уголька в глубине глубоких глазниц, и в этом огне читалась усталость тысячелетий.

— Кто идёт к водам Ахеронта [2]? — голос старика скрипел, как несмазанная телега, как ржавые петли на дверях заброшенного храма. — Кто тревожит покой мёртвых в час, когда даже тени отдыхают?

— Мы не твои, Харон [3], — ответил Жнец, выходя вперёд и чуть приподнимая руку с кольцом. Плащ его качнулся, и на мгновение в его складках мелькнули лица тех, кого он увёл за века своей службы, — тысячи лиц, искажённых предсмертной мукой или застывших в последнем покое. — Я провожатый, а этот... — он кивнул на Херихора, — этот ещё жив. Он идёт со мной по праву, данному Осирисом.

Харон уставился на Херихора. Взгляд его был тяжёлым, липким, словно старик ощупывал душу жреца, пытаясь найти в ней ту часть, что принадлежит этому миру, этому берегу, этой вечной тоске.

— Жив? — переспросил он, и в голосе его послышалось недоверие. — Живые здесь не ходят. Разве что... — он вдруг отшатнулся, и в глазах его мелькнуло нечто похожее на страх, на древний ужас перед тем, что стоит выше его власти. — На нём печать. Чужая печать, не наша. Убирайтесь. Убирайтесь немедленно, пока Цербер не почуял чужой запах и не разбудил весь Аид.

Он ударил шестом по воде, и его утлая лодка — Херихор только сейчас заметил её, приткнувшуюся к илистому берегу, чёрную, обшарпанную, с прогнившими бортами, — дёрнулась, готовая отчалить в любой момент.

— Нам не нужна переправа, — спокойно сказал Жнец, и голос его прозвучал твёрже, властнее. — Мы идём сквозь. Дай нам пройти.

Харон заколебался. Огоньки в его глазах заметались, выдавая внутреннюю борьбу между страхом перед нарушителями и страхом перед теми, кто может призвать его к ответу. Потом он медленно, очень медленно отступил в сторону, освобождая узкую тропу, что вела вдоль берега вглубь сумрачных земель.

— Идите, — буркнул он, отворачиваясь и начиная возиться со своей лодкой, делая вид, что больше не замечает непрошеных гостей. — Только быстро. Здесь не любят, когда задерживаются. Здесь время течёт иначе, и каждый лишний миг может стоить вам вечности.

Они пошли вдоль Ахеронта. Слева текла мутная река, несущая свои воды медленно и неотвратимо, справа тянулись бесконечные поля асфоделей, и на этих полях, среди бледных цветов, бродили тени. Они не замечали путников или делали вид, что не замечают, погружённые в свою вечную, бессмысленную тоску. Иногда какая-нибудь тень поднимала голову и смотрела вслед — пустыми глазницами, в которых не было ничего, кроме бесконечной, вселенской печали.

— Греческий Аид [4], — тихо сказал Херихор, вглядываясь в сумрак, и голос его прозвучал глухо, приглушённо, словно воздух здесь не хотел проводить звуки. — Я читал о нём в Александрии, в свитках, что привозили купцы из Афин. Суровый, но справедливый мир. Здесь судят по делам, по поступкам, по тому, как человек прожил свою жизнь.

— Здесь судят, — подтвердил Жнец, не сбавляя шага. — Но судят не боги, а люди. Три судьи — Минос, Радамант и Эак [5]. Они не знают пощады, потому что сами когда-то были смертными и знают истинную цену человеческим оправданиям, слабостям и надеждам. Для них нет незнания закона, нет смягчающих обстоятельств — только то, что ты сделал, и то, чего не сделал.

Впереди, там, где туман сгущался в плотную стену, показалось строение. Массивные колонны из тёмного, почти чёрного камня поддерживали тяжёлый архитрав, на котором Херихор разглядел искусно вырезанные барельефы — сцены суда, страшных наказаний и редких, очень редких наград. Перед входом, между колонн, стояло три фигуры в длинных тёмных одеяниях. Лиц их не было видно — только густая тень под глубокими капюшонами, но от них исходила такая сила, такая власть, что Херихор невольно замедлил шаг.

— Чужие, — голос донёсся оттуда, где стояли судьи, и в этом голосе не было ни угрозы, ни приветствия — только констатация факта, холодная и неумолимая. — Именем Аида, владыки этого мира, назовите себя и цель вашего прихода.

Жнец шагнул вперёд и поднял руку, показывая кольцо на пальце. В темноте оно вспыхнуло тусклым, но властным светом, и Херихор увидел, как тени под капюшонами дрогнули, словно признавая в этом свете силу, равную их собственной.

— Провожатый, — сказал Жнец, и голос его прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Иду с даром от Осириса, владыки западных земель, к тому, кто ждёт в мире живых. Нам нужен проход через ваши владения. Мы не задержимся, не нарушим покоя ваших подданных, не возьмём ничего, что принадлежит этому миру.

Судьи молчали долго. Так долго, что Херихор успел услышать, как где-то вдали, за полями асфоделей, стонут осуждённые в Тартаре, и как тихо плачут те, кто заслужил прощение, но ещё не обрёл покоя в Елисейских полях. Потом фигура посередине медленно, очень медленно кивнула, и створки врат, которые Херихор даже не заметил в полумраке, бесшумно распахнулись, открывая проход в темноту.

— Идите, — эхом отозвалось из-под сводов, и голоса трёх судей слились в один, мощный и неотвратимый. — И не оглядывайтесь. Здесь не любят тех, кто смотрит назад. Прошлое принадлежит нам, будущее — живым, а настоящее — лишь миг между ними.

Они прошли сквозь врата, и Херихор почувствовал, как изменилось пространство вокруг. Греческий Аид остался позади — мрачный, торжественный, полный закономерного воздаяния и неумолимой справедливости. Впереди было нечто иное, и он ощутил это ещё до того, как тьма начала рассеиваться.

Кто не работает, того нет.

Земля под ногами вдруг стала твёрже, суше, утратила ту зыбкость, что была в Аиде. Исчез запах тины и асфоделей, ушла сырость, сменившись другим, не менее древним запахом — пыли, старого камня, и ещё чего-то, что напоминало железо и кровь, смешанные с лавром и оливковым маслом.

— Рим, — коротко бросил Жнец, и в голосе его послышалась едва уловимая усталость. — Здесь всё иначе. Будь внимателен.

Вокруг простиралась равнина, серая и пыльная, и по этой равнине двигались тени. Но двигались они не как греческие — бесцельно бродящие, потерянные в своей тоске, — а целеустремлённо, словно спешили по важным делам, словно у них были сроки и обязательства. Тени были одеты в тоги, в доспехи легионеров, в простые туники ремесленников. Некоторые несли на плечах инструменты — мотыги, лопаты, молоты, — другие вели за собой призрачных животных, нагруженных поклажей. Никто не стоял на месте, никто не бездельничал.

— Они работают? — удивился Херихор, провожая взглядом процессию теней, волокущих огромную каменную глыбу. — Даже после смерти?

— Они заняты, — поправил Жнец, и в голосе его прозвучала тень усмешки. — Римляне не умеют отдыхать даже после смерти, даже перейдя последнюю черту. Для них загробный мир — не место отдохновения или воздаяния, а просто продолжение жизни, такой же суетливой, такой же полной обязанностей. Те, кто при жизни был никем — рабами, бедняками, подёнщиками, — остаются никем и здесь, продолжая выполнять ту же работу. Те, кто правил — сенаторы, императоры, полководцы, — продолжают править, только теперь уже над тенями.

Вдали, там, где равнина встречалась с горизонтом, показалось строение, похожее на храм, но странное, необычное — без стен, только массивную крышу поддерживали ряды тяжёлых колонн из тёмного камня. Под этой крышей, на возвышении, стоял трон — огромный, грубый, вырубленный из цельной глыбы базальта. На троне сидела фигура, такая огромная, что даже на расстоянии Херихор почувствовал её тяжесть, её давящую мощь. Лицо было скрыто тенью, но глаза горели тусклым красным светом — светом угасающих углей, светом вечного надзора.

— Оркус [6], — тихо произнёс Жнец, и даже его голос стал тише, осторожнее. — Не поднимай глаз. Здесь не любят смотреть в лицо. Здесь ценят повиновение, а не любопытство.

— Оркус? — переспросил Херихор, припоминая то немногое, что знал о римских богах из книг и разговоров с купцами. — Я думал, у римлян тот же Аид, только имя другое. Плутон, кажется?

— Нет, — покачал головой Жнец, ускоряя шаг, чтобы миновать это место как можно быстрее. — Греки верили в суд, в справедливость, в воздаяние по заслугам. Римляне верят в порядок. Для них загробный мир — не место, где тебя судят за прожитое, а место, где ты продолжаешь выполнять свой долг. Оркус не судит — он распределяет. Каждой тени — своё место, своё занятие, своя вечность. Он не надсмотрщик над преступниками, как думают многие. Он надсмотрщик над всеми без исключения. Само имя его значит «надсмотрщик» или «погонщик». Здесь нет свободы, нет выбора, нет надежды на перемены. Есть только долг и порядок, установленный раз и навсегда.

— Холодная вера, — заметил Херихор, чувствуя, как эта мысль отзывается в нём неприятием. — Слишком холодная для души, которая ищет покоя.

— Прагматичная, — поправил Жнец. — Римляне не ждут милости от богов. Они ждут порядка, предсказуемости, уверенности в завтрашнем дне. И получают это — даже после смерти. Для них это не наказание, а естественное продолжение того, как они жили.

Они миновали владения Оркуса, обходя трон по широкой дуге, и Херихор заметил, что даже тени, занятые своей вечной работой, провожали их взглядами, полными тупого любопытства, но ни одна не приблизилась, не спросила, не окликнула. Здесь царила железная дисциплина — мёртвая, в самом прямом смысле этого слова.

Туманы Аннуна

За римскими пределами мир снова изменился, и на этот раз перемена была разительной, почти болезненной. Воздух сделался влажным, тяжёлым, напоенным до краёв запахом мха, торфа, вереска и тумана — того особенного тумана, что бывает только на островах, омываемых холодными морями. Вокруг, насколько хватало взгляда, простирались холмы, поросшие жёсткой травой и вереском, и над ними клубилась белая, молочная дымка, скрывающая горизонт, стирающая границы между небом и землёй.

— Земли кельтов, — голос Жнеца звучал теперь тише, осторожнее, и в нём слышалась не то усталость, не то уважение. — Здесь лучше не привлекать внимания и не делать лишних движений. Этот мир живёт по своим законам, и законы эти древнее, чем память о них.

— Кельты? — Херихор вглядывался в туман, пытаясь разглядеть хоть что-то за его белесой пеленой. — Я мало знаю о них. Четвёртая жизнь, Флоренция... до нас доходили лишь обрывки знаний, пересказанные римскими авторами, а те не жаловали кельтов. Для них это были варвары, не стоящие внимания.

— Римляне многое не понимали в кельтах, — ответил Жнец, осторожно ступая по мягкому мху, который пружинил под ногами, не оставляя следов. — Они смотрели на них свысока, не желая видеть глубины. Кельты не строят дворцов для мёртвых, не возводят гробниц, не пишут законов на камне. Они верят, что смерть — лишь грань, лишь тонкая завеса между мирами. За ней — тот же мир, только иной, более тонкий, более текучий. Сиды, холмы, внутри которых живут те, кто ушёл. Они могут возвращаться, влиять на живых, даже рождать детей от людей. Для них граница между жизнью и смертью прозрачна, как утренний туман.

— Как боги? — спросил Херихор, вспоминая египетских богов, которые тоже могли являться людям, вмешиваться в их судьбы.

— Как соседи, — поправил Жнец. — Для кельтов смерть не делает тебя богом. Она просто переводит тебя в другую часть вселенной, в другое её измерение. Здесь нет судей, нет наказаний, нет полей асфоделей, где души тоскуют в бездействии. Есть только Аннун [7]— глубинная земля, куда уходят все, а потом, может быть, возвращаются, если пожелают. И есть Маг Мэлл — Вечноцветущая равнина, где нет ни смерти, ни старости, ни болезней, но куда могут заходить живые, если найдут путь.

Херихор остановился, поражённый открывшейся картиной. Вокруг, в тумане, начали загораться огоньки — бледные, голубоватые, мерцающие, они плыли над вереском, собираясь в причудливые узоры, разбегаясь и снова сходясь, словно танцевали какой-то древний, бесконечный танец.

— Что это? — спросил он, чувствуя, как от этого зрелища по спине пробегает холодок, не похожий на страх, скорее на благоговение.

— Души. Или не души. Здесь трудно понять, где кончается одно и начинается другое, — ответил Жнец, тоже замедляя шаг, чтобы наблюдать за этим танцем. — Кельты не отделяют мёртвых от живых так жёстко, как другие народы. Их боги могут умирать и воскресать, сменяя друг друга в вечном круговороте. Их люди могут жить вечно в сидах, пить там мёд и охотиться на волшебных зверей. А их мёртвые — бродить по холмам в тумане, являться во сне, шептать советы или предупреждения. Здесь всё переплетено, всё течёт, всё меняется.

Туман кельтских земель сгущался с каждым шагом, становясь почти осязаемым. Здесь не было ни дорог, ни троп — только мягкий, упругий мох под ногами да белесая мгла, в которой угадывались очертания холмов, то приближающихся, то отдаляющихся. Иногда туман расступался ровно настолько, чтобы показать очередной сид — поросший вереском курган, в склонах которого угадывались закрытые каменные двери, испещрённые древними узорами, смысла которых уже никто не помнил. За ними, Херихор чувствовал, теплилась жизнь. Или то, что заменяло жизнь здесь — странная, текучая, непостижимая для тех, кто привык к более строгим законам загробного мира.

Огоньки плыли рядом, не приближаясь, но и не отставая. В них, если присмотреться, угадывались лица — молодые и старые, женские и мужские, прекрасные и уродливые, но все с одним общим выражением: спокойного, чуть печального любопытства, словно они наблюдали за путниками из своего далёка, не вмешиваясь, но и не отпуская. Души кельтов не знали той острой тоски, что мучила греческие тени на полях асфоделей, не знали той тупой покорности, что царила в римских владениях. Они просто ждали. Чего — Херихор не понимал, но чувствовал, что это ожидание не было мучительным, скорее естественным, как смена времён года.

Путь их пролёг мимо мрачной пещеры, зияющей чёрным провалом в крутом склоне холма, поросшего корявыми, искривлёнными деревьями. Мёртвые ветви, лишённые листьев, тянулись к небу, словно огромные птичьи лапы, обнимающие и защищающие вход в подземное царство. Земля здесь пахла кровью — старой, пролитой много веков назад, но не утратившей своей силы, — а воздух доносил отдалённый звон мечей, хриплые стоны боевых горнов и яростные крики сражающихся.

— Что это за мрачное место? — вымолвил Херихор, с трудом справляясь с голосом. — Я ощущаю здесь присутствие, достойное самой Сехмет, богини войны и исцеления, и в то же время оно совсем иное, чуждое.

— Ты проницателен, Херихор, — усмехнулся его незримый спутник, хотя в усмешке этой не было веселья, только уважение. — Это дом Морриган, великой королевы, дарительницы жизни и той, кто жнёт жизни на полях сражений. Говорят, в глубине её пещеры спит легендарный Кухулин, величайший герой этих земель, ожидая часа, когда понадобится вновь. Жаль, что она сейчас странствует где-то в мире живых, иначе могла бы дать мне душу, достойную занять место мальчика, но даже если бы она была здесь, не факт, что отдала бы. У кельтов свои счёты с моим народом, и счета эти не оплачены до сих пор.

Они миновали пещеру Морриган, стараясь ступать как можно тише, и вскоре туман начал редеть, открывая впереди неясный свет — не солнечный, не лунный, а какой-то серый, предрассветный, что бывает на границе ночи и утра, когда мир замирает в ожидании.

— Скажи мне, — спросил Херихор, вглядываясь в этот свет, чувствуя, как усталость от долгого пути наваливается на плечи. — Мы миновали земли греков, где судят по справедливости и каждый получает по заслугам. Прошли владения римлян, где правят порядок и долг, не оставляя места для надежды. Сейчас стоим в краю кельтов, где смерть и жизнь переплетены, как корни древних деревьев. Скажи мне, долго ли ещё? Сколько миров нам предстоит пройти, прежде чем я увижу того мальчика?

Жнец молчал, и в этом молчании Херихор вдруг остро, до боли, почувствовал, как далеко они ушли от его родных полей Иалу, от дома с пальмами и бассейном, от ушебти, которые сейчас, наверное, уже начали беспокоиться, поливая тростник и собирая гранаты без него. Он почувствовал разрыв между тем, что было, и тем, что будет, и этот разрыв отозвался в душе тихой, но глубокой печалью.

— Уже близко, — наконец ответил Жнец, и голос его звучал глухо, устало, словно и он, вечный странник между мирами, тоже чувствовал тяжесть этого пути. — За этим туманом — последняя грань. А за гранью — мир живых. Тот самый дом на Тисовой улице, тот самый чулан под лестницей, где на тощем матрасе лежит тело мальчика, который только что сделал последний вздох и теперь ждёт тебя.

Херихор кивнул, собираясь с силами, и снова повернулся к тропе, что вела в туман.

— Тогда веди, — сказал он твёрдо. — Я готов.

Туман сомкнулся за ними, поглощая звуки шагов, и через мгновение поля, холмы и огоньки остались позади, словно их и не было никогда. Впереди была только тьма, грань и мир, в котором одиннадцатилетний мальчик по имени Гарри Джеймс Поттер только что сделал последний вздох и теперь лежал, остывая, в темноте чулана, пока над ним, наверху, ничего не подозревающие родственники готовились спать.

Чулан под лестницей. 4 Тисовая улица, Литтл-Уингинг, графство Суррей, Англия.

Он открыл глаза. Над ним нависал скошенный потолок — совсем близко, почти касаясь лица, если бы он попытался сесть. Справа и слева стены сходились под острым углом, оставляя ровно столько места, чтобы лежать на тощем, продавленном матрасе, брошенном прямо на холодный пол.

Матрас пах потом, пылью и ещё чем-то кислым, застарелым, что въелось в ткань за долгие годы. Простыни не было. Под головой — никакой подушки, только твёрдые доски, прикрытые тонким слоем ваты. Чулан. Самый настоящий чулан под лестницей, какими пугают детей в страшных сказках.

Херихор прислушался к телу. Оно болело. Всё сразу, каждой клеточкой, но особенно — спина и рёбра, там, куда приходились самые сильные удары. Кто-то совсем недавно бил этого мальчика. Бил жестоко, с наслаждением, не думая, что ребёнок может не выдержать, что у него может остановиться сердце. Он и не выдержал. Херихор осторожно пошевелил пальцами. Руки слушались, хотя дрожали от слабости. Ноги — тоже. Тело было истощённым, измученным постоянным недоеданием и побоями, но живым. Пока живым.

На груди, под старой застиранной футболкой, горел знакомый след — тот самый, что он носил во всех своих воплощениях, начиная с первой жизни в Фивах. Херихор коснулся его пальцами и улыбнулся в темноте, чувствуя, как тепло разливается по груди. Глаз Гора был здесь. Значит, и душа его здесь, и все знания, и все силы, что он копил тысячелетиями.

За стеной, где-то наверху, заскрипели половицы. Кто-то тяжёлый прошёл по коридору, что-то уронил, выругался приглушённо, но вполне разборчиво. Херихор узнал голос — Вернон Дурсль, муж тётки Петунии, тот самый, что, судя по воспоминаниям мальчика, был главным мучителем. Шаги стихли, хлопнула дверь, и снова наступила тишина.

Херихор закрыл глаза и начал дышать ровно, глубоко, считая про себя удары сердца. Нового сердца. Сердца мальчика по имени Гарри Джеймс Поттер, которое теперь билось в его груди, отсчитывая минуты до того момента, когда придётся встать и встретить новый мир лицом к лицу.

Отдохни, маленький, — подумал он, обращаясь к той части души, что ещё помнила обиды и страхи этой короткой, такой несправедливой жизни. — Дальше я сам. Я справлюсь. Мы справимся.

За стеной снова заскрипело, и где-то в доме хлопнула ещё одна дверь — потише, подальше. А Херихор лежал в темноте, привыкая к новому телу, к новому миру, к новой судьбе, и ждал рассвета, который должен был наступить совсем скоро.

…

[1] Асфодель (Asphodelus) — в древнегреческой мифологии цветок, ассоциирующийся с загробным миром и душами умерших; рос на асфоделевых лугах в Аиде. Упоминается Гомером в «Одиссее».

[2] Ахерон (Ахеронт) (др.-греч. Ἀχέρων) — в древнегреческой мифологии река в подземном царстве Аида, через которую Харон переправлял души умерших. Считалась границей между миром живых и мёртвых. Упоминается у Гомера («Одиссея»), Вергилия («Энеида») и Данте («Божественная комедия»).

[3] Харон (др.-греч. Χάρων) — в древнегреческой мифологии перевозчик душ умерших через Стикс (Ахерон) в царство Аида. Получал плату в один обол (монету под язык покойного). Изображался мрачным стариком с веслом в лодке.

[4] Аид (др.-греч. Ἅιδης) — в древнегреческой мифологии загробный мир, куда попадают души умерших. Состоит из нескольких областей: асфоделевых лугов (для большинства душ), Тартара (место наказания грешников) и Элизиума (рай для праведников и героев).

[5] Минос, Радамант и Эак — в древнегреческой мифологии трое судей Аида, вершивших суд над душами умерших. Эак судил европейцев и хранил ключи от подземного мира, Радамант — азиатов и управлял Элизиумом, Минос имел последнее слово в спорных делах.

[6] Оркус (Орк; лат. Orcus) — в римской мифологии бог смерти и подземного мира, первоначально, вероятно, этрусское божество. Изображался как бородатый демон, покрытый шерстью. Каратель нарушивших клятвы. Позже его образ слился с Диспатером и Плутоном (римским Аидом).

[7] Аннун* (ср.-валл. Annwn, Annwfn, Annwyn) — в валлийской мифологии потусторонний мир, расположенный под землёй или за морем. Место бессмертных душ, магии и священных артефактов (в т. ч. волшебного котла). Правители — Аравн и Гвин ап Нудд. * - Я знаю, что Аннун мир валийцев, но мир французских кельтов был примерно таким же и назывался также. Однако, сохранился он куда хуже.

Глава 3. Первый вдох

Первым ощущением стала боль. Она пришла не сразу — сначала была только темнота, теснота и странное чувство, будто тело не слушается, будто оно чужое и одновременно своё до мурашек. А потом боль навалилась разом, со всех сторон, тяжёлая и тупая, как удар камнем.

Херихор открыл глаза. Потолок нависал так близко, что казалось, до него можно дотронуться носом. Скошенный, узкий, он уходил куда-то вбок, туда, где начиналась лестница. Под спиной — тощий матрас, пахнущий пылью и ещё чем-то кислым, давно въевшимся в ткань. Потолок над головой был покатым. Чулан. Настоящий чулан под лестницей.

Гарри — теперь уже Гарри, потому что тело помнило это имя каждой клеткой, каждой застарелой ссадиной на локтях, — попробовал пошевелиться. Рёбра отозвались тупой, ноющей болью, которая при каждом вдохе становилась острее. Левый бок саднило — там, где кожа была содрана до крови. Голова гудела, словно внутри неё поселился злой шершень и пытался выбраться наружу.

Его били, — подумал Гарри-Херихор, прислушиваясь к телу. Били долго и старательно. Не удивительно, что он не захотел жить дальше.

Он лежал, привыкая к новому телу. Четыре жизни научили его терпению. Каждый раз, когда душа входила в новую плоть, требовалось время, чтобы настроиться, чтобы заставить тело слушаться, чтобы принять его боль как свою. В Египте, в полях Иалу, у него было тело идеальное — сильное, лёгкое, не знающее усталости. Здесь каждая мышца ныла, каждый сустав скрипел, каждый вздох давался с усилием.

Ничего, — подумал он. — Я справлялся и не с таким.

Он пошевелил пальцами. Руки слушались, хоть и дрожали мелкой дрожью — от голода, от слабости, от всего сразу. Ноги — тоже. Тело было истощённым, но живым. Пока живым. Гарри перевернулся на бок, стараясь не застонать вслух. Рёбра протестующе пискнули, но он заставил себя не обращать внимания. Рука нащупала дверцу — обычную фанерную дверцу, плотно притёртую к косяку, без ручки, только с маленьким углублением для пальцев. Он толкнул. Дверца не поддалась.

Заперто? Нет, просто притёрта. Гарри надавил сильнее, и дверца со скрипом отворилась, впуская в чулан тусклый свет, просачивающийся откуда-то снаружи.

Он выполз на четвереньках. Прихожая встретила его тишиной и запахом полироли для мебели. Всё было чистенько, прилизано, расставлено по полочкам, словно в музее, где каждый экспонат знает своё место и боится шелохнуться. Лестница на второй этаж уходила круто вверх, застеленная ковровой дорожкой, прижатой медными прутьями.

Дверь в кухню, — подсказала память. Гарри посмотрел направо. Точно. Там, за белой дверью с блестящей ручкой, была кухня, где большой толстый мужчина любил сидеть по утрам с газетой и орать на всех, кто попадался под руку, но сейчас Гарри нужно было не туда.

Он поднялся на ноги, держась за стену. Голова закружилась, пришлось постоять, пережидая, пока мир перестанет вращаться. Потом, стараясь ступать как можно тише, он двинулся к входной двери. Замок оказался простым — вертушок, который надо было повернуть. Память Гарри услужливо подсказала, как это делается: нажать, повернуть, потянуть. Дверь открылась бесшумно, выпуская его наружу. Ночь была лунной. Это хорошо.

Длинная улица тянулась в обе стороны, застроенная аккуратными двухэтажными домами с коричневыми черепичными крышами. Ни огонька, ни звука. Только где-то вдалеке лаяла собака, да ветер шелестел листвой в редких палисадниках. Гарри вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь. Огляделся. Никого. Луна висела высоко, заливая всё вокруг холодным серебристым светом.

Он встал спиной к луне и посмотрел на свою тень. Она лежала на бетонных плитах дорожки, вытянутая, худая, с огромной головой и тонкими руками. Обычная тень обычного мальчика. Но Гарри знал, что это только снаружи. Он резко взмахнул рукой, разрывая воздух, и тень под ним всколыхнулась, как вода от брошенного камня. Ещё одно движение — и пальцы сомкнулись на знакомом тепле. Жезл Уас послушно вышел из тени, блеснув полированной бронзой в лунном свете.

Гарри замер, прислушиваясь. Дом за спиной молчал. Соседские дома тоже. Никто не выглянул, не закричал, не включил свет. Местные маги... Гарри позволил себе короткую усмешку. Вряд ли они вообще способны уловить силу древних египетских ритуалов. Их магия была другой — шумной, яркой, но поверхностной, как рябь на воде. Он же нёс в себе магию камня, песка и вечности.

Он вернулся в дом, бесшумно притворив за собой дверь. Запер вертушок на место. Прошёл через прихожую, мимо лестницы, мимо двери в кухню, к задней двери, что вела во внутренний двор. Задний двор оказался небольшим, аккуратным, с двумя рядами розовых кустов вдоль зелёной изгороди, поднимающейся выше человеческого роста — отсюда, со двора, ничего не было видно, кроме неба над головой. Идеально.

Гарри вышел в центр газона, туда, где тень от дома падала гуще всего. Поставил жезл вертикально, уперев раздвоенным концом в землю, и закрыл глаза. Первое, что нужно сделать в новом мире, — заявить о себе. Не криком, не фейерверком, а тихим, спокойным действием, которое услышат те, кто должен услышать. Боги. Духи предков. Сама земля под ногами.

Он достал из-за пазухи маленький мешочек с солью — успел прихватить из Теневого ларца, пока шёл через двор, — и насыпал вокруг себя круг. Не защитный, нет, пока не защитный. Приветственный. В египетской традиции соль означала очищение и приглашение. «Я здесь чист, приходите с миром». Потом он разжёг щепотку ладана в маленькой глиняной чашечке, тоже извлечённой из тени. Дым потянулся вверх, тонкий и прямой, несмотря на лёгкий ветерок.

— Я Херихор, — произнёс он вслух, глядя в небо. — Жрец Осириса, служитель Маат. Четырежды рождённый, четырежды умерший. Я пришёл в этот мир по воле Смерти и с дозволения Владыки смерти. Примите меня, духи этой земли не как врага, не как чужака, как гостя, который заплатит за постой.

Он помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. Земля под ногами чуть заметно дрогнула — или это только показалось? Где-то в глубине сада ухнула сова. Ладан горел ровно, не коптя.

— Договорились, — сказал Гарри и поднялся с колен.

Он постоял ещё немного, глядя на луну, потом загасил ладан, растерев уголёк пальцами, и спрятал чашечку обратно в тень. Собрал соль, стряхнув её в тот же мешочек — соль в его прежней жизни была дорогая, нечего разбрасываться. Гарри постоял ещё немного, прислушиваясь к ночной тишине. Ладан догорел, соль была собрана, жезл Уас приятно грел руку, напоминая о доме, который остался за гранью миров. Можно было возвращаться в чулан, залечь на дно до утра, притворяться тихим и сломанным мальчиком, но он уловил краем глаза — с одной стороны небо светлело.

Тонкая полоска серого, едва заметная, проступила над крышами соседних домов. Восход. В Англии он наступал рано, даже сейчас, в конце лета. Херихор прикинул: возможно часа через полтора солнце покажется из-за горизонта.

Время для ещё пары ритуалов, — решил он.

Диагностика нового тела — первое, что делает жрец, вселяясь в чужую плоть. В полях Иалу у него было время и тишина. Здесь, в этом шумном, воняющем полиролью доме, времени могло не оказаться. А знать надо всё: что сломано, что зачаровано, что ждёт своего часа в крови и костях. Гарри оглядел двор ещё раз. Изгородь высокая, соседи спят, маги местные вряд ли следят за египетскими ритуалами. Он опустился на колени прямо на траву, чувствуя, как холодная роса пропитывает тонкую ткань пижамных штанов. Жезл Уас воткнул в землю перед собой, раздвоенным концом вниз.

Левую руку положил на сердце. Оно билось часто и неровно — испуганное сердце мальчика, привыкшее к боли. Херихор выровнял дыхание, заставляя тело подчиниться, и заговорил негромко, но отчётливо, чтобы слова легли в самую основу реальности.

Слова говорю я, Херихор, правогласный, в храмине моей: «Я пришел к тебе, Уаджит [1] великая, что в Фивах! Я открыл себя тебе, Ра-Горахти [2], Владыка горизонтов! Я открыл себя тебе, Джехути-Тот [3], великий писец, хранитель тайн! Узрите же жизнь мою, силу мою, сердце моё, тело моё. Откройте мне сущее в плоти моей, в костях моих, в шраме моём. Явите мне ушибленное, связанное, заклятое. Явите мне кровное, что в крови моей. Явите мне жжёное, что в плоти моей. Явите мне хаос предо мною, позади, рядом. Узрите внутри меня — скажите мне. Откройте сущее — явите мне. Истина Маат во мне, ложь Исфет [4] предо мною. Я сказал!»

Последние слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Сначала ничего не происходило. Гарри стоял на коленях, чувствуя, как затекают ноги, как холод пробирается под кожу. Он ждал. Четыре жизни научили его ждать, а потом внутреннее зрение открылось. Тьма перед глазами — не та, что снаружи, а та, что внутри самого сознания, — вдруг стала объёмной. Глубокой. В ней появились оттенки, которых не бывает в мире живых: фиолетовые тени, золотистые прожилки, серебристые нити, тянущиеся в никуда и в центре этой тьмы зажглось сердце.

Иб [5] — его собственное сердце, но не физическое, а духовное, то самое, что взвешивают на суде Осириса, — пульсировало ровным золотистым светом. Ритм его был спокоен, размерен. Ритм Маат. Тот самый, что Херихор помнил ещё по первой жизни, когда стоял у алтаря и слушал, как бьётся сердце вселенной. Сердце Гарри — теперь его сердце — было чистым. Уставшим, израненным, но чистым. Ни грамма тьмы не прилипло к нему за одиннадцать лет побоев и унижений.

— Хороший мальчик, — шепнул Херихор сам себе. — Ты устоял. Я горжусь тобой.

Иб пульсировал в ответ — то ли соглашаясь, то ли благодаря. Свет от сердца разлился дальше, освещая всё вокруг. И Херихор увидел.

Первый слой: тело.

Оно лежало перед внутренним взором, как карта ранений, как папирус, на котором писали красными и чёрными чернилами историю боли. Грудная клетка светилась тёмно-синими разводами — там, где ботинки Вернона встречались с рёбрами мальчика. Три ребра слева были сломаны когда-то давно и срослись неправильно. Костная мозоль горела тусклым оранжевым, напоминая о себе при каждом вдохе.

Спина и ягодицы оказались покрыты багровыми пятнами — следами ремня и линейки, резинового шланга и просто тяжёлой ладони. Они накладывались друг на друга слоями, как геологические пласты, рассказывая историю длиной в одиннадцать лет. Самые старые, почти зажившие, светились бледно-розовым. Свежие, трёхдневной давности, горели алым.

Руки и ноги пестрели жёлто-зелёными разводами — старые гематомы, уже рассасывающиеся, но оставившие память в тканях. На левом запястье белела нить — тонкий шрам от ожога. Память Гарри услужливо подсказала: плита. Петуния прижала его руку к горячей конфорке за то, что он «посмел» взять кусок хлеба со стола.

В области почек и печени Херихор заметил серые тени. Они пульсировали слабо, едва заметно, но присутствие их было неоспоримо. Последствия голода и недоедания. Органы работали на пределе, истощённые, но пока справлялись. Пока.

Херихор впитывал эту информацию без жалости. Жалость — роскошь, которую не может позволить себе тот, кто видел четыре смерти. Он просто фиксировал: это надо исправить. Постепенно, не сразу, но исправить. Тело должно служить, а не болеть.

Второй слой: кровь.

Херихор перевёл внутренний взор глубже, и перед ним потекла река — алая, густая, живая. Кровь Гарри неслась по жилам, неся с собой кислород, питание и... нечто иное. Тончайшие золотистые нити, вплетённые в самую основу крови, вились вдоль сосудов, не мешая, но и не растворяясь. Одни были тёплыми, почти родными. Другие — чужими.

Первая нить, едва заметная, тянулась в дом — к спальне на втором этаже, где спала Петуния. Тонкая, слабая, пульсирующая вяло, но ровно. В ней текла та же кровь, только чуть иная по составу. Связь через мать. Через сестру Петунии Лилию. При рождении Гарри, когда пуповина была перерезана, капля этой крови осталась в нём навсегда. Это была не магия в чистом виде — скорее, естественный закон, такой же незыблемый, как сила тяжести. Кровь тянется к крови. И именно на этой связи держалась та самая защита, что когда-то спасла Гарри от убийственного проклятия.

Херихор прислушался к этой нити внимательнее. Она не пахла ничем — просто была. Как дыхание, как сердцебиение. В ней не было ни слежки, ни принуждения. Только факт родства, но была и вторая нить.

Она тянулась на север. Там, за горизонтом, лежали горы и вересковые пустоши — Херихор чувствовал это по холодному, чуть влажному отголоску, который доносился оттуда. Эта нить была тоньше первой, но заметно активнее. Она пульсировала в чужом ритме, не совпадающем с биением сердца Гарри.

Херихор мысленно прикоснулся к ней — и внутри него вскипело незнакомое чувство. Не боль, не страх. Нечто иное, чему он не сразу нашёл название.

Гнев.

Эта нить была старой. Очень старой. И она тянулась к тому, кто должен был защищать. К опекуну. К тому, кто знал о существовании Гарри, кто следил за ним, кто вплёл эту нить так искусно, что она стала почти неотделима от естественных связей крови. Но когда Гарри избивали в этом чулане — нить молчала. Когда его морили голодом — нить не дрогнула. Когда он задыхался от побоев и звал хоть кого-нибудь — на том конце никто не отозвался. Херихор сжал зубы. В Египте опекун, не защитивший подопечного, терял право на жизнь. Это было не просто преступление — это было нарушение Маат. Предательство самого священного долга: защиты слабого.

— Ты знал, — прошептал он в темноту. — Ты видел. И не пришёл.

Нить безмолвствовала. Она просто висела в пространстве, позволяя тому, кто на другом конце, наблюдать. Следить. Ждать.

Ждать чего? — подумал Херихор. — Пока мальчик сломается окончательно? Пока станет удобным инструментом?

Он мысленно отстранился от нити. Рвать её пока рано — это спугнёт наблюдателя. Но теперь Херихор знал: в этом мире, среди тех, кто называет себя магами, есть человек, который носит маску защитника, а на деле — просто коллекционер марионеток.

— Я запомню тебя, — тихо сказал Херихор, глядя на север. — Не по имени — по запаху этой нити. По твоей приторной, старой магии, от которой пахнет гнильцой под слоем мёда. Ты должен был быть здесь. Ты не пришёл. Когда придёт твой час звать на помощь — я тоже не приду.

Он перевёл взгляд дальше, туда, где в глубине крови пряталось нечто иное.

Третий слой: плоть под заклятиями.

— Откройте мне сущее, — прошептал Херихор вслух, и тьма внутри него шевельнулась.

По всему телу, как мелкие клещи, сидели серые точки. Они не жгли, не болели, но они были. Следы мелких бытовых проклятий. Не тех, что накладывают волшебники палочками. Тех, что рождаются из ненависти и страха обычных людей. Вернон, когда бил, иногда желал ему смерти так сильно, что желание это материализовывалось в микроскопические сгустки тьмы. Они оседали в местах ударов, как семена, ждущие своего часа. Не убивали, не калечили, но отравляли понемногу — день за днём, год за годом. Петуния, когда запирала в чулане и шептала «чтоб ты сдох, урод», тоже оставляла такие семена. Дадли, когда кричал «ненавижу!» и пинал кузена, — и его слова имели вес. Десятки серых точек. Сотни. Вся карта тела была усеяна ими. Херихор вздохнул. Это лечится. Очищается. Но потребует времени и сил. И тут его внутренний взор наткнулся на главное. Шрам.

Он поднял руку ко лбу — физическую руку, из плоти и крови. Дотронулся до неровной ткани шрама, что молнией рассекал лоб Гарри Поттера. И посмотрел внутрь. Шрам вспыхнул багрово-чёрным. Это не было преувеличением — именно вспыхнул, именно таким цветом, каким горит гнилое мясо в магическом зрении. Это была не просто застарелая рана. Это было было вместилище Исфет.

Сначала Херихор увидел только тьму. Густую, маслянистую, пульсирующую в ритме, чуждом Маат. Она дышала. Она жила своей жизнью, независимой от тела мальчика, в котором поселилась. Потом тьма расступилась, и Херихор увидел внутри неё искру. Она не была египетской. Не была греческой или арабской. Она вообще не принадлежала ни одной культуре, которую он знал. Это было нечто, рождённое из убийства и страха, из разрыва самой ткани души. У неё была форма — искажённая, изломанная, как ветка, которую ломали несколько раз, но так и не доломали до конца.

Это был Ах [6]. Не тот чистый Ах, что возносится к богам после смерти, а искажённое подобие Ка, лишённое тела, но сохранившее память. И злую волю. Осколок чужой души. Он был привязан к шраму кровью Лили — той самой защитой, что когда-то защитила младенца. Стены из света и любви держали его крепко, не давая расползтись дальше по телу, не давая захватить сознание мальчика. И сейчас этот осколок смотрел на Херихора. Он не видел его — не мог видеть, потому что не был способен на такое зрение. Но он чувствовал. Чувствовал, что внутри тела, которое он считал своей собственностью, кто-то есть. Кто-то, кто смотрит на него в упор и не боится.

Искра дёрнулась. Попыталась уйти глубже, спрятаться в извилинах мозга, зарыться в позвоночник. Но стены шрама — стены крови Лили — держали её крепко. Херихор мысленно улыбнулся. И произнёс — не вслух, а внутри, на том языке, что старше любых человеческих наречий:

— Я знаю, что ты здесь, маленький осколок хаоса. Ты думал, что спрятался в шраме ребёнка, переждать время, пока твой хозяин не вернёт себе силу. Но ты ошибся. Ребёнок мёртв. А я — тот, кто помнит имена.

Искра заметалась. Она не понимала слов, но понимала смысл. Впервые за одиннадцать лет её кто-то видел. Кто-то знал о ней. Кто-то не боялся.

— Сиди тихо, — приказал Херихор. — Пока ты мне нужен. Потом — посмотрим.

Он отвёл внутренний взор. Тьма сомкнулась, искра исчезла из виду, но он знал: она там. Будет там, пока он сам не решит иначе. Херихор открыл глаза. Над горизонтом уже розовело. Восход приближался. Гарри не спешил уходить. Диагностика дала карту — теперь требовалось лечение. Хотя бы первичное, чтобы тело перестало кричать от каждого движения. Он опустился на колени там же, где стоял. Жезл Уас привычно лёг в правую руку. Левая легла на сердце — нащупывая ритм, устанавливая связь между инструментом и плотью.

— Исида великая, истинноголосая, владычица жизни, опора Ка моего, — произнёс он тихо, но отчётливо. Слова падали в ночную тишину, как капли в стоячую воду. Жезл коснулся груди — туда, где за тонкой кожей бешено колотилось сердце Гарри. От металла пошло тепло, не обжигающее, а глубокое, проникающее внутрь.

— Я сказал тебе: собери тело моё! Исцели меня, обнови плоть мою!

Жезл переместился на лоб. Там, под шрамом, спал чужой осколок души, но сейчас Херихор обращался не к нему. Кости черепа отозвались слабой вибрацией.

— Сотвори мне, как сотворила ты Осирису-Нефер.

Касание горла. Дыхательное горло, щитовидный хрящ, голосовые связки, что молчали одиннадцать лет, когда надо было кричать.

— Успокой кости мои, свяжи плоть мою.

Солнечное сплетение. Центр силы, откуда расходились серые нити бытовых проклятий. Здесь тепло стало почти горячим — Исида выжигала чужеродное.

— Заживи раны мои, восстанови здоровье моё.

Низ живота. Там, где прятались серые тени истощённых органов. Печень, почки, селезёнка — они работали на износ, и тело знало это каждой клеткой. Гарри замер, держа жезл у последней точки. И почувствовал, как тепло разливается от каждого касания, соединяясь в единую сеть. Сначала заныли рёбра. Тупой, глубокой болью, от которой хотелось сжаться в комок. Херихор не шевелился — он знал этот этап. Кости срастались. Неправильно сросшиеся переломы — те, что горели тусклым оранжевым на диагностике, — сейчас перестраивались. Костная мозоль таяла, уступая место правильному сращению. Это было больно. Очень больно, но Херихор только крепче сжал зубы.

Потом зажгло спину. Багровые пятна, наслоения лет, начали светлеть прямо под кожей. Херихор видел это внутренним взором: гематомы рассасывались, ткани восстанавливались, капилляры прорастали заново там, где их разрушили ударами. Старые шрамы от ремня — те, что зарубцевались грубо и неровно, — начинали разглаживаться. Не исчезать полностью, нет, Исида не стирала память тела. Но делать их мягче, подвижнее, меньше саднящими при каждом движении.

Левая рука дёрнулась — там, на запястье, зашевелился белый шрам от ожога плитой. Ткани под ним нагрелись, и Гарри почувствовал, как что-то отпускает. Словно тонкая струна, стягивавшая кожу годами, вдруг лопнула. Жёлто-зелёные разводы на руках и ногах — старые гематомы — побледнели на глазах. Цвет уходил из них, как уходит вода из высыхающей лужи. Кожа светлела, возвращая себе нормальный оттенок.

Самое странное происходило внутри. Серые тени в области печени и почек — следы голода и истощения — не исчезали, но начинали пульсировать ровнее. Органы не могли восстановиться за минуту, это требовало времени и нормального питания, но Исида дала им импульс — толчок к самоисцелению. Тени посветлели, стали менее зловещими. И наконец — серые точки. Мелкие бытовые проклятия, впившиеся в плоть, как клещи. Там, где проходило тепло жезла, они вспыхивали и гасли. Не все сразу — самые глубокие, те, что сидели годами, — только уменьшились, стали бледнее. Но часть, особенно свежие, исчезли совсем.

Гарри открыл глаза. Тело больше не кричало. Оно ныло — глухо, устало, как после тяжёлой работы, но не после побоев. Дышать стало легче — рёбра встали на место. Спина почти не саднила. Руки слушались без дрожи. Он провёл языком по губам и почувствовал привкус — сладковатый, чуть терпкий. Вкус магии Исиды. Вкус жизни.

— Благодарю тебя, Владычица, — шепнул он, убирая жезл в тень. — Ты была щедра ко мне.

В ответ — только тишина и лёгкий ветерок, шевельнувший листву в изгороди. Гарри поднялся. Тело слушалось легко — впервые за одиннадцать лет этого тела. Он сделал шаг, другой. Прислушался. Вроде бы ничего не хрустело, не стреляло, не выворачивало суставы.

— Хорошо, — сказал он сам себе. — Теперь можно и поспать.

В дом он вернулся так же бесшумно, как вышел. Закрыл за собой заднюю дверь, прошёл через кухню, через прихожую, и снова нырнул в свой чулан, притворив за собой дверцу. Упал на матрас и позволил себе наконец выдохнуть.

Всё тело болело от внезапного исцеления. Каждая мышца, каждая косточка, каждый нерв напоминали о себе, и Гарри вдруг почувствовал, как сильно он устал. Не физически — магически. Переход, ритуал, первое знакомство с новым миром отняли больше сил, чем он рассчитывал. Ничего, — подумал он, закрывая глаза. — Завтра будет новый день. Завтра я узнаю этот дом, этих людей, этот мир. А сегодня — сегодня можно просто лежать и дышать.

Он положил жезл рядом с собой, на самый край матраса, чтобы в случае чего успеть схватить. И, повинуясь старой привычке, шепнул в темноту:

— Благодарю тебя, Осирис, за этот шанс. Я не подведу.

…

[1] Уаджит (Уто) (егип. W3ḏt — «Зелёная») — древнеегипетская богиня‑кобра, покровительница Нижнего Египта и фараонов. Изображалась как кобра или женщина с красной короной (дешрет), часто в паре с Нехбет (покровительницей Верхнего Египта).

[2] Ра‑Горахти (др.-егип. «Живущий за горизонтом») — синкретический солнечный бог Древнего Египта, объединяющий черты Ра (дневного солнца) и Гора‑ахти (восходящего солнца). Изображался с головой сокола, солнечным диском и уреем; иногда — с головой барана. Центр культа — Гелиополис; почитался в Абусире, Абу‑Симбеле и других храмах.

[3] Джехути (Тот) — древнеегипетский бог мудрости, письменности, Луны и магии. Почитался в Гермополе Великом. Изображался как человек с головой ибиса или павиан. Священные животные — ибис и павиан. Создатель письменности и календаря (добавил 5 дней к году), судья в споре Гора и Сета, писец на суде Осириса. Отождествлялся с греческим Гермесом и стал прообразом Гермеса Трисмегиста.

[4] Маат (др.-егип. m3ˁt) и Исфет (др.-егип. ı͗zf.t) — фундаментальные противоположные понятия в древнеегипетской картине мира, образующие дуалистическую систему: Маат олицетворяет порядок, истину, справедливость и гармонию, а Исфет — хаос, несправедливость, насилие и дисбаланс.

[5] Иб (др.-егип. jb — «сердце») — в древнеегипетской традиции центр разума, памяти и совести, а не просто орган кровообращения. Ключевой элемент загробного суда: на весах Осириса сердце взвешивали против пера Маат.

[6] Ах (др.-егип. ʿḫ — «просветлённый дух») — бессмертная часть древнеегипетской души, достигающая вечного существования после смерти.

[7] Осирис‑Нефер (Уннефер, др.-егип. Wn‑nfr — «благой бытие») — ипостась Осириса как бога возрождения и владыки загробного мира, дарующего вечную жизнь.

Глава 4. Беглец из Лимбо

В тот самый миг, когда настоящий Гарри Поттер, забившись в угол чулана под лестницей, сделал последний выдох и не стал вдыхать снова, в крепости Азкабан, посреди Северного моря, широко распахнул глаза человек, о котором почти никто не помнил. Камера была номер двенадцать, уровень ниже среднего, сектор для особо опасных. Здесь не было окон, не было мебели, не было даже соломы на каменном полу. Только ржавые кольца в стене, к которым когда-то крепили цепи, и невыносимый холод, проникающий в самую суть костей.

Человек лежал на боку, скрючившись, пытаясь сохранить остатки тепла. Одежда его превратилась в лохмотья, борода свалялась в колтун, а глаза давно привыкли к темноте. Но сейчас в них горело нечто, чего не было уже двенадцать лет. Осознание. Старая программа, внедрённая в его разум давным-давно, — тонкая паутина, что годами гасила любую мысль о побеге, о сопротивлении, о самом себе, — вдруг лопнула. Лопнула бесшумно, но так отчётливо, будто лопнула тетива гигантского лука. И в образовавшуюся пустоту хлынуло то, что было заперто долгие годы.

Гарри.

Имя ударило в сознание, как молния. Сын Джеймса и Лили. Мальчик, которого он нёс когда-то на руках, смешного карапуза с чёрными вихрами и мамиными глазами. Крёстный сын. Тот, за кого он должен был отвечать, кого должен был защищать.

Мёртв.

Сириус Блэк сел. Голова кружилась, тело не слушалось, но внутри горело что-то страшнее любого холода. Совесть. Самая беспощадная сила во вселенной. Он вспомнил всё. Как согласился стать тайным хранителем, как уговорил Джеймса выбрать Питера, как ушёл в ту ночь, считая себя хитрее всех. Как потом, узнав о смерти друга и его жены, погнался за предателем, не думая о мальчике. Как позволил арестовать себя без боя, как сидел здесь, в этой камере, позволяя дементорам высасывать воспоминания, вместо того чтобы искать способы выбраться и спасти крестника. А Гарри рос. Гарри жил где-то там, в безвестности, и умирал. Каждый день понемногу. А теперь — совсем.

— Виновен, — прошептал Сириус в темноту. Голос сорвался, превратившись в хрип. — Виновен по всем статьям.

Душа его, и без того истончённая годами дементоров, начала проваливаться в трясину отчаяния. Чёрная, липкая пустота засасывала сознание, обещая покой — последний и вечный. В этот момент в камере стало холоднее. Не тем холодом, что источали стены Азкабана, а иным — тем, что приходит только с одним гостем. Мрачный Жнец возник прямо перед Сириусом, бесшумно и внезапно. Плащ его колыхался, хотя ветра не было. Лица не видно, только два тусклых огонька в глубине капюшона.

— Чёрт, — произнёс он голосом, полным досады. — Чёрт, чёрт, чёрт. Морана бы надо мной сейчас посмеялась.

Он не любил ругаться. Считал это дурным тоном для существа его уровня. Но последние несколько часов выдались на редкость хлопотными. Сначала мальчик, потом этот... Теперь ещё и здесь проблема. Жнец взмахнул рукой, и время вокруг замерло. Сириус застыл с открытыми глазами, в которых ещё горело отчаяние.

— Так, — пробормотал Жнец. — Что у нас с ветвями судьбы?

Он пролистал возможные варианты так же легко, как обычный человек листает книгу. Четыре жизни Херихора — четыре ярких линии. И в одной из них, в четвёртой, среди флорентийских дворцов и алхимических лабораторий, мелькнуло лицо.

Аурелио делла Скала. Флорентиец. Фехтовальщик, инженер, маг, пройдоха и авантюрист. Личный друг Лоренцо Медичи Великолепного. Тот самый, что когда-то взял под крыло молодого алхимика Орацио дель Соле, учил его фехтовать, травил байки при дворе и однажды спас от инквизиции, просто подкупив пару стражников. Весёлый, бесшабашный, хитрый и абсолютно бессовестный — в хорошем смысле этого слова. Сейчас Аурелио обретался в Лимбе [1]. Ни в рай, ни в ад его не пускали — слишком много грехов, но и слишком много хороших поступков, чтобы отправлять его в преисподнюю. Так и скитался по серым равнинам, споря с древними философами и подкатывая к античным красавицам, которые на него даже не смотрели. Жнец рванул пространство и оказался у очередного костра, вокруг которого грелись души.

— ...и я тебе говорю, Анаксагор [2], что твой «нус» — это просто удобная отмазка! — разорялся высокий мужчина в изысканном, хоть и призрачном, флорентийском камзоле. — Всё в мире движется не разумом, а желанием! Желанием жрать, трахаться и властвовать! Остальное — просто украшения!

Сухой старик с бородой, сидевший напротив, только покачивал головой и что-то бормотал о первоэлементах.

— Аурелио, — окликнул Жнец.

Флорентиец обернулся, и на лице его расцвела улыбка — точно такая же, какой он когда-то встречал друзей во Флоренции.

— О, кого я вижу! Сам господин Смерть! Давно не заглядывал в наши края. Чай, вино? — Он похлопал по пустому месту рядом. — Хотя какое тут вино, одна морская вода...

— Развлечение хочешь? — без предисловий спросил Жнец.

Аурелио прищурился.

— От тебя? Обычно твои развлечения заканчиваются визитом ко мне. Но я слушаю.

— Помнишь Орацио? Мальчишку, которого ты учил фехтовать?

— Орацио? — Лицо флорентийца стало задумчивым. — Хороший парень. Немного мрачноватый, вечно копался в своих колбах, но смышлёный. Мы с ним пару раз... в общем, неважно. Что с ним?

— Он снова в деле. В новом теле, в новом мире. И ему пригодится старый друг.

Аурелио присвистнул.

— Ты хочешь отправить меня обратно? — В голосе его зазвенело недоверие. — Такое вообще бывает?

— Для меня — бывает. Но есть условие. Вселишься в тело одного бедолаги, который сейчас на грани смерти. Если справишься, получишь новую жизнь. Приключения, интриги, возможно, пара хороших драк. Если нет — вернёшься сюда и будешь до конца дней спорить с греками.

Аурелио вскочил на ноги.

— Где подписывать? — Он осёкся. — Постой, а что за тело?

— Сириус Блэк. Сидит в тюрьме для волшебников. Невиновен, но сгнил бы там без суда.

— Тюрьма? — Аурелио хмыкнул. — Ну, тюрьмы я люблю. Из них всегда так интересно сбегать. Я согласен.

Жнец кивнул. Он протянул руку, и флорентиец вдруг почувствовал, как в него вливаются знания — память о человеке по имени Сириус Блэк, его навыки, его язык, его боль. А заодно — все способности, которыми обладал сам Аурелио при жизни: фехтование, инженерная смекалка, магия без палочки, умение находить общий язык с кем угодно и врождённая способность влипать в истории.

— Ничего себе наборчик, — прокомментировал Аурелио, ощупывая свою новую память. — Девять лет в холоде? Бедолага. Ладно, разберёмся.

— Время пошло, — сказал Жнец и щёлкнул пальцами.

Аурелио исчез. Сириус Блэк моргнул. Камера была та же. Холод тот же, но внутри всё изменилось. Аурелио делла Скала пошевелил пальцами рук — тонкими, аристократичными, даже после девяти лет заключения сохранившими гибкость. Потрогал бороду. Поморщился.

— Ну и запустил ты себя, друг мой, — сказал он вслух. — Хотя, учитывая обстоятельства, претензий нет.

Он поднялся. Тело слушалось с трудом — мышцы атрофировались, суставы болели, но это были мелочи. Аурелио оглядел камеру. Серый камень. Ржавые кольца. Ни единой щели, через которую мог бы просочиться свет. Дверь — массивная, окованная железом, с магическими печатями.

— Детский сад, — хмыкнул он.

В прошлой жизни он сбегал из тюрем посерьёзнее. Один раз — из темницы самого Папы Римского, переодевшись служкой и уведя под носом у стражи ключи. Другой раз — из подземелий миланского герцога, используя верёвку, сплетённую из простыней, и заклинание, заставляющее стражников видеть сны наяву. А однажды... впрочем, это долгая история… Аурелио подошёл к двери. Провёл рукой по печатям. Улыбнулся.

— Беспалочковая магия, — прошептал он. — Великая вещь. Особенно когда не нужно размахивать палочкой, которой у тебя нет.

Он шевельнул пальцами, и одна из печатей погасла. Вторая. Третья. Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась, выпуская в коридор слабый свет факелов. Аурелио выглянул. По коридору бродили дементоры — высокие, в чёрных балахонах, парящие над полом. Они не замечали его — он специально приглушил свою ауру, спрятал тепло души глубоко внутри, как учил его один знакомый грек. Просто бесследно исчезнуть было бы слишком скучным. Аурелио прошёл вдоль коридора, заглядывая в глазки камер. В каждой — по истощённому человеку. Некоторые смотрели пустыми глазами, некоторые спали, некоторые тихо бредили.

— Сидите тут, бедолаги, — шепнул Аурелио. — Сейчас устроим маленький переполох.

Он добрался до развилки. Налево — лестница вверх, к выходу. Направо — ещё один коридор, тоже с камерами. И в конце того коридора — большое помещение, откуда тянуло сыростью и плесенью. Общая камера, судя по всему. Аурелио повернул направо.

В общей камере на нарах лежало человек двадцать. Дементоры сюда заглядывали редко — заключённые были слишком слабы, чтобы сопротивляться. Аурелио прижался к стене и начал работать. Первая дверь. Вторая. Третья… Он не шумел — только пальцы шевелились, снимая печати одну за другой. Через десять минут все двери в этом крыле были открыты.

— Эй, — негромко позвал Аурелио, просунув голову в общую камеру. — Подъём, народ. Двери открыты. Если хотите жить — бегом наверх.

Несколько человек зашевелились. Кто-то сел, не веря своим глазам.

— Кто ты? — прохрипел старик с длинной седой бородой.

— Санта Клаус, — отмахнулся Аурелио. — Бегом, я сказал. Дементоры скоро очухаются.

Он выскочил обратно в коридор и рванул к лестнице. Сзади зашаркали шаги — те, у кого остались силы, потянулись за ним. На лестнице Аурелио остановился на секунду, прислушиваясь. Сверху доносился вой ветра и запах моря. Снизу — нарастающий гул голосов.

— Красота, — улыбнулся он и побежал наверх.

Аурелио бежал вверх по каменным ступеням, чувствуя, как за спиной нарастает шум. Топот ног, кашель, чьи-то сдавленные проклятия — те, кто ещё мог двигаться, выбирались из своих камер, не веря собственному счастью. Кто-то молился, кто-то просто плакал навзрыд, но ноги несли их следом за спасителем. На втором пролёте Аурелио резко затормозил. Прямо перед ним, за поворотом, начинался другой коридор. Такой же серый, такой же унылый, но камеры здесь выглядели иначе — двери массивнее, печати сложнее, а воздух, казалось, был пропитан чем-то тяжёлым и липким. Аурелио принюхался.

— А вот это уже интересно, — пробормотал он, замедляя шаг.

Из-за ближайшей двери доносилось мерное дыхание спящего человека. Не то чтобы Аурелио мог видеть сквозь камень, но чутьё, обострённое годами лихих авантюр, подсказывало: здесь сидят не простые уголовники. Здесь сидят те, кого боятся даже дементоры. Пожиратели Смерти. Он помнил эту информацию из памяти Сириуса. Те, кто служил Волдеморту. Те, кто пытал и убивал. Те, кто посадил его самого сюда, подставив и оболгав.

Интересно, многие ли из них ещё живы?

Аурелио шагнул к первой двери, заглянул в глазок. В камере на полу лежал человек. Худой, измождённый, но в отличие от остальных заключённых, в его глазах, даже закрытых, чувствовалась сила. Не сломленная, не погасшая. Спал он беспокойно, ворочался, что-то бормотал во сне.

— Белль, — прочитал Аурелио табличку на двери. — Не знаю такого. Но запах мерзкий.

Он двинулся дальше. Вторая камера — Мальсибер. Третья — Треверс. Четвёртая — Долохов. Имена всплывали из памяти Сириуса, и каждый раз внутри Аурелио что-то ёкало. Не страх, нет. Скорее охотничий азарт. Сзади зашаркали шаги догоняющих.

— Скорее! — прохрипел кто-то. — Там дальше лестница наверх!

— Тише, — шикнул Аурелио, обернувшись. — Вы хотите разбудить соседей?

Перед ним стояла кучка оборванцев — человек десять, не больше. Остальные или не смогли встать, или не захотели. Все они смотрели на Аурелио с надеждой и ужасом одновременно.

— Здесь пожиратели, — выдохнул один, молодой ещё парень, с пустыми глазами. — Не будите их. Они хуже дементоров.

Аурелио задумался всего на секунду. С одной стороны — он пришёл сюда за хаосом. Побег группы заключённых — это хаос. Освобождение пожирателей смерти — это хаос в кубе, но с другой стороны — эти твари убивали людей, в том числе и друзей Сириуса. В том числе и его семью.

— Ладно, — решил он. — Хватит и того, что двери открыты. Если очнутся — пусть сами решают, бежать или нет. А мы валим.

Он махнул рукой, подзывая беглецов, и рванул дальше по лестнице. Вверх, вверх, вверх. Ступени кончились неожиданно — упёрлись в тяжёлую металлическую дверь с массивным колесом посередине. За ней гудел ветер и слышался плеск волн. Аурелио навалился на колесо. Оно поддалось с визгом, словно его не открывали годы. Холодный морской воздух ударил в лицо, перемешанный с брызгами и запахом свободы. Он шагнул наружу, на узкий карниз, за которым сразу начиналось море. Высоко. Очень высоко. Где-то внизу, в чёрной воде, кипели волны, разбиваясь о скалы. Сзади высыпали остальные. Кто-то ахнул, кто-то перекрестился.

— И как теперь? — спросил тот же молодой парень. — Вплавь?

Аурелио усмехнулся и полез в карман своих лохмотьев. Пальцы нащупали маленький, чудом сохранившийся кожаный мешочек. Он раскрыл его и высыпал на ладонь горсть серого порошка. Порошок взметнулся в воздух, закружился в странном танце и вдруг уплотнился, превратившись в лёгкий туманный мост, уходящий вдаль, туда, где на горизонте угадывалась полоска суши.

— Пошли, — бросил Аурелио, ступая на призрачные перила. — Долго не продержится.

Беглецы, спотыкаясь и поддерживая друг друга, потянулись за ним. Где-то внизу, глубоко под скалами, ревело море. А в Азкабане, этажом ниже, в камерах пожирателей смерти, кто-то наконец проснулся и с удивлением обнаружил, что дверь не заперта.

Газетный переполох

Утро тридцатого августа выдалось в Министерстве магии на редкость нервным. Корнелиус Фадж влетел в свой кабинет, даже не сняв плащ. Галстук съехал набок, волосы торчали в разные стороны, а в руках он сжимал свежий номер «Ежедневного пророка», от которого ещё пахло печатной магией. Глаза министра бегали по строчкам с такой скоростью, будто он пытался вычитать между ними нечто иное — то, что не решились напечатать.

— Это катастрофа, — выдохнул он, падая в кресло. — Катастрофа.

Секретарша, заглянувшая в дверь, благоразумно исчезла, прикрыв за собой створку. Фадж дочитал статью до конца, перечитал особо неприятные места ещё раз и швырнул газету на стол. «Благодаря оперативным действиям авроров... большинство возвращены... ни один опасный преступник не покинул...»

— Ни один опасный, — передразнил он кого-то невидимого. — А кто, интересно, считается опасным? Те, кто уже полгода сидят за кражу котлов? Или те, кто убивал авроров?

Он схватил газету снова и перечитал абзац про «временную дисфункцию охранных чар». Текст был выверенным, сухим, официальным — именно таким, каким его велели сделать. Ни слова о Пожирателях Смерти, ни слова о том, что двери некоторых камер оказались открыты сами собой, хотя по докладам авроров там никто не проходил. Ни слова о том, что заключённые, которых успели пересчитать, выглядели так, будто кто-то специально провёл их по коридорам, минуя посты дементоров.

— Кто это сделал? — прошептал Фадж, глядя в потолок. — Кому это нужно?

Ответа не было. Только тиканье старых часов в углу да шум камина, в котором потрескивали угли. Он не знал, что в этот самый момент в особняке Малфоев Люциус читал ту же самую газету и улыбался.

…

Особняк Малфоев встретил утро так же, как встречал любое другое утро за последние триста лет — чинно, холодно и безупречно. Эльфы бесшумно скользили по коридорам, полировали серебро, поправляли портьеры. Никто не смел шуметь, пока хозяин не спустится к завтраку. Люциус спустился ровно в восемь. Безупречно выбритый, в тёмно-зелёной мантии, с тростью, украшенной серебряной змеёй. Он сел за стол, развернул салфетку и только тогда позволил себе взглянуть на газету, которую домовой эльф почтительно положил рядом с чашкой утреннего чая.

— Хм, — произнёс он, пробежав глазами первые строки. — Хм.

Чай остывал. Люциус читал, и с каждой строчкой улыбка его становилась всё шире.

— Белла, — позвал он негромко, не оборачиваясь.

Портрет Беллатрисы Лестрейндж, висевший в гостиной над камином, ожил. Глаза её, и без того безумные, загорелись ещё ярче.

— Ты звал меня, Люциус?

— Послушай, — он развернул газету и прочитал вслух: — «Ни один опасный преступник не покинул пределов Азкабана». Ты слышишь, Белла? Ни один опасный.

Беллатриса рассмеялась — жутко, заливисто, так, что эльфы в соседней комнате прижали уши.

— А кто же тогда вышел прогуляться вчера ночью, а, Люциус? Я своими глазами видела, как открылась моя дверь. И дверь Рудольфуса. И дверь моего дорогого мужа. Мы все могли уйти.

— Но вы не ушли.

— Не ушли, — согласилась Беллатриса. — Потому что рано. Потому что Тёмный Лорд ещё не вернулся. А выходить без него... глупо.

Люциус кивнул и отхлебнул наконец чай. Он уже прикидывал в уме, сколько из тех, кто всё же решился покинуть камеры, теперь будут должны ему. И сколько из тех, кто остался, будут благодарны за то, что их не тронули. Идеальный баланс.

— Кто-то очень умный провернул это, — задумчиво произнёс он. — Открыл двери, но не всем. Выпустил мелких, чтобы поднять шум. А наших оставил — ждать. Кто бы это ни был, он знает, что делает.

— Тёмный Лорд будет доволен, — прошептала Беллатриса.

— Тёмный Лорд, — поправил Малфой, — пока не вернулся. А когда вернётся, ему понадобятся те, кто умеет ждать. Мы умеем.

Он поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стёклами расстилались идеальные газоны, подстриженные кусты, аккуратные дорожки. Ни намёка на хаос. Но Люциус знал: хаос уже здесь. Он просто ждал своего часа.

…

В Хогвартсе утро начиналось позже. Замок ещё спал, только несколько ранних пташек из числа профессоров уже бродили по коридорам. Минерва Макгонагалл, как обычно, спускалась к завтраку ровно в половине восьмого, когда в дверях Большого зала её перехватил Филиус Флитвик.

— Минерва, вы уже видели? — пропищал он, размахивая газетой. — В Азкабане! Побег!

Макгонагалл взяла газету, нахмурилась и быстро пробежала глазами статью.

— Чушь какая-то, — сказала она. — Ни одного опасного? А как же Лестрейнджи? Долохов? Они по-вашему не опасны?

— Вот именно! — Флитвик подпрыгнул на месте. — Я думаю, Министерство что-то скрывает!

— Министерство всегда что-то скрывает, — проворчала Макгонагалл и вернула газету. — Увидимся за завтраком.

Она не заметила, как в другом конце коридора, возле статуи горгульи, охраняющей вход в кабинет директора, мелькнула тень. Альбус Дамблдор сидел в своём кресле и смотрел на разложенные перед ним газеты. Три издания: официальный «Пророк», свежий номер «Придиры» (доставленный совой на рассвете) и, что самое удивительное, вчерашний выпуск советской газеты «За передовую магию», который каким-то чудом попал к нему через международную совиную почту. Он читал их по очереди, и лицо его оставалось непроницаемым.

— Фоукс, — тихо сказал он, — тебе не кажется, что наш мир стал слишком... многогранным?

Феникс, сидевший на жёрдочке, склонил голову и негромко всхлипнул. В этом звуке не было печали, скорее — любопытство.

— Вот, посмотри. — Дамблдор взял «Пророк». — Официальная версия. Всё под контролем, никто не сбежал, опасные преступники на месте. Сухо, скучно, шаблонно. Министерство в панике и пытается делать хорошую мину при плохой игре.

Он отложил газету и взял «Придиру».

— А вот это уже интереснее. Ксенофилиус, как всегда, в своём репертуаре. «Тени вышли из тумана», «кто-то открывал двери пальцем», «Пожиратели не захотели выходить». — Дамблдор усмехнулся. — Он, конечно, добавляет девяносто процентов выдумки, но оставшиеся десять... эти десять бьют точно в цель. Он отложил и «Придиру». Взял советскую газету.

— А это, Фоукс, самое забавное. Послушай: «Тюрьма без решёток: британский капитализм показывает своё лицо». — Дамблдор пробежал глазами текст. — Здесь всё перевёрнуто с ног на голову, но в их кривом зеркале видно то, чего не замечают наши. Они пишут о «классовой сущности» побега, о том, что олигархи вроде Малфоя уже потирают руки. И знаешь... они недалеки от истины.

Фоукс снова всхлипнул.

— Да, старый друг, — вздохнул Дамблдор. — Кто-то очень умный провернул эту авантюру. Кто-то, кто знает, как работают дементоры. Кто-то, кто умеет снимать магические печати без палочки. И кто-то, кому выгодно, чтобы Пожиратели остались в тюрьме, а мелкие преступники вышли на свободу и посеяли панику.

Он снял очки и протёр их.

— Я чувствую в этом руку... незнакомца. Того, кого нет в моих расчётах. Того, кого я не предусмотрел.

Он подошёл к окну и посмотрел на юг. Туда, где в маленьком доме на Тисовой улице, в чулане под лестницей, спал мальчик по имени Гарри Поттер.

— Или предусмотрел, но ошибся? — тихо спросил он сам себя.

Ответа не было. Только ветер шевелил занавески да Фоукс тихо вздыхал на жёрдочке.

…

Где-то на побережье Северного моря, в нескольких милях берега Северного моря, группа измождённых людей грелась у разведенного кем-то из них костра. Они не могли надышаться воздухом свободы и не верили своему счастью. Аурелио делла Скала, он же Сириус Блэк, он же просто любитель острых ощущений, стоял чуть поодаль и смотрел на серые скалы, из которых всего час назад вышел.

— Ну, Орацио, — сказал он вслух, — надеюсь, у тебя там дела получше, чем у меня. А если нет — я скоро подтянусь. Мы ещё пофехтуем на старости лет.

Он усмехнулся и вдруг превратился в небольшого по-летнему худощавого лиса и деловито потрусил на север.

…

[1] Лимб в «Божественной комедии» Данте — первый круг Ада, где пребывают некрещёные и добродетельные нехристиане (античные философы, поэты, герои). Наказание — безболезненная скорбь: души лишены света Бога, но не испытывают мук.

[2] Анаксагор (ок. 500–428 гг. до н. э.) — древнегреческий философ из Клазомен, основатель афинской школы. Разработал теорию гомеомерий (мельчайших частиц — «семян всех вещей») и ввёл понятие нуса (Ума) как организующего начала космоса.

Глава 5. Завтрак с Дурслями

— Мальчишка, вставай, чисти зубы и помогай готовить завтрак — послышался женский голос, резкий, как скрип несмазанной тележной оси, и Херихор открыл глаза.

Память Гарри услужливо подсказала: тетя Петуния. Та самая женщина с лошадиным лицом, которая вчера смотрела на избитого племянника с холодным одобрением. Интересно. Очень интересно. В прошлых жизнях Херихор видывал разное — отравления, костры, арены с дикими зверями, — но чтобы родная кровь травила дитя с таким спокойным лицом... В Египте за подобное полагался суд Осириса и сердце, пожранное Аммат [1].

Самое время познакомиться с родственниками, — подумал Херихор и, откинув тонкое, колючее одеяло, поднялся.

Тело слушалось с непривычной легкостью. Мальчишечье, гибкое, со следами недавних побоев на ребрах — Гарри умел терпеть боль, и это Херихор уважал, но сейчас боль была лишь фоном, напоминанием о том, что этот мир не слишком отличается от предыдущих. Разве что краски здесь были другими — более яркими, крикливыми, словно художник переборщил с пигментами.

Он поднялся на второй этаж, ориентируясь по слепкам памяти Гарри, и толкнул дверь туалетной комнаты, и замер на пороге. По меркам любой из его предыдущих жизней это помещение было богатым. Более того — оно было немыслимым, фантастическим, почти божественным. Огромное, невероятно ясное зеркало в тонкой металлической оправе занимало половину стены, и отражение в нём выглядело так, словно по ту сторону стекла жил двойник, настолько чётким было изображение. Херихор невольно коснулся гладкой поверхности — прохладная, идеально ровная, без единого пузырька или завихрения. В Фивах за такой дар Тота жреца убили бы, а потом возвели бы ему храм.

Белый камень ванны и раковины — Херихор провёл пальцем по краю, пытаясь определить породу. Не мрамор, не известняк, не алебастр. Что-то совершенно новое, неведомое, гладкое, как вода в безветренный день. И при этом — твёрдое, холодное, совершенное. Красивые металлические короткие трубки цвета тёмного тусклого золота с каменными барашками наверху привлекли его внимание. Херихор подсмотрел в память Гарри. Ага. Это надо крутить. Он осторожно повернул одну из них, и из трубки с тихим шипением полилась вода — прозрачная, чистая, бесконечная. В Египте воду носили из Нила в кувшинах. В Александрии — таскали из общественных фонтанов. В Багдаде — покупали у водоносов. Во Флоренции — черпали из колодцев. И только здесь, в этом странном доме, вода текла сама, стоило лишь повернуть барашек.

Боги, — подумал Херихор, глядя, как струя разбивается о белый камень раковины. — Что это за мир? И почему они держат в чулане того, кто умеет ценить такие чудеса?

Он нашёл маленькую щётку, тюбик с пастой — память Гарри показала, что это надо выдавить на щетину и тереть зубы. Процедура показалась Херихору странной: в Египте он жевал веточки пальмы, в других жизнях пользовался порошками и настоями, но он повторил движение мальчика, чувствуя во рту мятную свежесть, и подумал, что даже в мелочах этот мир умудряется быть одновременно варварским и изысканным. Только мыло осталось похожим на само себя — кусок жира с запахом, таким же, как тысячу лет назад. Херихор помылся, чувствуя, как вода смывает не столько грязь, сколько остатки чужого сна, и вышел в коридор.

Дом Дурслей был странным. Маленький, тесный, заставленный мебелью, которая, казалось, кричала о достатке хозяев — вон тот диван с бархатной обивкой, наверное, стоил целое состояние, а эти занавески с золотыми кистями... Но при всём этом в доме не было воздуха. Не было пространства. Каждая вещь душила другую, каждая комната была забита до отказа, словно хозяева боялись пустоты.

Херихор знал этот страх. Так боялись бедуины в пустыне — пустоты, в которой живут джинны. Но здесь, в Англии, где дожди идут чаще, чем в Египте за десять лет, этот страх выглядел неуместным. Он спустился вниз, на кухню. Тетка — ухоженная женщина средних лет, с идеальной прической и лицом, которое пыталось выглядеть добрым, но забыло, как это делается, — хлопотала у плиты. Увидев Гарри, она дёрнулась, словно ожидала увидеть призрака, но быстро взяла себя в руки.

— Бекон пожарь, — коротко бросила она, указав на сковороду с уже лежащими розовыми полосками мяса. — И не подожги ничего. Справишься?

Херихор кивнул, хотя внутри него всколыхнулось что-то тёплое и знакомое. Опыт Орацио. Четвёртая жизнь, алхимик при дворе Медичи, который умел не только создавать големов, но и готовить так, что сам Лоренцо Великолепный присылал поваров перенимать рецепты. Бекон? О, с беконом Орацио управлялся не хуже, чем с философским камнем.

Он взял сковороду, чувствуя непривычную лёгкость кухонной утвари — в этом мире даже металл был тоньше и удобнее. Огонь под плитой зажигался поворотом ручки — никаких дров, никаких углей, никаких раскалённых печей. Просто повернул — и появилось пламя. Херихор пожарил бекон идеально: хрустящие края, мягкая серединка, ни капли лишнего жира. Тетка, краем глаза наблюдавшая за ним, удивлённо приподняла бровь, но ничего не сказала. Одновременно, не прекращая следить за сковородой, Херихор осторожно поинтересовался:

— Почему меня вчера избили?

Голос прозвучал ровно, без обиды, без страха — просто вопрос. Но Петуния вздрогнула, словно он ударил её по лицу.

— Ты опять... чудесатил, — мрачно ответила женщина, отводя глаза. — Вот Вернон и вспылил.

Чудесатил. Интересное слово. Память Гарри подсказала, что оно означало любые проявления магии — случайные, неконтролируемые, те, что вырывались у ребёнка, не знающего своей природы. Херихор вспомнил мальчика из чулана — тот никогда не хотел никому зла. Просто иногда, когда становилось совсем невыносимо, когда слёзы душили, а обида разрывала сердце, мир вокруг начинал меняться. Волосы отрастали за ночь. Начинали летать предметы. Или, как однажды, он просто оказался на крыше школы, не понимая, как туда попал. Магия хаоса. Магия без учения, без ритуала, без имени. Дикая, опасная, как неподкованный жеребец. И вместо того, чтобы научить мальчика управлять ею, эти люди его били.

Херихор промолчал. Он помог тетке накрыть на стол — расставил тарелки с цветочным узором, разложил приборы, которые здесь называли вилками и ножами, но которые больше походили на хирургические инструменты. В Египте ели руками, и это было правильно — пища должна чувствовать тепло пальцев, но он подчинился обычаям этого дома. Вскоре вся семья чинно завтракала.

Вернон Дурсль — гора мяса в костюме, с усами, похожими на гусеницу, и лицом, багровым от вечного недовольства — сидел во главе стола и пожирал еду так, словно боялся, что её отнимут. Дадли, их отпрыск — точная копия отца, только в уменьшенном варианте и с ещё более тупым выражением лица, — запихивал в рот сосиски, не жуя, и одновременно тянулся к тарелке с беконом. Петуния суетилась вокруг, подкладывала мужу и сыну лучшие куски, себе оставляя объедки.

Херихор сидел тихо, почти не прикасаясь к еде, хотя тело Гарри требовало пищи — мальчик недоедал годами, но сейчас было не до еды. Воспользовавшись моментом, он обратился к Уаджету.

Око Гора было вытатуировано на его груди уже три тысячи лет — тонкий, почти незаметный обычному глазу рисунок, который переносился вместе с духом в каждое новое воплощение. В Египте эту татуировку делали жрецы высшего посвящения, смешивая чернила с кровью ибиса и пылью с гробниц. Она не исчезала никогда. Даже когда тело сжигали, даже когда его бросали зверям, — дух уносил Око с собой, и в следующей жизни оно прорастало на коже, как семя, ждавшее воды. Херихор прикрыл глаза и мысленно коснулся знака.И мир вокруг переменился. Он увидел.

У Вернона — тяжёлое, заплывшее жиром поле Ка [2]. Жизненная сила в нём текла медленно, с трудом, как вода в пересохшем канале, забитом илом. Вокруг сердца (Иб) — зажатого в тисках гнева и страха — пульсировали жёлто-серые разводы. Херихор узнал их сразу: застойные процессы, предвестники скорого разрушения. Если этот человек не изменит свою жизнь, через несколько лет его Ка лопнет, как переполненный бурдюк. Инфаркт или инсульт — смерть быстрая и, по правде говоря, заслуженная. Не за вчерашнее избиение, а за годы медленного убийства ребёнка, которого он обязан был защищать.

У Петунии — поле Ка иссохло, как у мумии, которую забыли напитать смолами и маслами. Тонкая, дрожащая нить жизни едва теплилась в ней, готовая оборваться от любого дуновения, но самое страшное было вокруг сердца. Чёрная корка застарелой зависти въелась в Иб так глубоко, что отдирать её пришлось бы вместе с душой. К кому она завидует? Херихор присмотрелся. К сестре. К той самой Лилии, матери Гарри, которую магия унесла в другой мир, оставив Петунию здесь, в этой тесной, душной жизни с мужем-самодуром и сыном-обжорой. Херихор знал это чувство. Так завидовали младшие жрецы старшим в Фивах. Так завидовали философы-неудачники успешным ораторам в Александрии. Зависть была страшной силой — она не убивала сразу, но разъедала душу медленно, как кислота, оставляя после себя пустоту.

У Дадли — хаотичное поле Ка, раздутое, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от малейшего прикосновения. Внутри — гниль и пустота, отсутствие всякого содержания. Херихор поморщился — этот ребёнок был пустым сосудом, в который родители заливали только еду и вседозволенность. Но что-то странное мелькнуло в самой глубине. Едва заметный, кривой, но металлический стержень агрессии. Не благородный меч воина, а заточка убийцы, но всё же — стержень. Не Маат, не порядок, не истина, но уже что-то более определённое, чем прежнее бесформенное желе. Херихор подумал, что если этот мальчик когда-нибудь столкнётся с настоящим испытанием, если диета или жизненные обстоятельства сдуют его мыльный пузырь, — из-под оболочки может показаться нечто опасное. Или, если повезёт, — нечто способное к росту.

Он открыл глаза. Завтрак продолжался. Вернон что-то жевал и бубнил про газету и каких-то там нуворишей. Петуния подливала ему чай. Дадли тянулся за очередной сосиской. Никто из них не знал, что сидящий напротив мальчик только что видел их души насквозь. Видел их слабости, их болезни, их грядущую смерть. Видел пустоту там, где должна быть жизнь, и гниль там, где должна быть любовь.

Херихор медленно поднял вилку и отправил в рот кусочек бекона. Мясо было вкусным. Жизнь продолжалась, а в груди, там, где билось сердце Гарри Поттера — мальчика, который хотел лишь одного: чтобы его любили, — египетский жрец чувствовал холодную, древнюю, как пирамиды, решимость. Этот мир был сломан. Не в масштабах империй и религий, как в его прошлых жизнях, а здесь, в этом маленьком доме на Тисовой улице. Может быть, именно отсюда следовало начать восстановление Маат. Не с великих дел и битв с тёмными лордами, а с этого стола, с этих людей, с этого ребёнка, которого они убили своим равнодушием задолго до того, как Вернон поднял на него руку.

Посмотрев на состояние тел родственников, Херихор усилием воли обратился к их внутренней сути — к тому, что формирует волю и чувства. И то, что он увидел, многое объяснило. Кто‑то поработал с их сознанием и душой. Кто‑то умелый и абсолютно беспринципный — маг, владеющий искусствами, которые в Египте назвали бы тёмными, а в христианском мире — дьявольскими, — наложил чары, искажающие восприятие. Он вплёл в их мысли и эмоции тончайшие нити чужой воли. Эти чары внушали нетерпимость к мальчику, разжигали нелюбовь на грани ненависти. И делали это так искусно, что сами носители принимали навязанные чувства за свои собственные.

Херихор смотрел и видел слои плетений, наложенные друг на друга годами. Первое — самое грубое, сделанное, вероятно, в тот самый день, когда младенца Гарри оставили на пороге. Тогда внушили страх — боязнь того, что этот ребёнок принесёт в дом неведомое, опасное, чужеродное. Потом, когда мальчик подрос и начали проявляться случайные вспышки магии, плетение усилили — добавили раздражение, злость, ощущение, что ребёнок делает это нарочно, чтобы досадить. А дальше... дальше механизм работал сам: каждое новое проявление магии укрепляло внушённые чувства, и они врастали в Ка всё глубже, становясь частью личности.

Вместе с тем — это было странное, почти невероятное открытие — на их сердца, на Иб, это не легло тяжким грузом. Несмотря на годы ненависти, их истинные души оставались чистыми перед весами Маат. Они действительно не ведали, что творили. Им никто не объяснил, как воспитывать юного волшебника, что делать с выбросами сырой детской магии, почему ребёнок то исчезает, то появляется там, где не должен, то отращивает волосы за ночь, то разговаривает со змеями. Они были брошены в эту ситуацию без карты, без компаса, без единой подсказки — и внушённая нелюбовь, не встретившая сопротивления в виде знания, выросла в ненависть, как сорняк на хорошо удобренной почве. Они были жертвами. Такими же, как и сам Гарри. Может быть, даже бóльшими — потому что Гарри хотя бы знал, что с ним что-то не так, а они были уверены в своей правоте.

Херихор смотрел на них и чувствовал, как древний гнев, живший в нём ещё со времён Фив, когда завистники отравили его за знание тайны ушебти, — как этот гнев остывает, сменяясь холодным, расчётливым пониманием. Такое вопиющее нарушение Маат — вмешательство в свободу воли, в самую суть человеческой души — было отложено в памяти. Да, пока его телу десять лет, он мало что мог сделать с тем, кто это сотворил, но он мог подготовиться. Узнать. Вычислить. И когда придёт время — восстановить равновесие.

Херихор открыл глаза и медленно доел завтрак, тщательно пережёвывая каждый кусок. Еда в этом мире была странной — слишком жирной, слишком солёной, лишённой той простой благодарности богам, что чувствовалась в хлебе, испечённом в храмовых пекарнях. Но тело требовало сил, и он давал им то, что было. Дождавшись, пока взрослые встанут из-за стола — Вернон, кряхтя, отодвинул стул и направился в гостиную за газетой, Петуния начала убирать тарелки, — Гарри поднялся сам.

— Тётя, — сказал он ровно, без тени подобострастия или страха, с которыми обычно говорил прежний Гарри. — Как я могу тебе помочь?

Петуния замерла с тарелкой в руках, удивлённо вскинув бровь. За девять лет племянник ни разу не предлагал помощи. Он делал, что велят, но сам не вызывался.

— Я... — начала она, но Гарри уже предложил:

— Могу помыть посуду. И, если хочешь, прополоть землю в цветах — я видел, что там есть сорняки.

Вернон, остановившийся в дверях, обернулся. Его маленькие глазки, заплывшие жиром, уставились на племянника с подозрением. Но Гарри стоял спокойно, открыто, и в его взгляде не было ни вызова, ни лжи.

— Ну хоть что-то полезное умеешь, — буркнул Вернон, и на его губах мелькнуло нечто похожее на удовлетворённую улыбку — скупую, но всё же улыбку. — Пусть работает, Петуния. Нечего даром хлеб есть.

С этими словами он вышел в гостиную, шурша газетой. Петуния покачала головой, но уже без обычной злости. Скорее с недоумением.

— Посуду помой, — разрешила она. — Полоть потом будешь.

Гарри кивнул и взялся за тарелки. Он мыл посуду тщательно, с тем вниманием к деталям, что было свойственно ему во всех жизнях. Теплая вода приятно согревала руки, мыльная пена пахла химией, но это был чистый запах — запах чистоты, которую здесь умели создавать удивительными способами. Иногда Херихор останавливался и смотрел в окно над раковиной. Там, на заднем дворе, действительно росли цветы — жалкие, забитые сорняками, но живые. Розы, кажется. В Египте розы были редкостью, их выращивали только в садах вельмож. А здесь они росли просто так, у обычных людей. Мир сильно изменился, и Херихору предстояло понять его законы.

Когда Вернон уехал на работу — его машина, огромный сверкающий жук, с рёвом умчалась прочь, — а Дадли, наевшись до отвала, убежал гулять с приятелями, Гарри закончил с делами. Цветы были прополоты, сорняки сложены в кучу, даже дорожки подметены. Он вернулся в дом, вымыл руки и подошёл к Петунии, которая возилась на кухне, перебирая какие-то бумаги.

— Тётя, — произнёс он решительно. Голос мальчика прозвучал необычайно глубоко и ровно, с той особенной интонацией, что заставляет слушать и верить. — Я хочу серьёзно с тобой поговорить. Выслушай меня до конца. Это важно.

Петуния подняла голову и замерла. Взгляд племянника был не детским. В нём светилось что-то древнее, тяжёлое, но не враждебное. Она хотела отмахнуться, сказать привычное «отстань», но слова застряли в горле.

— Наказание Вернона вчера вечером убило меня, — сказал Гарри, и Петуния побелела. — Я умер и попал туда, за грань. Но Мрачный жнец — или, как называли его в древнем Египте, Анубис — решил, что ещё не время, и отправил обратно. Я вспомнил свои предыдущие жизни. Четыре жизни, и кое-что постиг.

Он говорил спокойно, без пафоса, без желания напугать или вызвать жалость. Просто излагал факты.

— Во-первых, неизвестный мне, но очень сильный волшебник зачаровал вас. На то, чтобы вы не любили меня. Это не ваша вина — ваши души чисты перед судом вечности, я видел. Во-вторых, насколько я понимаю, вам никто не помогал и не учил растить ребёнка-волшебника. Бросили вас одних с этим. Нелюбовь, которую вам внушили, не встретившая понимания, выросла в ненависть.

Петуния хотела закричать. Хотела выгнать его, назвать ненормальным, ударить, как делала всегда, когда страх становился невыносимым, но не смогла. Голос мальчика был гипнотичным, он проникал сквозь все защиты, все многолетние барьеры, и добирался до того места в душе, которое Лили когда-то называла «сестринским сердцем».

— Все эти годы вы мучились от соседства со мной, — продолжал Гарри. — Но бросить меня — не бросили. Не отказались. Вы могли отправить меня в приют, в другую семью, но оставили здесь. Значит, даже внушённая ненависть не смогла победить в вас то, что велит защищать слабого.

Петуния молчала. Её лицо побледнело ещё сильнее, губы задрожали, в глазах заблестели слёзы — первые слёзы за много лет, с тех самых пор, как она закрыла дверь перед миром магии и поклялась себе не вспоминать.

— Вся эта ситуация сказалась на вашем здоровье, — закончил Гарри. — Я вижу это. Я прошу разрешения проверить дом и уничтожить то, что принуждает вас. Это не больно. Просто станет легче дышать.

Петуния молчала. Долго, очень долго, и каждая секунда этого молчания была наполнена борьбой — между многолетней привычкой ненавидеть и тем правдивым, честным, что звучало в голосе мальчика. Между страхом перед неизвестным и тем смутным знанием, что всегда жило в ней, но было заглушено, забито, закопано глубоко внутри. Потому что где-то глубоко, под слоями страха и внушённой ненависти, она всегда знала. Знала, что что-то не так. Знала, что когда она смотрела на Гарри, чувства были словно чужие, навязанные. Знала, что в редкие минуты, когда оставалась с ним наедине, когда Вернона не было рядом и Дадли не дразнил кузена, — в эти редкие минуты ей становилось легче. И тогда она пугалась ещё больше и уходила, запиралась в своей комнате, убеждая себя, что это жалость к уродцу, а не что-то иное.

— Ты... ты правда умер? — шепнула она, и голос её сорвался на хрип.

— Правда. И вернулся, — Гарри смотрел на неё без осуждения, без упрёка. Только с бесконечным терпением того, кто видел, как умирают империи и рождаются новые боги. — Я уже не совсем тот Гарри, каким был, но я не враг тебе, Петуния. Никогда им не был, и ты мне — не враг. Ты — жертва. Как и я.

Слёзы потекли по её лицу. Она не плакала много лет — с тех пор, как ушла Лили, как захлопнулась калитка, отделившая её от всего волшебного и прекрасного, что могло бы быть её жизнью. А теперь не смогла сдержаться. Всё, что она копила годами, вырвалось наружу — слёзы, всхлипы, дрожь в руках, которые она прижала к лицу, чтобы не видеть этого мальчика, говорящего правду.

— Я... я иногда чувствовала... — слова прорывались сквозь рыдания, — будто во мне кто-то другой говорит... «не подходи, не жалей, он чужой, он опасный, он не наш»... Я думала, это я сама... Я думала, так и должно быть...

— Это не ты, — мягко ответил Гарри. Он не приближался, не пытался обнять или утешить — знал, что сейчас любое прикосновение может сломать то хрупкое доверие, что только начало зарождаться. — Это магия, которая давила на тебя, но ты сопротивлялась лучше других, Петуния. Потому что в тебе есть кровь Лили. И искра дара — слабая, почти погасшая, но есть. Ты не такая, как Вернон. Ты могла бы любить меня, если бы не вмешательство.

— Что теперь делать? — Петуния вытерла слёзы тыльной стороной ладони, как ребёнок, и посмотрела на него с такой надеждой, с какой смотрела когда-то на сестру, когда та показывала ей простые фокусы, заставляя цветы распускаться в ладони. — Я... я не знаю... Я запуталась...

— Позволь мне осмотреть дом и найти источник, — повторил Гарри. — Я чувствую, где он, но мне нужно твоё разрешение войти во все комнаты, даже в те, куда мне обычно нельзя. А потом — уничтожить. Это не больно, ничего не взорвётся, не загорится. Просто станет легче дышать. Ты почувствуешь это сразу.

Она смотрела на него долгим взглядом. Видела не мальчика — видела что-то древнее и мудрое, что-то, что было старше её, старше этого дома, старше всей её жизни. Но в то же время — того самого ребёнка, которого когда-то принесли к порогу. Того, кому она не дала любви. Того, кого не смогла принять. Того, от кого отказывалась девять лет, но и не выбросила, не отправила в приют, не убила своим равнодушием окончательно.

— Делай что нужно, — тихо сказала она. И, помедлив, добавила то, что не говорила никому с самой смерти Лили: — Я... я верю тебе.

Впервые за девять лет она протянула руки и коснулась его плеча. Не для того, чтобы ударить или оттолкнуть. Не для того, чтобы схватить и потащить в чулан, а просто чтобы прикоснуться. Убедиться, что он настоящий. Что этот странный, пугающий, но такой родной разговор происходит наяву. Гарри кивнул и, мягко высвободившись, пошёл осматривать дом. Уаджет на его груди пульсировал ровным теплом, указывая путь. Херихор не спешил — он шёл медленно, впитывая каждую деталь этого дома, который стал тюрьмой для ребёнка, но теперь должен был стать местом исцеления.

Первая статуэтка нашлась в спальне Вернона и Петунии. Она стояла на комоде, среди фарфоровых безделушек и фотографий в рамках — маленькая, не больше ладони, фигурка собаки с оскаленной пастью. На вид — обычная безделушка, каких много в домах английских обывателей. Но Херихор видел, как от неё тянутся тонкие, почти невидимые нити к кровати, к подушкам, к тем местам, где супруги проводили больше всего времени. Нити впивались в Сах, вплетались в ауру, несли с собой страх, раздражение, глухую злобу.

Вторая нашлась в спальне Дадли — точно такая же собака, только поменьше, стоящая на полке среди игрушек. Её нити тянулись к кровати мальчика, к его столу, к углу, где он играл. И Херихор понял, почему Дадли вырос таким пустым внутри — эта статуэтка не просто внушала ненависть к Гарри, она высасывала из ребёнка всё живое, оставляя только агрессию и пустоту.

Третья была в столовой — самая большая, размером с кулак, стоящая на каминной полке, где её было видно всем, кто входил в комнату. Эта работала на всю семью сразу, усиливая эффект двух других, создавая в доме атмосферу постоянного напряжения, готового взорваться в любой момент.

Херихор смотрел на них и чувствовал холодную ярость. Тот, кто сделал это, знал своё дело. Статуэтки были заряжены не просто тёмной магией — они были созданы с пониманием человеческой психологии, с расчётом на то, что жертвы никогда не заподозрят безобидные на вид фигурки. Собаки — символ верности и защиты. Кто заподозрит зло в собаке? Он собрал все три, отнёс на кухню и показал Петунии.

— Вот они, — сказал он просто. — Источники.

Петуния смотрела на статуэтки, и по её лицу пробежала тень узнавания.

— Их... их принесла какая-то женщина, — прошептала она. — Когда Гарри только принесли. Сказала, что это подарок на новоселье, от соседей. Мы тогда только въехали... Я поставила их и забыла. А потом... потом всё покатилось под откос. Вернон стал злее, я... я перестала спать по ночам, всё думала о Лили, о том, как ненавижу её за то, что она ушла в этот свой мир...

— Это не соседка была, — Гарри покачал головой. — Это был посланник того мага. Или сам маг. Имя? Описание?

— Высокая, худая, в сером плаще... — Петуния наморщила лоб. — Лицо не помню. Странно, совсем не помню. Как в тумане...

Херихор кивнул. Обычная защита — память стирали или затуманивали. Ничего нового. Он взял молоток — тяжёлый, с деревянной рукоятью, лежавший в кладовке среди инструментов, — и просто разбил статуэтки в пыль. Один удар, второй, третий. Фарфор хрустел, разлетаясь осколками, и с каждым ударом в доме становилось светлее — буквально, физически ощутимо светлее, словно с окон сняли многолетнюю грязь.

— Соль, — попросил Гарри. Петуния, не задавая вопросов, подала солонку. Он смешал осколки с солью — грубой, крупной, той, что использовала для засолок, — и ссыпал всё в пакет.

— Выбросим в мусорный бак, — сказал он. — Далеко от дома. И лучше сегодня же, когда стемнеет, чтобы никто не увидел. Просто мусор. Обычный мусор.

Петуния кивнула, глядя на него с новым, доселе неведомым выражением. Не страха — уважения. И ещё — облегчения. Она вздохнула глубоко, всей грудью, и вдруг поняла, что действительно дышится легче. Словно камень, который она носила в груди девять лет, исчез. Словно пелена спала с глаз. Она посмотрела на Гарри — и впервые за долгое время увидела не уродца, не обузу, не напоминание о сестре-предательнице, а просто ребёнка. Худого, бледного, с синяками на теле, но ребёнка. Который нуждался в защите. Который нуждался в ней.

— Гарри... — начала она и осеклась.

Он поднял на неё глаза — зелёные, лилины глаза, в которых теперь светилось что-то древнее и мудрое, но всё же — глаза сестры.

— Я здесь, тётя, — ответил он просто. И улыбнулся. Впервые за этот разговор — улыбнулся.

Петуния не выдержала. Она шагнула к нему, обняла — неуклюже, по-прежнему боясь, что он исчезнет, что это сон, что сейчас она проснётся и всё вернётся на круги своя, — и заплакала снова. Но теперь это были другие слёзы. Гарри стоял неподвижно, позволяя ей плакать, и думал о том, что Маат восстанавливается медленно. Иногда — по капле. Иногда — по слезе. И это тоже было частью порядка вещей.

…

[1] Аммат (др.-егип. ꜥm‑mwt — «пожирательница») — чудовище древнеегипетского Дуата с телом гиппопотама, львиными лапами и головой крокодила. Пожирала сердце грешника на суде Осириса, если оно оказывалось тяжелее пера Маат. Символизировала наказание за грехи и «вторую смерть» души. В гробницах фараонов изображалась защитницей, а не чудовищем. Упоминается в «Книге мёртвых» и храмовых рельефах.

[2] Ка (др.-егип. kꜣ — «двойник, жизненная сила») — в древнеегипетских представлениях духовный двойник человека, носитель его жизненной энергии и индивидуальности.

Глава 6. Прощание

Шёлковый переулок в этот поздний час напоминал сцену из потускневшего театрального задника: фонари в виде красных бумажных шаров уже погасили, и только кое-где в окнах верхних этажей теплился тусклый магический свет, да луна, пробиваясь сквозь лондонский смог, окрашивала мокрую брусчатку в грязно-серебристый цвет. Запах жасмина, днём невидимо струящийся из распахнутых дверей чайных лавок, смешивался с сыростью, идущей от Темзы, и с чем-то ещё — лекарственным, терпким, тем самым запахом, который Луомэнь привык чувствовать в своей собственной лавке, но здесь, в глубине переулка, он казался чужим, почти зловещим.

Луомэнь держал девочку за руку, и её маленькая ладонь, обычно сухая и тёплая, сейчас была влажной и холодной, как у птенца, выпавшего из гнезда. МаоМао молчала всю дорогу, не задавала вопросов, не хныкала — это пугало Луомэня больше, чем если бы она расплакалась сразу. Он знал этот взгляд: так смотрят старые травники на умирающее растение, когда понимают, что никакой отвар уже не поможет. Только девочке было всего шесть лет, и в её глазах цвета тёмного малахита, тех самых необычных глаз, что достались ей от матери и от кого-то ещё, застыла такая глубина, какой не должно быть у ребёнка.

Остановившись перед неприметной дверью между лавкой торговца амулетами и пустующим складом, Луомэнь перевёл дыхание. Никакой вывески здесь не было — только едва заметный иероглиф «夜» [1] на косяке, почти стёртый временем. Те, кому нужно, знали дорогу и без вывесок. Те, кому не нужно, проходили мимо, даже не замечая двери, защищённой самыми простыми и самыми надёжными чарами отвода глаз.

Дверь открылась прежде, чем Луомэнь успел постучать. На пороге стояла женщина, чей возраст невозможно было угадать: ей могло быть и тридцать, и пятьдесят, и все семьдесят — гладкая кремовая кожа, высокие скулы, чёрные волосы, убранные в сложную причёску, пронзительные тёмные глаза, в которых читалась многовековая усталость и одновременно стальная воля. На ней было тёмно-синее шёлковое платье с вышитыми серебряной нитью драконами, и каждое её движение, даже самое незначительное, казалось выверенным до миллиметра, словно она всю жизнь репетировала роль идеальной хозяйки.

— Луомэнь, — сказала она негромко, и голос её звучал так, будто она перебирала струны старой цитры. — Ты пришёл. И привёл её.

Она опустила взгляд на девочку, и в этом взгляде не было ни жалости, ни любопытства, ни притворной доброты — только спокойное принятие того, что происходит, и, может быть, тень уважения к ребёнку, который стоял, не прячась за спину взрослого.

— Мадам Забини [2], — Луомэнь слегка поклонился, не выпуская руки МаоМао. — Элеонора. Спасибо, что позволили…

— Не благодари, — перебила она так же ровно. — Фэнсянь была жемчужиной моего дома десять лет. Я обязана ей многим. И она просила — я выполняю. Идёмте.

Она развернулась и пошла вглубь коридора, даже не оглядываясь, уверенная, что они последуют за ней. Луомэнь перешагнул порог, потянув за собой МаоМао, и дверь бесшумно закрылась за их спинами, отсекая внешний мир с его сыростью и равнодушной луной.

Внутри «Павильон Вечернего Жасмина» оказался именно таким, каким Луомэнь его помнил: роскошным, но не крикливым, богатым, но не вульгарным. Коридоры, освещённые матовыми шарами, излучающими мягкий золотистый свет, уходили вглубь здания, разветвляясь и теряясь в анфиладах комнат. Стены были обиты тёмным шёлком с вытканными на нём иероглифами счастья и долголетия, пол устилали циновки из рисовой соломки, пахнущие медом и сухими травами, и где-то невидимо играла музыка — флейта и цитра, такая тихая, что её можно было принять за шелест ветра в бамбуковой роще.

Мадам Забини вела их почти беззвучно, и Луомэнь, ступая след в след, чувствовал себя незваным гостем в чужом сне. МаоМао шла рядом, не отставая, и он чувствовал, как её пальцы сжимают его ладонь всё сильнее с каждым шагом. Навстречу им попадались женщины. Молодые, очень красивые, в шелках и с идеальными причёсками, они двигались по коридорам с той особенной грацией, которую можно воспитать только годами тренировок, — плавно, бесшумно, точно тени. Некоторые провожали их взглядами, в которых мелькало любопытство, другие отводили глаза, делая вид, что не замечают чужаков, и только одна — совсем юная, почти девочка, с испуганными глазами — замерла на месте, глядя на МаоМао так, будто увидела призрак. Луомэнь узнал её: Сюин, тогда ещё только начинающая, подающая надежды, мечтающая стать звездой. Она перевела взгляд на мадам Забини и быстро опустила голову, уступая дорогу.

— Там, дальше по коридору, комнаты старших жриц, — негромко пояснила Элеонора, не оборачиваясь. — Сейчас там почти никого нет. Клиенты приходят позже. Фэнсянь мы поселили отдельно, в тихом крыле. Ей не нужно было видеть… это.

Луомэнь не ответил. Что тут можно было сказать? Они свернули в коридор, освещённый уже не золотым, а бледно-голубоватым светом — здесь лампы горели тусклее, воздух казался прохладнее и суше, пахло уже не жасмином, а лекарствами, теми самыми, которые Луомэнь сам приносил сюда последние два года. Мадам Забини остановилась перед дверью, ничем не отличающейся от других, и повернулась к ним.

— Она ждёт, — сказала женщина, и в её голосе впервые проскользнуло что-то человеческое, почти тёплое. — Но сначала, Луомэнь. Фэнсянь просила передать тебе это до того, как ты войдёшь.

Из складок платья она извлекла небольшую шкатулку из тёмного дерева, инкрустированную перламутром — на крышке был вырезан цветок лотоса с семью лепестками. Луомэнь узнал работу старых мастеров: такие шкатулки делали ещё в эпоху Тан [4], в них хранили самое ценное.

— Здесь то, что она хотела оставить дочери, — продолжила мадам Забини, протягивая шкатулку. — Немного денег, фамильные безделушки. И бумаги. Грамота, подтверждающая, что МаоМао — кровь рода Ла. Это важно. В Британии, возможно, не поймут, но если когда-нибудь ей придётся доказывать своё происхождение… пусть будет.

Луомэнь принял шкатулку, чувствуя её вес — не столько физический, сколько тот, другой, который невозможно измерить.

— И ещё, — мадам Забини сделала шаг ближе и понизила голос почти до шёпота, так, чтобы МаоМао не могла расслышать. — Фэнсянь велела сказать тебе имя. Только тебе. И только на случай, если девочке когда-нибудь понадобится защита того, кто не сможет отказать.

Луомэнь наклонил голову, чувствуя, как сердце пропускает удар. Элеонора склонилась к его уху и произнесла одно-единственное слово, такое тихое, что его заглушило бы даже дыхание спящего ребёнка.

— Бартемиус Крауч, — выдохнула она. — Старший.

Луомэнь замер. В голове пронеслось всё сразу: лицо того человека, холодный взгляд, идеальный костюм, властные манеры — он видел его однажды, когда тот приходил в Шёлковый переулок по каким-то своим министерским делам. Тогда Луомэнь не придал значения, мало ли какие чиновники интересуются восточными древностями. Теперь…

— Она не хотела, чтобы девочка искала его, — добавила мадам Забини всё так же тихо. — Сказала, что это принесёт только боль. Но если будет совсем худо… ты будешь знать.

Луомэнь кивнул, пряча шкатулку во внутренний карман халата. Имя отца МаоМао легло туда же, рядом с сердцем, острым осколком, о который теперь предстояло жить, не порезавшись.

— Идём, — мадам Забини взялась за ручку двери. — Время не ждёт.

Комната, в которой умирала Фэнсянь, была небольшой, но светлой — вопреки ожиданиям Луомэня, здесь не было ни тяжёлого запаха болезни, ни мрачного полумрака. Высокое окно выходило во внутренний дворик, где журчал фонтан и росли карликовые сосны, и предзакатное солнце, пробиваясь сквозь тучи, заливало комнату мягким золотистым светом, от которого всё вокруг казалось нереальным, почти сновидческим.

На широкой кровати, застеленной белоснежным шёлком, лежала женщина. Когда-то она была красавицей — это угадывалось даже сейчас, в чертах, которые болезнь ещё не успела стереть окончательно: тонкий прямой нос, высокие скулы, изящный овал лица, но кожа её приобрела тот особенный восковой оттенок, какой бывает только у тех, кого жизнь покидает медленно, нехотя, день за днём, и глаза — некогда, говорят, яркие и живые — ввалились и смотрели куда-то вглубь себя, не замечая окружающего.

Фэнсянь не сразу повернула голову на звук открывающейся двери. Её движения были замедленными, как у человека, который привыкает к тому, что тело больше не слушается. Когда взгляд упал на маленькую фигурку за спиной Луомэня, в этих глазах что-то вспыхнуло — может быть, последний отблеск того огня, который когда-то делал её жемчужиной этого дома.

— МаоМао, — прошептала она почти беззвучно, и губы её дрогнули в попытке улыбнуться. — Подойди. Дай мне посмотреть на тебя.

Луомэнь разжал пальцы, и девочка сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её маленькие босые ступни почти не касались циновок, и в какой-то миг Луомэню показалось, что она тоже становится призраком, растворяется в этом золотом свете, уходит туда, куда он не сможет за ней последовать.

МаоМао подошла к кровати и остановилась, глядя на мать снизу вверх. Она не плакала — только смотрела, и в этом взгляде было столько всего, что Луомэнь, стоявший у двери, почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Любопытство и страх, любовь и непонимание, желание прикоснуться и боязнь сделать больно — всё это смешалось в глазах шестилетней девочки, которой предстояло запомнить этот миг на всю жизнь.

Внешность МаоМао в шесть лет была ещё не той, какой она станет потом, когда подростковая угловатость сменится изяществом взрослой девушки. Но уже сейчас в ней угадывалось то, что делало её непохожей на других детей. Волосы — тот самый тёмный малахит, что достался от матери, но с каким-то особенным отливом, будто в них запутались лучи заходящего солнца, — были собраны в два смешных хвостика, перетянутых красными шёлковыми лентами. Лицо, ещё по-детски круглое, уже начинало терять младенческую мягкость, прорезались скулы — те самые, что делали её мать такой красивой. Глаза — большие, чуть раскосые, того редкого фиолетового оттенка, который переходил в синеву, когда девочка злилась или пугалась, — сейчас казались почти чёрными, расширенные зрачки занимали почти всю радужку.

Она была одета в простую, но опрятную одежду: тёплую стёганую кофточку поверх серого платьица, штанишки, перехваченные на щиколотках, чтобы не путались при ходьбе. Луомэнь всегда следил, чтобы девочка была одета по погоде, и сегодня, зная, куда они идут, особенно тщательно выбирал вещи — ничего яркого, ничего, что могло бы привлечь лишнее внимание. Но даже в этой скромной одежде МаоМао держалась с той особенной, врождённой грацией, которая не даётся ни воспитанием, ни тренировками — или даётся, но только кровью и болью, как научились двигаться женщины этого дома.

— Ты выросла, — прошептала Фэнсянь, и голос её дрогнул. — Так выросла… Я ведь почти не видела, как ты растёшь.

Рука матери, исхудавшая, с синими прожилками вен, медленно потянулась к лицу девочки. МаоМао не отшатнулась, позволила прикоснуться, и это, наверное, было самым страшным в этой сцене — то, как спокойно, как по-взрослому она приняла эту ласку, будто понимала, что больше такой возможности не будет никогда.

— Мама, — сказала девочка тихо, и в этом слове, произнесённом почти шёпотом, поместилось всё: и обида, и любовь, и вопрос, на который она уже знала ответ, и прощание, которое ещё не началось, но уже висело в воздухе, невысказанное, неизбежное.

Фэнсянь закрыла глаза на мгновение, и по её щеке скатилась слеза — единственная, последняя, которую она позволила себе показать.

— Прости меня, — выдохнула она. — Прости, что я не смогла быть с тобой. Что не смогла защитить. Что оставляю тебя…

— Я знаю, — перебила МаоМао, и голос её прозвучал твёрже, чем можно было ожидать от ребёнка. — Луомэнь всё объяснил. Ты не виновата. Это проклятие.

Фэнсянь открыла глаза и посмотрела на дочь с изумлением, смешанным с ужасом и гордостью. Такая маленькая — и уже понимает такие вещи. Такая маленькая — и уже говорит так, будто сама прожила не шесть, а все шестьдесят лет.

— Ты будешь сильной, — прошептала умирающая. — Сильнее меня. Сильнее всех нас. Я знаю. Я вижу это в тебе.

Она попыталась приподняться на локтях, но силы оставили её, и Луомэнь, мгновенно оказавшийся рядом, помог ей сесть, подложив под спину подушки. Фэнсянь благодарно кивнула и снова повернулась к дочери.

— Послушай меня, — заговорила она, и голос её, несмотря на слабость, обрёл какую-то странную силу. — Ты носишь кровь рода Ла. Это древний род, девочка. Наши предки служили императорам, варили эликсиры бессмертия, лечили и убивали одним прикосновением. Ты должна знать это. Должна гордиться этим, но и помнить: великая сила — великая ответственность. Луомэнь научит тебя всему, что знает сам. А то, чего не знает он… ты найдёшь сама. В тебе есть огонь, МаоМао. Не дай ему погаснуть.

Девочка молчала, но смотрела на мать не отрываясь, впитывая каждое слово, каждую интонацию, каждую морщинку на её лице.

— И ещё, — Фэнсянь перевела дыхание, и Луомэнь видел, каких усилий ей стоит говорить. — Твой отец… я не могу сказать тебе его имя. Не сейчас. Может быть, никогда. Не ищи его, девочка. Это принесёт только боль. Но если жизнь станет совсем невыносимой… Луомэнь знает. Он скажет тебе, когда придёт время.

МаоМао кивнула один раз, коротко, и в этом жесте было больше понимания, чем в долгих взрослых разговорах.

— А теперь, — Фэнсянь улыбнулась, и улыбка её была такой светлой, почти счастливой, что у Луомэня снова защипало в глазах. — Иди. Я хочу, чтобы ты запомнила меня не такой. Я хочу, чтобы ты ушла сейчас и помнила… помнила, что я тебя люблю. Всегда. Даже когда меня не станет.

МаоМао стояла неподвижно ещё мгновение, а потом вдруг бросилась вперёд, обхватила мать за шею худенькими руками, прижалась лицом к её груди, и только тогда, только в этот миг, из неё вырвался тот самый звук, который Луомэнь боялся услышать всю дорогу, — тоненький, жалобный, совершенно детский плач, в котором не было ничего от той взрослой мудрости, что светилась в её глазах минуту назад.

Фэнсянь обняла дочь в ответ, прижала к себе, гладила по голове, шептала что-то бессвязное, ласковое, и её собственные слёзы капали на малахитовые волосы девочки, смешиваясь с теми, что лились из глаз МаоМао. Луомэнь отвернулся. Он не имел права видеть это. Никто не имел права. Через минуту — а может, через вечность — мадам Забини, всё это время молча стоявшая у двери, мягко, но настойчиво взяла девочку за плечи.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Ей нужно отдохнуть. А тебе — нужно быть сильной. Ты ведь будешь сильной?

МаоМао подняла на неё заплаканное лицо, и в этом взгляде, мокром от слёз, уже загоралось что-то новое — то самое, о чём говорила Фэнсянь. Огонь.

— Буду, — сказала девочка чуть слышно, но твёрдо и позволила увести себя.

В коридоре, куда мадам Забини вывела МаоМао, было тихо и пусто — все, кому не следовало видеть чужого горя, разошлись по своим комнатам, и только слабый свет волшебных ламп дрожал на стенах, рождая причудливые тени. Девочка шла, не разбирая дороги, позволив женщине вести себя, и всё её маленькое тело сотрясалось от беззвучных рыданий, которые она больше не пыталась сдерживать.

В конце коридора, там, где он расширялся, образуя небольшой холл с диванами и журнальными столиками, сидел мальчик. Ему было, наверное, лет шесть или семь, не больше, но сидел он с удивительной для такого возраста взрослостью — выпрямив спину, сложив руки на коленях, глядя прямо перед собой с выражением скучающего превосходства, которое дети обычно копируют у родителей.

смуглая кожа, коротко стриженные чёрные волосы, дорогая одежда — маленький шерстяной пиджак поверх шёлковой рубашки, начищенные туфли — всё в нём выдавало ребёнка из очень богатой семьи, которого с детства учат, что он лучше других. Но когда он увидел заплаканную девочку, ведомую его матерью, это выражение на миг исчезло, сменившись другим — человеческим, почти растерянным.

— Блейз, — мадам Забини остановилась. — Ты почему не в своей комнате?

Мальчик поднялся, отряхивая пиджак, и подошёл ближе. Он смотрел на МаоМао с тем особенным детским любопытством, которое ещё не умеет скрывать приличия.

— Я слышал шум, — сказал он с акцентом, который выдавал в нём человека, выросшего в двуязычной среде, — итальянец, француз или что-то в этом роде. — Мама, это та девочка? Та, чья мама…

— Да, — оборвала его Элеонора, но в голосе её не было строгости. — Иди в свою комнату, Блейз. Здесь не место для игр.

— Я не играю, — возразил мальчик, не сводя глаз с МаоМао. — Она плачет. Почему она плачет?

МаоМао подняла голову и посмотрела на него. Взгляд её был красным от слёз, но в нём уже не было той детской беспомощности, что минуту назад. Там появилось что-то другое — настороженность, оценивание, попытка понять, кто перед ней: враг, друг или просто пустое место, не стоящее внимания.

— Моя мама умирает, — сказала она ровно, без интонаций. — Поэтому я плачу. Теперь ты доволен?

Блейз замер. Похоже, такого ответа он не ожидал. В его мире, где мать выходила замуж и хоронила мужей с регулярностью смены времён года, смерть была чем-то обыденным, почти рутинным, но чтобы вот так, прямо, от девочки его возраста…

— Мне жаль, — сказал он наконец, и в этих словах не было заученной вежливости — только искреннее, детское сожаление, которое дети чувствуют, когда сталкиваются с чужой болью впервые в жизни.

МаоМао не ответила. Она просто стояла и смотрела на него, и Блейз под этим взглядом вдруг почувствовал себя неуютно — так, будто эта девочка видит его насквозь, видит все те мысли и чувства, которые он сам в себе ещё не разобрал.

— Хочешь… — он замялся, не зная, как правильно поступают в таких случаях. — Хочешь, я дам тебе конфету? У меня есть шоколадные лягушки. Мама говорит, что от них глупеют, но они вкусные.

Блейз протянул руку, на раскрытой ладони которой лежала маленькая шоколадная фигурка в зелёной обёртке — типично британское лакомство, такое неуместное здесь, в этом восточном павильоне, среди шёлка и иероглифов. МаоМао посмотрела на конфету, потом на мальчика, потом снова на конфету. Губы её дрогнули — может быть, в попытке улыбнуться, может быть, чтобы снова не разрыдаться.

— От них и правда глупеют, — сказала она тихо. — Там внутри картинка с глупым магом, который делает глупые вещи. Но спасибо.

Она взяла конфету и спрятала в карман курточки, рядом с сердцем. Мадам Забини смотрела на эту сцену с непроницаемым лицом, но что-то в её взгляде дрогнуло.

— Блейз, — сказала она уже мягче. — Проводи гостью до выхода. Я должна вернуться к… к Фэнсянь. Луомэнь скоро выйдет, вы подождёте его внизу.

Мальчик кивнул и, неожиданно для самого себя, взял МаоМао за руку. Она не отдёрнула ладонь, и они пошли по длинному коридору вдвоём — маленькая девочка в стёганой курточке, только что потерявшая мать, и маленький мальчик в дорогом пиджаке, сын хозяйки этого странного дома, в котором красота и смерть всегда ходили рядом. Блейз молчал, и МаоМао молчала, но молчание это не было тягостным. Просто два ребёнка, которым предстояло вырасти в мире, где слишком рано понимаешь, что такое потеря, и слишком поздно учишься тому, что такое дружба. У самого выхода, в пустом холле, освещённом лишь парой тусклых ламп, Блейз остановился и повернулся к ней.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— МаоМао, — ответила девочка. — МаоМао Ла.

— А меня Блейз, — он помолчал, а потом добавил, глядя куда-то в сторону. — Знаешь, у меня тоже нет отца. То есть, но он… неважно. Моя мама говорит, что мы должны быть сильными. Потому что никто другой за нас не будет.

МаоМао посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Твоя мама права, — сказала она. — Сильными. Надо быть сильными.

Они стояли так ещё минуту, а потом снизу, из темноты лестницы, послышались шаги — Луомэнь спускался, закончив то, ради чего пришёл. В руках он нёс тот самый ларец, что передала ему мадам Забини.

— МаоМао, — позвал он тихо. — Пора.

Девочка кивнула, высвободила свою руку из ладони Блейза и шагнула к приёмному отцу. На пороге она обернулась.

— Спасибо за конфету, — сказала она. — Я не сразу её съем. Буду хранить. На память.

— О чём? — не понял Блейз.

— О том, — МаоМао помедлила, — что даже в самом странном месте можно встретить того, кто не будет врагом.

С этими словами она шагнула за порог, в ночной Лондон, унося с собой ларец с наследством, память о матери и имя отца, о котором ей пока не стоило знать, а Блейз Забини стоял в пустом холле и смотрел на закрывшуюся дверь, чувствуя, как внутри зарождается что-то новое — может быть, первое настоящее уважение к человеку, который не побоялся быть честным, даже когда ему было больно.

Через много лет, в поезде, идущем в Хогвартс, он увидит её снова — ту самую девочку, что взяла у него конфету и сказала странные слова о врагах и странных местах. И узнает сразу, хотя пройдёт почти пять лет, и она изменится, и он изменится, и мир вокруг станет другим. Но это будет потом. А пока маленький Блейз развернулся и пошёл наверх, в свою комнату, размышляя о том, что в мире есть вещи поважнее, чем шоколадные лягушки и карточки с глупыми магами.

…

Четыре года, прошедшие со смерти Фэнсянь, уложились в жизни МаоМао плотными, как страницы старого фолианта, слоями — каждый день был похож на предыдущий, но вместе они складывались в узор, который девочка, даже в свои десять лет, уже начинала различать. Она просыпалась задолго до рассвета, когда Шёлковый переулок ещё спал, укутанный влажной лондонской мглой, и только фонари у входа в лавки горели тусклым магическим светом, да где-то в глубине квартала брехала собака, принадлежавшая, кажется, торговцу амулетами.

В комнатке над лавкой Луомэня, которую они делили уже четвёртый год, было тесно, но уютно: две узкие кровати, застеленные стёгаными одеялами, деревянный стол, заваленный свитками и ступками, шкаф с травами, пахнущий так сильно, что даже сквозь сон этот запах казался осязаемым. МаоМао вставала бесшумно, стараясь не разбудить Луомэня — хотя он всё равно просыпался раньше неё, просто лежал тихо, прислушиваясь к дыханию девочки, к шорохам за окном, к тому, как старый дом потрескивает, остывая за ночь.

Она накидывала халат, завязывала волосы в два хвоста — та самая причёска, которую носила ещё в шесть лет, только теперь волосы отросли почти до пояса, и в их малахитовой глубине при дневном свете проступали изумрудные искры, особенно заметные, когда солнце заливало комнату. Лицо её за эти годы вытянулось, детская округлость почти исчезла, уступив место той особенной остроте, которая делала её похожей на мать, и в то же время на кого-то другого — того, кого Луомэнь видел лишь однажды, в Министерстве магии, и старался не вспоминать. Глаза, всё те же фиолетовые с синевой, смотрели на мир с настороженностью, которая не исчезала даже во сне.

Первым делом МаоМао спускалась в лавку. Здесь, в полумраке, среди полок, уставленных банками с кореньями и порошками, среди связок сушёных грибов, свисающих с потолка, и старой деревянной стойки, за которой Луомэнь принимал посетителей, она чувствовала себя почти так же уверенно, как в собственной комнате. Зажигала масляную лампу — магический свет здесь использовали редко, берегли для более важных дел, — и принималась за работу.

Травы нужно было перебирать, отделяя пригодные от тех, что начали портиться; коренья — мыть и резать тонкими ломтиками для сушки; порошки — просеивать через мелкое сито, чтобы не оставалось комков. Луомэнь учил её всему, что знал сам, и МаоМао впитывала эти знания с жадностью, которая удивляла даже его самого. Она не просто запоминала — она чувствовала травы, кожей, нюхом, каким-то внутренним чутьём, которое невозможно было объяснить, но которое делало её незаменимой помощницей.

— Корень астрагала ты вчера пересушила, — раздавался из-за спины голос Луомэня, когда девочка, увлёкшись, забывала вовремя снять с огня глиняный горшок. — Хороший аптекарь должен не только знать, но и чувствовать время. Травы не прощают спешки.

МаоМао кивала, не оборачиваясь, и запоминала. Навсегда. К восьми утра они завтракали — рисовая каша с солёными овощами, зелёный чай, иногда, по праздникам, паровые булочки с начинкой, которые приносила тётушка Лянь из пекарни. Ели молча, но в этом молчании не было напряжения — только спокойная уверенность двух людей, которые понимали друг друга без слов, А потом они шли в Павильон Вечернего Жасмина.

Утром Павильон разительно отличался от того же Павильона в вечерние часы, когда здесь зажигались все огни, когда музыка лилась из каждой комнаты, и смех, и звон бокалов, и тихие, интимные разговоры за закрытыми дверями. Утром здесь было тихо и почти пусто — девушки спали после ночных трудов, и только редкие слуги сновали по коридорам, бесшумно, как тени, готовя завтраки и убирая комнаты.

Луомэня здесь знали все и встречали с неизменным уважением — не только потому, что он лечил девушек, часто бесплатно, но и потому, что он был человеком, умевшим хранить тайны, а тайн в Павильоне хватало с избытком. МаоМао шла следом за ним, неся небольшую сумку с инструментами и лекарствами, и каждый раз, проходя по этим коридорам, ловила на себе взгляды — любопытные, оценивающие, иногда тёплые, иногда равнодушные. За четыре года она привыкла к этим взглядам, научилась не обращать на них внимания, но всё равно каждый раз отмечала про себя, кто как смотрит, и делала выводы.

Первой, к кому они заходили почти всегда, была Лотос — старшая наставница, та самая женщина, что когда-то учила мать МаоМао искусству быть жемчужиной Павильона. Лотос жила в отдельной комнате на втором этаже, обставленной с той особенной, чуть старомодной роскошью, которая выдавала в ней человека, помнящего лучшие времена. Ей было уже под семьдесят, но держалась она с удивительной прямотой, и возраст выдавали только морщины у глаз да лёгкая скованность в движениях, которую Луомэнь лечил уже третий год.

— Старая я становлюсь, Луомэнь, — вздыхала она, когда он ставил ей иглы в поясницу и плечи. — Скоро совсем развалюсь.

— Не развалитесь, госпожа Лотос, — отвечал он спокойно. — У вас ещё лет двадцать впереди, если будете слушаться моих советов.

— Двадцать лет в этом доме, — усмехалась она. — Спасибо, не надо. Лучше уж развалиться поскорее.

МаоМао знала, что Лотос никуда не уйдёт из Павильона — это был её дом, её жизнь, её единственная семья после того, как дочь уехала во Францию и почти забыла о матери. После Лотос они обходили ещё несколько комнат — те девушки, что болели или нуждались в профилактическом лечении, ждали своей очереди. Луомэнь работал быстро и точно, его пальцы, покрытые мозолями от постоянной работы с травами, находили нужные точки на теле с удивительной лёгкостью, и МаоМао, подавая ему иглы или готовя отвары, старалась запомнить каждое движение, каждую деталь.

— Смотри, — говорил он иногда, — вот эта точка отвечает за печень. Если женщина много плачет или злится, печень страдает первой. Иглу нужно ставить под углом, вот так, и держать не дольше двадцати минут.

МаоМао смотрела и запоминала. Навсегда. Часам к одиннадцати Луомэнь заканчивал обход и уходил — к другим пациентам, жившим в разных концах Лондона, к тем, кто не мог прийти в лавку сам и ждал его помощи. МаоМао оставалась в Павильоне. Девушки привыкли к ней. Сначала, конечно, косились — ребёнок в таком месте, дочь покойной Фэнсянь, которую сама мадам Забини велела не трогать и не обижать, но быстро поняли, что МаоМао не доставляет хлопот, не лезет под ноги, не задаёт лишних вопросов, и постепенно приняли её в свой странный, замкнутый мирок.

Она была для них чем-то вроде младшей сестры — той самой, которую у них никогда не было, или была, но давно потерялась где-то в водовороте жизни. Они учили её всему, что умели сами, и делали это с той особенной, чуть насмешливой нежностью, на которую способны только женщины, многое пережившие и ничего не ждущие от жизни.

Сюин, та самая юная красавица, что когда-то смотрела на МаоМао испуганными глазами, теперь стала одной из главных звёзд Павильона. Ей было уже за двадцать, но выглядела она свежей и юной, и клиенты выстраивались в очередь, чтобы провести с ней вечер. Сюин учила МаоМао наносить макияж — тому самому искусству, которое превращало обычное лицо в произведение искусства, способное свести с ума любого мужчину.

— Смотри, — говорила она, водя тонкой кисточкой по лицу девочки, — у тебя глаза редкого цвета, их не нужно сильно подводить. Достаточно чуть-чуть подчеркнуть внешний уголок, вот так, и они будут сиять сами по себе. А вот румяны... у тебя кожа бледная, это хорошо, это благородно, но если добавить чуть-чуть персикового оттенка, ты будешь выглядеть живой, а не как мраморная статуя.

МаоМао терпеливо сносила эти эксперименты, хотя про себя думала, что макияж — это лишнее, что лицо должно быть чистым, как лист бумаги, чтобы на нём можно было писать талисманы. Но возражать не смела — Сюин была добра к ней, и это стоило того, чтобы потерпеть щекотку кисточкой. Мэйли, та самая подруга матери, что когда-то подкармливала МаоМао и штопала её одежду, теперь совсем одряхлела и редко выходила из своей комнаты, но иногда, когда МаоМао забегала к ней, она рассказывала о старых временах, о том, какой была Фэнсянь в молодости, и глаза её наполнялись слезами, которые она не пыталась скрыть.

— Твоя мать была лучшей, — шептала Мэйли, гладя девочку по голове своей сухой, морщинистой рукой. — Красивее всех, умнее всех. И добрая. Никогда не зазнавалась, никогда не смотрела на других свысока. Помни это, девочка. Помни всегда. МаоМао помнила.

А ещё были уроки чайной церемонии, которым учила её старая госпожа Чэнь, управляющая, та самая, что вела все дела Павильона и знала о каждом его уголке больше, чем кто-либо другой. Госпожа Чэнь была суровой, требовательной, не прощала ошибок, но МаоМао нравилась её строгость — в ней чувствовалась та же основательность, что и в Луомэне, та же уверенность, что знание должно быть точным, иначе оно бесполезно.

— Чай — это диалог, — говорила госпожа Чэнь, наблюдая, как МаоМао заваривает жасминовый чай в маленьком глиняном чайничке. — Если ты торопишься, чай будет горьким. Если нервничаешь — мутным. Если злишься — обожжёшь того, кому наливаешь. Чай не прощает фальши.

МаоМао училась не торопиться, не нервничать, не злиться. Получалось не всегда, но с каждым разом всё лучше. Были уроки и другого рода — те, что проходили в компании Блейза Забини. Они виделись почти каждый день, когда мальчик приезжал в Павильон — его мать, занятая бесчисленными делами и, кажется, очередным браком, часто оставляла сына здесь, под присмотром девушек и госпожи Чэнь. Блейзу было почти одиннадцать и он чувствовал себя почти взрослым, но с МаоМао держался на удивление просто.

— Опять ты со своими порошками, — говорил он, заходя в комнату, где девочка растирала в ступке очередное снадобье. — Не надоело?

— Нет, — отвечала она, не поднимая головы. — А тебе не надоело бездельничать?

— Я не бездельничаю, я медитирую, — возражал Блейз, усаживаясь на подоконник. — Мать говорит, что настоящий аристократ должен уметь ничего не делать с достоинством.

МаоМао фыркала, но в этом фырканье не было презрения — только лёгкая насмешка, которую Блейз научился отличать от настоящего пренебрежения. На нём девушки отрабатывали искусство поддержания разговора. Сюин садилась напротив, изображая гостью, а МаоМао должна была вести беседу так, чтобы гость не заскучал, но и не почувствовал себя объектом охоты.

— Ты слишком прямая, — критиковала Сюин после очередной попытки. — Мужчинам нравится, когда женщина немного загадочна. Не выкладывай всё сразу, оставляй что-то для следующей встречи.

— А если он тупой и не понимает намёков? — спрашивала МаоМао.

— Тогда, — вмешивался Блейз, — надо говорить прямо. Тупые не любят, когда их заставляют думать. Но не все мужчины тупые, запомни.

МаоМао запоминала. Иногда они просто сидели вдвоём в садике при Павильоне, где журчал фонтан и пахло жасмином, и разговаривали — о чём угодно. Блейз рассказывал о своей семье, о многочисленных отчимах, которых мать сменяла с завидной регулярностью, о том, как ему надоело переезжать с места на место. МаоМао слушала, изредка вставляя замечания, и думала о том, что у неё, в общем-то, похожая жизнь — только вместо отчимов у неё Луомэнь и девушки из Павильона, и это, наверное, даже лучше.

— Ты не представляешь, как тебе повезло, — сказал однажды Блейз, глядя на неё с непонятным выражением. — У тебя есть дом. Настоящий. А я даже не знаю, где мой дом.

— Павильон — не мой дом, — возразила МаоМао. — Мой дом — там, над лавкой.

— Ну вот видишь, — вздохнул Блейз. — А у меня нет даже такого.

МаоМао промолчала, но запомнила эти слова.

Уроки магии начинались после обеда, когда Павильон затихал перед вечерней суетой, и мадам Забини могла позволить себе час-другой, чтобы заниматься с девочкой. Элеонора Забини была ведьмой — сильной, опытной, хотя и не блиставшей в Министерстве или в светском обществе. Она предпочитала оставаться в тени, управляя своим заведением и собирая информацию, которая делала её одной из самых осведомлённых женщин в магическом Лондоне. С МаоМао она была на удивление терпелива и щедра на знания.

— Ты не пойдёшь в Хогвартс полной дурой, — говорила она, поправляя девочке жест руки при заклинании. — Там, конечно, учат, но основы лучше заложить сейчас. Иначе будешь как все эти магглорождённые, что первый год только и делают, что догоняют.

МаоМао слушала и старалась — магия давалась ей не так легко, как травничество, но в ней чувствовалась та же основательность, то же стремление докопаться до сути, что и в работе с растениями. Главным сокровищем, которое хранилось в шкатулке, подаренной мадам Забини четыре года назад, была не только грамота о происхождении, но и небольшая сумма денег, которую Фэнсянь копила годами, откладывая из своих заработков. На эти деньги Элеонора, взяв на себя хлопоты, заказала в Италии, у знаменитых мастеров-палочников из семейства Маккиавелли, особенную волшебную палочку — ту, что могла служить и обычным инструментом, и оружием, и украшением одновременно.

Палочка выглядела как изящная шпилька для волос, длиной около двадцати сантиметров, из тёмного персикового дерева, с нефритовым набалдашником в виде лисьей головы и рубиновыми глазками. Внутри, в сердцевине, был заключён ус девятихвостого лиса — редчайший ингредиент, который Элеонора достала по своим каналам, понимая, что обычная сердцевина для этой девочки не подойдёт.

— Держи, — сказала она, вручая МаоМао шпильку в день её десятого дня рождения. — Это твоё. Твоей матери уже не нужно, а тебе пригодится.

МаоМао взяла шпильку в руки и почувствовала, как по пальцам пробежало тепло — палочка признала в ней хозяйку. С тех пор она никогда не расставалась с ней, вплетая в волосы каждое утро, и даже Лань Мао, который к тому времени уже поселился в их комнате над лавкой (маленький голубовато-серебристый котёнок с фиолетовыми глазами, появившийся неизвестно откуда и сразу привязавшийся к девочке), одобрительно щурился, глядя на этот артефакт.

— Хорошая вещь, — мурлыкал он, когда никто не слышал. — Старый Ла (дед) одобрил бы.

МаоМао не знала, откуда взялся этот кот и почему он иногда говорит такие странные вещи, но давно перестала удивляться. В её жизни было достаточно странного, чтобы удивляться каждому пушистому чуду. Под руководством Элеоноры МаоМао училась простейшим заклинаниям: зажечь свет, поднять перо, открыть замок. Шпилька слушалась её хорошо, даже лучше, чем обычная палочка (Элеонора давала ей попробовать и свои, для сравнения), и это радовало девочку больше всего.

— У тебя талант, — признала мадам Забини после нескольких месяцев занятий. — Не такой, как у тех, кто с пелёнок колдует, но есть, и главное — ты умеешь думать, а не просто махать палочкой. Это в Хогвартсе ценят меньше, чем следовало бы, но ты не теряй этого умения.

МаоМао кивала и запоминала. Навсегда. День заканчивался, когда солнце клонилось к закату и Павильон начинал просыпаться для ночной жизни. МаоМао собирала свои вещи, прощалась с девушками, с госпожой Чэнь, с Блейзом, если он ещё был здесь, и шла к выходу, где её уже ждал Луомэнь, вернувшийся с обхода. Вдвоём они возвращались в лавку, ужинали, и МаоМао садилась за уроки — те, что задавал ей Луомэнь, и те, что она придумывала себе сама. Лань Мао сворачивался клубком у неё на коленях и мурлыкал, иногда вставляя ехидные замечания, которые никто, кроме неё, не слышал.

— Ты сегодня перебрала с макияжем, — заметил он однажды. — Сюин, конечно, старается, но тебе не идёт столько румян. Ты похожа на китайскую матрёшку.

— Замолчи, — шептала МаоМао, но в голосе её не было злости. — Ты ничего не понимаешь в моде.

— Я понимаю в том, что кошки — единственные существа, которым не нужен макияж, — парировал Лань Мао. — И тебе, между прочим, тоже. У тебя своя красота, не такая, как у этих бабочек. Не порть её.

МаоМао задумывалась над его словами, но спорить не спешила. В конце концов, кот был прав во многом, даже если его правота иногда раздражала. Она ложилась спать, когда за окном уже давно стемнело, и засыпала под тихое мурлыканье Лань Мао, под шорох трав за стеной, под далёкие звуки Шёлкового переулка, который никогда не засыпал по-настоящему, просто затихал до утра.

И каждый вечер, прежде чем провалиться в сон, она думала о том, что у неё есть дом, есть семья — пусть странная, пусть не похожая на те, что описывают в книгах, но настоящая. И что она, МаоМао Ла, дочь Фэнсянь, воспитанница Луомэня, подруга Блейза Забини, ученица девушек из Павильона, будущая ведьма, готова ко всему, что ждёт её впереди. Даже к Хогвартсу. Особенно к Хогвартсу.

…

[1] – Ночь

[2] – Элеонора Забини в этом произведении мать Блейза Забини.

[3] – Цитра — струнный щипковый инструмент с плоским корпусом неправильной формы и 15–45 струнами. Мелодия исполняется на 4–5 металлических струнах над грифом с ладами (с помощью плектра на большом пальце правой руки), остальные (жильные) струны служат для аккордового сопровождения.

[4] – Эпоха Тан (618–907 н.э.) — период расцвета средневекового Китая при династии Ли. Столицы — Чанъань и Лоян. Время культурного подъёма (поэзия Ли Бо и Ду Фу), экономического роста и расширения территорий.

Глава 7. Травы, доверие и протянутая рука

Утро следующего дня встретило Херихора непривычной тишиной. Не той звенящей тишиной, что предшествует буре, а спокойной, мирной тишиной дома, в котором наконец-то выключили механизм, годами нагнетавший напряжение. Он лежал в чулане — Петуния ещё не предложила переселиться в нормальную комнату, да и сам Херихор не спешил. Чулан был его пространством, местом, где он мог побыть один и поразмышлять. К тому же тело Гарри привыкло к этому месту, и резкая смена обстановки могла вызвать лишние вопросы у Вернона, который пока не знал о произошедших изменениях.

Завтрак прошёл спокойно. Вернон, как обычно, пыхтел над газетой и яичницей, Дадли молотил сосиски, Петуния разливала чай. Но Херихор чувствовал разницу. Петуния то и дело бросала на него быстрые взгляды — не злые, не подозрительные, а изучающие, словно пыталась заново познакомиться с человеком, которого знала девять лет и не знала совсем. Вернон, занятый своими мыслями, ничего не замечал. Дадли, как обычно, не замечал ничего, кроме еды. После завтрака Вернон уехал на работу — суббота была рабочим днём руководителя компании, а Дадли, наевшись, убежал гулять вместе с дружками. Херихор помог Петунии убрать со стола и, когда они остались вдвоём на кухне, заговорил.

— Тётя, нам нужно обсудить кое-что важное. О вашем здоровье.

Петуния замерла с тряпкой в руках. После вчерашнего она уже не удивлялась, когда племянник начинал говорить как столетний мудрец. Но всё же каждый раз это заставало её врасплох.

— О нашем здоровье? — переспросила она осторожно. — Ты о чём?

— Садись, — Херихор указал на стул. — Разговор небыстрый.

Она послушно села, и он начал рассказывать. Спокойно, без лишних эмоций, как лекарь у постели больного — что в Египте, что в Багдаде, что во Флоренции он делал это сотни раз.

— Вернон умрёт, если ничего не изменить, — сказал он прямо. — Я видел его Ка, его жизненную силу. Она течёт тяжело, с застоями. Вокруг сердца — жёлто-серые разводы, предвестники разрушения. Если он продолжит так же есть, злиться, давить в себе всё, кроме гнева, — через несколько лет инфаркт или инсульт. Быстрая смерть, но нелёгкая. Петуния побелела, но не перебила.

— Ты, — продолжил Херихор, — истощена. Твоё Ка — тонкая нить, готовая оборваться. Зависть, которую в тебя вложили, высушила душу, но ты сильнее, чем думаешь. Просто тебе нужно восстановиться.

— А Дадли? — голос Петунии дрогнул.

— Дадли... — Херихор помедлил. — С Дадли сложнее и проще одновременно. Его Ка — мыльный пузырь, раздутый до предела. Внутри пустота, гниль, отсутствие стержня. Но под пузырём, в самой глубине, я видел нечто иное. Металлический стержень агрессии. Не благородный, не красивый, но — стержень. Если пузырь сдуть, если дать мальчику цель, он может стать другим.

— Каким? — Петуния смотрела на него с надеждой и страхом одновременно.

— Настоящим, — просто ответил Херихор. — Не добрым — для добра у него нет примера. Не мудрым — для мудрости ему неоткуда взяться. Но определённым. Таким, кто знает, чего хочет, и умеет добиваться. Это лучше, чем пустота.

Петуния молчала, переваривая услышанное.

— Что делать? — наконец спросила она. — Ты можешь... помочь?

— Могу, — кивнул Херихор. — Не всё сразу, не магией, но помочь. Для Дадли нужен спорт. Такой, где можно выплеснуть агрессию, но при этом научиться её контролировать. Бокс, например. Если он начнёт заниматься, через год ты не узнаешь сына. Через три — он станет другим человеком. Не идеальным, но — человеком.

— Бокс? — Петуния удивилась. — Но он же ленивый, он не захочет...

— Захочет, если правильно предложить, — Херихор улыбнулся одними уголками губ. — Скажи, что это сделает его сильнее всех во дворе. Что боксёров уважают. Что он сможет защищать тебя, если понадобится. Найди правильные слова.

Петуния задумалась. В её глазах что-то менялось — может быть, она впервые смотрела на сына не как на обузу и не как на продолжение Вернона, а как на отдельного человека, которому можно помочь.

— А Вернон? — спросила она. — Ты сказал, он умрёт...

— Вернона глобально изменить я не смогу, — признал Херихор. — Он взрослый, его привычки, его характер — всё устоялось. Но я знаю несколько травяных рецептов. Если добавлять эти травы в чай — каждый день, понемногу, — то с течением времени ему станет лучше. Сердце успокоится, давление снизится, гнев будет приходить реже. То же самое и для тебя — те же травы помогут восстановить силы, укрепить Ка.

Петуния смотрела на него с новым выражением — не страха, не недоверия, а какой-то осторожной надежды.

— Травы... — повторила она. — Это... безопасно?

— Абсолютно. Это не магия, просто природа. В Египте такие сборы пили все — от фараонов до погонщиков ослов. Во Флоренции — от Медичи до последнего подмастерья. Никакого вреда, только польза. Но нужно, чтобы травы были качественными.

— Где их взять?

— В обычной аптеке, — Херихор чуть улыбнулся её удивлению. — Мир изменился, но многие растения остались теми же. Мята, мелисса, пустырник, боярышник — это всё продаётся в любой аптеке. Нужно только знать пропорции и сочетания.

Петуния молчала, и Херихор видел, как в ней борются привычная осторожность и желание поверить. Слишком много лет она жила в мире, где всё было просто и понятно: муж — глава семьи, сын — наследник, племянник — обуза. А теперь этот племянник предлагает ей совершенно другую картину мира, где можно лечить травами, где бокс меняет людей, где смерть можно отодвинуть простым сбором.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Я... я попробую. Для начала. Но...

Она запнулась, подбирая слова.

— Но я хочу, чтобы травы купил ты, — решительно закончила она. — Сам. И чтобы аптечный провизор продал их тебе в собственноручно подписанной упаковке. С указанием, что это за травы и для чего они. Я должна знать, что я даю мужу и сыну.

Херихор кивнул. Разумно. Более чем разумно. Доверие — тонкая штука, его не построишь за один разговор, даже после вчерашнего. Петуния соглашалась на эксперимент, но хотела иметь доказательства, что это не очередное «чудесатие», а нормальные, объяснимые вещи.

— Я согласен, — сказал он. — Это правильно. Ты должна знать.

Петуния достала кошелёк, вынула несколько купюр — Херихор мельком оценил сумму, её должно хватить с запасом — и протянула ему.

— Аптека на углу Тисовой и Лиловой, — сказала она. — За углом, через дорогу. Провизор — мистер Блэквуд, он давно нас знает. Скажешь, что от Петунии Дурсль. И пусть напишет на пакете. Обязательно.

— Хорошо, — Херихор взял деньги, спрятал в карман и направился к выходу.

Уже в прихожей он остановился. В голове мелькнула мысль — простая, как удар херихеба, знающего, когда нужно действовать, а когда ждать. Идея созрела мгновенно. Херихор улыбнулся — той самой улыбкой, которой Орацио дель Соле улыбался, когда замышлял очередную алхимическую шутку над завистниками, — и вышел из дома. Он не пошёл сразу к аптеке. Вместо этого он направился к заднему двору, где вчера полол цветы, и сделал вид, что рассматривает кусты. Ждать пришлось недолго — минут десять, не больше.

— Смотрите, кто выполз!

Голос был знакомый — Перкинс, младший из шайки Дадли, тощий и злобный, вечно крутившийся вокруг вожака в надежде на объедки. Херихор обернулся. Так и есть — вся компания была в сборе. Дадли, красномордый и надутый, как индюк, в новой куртке, которая была ему мала, но он всё равно её носил, потому что это был «крутой прикид». Перкинс, Пирс Полкисс — тот самый, что любил щипать Гарри за рёбра, — и ещё двое мальчишек из их класса, имён которых память Гарри не сохранила, потому что они были просто «те, кто с Дадли».

— Гарри-пугало, — осклабился Дадли, выступая вперёд. — Куда это ты собрался? К мамочке в могилку?

Память Гарри дёрнулась острой болью, но Херихор эту боль отодвинул. Не время.

— В аптеку, — ответил он спокойно. — Тётя попросила.

— В аптеку? — Дадли расхохотался, и компания поддержала его радостным гиканьем. — Слышали? Оно ещё и разговаривать научилось! А ну давай сюда деньги, урод, мамочка твоя всё равно уже сдохла, так что тратить не на что!

Он шагнул вперёд, протягивая руку — привычный жест, за которым всегда следовало либо вырывание денег, либо подзатыльник, либо просто унизительный толчок в грязь. Херихор стоял неподвижно. Тело Гарри было слабым — недоедание, побои, отсутствие тренировок сказывались. Но Херихор знал то, чего не знали эти упитанные дети. Он знал панкратион. Вторая жизнь, Гелиодор, советник императора Константина, научила его не только дипломатии. Александрия была опасным городом, полным фанатиков, готовых разорвать любого, кто поклоняется старым богам. Гелиодор выживал там, где другие погибали, и панкратион — жестокое искусство, соединяющее борьбу и удары, — был его тайным оружием. Ветераны-борцы, с которыми он делился хлебом и вином в тавернах порта, научили его тому, что не писалась в книгах: как использовать силу противника против него самого, как падать, чтобы не сломать кости, как бить так, чтобы враг не мог встать, но оставался жив. Он все помнил. Даже через полторы тысячи лет, даже в новом, слабом теле — помнил.

— Дадли, — сказал Херихор всё тем же спокойным голосом. — Остановись. Я не хочу тебя бить.

На секунду воцарилась тишина. Потом Дадли зашёлся смехом — громким, неестественным, каким смеются, когда хотят показать, что им не страшно, а на самом деле уже начинают сомневаться.

— Слышали? Оно не хочет меня бить! Оно — меня! — Дадли обернулся к своим приятелям, ища поддержки, и, найдя её в их ухмылках, снова шагнул вперёд. — Я тебя сейчас сам...

Он размахнулся — неуклюже, широко, предсказуемо, как все, кто никогда не учился драться, а только давил массой и наглостью. Херихор шагнул внутрь его защиты. Это было легко — проще, чем он ожидал. Дадли был огромным, но его движения были медленными, размашистыми, полными лишних замахов. Херихор уклонился от кулака, пропуская его мимо уха, и одновременно коротко, экономно, как учили борцы, ударил ребром ладони по внутренней стороне локтя Дадли. Удар был несильным — тело Гарри не могло дать настоящей силы, — но точным. Рука Дадли дёрнулась, теряя иннервацию, и он взвыл скорее от неожиданности, чем от боли.

— Что... — начал он, но Херихор уже сместился.

Нога — подсечка, отработанная тысячу раз на песке александрийских палестр. Дадли, не ожидавший, что его огромная туша может потерять равновесие, рухнул на землю, как мешок с картошкой.

— Ах ты! — заорал Перкинс и бросился вперёд.

С ним пришлось чуть сложнее — он был быстрее и злее, го Херихор уже вошёл в ритм, в то особое состояние, когда тело действует само, подчиняясь древней памяти. Уклониться, пропустить удар мимо, захватить руку, использовать инерцию самого нападающего, чтобы швырнуть его на землю рядом с Дадли. Без лишней жестокости — просто показать, что силы здесь неравны.

Пирс Полкисс замешкался, глядя на поверженных главарей, но двое других мальчишек, недолго думая, бросились на Гарри вдвоём. Ошибка новичков — нападать вдвоём, когда нет слаженности. Херихор сделал шаг назад, заставляя их столкнуться плечами, и тут же шагнул вперёд, ударив одного коленом в солнечное сплетение — легко, без замаха, просто используя его же движение. Мальчишка осел, хватая воздух ртом. Второй получил открытой ладонью по носу — не сломать, просто чтобы пошли слёзы и глаза перестали видеть цель.

Всё заняло не больше пятнадцати секунд. Четверо мальчишек лежали на земле, кто-то выл, кто-то хрипел, кто-то просто пытался отдышаться. Только Дадли, уже придя в себя после падения, сидел и смотрел на Гарри круглыми, как у филина, глазами. В них не было злости. Был шок. Был страх. И было что-то ещё — то самое, металлическое, что Херихор заметил в его Ка. Уважение к силе. Инстинктивное, животное, но — уважение. Херихор подошёл к нему. Дадли дёрнулся, втянул голову в плечи, готовясь к удару. Но удара не последовало. Гарри протянул ему руку.

— Вставай, — сказал он просто. — Земля холодная, простудишься.

Дадли смотрел на эту руку, как на змею. Потом медленно, неуверенно, поднял свою — тяжёлую, потную, но уже не сжатую в кулак, а просто раскрытую ладонь. Гарри помог ему встать.

— Ты... кто ты? — выдавил Дадли. Голос его сел, сорвался на хрип. — Ты не Гарри... Гарри так не умеет...

— Я Гарри, — ответил Херихор, глядя ему прямо в глаза. — Просто я вспомнил кое-что. Например, что силу можно использовать не только для того, чтобы обижать слабых.

Дадли молчал, переваривая. Его приятели поднимались с земли, стараясь держаться подальше, и в их взглядах читалось то же самое — смесь страха и недоумения.

— Иди в аптеку, — сказал Дадли наконец. Глупо, невпопад, но Херихор понял: это попытка вернуть контроль над ситуацией, сделать вид, что ничего не произошло. — Мать ждёт.

— Иду, — кивнул Херихор. И, помедлив, добавил: — Знаешь, Дадли, если тебе когда-нибудь надоест быть просто толстым и злым — приходи. Научу.

И он пошёл к аптеке, оставив за спиной четверых мальчишек, которые смотрели ему вслед так, как никогда раньше не смотрели на Гарри Поттера.

…

Аптека оказалась именно такой, какой её описывала Петуния: маленькой, чистой, с запахом трав и химических реактивов одновременно. За прилавком стоял пожилой мужчина в очках с толстыми линзами — мистер Блэквуд.

— Мальчик? — удивился он, увидев Гарри. — Ты от кого?

— От Петунии Дурсль, — ответил Гарри. — Мне нужны травы.

Он продиктовал список — мята, мелисса, пустырник, боярышник, ещё несколько наименований, которые в Египте назывались иначе, но здесь имели свои имена. Мистер Блэквуд слушал, кивал, но глаза его становились всё более удивлёнными.

— Мальчик, ты уверен, что это для Петунии? — спросил он, когда Гарри закончил. — Это довольно специфический сбор. Успокоительный, кардиотонический... Откуда ты знаешь такие сочетания?

— Книги читал, — коротко ответил Херихор. У него не было времени объяснять про Флоренцию и Медичи. — Тётя просила, чтобы вы написали на упаковке, что это за травы и для чего. Своей рукой. И подписались. Мистер Блэквуд хмыкнул, но спорить не стал. Он взвесил травы, ссыпал каждую в отдельный бумажный пакет, на каждом аккуратно вывел название и краткое описание свойств. Потом сложил всё в большой пакет и протянул Гарри.

— Передавай привет Петунии, — сказал он. — И скажи, что если у неё есть вопросы, пусть заходит. Я всегда готов объяснить.

Гарри кивнул, расплатился и вышел. На обратном пути Дадли и его компания уже разошлись — видимо, решили не испытывать судьбу дальше. Херихор вернулся домой, где Петуния ждала его с плохо скрываемым беспокойством.

— Всё в порядке? — спросила она, принимая пакет. — Дадли... он не приставал?

— Приставал, — спокойно ответил Гарри. — Я объяснил ему, что этого делать не стоит.

Петуния замерла, всматриваясь в его лицо.

— Ты... ты его не покалечил?

— Нет. Просто показал, что сила бывает разной. Он понял.

Петуния хотела спросить ещё, но передумала. Вместо этого она развернула пакеты, прочитала надписи, сделанные рукой мистера Блэквуда, и удовлетворённо кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Сегодня же начну добавлять в чай. Посмотрим, что из этого выйдет.

Она подняла глаза на Гарри, и в них было что-то новое. Может быть, уважение. Может быть, первая, ещё робкая, попытка увидеть в нём не обузу, а союзника.

— Спасибо, — тихо сказала она. И это было первое «спасибо», которое Херихор услышал от неё за две жизни Гарри Поттера.

Он кивнул и пошёл в чулан — раскладывать свитки и думать о том, что день прошёл не зря. Маат восстанавливалась медленно, но верно. И даже маленькая победа над Дадли была частью этого восстановления. Потому что любой порядок начинается с малого — с правильного удара, с протянутой руки, с горстки трав, брошенных в чайник. В гостиной, у телевизора, Дадли Дурсль сидел и смотрел на экран невидящими глазами. Он всё ещё чувствовал на своей ладони прикосновение руки кузена — руки, которая не ударила, а помогла встать. Где-то глубоко внутри, под слоями жира и тупости, в нём что-то начинало меняться. Пока ещё незаметно, пока ещё на уровне инстинкта, но — начинало.

Глава 8. Ночь откровений

Ночь опустилась на Тисовую улицу тихо, как кошка крадётся за добычей. Дом Дурслей затих — Вернон храпел так, что дрожали стёкла, Петуния ворочалась в постели, пытаясь уснуть после дня потрясений, Дадли видел сны, в которых он всё ещё пытался понять, как это тощий кузен уложил его на лопатки за пятнадцать секунд. Херихор ждал. Он лежал в чулане, прислушиваясь к дыханию дома, к его скрипам и вздохам, и ждал того момента, когда можно будет выйти. Ритуалы такого рода требуют тишины. Не просто отсутствия звуков, а тишины глубокой, ночной, когда даже сама земля замирает в ожидании чуда.

Когда часы пробили два пополуночи, он поднялся. Тело двигалось бесшумно — память Гелиодора, помнившая, как красться по ночным улицам Александрии, спасаясь от христианских фанатиков, помогала и сейчас. Херихор открыл дверь чёрного хода, вышел на задний двор и вдохнул ночной воздух. Английская ночь пахла сыростью, травой и чем-то ещё, неуловимым, что Херихор не мог определить. В Египте ночи пахли иначе — горячим песком, сухими травами, водой Нила, которая несла жизнь даже в темноте. Здесь всё было по-другому, но это не мешало. Магия не зависит от запахов.

Он выбрал место в центре двора, там, где земля была ровной и никто не мог увидеть его из окон соседних домов. Достал из кармана вещи, приготовленные заранее: глубокую глиняную миску, купленную днём в магазине подержанных вещей за несколько пенсов, небольшой кувшин с чистой водой, ломоть хлеба, завернутый в чистую тряпицу, и нож. Тот самый обсидиановый нож, что хранился в Теневом ларце, помнивший тепло его рук ещё с первой жизни.

Херихор опустился на колени, поставил перед собой миску и медленно, с церемонной торжественностью, налил в неё воду. Вода плеснула, отражая звёзды — бледные, чужие звёзды северного неба, под которыми он никогда не рождался, но под которыми ему предстояло жить. Рядом с миской он положил хлеб. Жертвенная пища — самая простая и самая древняя. Хлеб пекут везде, хлеб едят все, хлеб — это жизнь, превращённая в пищу. Боги всегда ценили хлеб.

Он взял нож, задержал дыхание и провёл лезвием по подушечке указательного пальца. Боль была короткой, острой и тут же утонула в древнем спокойствии ритуала. Несколько капель крови упали в воду, окрашивая её в розовый цвет, медленно расходясь тонкими нитями, как мысли расходятся в сознании. Родственная кровь. Кровь Гарри Поттера, сына Джеймса и Лили. Кровь, которая текла теперь в жилах Херихора, соединяя его с теми, кого он собирался призвать. Он закрыл глаза, сосредоточился, проваливаясь в то особое состояние между сном и явью, где стираются границы миров. И заговорил.

Голос его звучал негромко, но каждое слово ложилось в тишину, как камень ложится на дно колодца, — тяжело, необратимо, рождая круги, расходящиеся до самых пределов мироздания.

— Боги Запада, владыки сокровенного, что в сердце Дуата! — Живите, явитесь, о Джеймс-Осирис [1], Лилия-Осирис, правогласные! — Придите ко мне, явитесь в час сей! — Я знаю вас, я знаю имя ваше! — Я собираю вас, я властвую над вами!

Вода в миске дрогнула, пошла рябью, хотя ветра не было.

— Херихор — имя моё, таково существо моё. — Я сказал вам: я призываю вас, я зрю вас. — Я вопрошаю вас — слышите ли вы? — Тайна ваша предо мною — откройтесь! — Явитесь в сосуде сем!

Звёзды над головой стали ярче — или это только показалось? Воздух сгустился, стал плотным, почти осязаемым, и в центре этого сгущения, прямо над миской с водой, начало разгораться слабое свечение.

— Я знаю: дух (Ах) Гарри, правогласного, пребывает во мне. — Он в теле моём, он в силе моей. — Избавьте его, возьмите его к себе! — Я сказал: он да будет с вами, да будет правогласен! — Проведите его к полям Иалу, к озёрам Камыша. — Да пребудет он правогласным с вами вовеки!

Херихор почувствовал тепло в груди. Оно поднималось откуда-то из глубины, из самой сердцевины его существа, и это тепло было чужим — тёплым, светлым, полным тоски и детской веры в чудо. То, что осталось от Гарри Поттера. Его Ах, его духовная сущность, та часть души, что хранила память о родителях, любовь к ним и ту бесконечную, ничем не избываемую боль, с которой мальчик жил все десять лет своей короткой жизни.

— Я сказал вам: кровь ваша, жизнь ваша, творите для меня. — Я опора ваша, я защита ваша. — Умиротворил я вас приношением жизни. — Взываю к вам — ответьте мне!

Тепло в груди стало невыносимым. Херихор открыл глаза и увидел, как из его собственной груди, прямо сквозь ткань рубашки, поднимается свет — мягкий, золотистый, тёплый, как утреннее солнце над Фивами. Свет формировался, сгущался, обретал очертания. Через мгновение перед Херихором стоял мальчик.

Прозрачный, сотканный из света и воспоминаний, с широко открытыми глазами, в которых застыли слёзы, и с улыбкой, какой мало кто видел на лице Гарри при жизни. Это была улыбка освобождения.

— Я правогласный, я хранитель тайн. — Я знаю имя ваше, я знаю душу вашу. — Я принимаю его, я оживляю его, я творю его! — Я сказал!

Последнее слово упало в тишину, как молот по наковальне и вода в миске вскипела. Из неё поднялись два сияния — одно алое, как закат над пустыней, другое золотисто-зелёное, как первые всходы после разлива Нила. Они взметнулись вверх, закружились, сплетаясь друг с другом, и опустились рядом с прозрачным мальчиком, обретая человеческие очертания.

Джеймс Поттер был высок, лохмат, с неизменной улыбкой в уголках губ и очками, которые он поправил привычным жестом, даже будучи духом. Лили — рыжая, зелёноглазая, прекрасная той особой красотой, что не зависит от черт лица, а идёт изнутри, из сердца, полного любви. Они смотрели на сына, а он смотрел на них. Тишина ночи стала совсем иной — наполненной тем, что сильнее слов.

— Папа... Мама... — голос прозрачного мальчика прозвучал тихо, как шелест листвы, но Херихор услышал каждую интонацию.

Лили шагнула вперёд, протянула руки, и хотя пальцы её проходили сквозь сына, свет, из которого они были сотканы, смешался, стал единым.

— Малыш мой... — прошептала она. — Прости нас... Прости, что оставили тебя...

— Вы не виноваты, — Гарри покачал головой, и в этом жесте было столько взрослой мудрости, что Херихор вздрогнул. — Вы защищали меня. Вы отдали жизнь за меня. Я всегда знал это. Даже когда было больно, даже когда казалось, что меня никто не любит, — я знал, что вы любили. Всегда.

Джеймс положил руку на плечо сына — его ладонь тоже прошла сквозь, но тепло осталось.

— Ты был храбрым, — сказал он. — Храбрым, как настоящий Поттер. Мы гордились бы тобой.

Прозрачный мальчик улыбнулся и повернулся к Херихору.

— Спасибо тебе, — сказал он просто. — Ты дал мне возможность попрощаться. Ты дал мне возможность увидеть их. Ты принял на себя мою боль, мою судьбу, моё тело... Спасибо.

Херихор склонил голову — жест уважения, который в Египте оказывали только фараонам и богам.

— Я сделал то, что велит Маат, — ответил он. — Твоя душа не должна была страдать в неведении. Ты заслужил покой.

— Я хочу попросить тебя, — Гарри шагнул ближе, и его прозрачное лицо стало серьёзным. — Живи за меня. Ты уже начал, и у тебя получается лучше, чем у меня. Ты сильнее, ты мудрее, ты знаешь то, чего я никогда не узнал бы. Живи. Будь счастлив. Найди друзей. Защити тех, кто нуждается в защите.

Херихор молчал, принимая это как наказ.

— Я обещаю, — сказал он наконец. — Клянусь Маат, клянусь пером истины, я проживу эту жизнь достойно.

Гарри улыбнулся и отступил к родителям. Тогда вперёд выступил Джеймс.

— Ты берёшь на себя многое, жрец, — сказал он, и в его голосе, даже бесплотном, чувствовалась та особенная поттеровская легкость, что позволяла им смеяться в лицо смерти. — Но Поттеры не привыкли оставаться в долгу. У меня нет ничего, кроме того, что было моим при жизни, но я могу передать тебе то, что принадлежало мне по праву крови.

Он протянул руку — и Херихор почувствовал, как в его сознание вливается что-то новое. Не знания — они приходят с опытом. Но способность. Предрасположенность. Та самая искра, что делала Поттеров великими артефакторами на протяжении поколений.

— Это дар нашего рода, — пояснил Джеймс, когда сияние угасло. — Чувство вещей. Понимание того, как они устроены, как в них течёт магия, как их можно изменить. У меня это получалось неплохо. У моего отца — ещё лучше. У тебя, с твоим опытом и твоими знаниями, получится великолепно. Используй это.

Херихор ощутил новый слой восприятия. Мир вокруг стал чуть иным — он чувствовал магию в камнях, в дереве, в самой земле под ногами. Чувствовал, как она течёт, где накапливается, где рассеивается. Это было удивительно и непривычно, но он принял дар с благодарностью.

— Благодарю тебя, Джеймс-Осирис. Я сохраню это и приумножу.

Лили шагнула вперёд, и её глаза — такие же зелёные, как у Гарри, как у самого Херихора теперь, — смотрели с той особой женской мудростью, что древнее пирамид.

— У меня тоже есть просьба, — тихо сказала она. — К тебе, Херихор. Не к тому, кто носит тело моего сына, а к тому, кто мудр и стар.

— Говори, Лилия-Осирис. Я слушаю.

— Петуния, — имя сестры сорвалось с её губ с такой болью, словно она всё ещё чувствовала ту пропасть, что разделила их при жизни. — Моя сестра. Она... она не злая, Херихор. Она просто слабая. Она просто испуганная. Вся её жизнь — это страх. Страх быть не такой, как все. Страх, что о ней подумают. Страх перед магией, которую она никогда не понимала. Прости её. Если сможешь, прости и помоги.

— Я уже начал, — ответил Херихор. — Сегодня она впервые поверила мне. Мы начали восстанавливать Маат в этом доме.

Лили улыбнулась — светло, радостно, как улыбаются, когда слышат самую лучшую новость в мире.

— И Дадли, — добавила она. — Он ещё не потерян. В нём есть что-то... я чувствую это отсюда. Помоги ему стать человеком. Не волшебником, нет — просто человеком. Это будет твоим даром мне.

— Обещаю, — кивнул Херихор. — Я уже сделал первый шаг. Сегодня днём я показал ему, что сила бывает разной. Дальше будет больше.

— Я знаю, — Лили протянула руку, и Херихор почувствовал, как в его сознание вливается ещё один дар — не магический, не материальный, но не менее ценный. Воспоминания.

— Это мой друг, — голос Лили дрогнул, когда видения поплыли перед внутренним взором Херихора. — Северус Снейп. Мы дружили в детстве, до Хогвартса. А потом... потом всё пошло не так. Я обидела его, предала нашу дружбу, выбрала Джеймса. Но он... он никогда не переставал любить меня. Я чувствую это. Он жив, Херихор. Я знаю это. Он всё ещё в мире живых, и он страдает. Я чувствую его боль, как свою собственную.

Херихор видел: мальчика в старой одежде, с чёрными волосами, сидящего на берегу реки рядом с рыжеволосой девочкой. Видел, как они смеются, как показывают друг другу маленькие чудеса, как клянутся в вечной дружбе. Видел, как эта дружба разбивается о школьные стены, о глупость, о гордость, о неумение прощать.

— Передай ему, — голос Лили стал тихим, почти неслышным. — Передай, что я прощаю его. За всё. За те годы, что он провёл среди тех, кто меня ненавидел. За слова, что говорил. За то, что не смог защитить. Я прощаю его. И я... я люблю его. Не так, как Джеймса, но по-своему. Как друга, которого потеряла. Как брата, которого у меня никогда не было. Скажи ему, Херихор. Скажи, когда придёт время.

— Я передам, — ответил Херихор, принимая воспоминания, принимая эту ношу, принимая эту миссию. — Клянусь Маат, я найду его и скажу.

Лили улыбнулась сквозь слёзы, и в этой улыбке было столько света, сколько не вместило бы ни одно солнце.

— А это... — она чуть помедлила. — Это плата. За то, что прошу тебя сделать. Я знаю, в ваших ритуалах так принято. Я отдаю тебе память о нём. Она может пригодиться. В ней есть всё, что я знаю о Северусе Снейпе — его характер, его привычки, его боль, его сила. Используй как сочтёшь нужным.

Херихор кивнул, принимая и этот дар. Джеймс шагнул вперёд, обнял Лили за плечи, и они вместе повернулись к сыну.

— Пора, — сказал Джеймс тихо.

Прозрачный мальчик — Гарри, тот самый Гарри, что десять лет терпел побои и унижения, но сохранил сердце чистым, — шагнул к ним.

— Прощай, — сказал он Херихору. — Спасибо за всё.

— Иди с миром, — ответил Херихор. — Там, куда ты идёшь, нет боли. Только покой и свет. Поля Иалу ждут тебя.

Гарри обнял мать, отец обнял их обоих, и свет, из которого они были сотканы, стал ярче, заполнил весь двор, поднялся до самых звёзд, а потом исчез. Тишина ночи вернулась, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной покоем. Херихор стоял на коленях перед опустевшей миской с водой, смотрел на угасающие искорки света и чувствовал, как в груди оседает тепло, но не чужое. Не то, что принадлежало Гарри. Своё. Теперь это было его тело полностью. Его сердце — Иб. Его судьба. Он поднялся, размял затёкшие колени и посмотрел на небо. Звёзды мерцали спокойно, равнодушно, как смотрели на миллионы ритуалов до этого.

…

Херихор стоял на заднем дворе дома номер 4 по Тисовой улице и смотрел, как тает в вышине золотистое сияние, унесшее с собой Ах Гарри, Лили и Джеймса. Луна висела высоко, заливая серебром траву газона, зелёные изгороди и кусты роз, что росли вдоль забора. Воздух всё ещё вибрировал от только что завершившегося ритуала — тонко, едва заметно, как струна после того, как по ней ударили, но ночь уже брала своё, поглощая остатки света. Он чувствовал, как в груди становится спокойно и пусто.

Сердце Гарри — Иб, что досталось ему вместе с телом, — больше не ныло знакомой тоской. Та боль, что мальчик носил в себе десять лет, ушла вместе с его духом, растворилась в золотом сиянии, поднявшемся к полям Иалу. Теперь сердце было чисто. Оно принадлежало только ему — Херихору, жрецу, прошедшему четыре жизни и вступившему в пятую. Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь этим новым чувством — цельностью, полнотой бытия, когда внутри нет ничего чужого, ничего навязанного, ничего лишнего. Но в шраме на лбу что-то шевелилось.

Херихор почувствовал это сразу — тонкое, настойчивое движение, как червяк, ворочающийся под кожей. Осколок хаоса, оставшийся без присмотра. Та часть души Тома Реддла, что десять лет питалась страхами и болью Гарри, теперь заметалась в своей крошечной тюрьме, напуганная уходом чистой души, но по-прежнему злая. По-прежнему живучая. По-прежнему чужая. Она металась, пытаясь понять, что произошло, почему исчез тот, кто был её носителем, почему этот новый — такой спокойный, такой твёрдый, такой недосягаемый. Херихор не дал ей времени опомниться.

Тут же, не меняя позы, он поднял руку и достал из Теневого ларца жезл Уас. Древнее дерево тамариска легло в ладонь привычно, как ложилось тысячи раз, — тёплое, живое, помнящее все его воплощения. Полированная бронза навершия — голова сокола Гора — блеснула в лунном свете, лазуритовые глаза сверкнули холодным синим огнём.

Херихор поднял жезл высоко над головой, так что луна оказалась ровно за ним, отбрасывая длинную тень на траву, и повернулся лицом к северу. Там, за сараем, начиналась тёмная полоса леса — редкого, жидкого, но всё же леса, что тянулся вдоль окраины Литтл Уингинга. Оттуда тянуло холодом. Не обычным ночным холодом, а первозданным, древним холодом, какой помнил ещё времена, когда боги ходили по земле, когда миры были ближе друг к другу и граница между живыми и мёртвыми была тоньше паутины. Херихор замер, собирая силы. Потом заговорил. Голос его звучал негромко, но каждое слово врезалось в тишину, как резец в камень.

— Я открыл себя тебе, Бенну [2], великий восходящий, опора горизонта! — Я воззвал к тебе, Апоп [3], великий змей, что в Дуате! — Ты в шраме моём, ты в теле моём. — Избавь меня от него! Избавь меня от него!

Едва последние отзвуки первого ритуала стихли, воздух на заднем дворе начал тяжелеть. Тёплое золотистое свечение, ещё минуту назад поднимавшееся к небу, погасло полностью, словно кто-то захлопнул дверь между мирами. Вместо него из тёмного леса за сараем начала наползать лилово-чёрная мгла. Она стелилась по земле, как живая, огибая кусты, поднимаясь по стенам дома тонкими щупальцами, но не касалась Херихора — обтекала его, как вода обтекает камень, оставляя островок чистого света вокруг жреца. Шрам на лбу запульсировал.

Сначала едва заметно, потом всё сильнее, в такт сердцебиению — толчок, ещё толчок, ещё. Цвет его менялся на глазах: от бледно-розового, обычного для старого шрама, до багрового, затем до чернильно-фиолетового, как грозовое небо перед бурей. От него исходило слабое свечение того же оттенка, окрашивая лицо Херихора в жутковатые тона, делая его похожим на ожившую статую из храма забытого бога.

Когда Херихор выкрикнул «Избавь меня от него!», жезл Уас в его руке вспыхнул ярким белым светом. Вспышка озарила весь двор на миг так, что стало видно каждую травинку, каждый листок на кустах, даже сову, притаившуюся на крыше сарая, — она зажмурилась и вжалась в доски, закрывая крыльями голову. Из навершия жезла, из раскрытого клюва сокола, вырвался тонкий золотой луч, который ударил прямо в шрам на лбу.

— Я назвал имя твоё вслух: Том Марволо Реддл, это ты! — Ты не единый, ты не живой — ты хаос (Исфет)! — Извлекаю тебя, помещаю тебя в жезл власти моей! — Укрепляю тебя, подчиняю тебя!

В этот миг время остановилось. Херихор чувствовал это каждой клеткой тела — как замер ветер, как перестали стрекотать сверчки, как сама луна замерла на небе, перестав свой вечный бег. Золотой луч вошёл в шрам и начал вытягивать из него нечто.

Сначала из раны поднялась тёмная субстанция, похожая на дым, — тонкая, прозрачная, колеблющаяся. Потом она сгустилась, стала маслянистой, тягучей, как нефть, сочащаяся из земли. Потом превратилась в нечто среднее — полупрозрачное, полуосязаемое, но определённо живое. Она сопротивлялась. Херихор чувствовал это сопротивление — осколок не хотел уходить, цеплялся за тело, в которое врос за десять лет, пытался удержаться в живой плоти, вцепиться в неё миллионом невидимых когтей. Но золотой свет жезла был неумолим. Он вытягивал тёмную субстанцию, как нить из кокона, медленно, сантиметр за сантиметром, но неотвратимо.

— Я зрю тебя! Я властвую над тобой! — Сущность твоя, не-бытие твоё — да станет жезлом моим! — Ты — власть моя, ты — жизнь моя, ты — дух мой (Ах)! — Ты в жезле моём, ты во плоти моей!

Постепенно над головой Херихора начала формироваться фигура. Она поднималась из шрама, как призрак из могилы, — сначала бесформенная, клубящаяся, потом всё более оформленная. Это был не человек — скорее искажённое подобие, как отражение в кривом зеркале, как тень, которую отбрасывает несуществующий предмет. У неё проступили очертания головы, плеч, рук, но черты лица плыли, менялись, не в силах удержать единую форму. То появлялись глаза, то исчезали, то рот разверзался чёрной дырой, то сглаживался в ничто. Два красных глаза открылись и уставились прямо на Херихора. В них была ненависть — чистая, абсолютная, не знающая границ. И ужас — глубокий, животный ужас существа, которое вдруг поняло, что оно не всесильно, что его можно схватить, подчинить, запереть.

Фигура попыталась заговорить. Из того места, где должен быть рот, вырвалось только шипение — звук, похожий на шипение змеи, но умноженное эхом тысячекратно, отражающееся от невидимых стен, которыми выложил пространство Херихор. Оно тянулось к жрецу призрачными руками, скребло воздух, пыталось дотянуться, вцепиться, убить. Но золотой свет держал его на расстоянии, как собаку на невидимом поводке.

— Умиротворил я тебя приношением жизни, приношением власти. — Поместил я тебя в вечность, поместил я тебя в бесконечность. — Ты открыт, ты открыт, ты открыт! — Я сказал!

Херихор поднял жезл выше, почти касаясь им фигуры, и когда с его губ сорвалось «Поместил я тебя в вечность», жезл начал меняться. Он раскрылся. Не физически — бронза осталась бронзой, дерево деревом, — но метафизически, на том уровне, где форма не важна, где правят только сущности и имена. Вокруг жезла возникла воронка из света, закручивающаяся против часовой стрелки, медленная, величественная, неотвратимая. В центре воронки зияла пустота — не чёрная, не белая, а именно пустая, как место, где никогда ничего не было, но где может поместиться всё что угодно. И эта пустота жадно тянула к себе тёмную субстанцию.

Фигура закричала. На этот раз звук прорвался — беззвучный крик, который Херихор услышал не ушами, а самой душой, крик существа, понимающего, что оно проиграло. Она заметалась, пытаясь вырваться из золотого поводка, но луч держал крепко. Она попыталась уцепиться за воздух — пальцы проходили сквозь пустоту. Она попыталась ухватиться за луч света — и обожглась, отдёрнула руки, зашипела от боли. Воронка затягивала её.

Медленно, неумолимо, дюйм за дюймом тёмная субстанция втягивалась в пустоту. Сначала руки, растворившиеся в свете, потом голова с её красными, полными ужаса глазами, потом туловище, потом то, что должно было быть ногами. В тот момент, когда последняя часть тёмной субстанции исчезла в жезле, навершие вспыхнуло ослепительно-белым светом с фиолетовыми искрами. Когда зрение вернулось, он увидел, что жезл изменился. По его древней поверхности пробежали трещины света — не разрушающие, а созидающие, выжигающие изнутри новые узоры. Он вибрировал в руке, становясь тяжелее, массивнее, словно впитал в себя нечто весомое, обрёл плоть и кровь. Дерево потемнело, стало почти чёрным, но в этой черноте проступали золотые прожилки — как вены, по которым текла новая сила. На поверхности жезла проступили иероглифы.

Они выжигались изнутри золотым огнём, проступали на дереве, как татуировки на коже, — чёткие, древние, несущие смысл. Херихор прочитал их мгновенно, как читал тысячу раз в храмах Фив и Александрии: Знак Апопа — перечёркнутый змей, символ хаоса, побеждённого и запертого. Символ подчинения — нога, попирающая змеиную голову, знак власти над тьмой. Имя Тома Реддла, написанное иероглифами так, как умел только Херихор, соединяющее звучание и смысл, — а потом перечёркнутое знаком «враг», тем, что ставили на гробницах тех, чьи души не прошли взвешивание, и рядом — знак «слуга», вписанный в иероглиф «власть». Всё вместе складывалось в формулу, понятную любому жрецу: «Враг заперт, враг подчинён, враг служит».

Сокол на навершии изменился тоже. Его лазуритовые глаза теперь светились красным — не злым, не угрожающим, а настороженным, как глаза сторожевого пса, готового предупредить об опасности. Херихор знал: это индикатор. Если рядом появится что-то тёмное, что-то связанное с Волдемортом или его магией, глаза вспыхнут ярче. Если сам осколок внутри жезла попытается бунтовать — тоже. Шрам на лбу Херихора закрылся окончательно. Херихор коснулся его пальцем — там, где ещё минуту назад пульсировала багровая отметина, теперь осталась только тонкая белая линия, как от старого пореза, давно зажившего, почти незаметного. Ни боли, ни жжения, ни чужого присутствия.

Лилово-чёрная мгла, наползавшая из леса, начала рассеиваться. Она отступала, таяла, уходила обратно в тень, из которой пришла, — без борьбы, без сопротивления, просто выполнив свою функцию проводника между мирами. Лунный свет снова залил двор, серебря траву и кусты, и в этом свете не осталось ничего жуткого — только красота, только покой, только тишина. Где-то вдалеке ухнула сова. Обычная сова, не магическая, просто птица, проснувшаяся в неурочный час. Херихор сделал глубокий вдох.

Впервые за много месяцев — за десять лет, если считать жизнь Гарри, — его голова была чиста. Абсолютно, кристально чиста. Нет больше чужого присутствия на границе сознания. Нет больше тихого голоса, который иногда шептал что-то на пределе слышимости, когда боль в шраме становилась невыносимой. Нет больше ощущения, что ты не один в собственной голове. Только он. Только ночь. Только жезл в руке. Херихор поднял жезл к глазам, вглядываясь в его новую суть. Внутри, глубоко в дереве, он чувствовал живую, злую, но запертую сущность. Она билась в своей темнице, как муха в стеклянной банке, — натыкалась на стены, отскакивала, билась снова, но стены были из древней магии, из имён и ритуалов, которых она не понимала и не могла сломать.

Она привыкла быть в теле, в шраме, влиять на ребёнка, питаться его страхами, его болью, его одиночеством, а теперь она была в ловушке, откуда нет выхода. Источником силы для неё становился не носитель, а сам Херихор, — точнее, та магия, что он пропускал через жезл.

— Маат восстановлена, — произнёс он вслух, обращаясь к ночи, к луне, к звёздам, к тем силам, что наблюдали за ним из-за тонкой ткани мира. — Здесь и сейчас, а остальное — потом.

Он опустил жезл, спрятал его в Теневой ларец — тот послушно принял ношу, тень на миг стала чуть гуще, чуть объёмнее, и снова выровнялась. Развернулся и пошёл к дому. Ноги ступали по траве бесшумно, тело слушалось идеально, голова была ясной, как никогда. Завтра начнётся новый день. Новый день в этом странном мире, где магия прячется за фасадами обыденности, где тёмные лорды оставляют осколки душ в чужих шрамах, где обычные люди могут быть и жертвами, и палачами, и теми, кто ещё не сделал выбор. Он готов к этому дню.

У двери чёрного хода Херихор остановился, бросил последний взгляд на двор, на луну, на лес вдалеке. Вспомнил лица Лили и Джеймса, их благодарность, их дары. Вспомнил прозрачного мальчика с зелёными глазами, который ушёл в поля Иалу, наконец-то свободный.

— Спи спокойно, Гарри Поттер, — прошептал он в тишину. — Ты заслужил покой. А я буду жить за нас обоих.

Глава 9. Люди в алых мантиях

Херихор уже взялся за ручку двери чёрного хода, когда воздух позади него дрогнул. Он почувствовал это сразу — то особое колебание пространства, которое сопровождает аппарацию или иное магическое перемещение. В Александрии так являлись посланцы императора, в Багдаде — джинны, вызванные неумелыми магами, во Флоренции — враги, подосланные Савонаролой. Здесь, в этом тихом английском дворике, это могло означать только одно. Херихор медленно обернулся.

Посреди газона, там, где ещё минуту назад серебрилась роса, теперь стояли двое. Молодой мужчина и девушка в алых мантиях. Те самые люди, что ловят тёмных магов и следят за соблюдением законов в этом странном мире, а за одно и присматривают за юными волшебниками.

Мужчина был высок, светловолос, с лицом, которое пыталось казаться суровым, но выдавало молодость и неопытность. Девушка — чуть постарше, с тёплыми карими глазами и короткой стрижкой, — оглядела двор быстрым профессиональным взглядом и сразу нашла его.

— Привет, — сказала она мягко, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним. Голос у неё был ласковый, успокаивающий, такой говорят с испуганными детьми и ранеными животными. — Тебя зовут Гарри, верно? А я Линда. Мы из Министерства магии, дежурная пара по надзору за детьми-волшебниками. Не бойся, мы здесь, чтобы помочь. Что тут случилось?

Херихор смотрел на неё и видел то, что обычный ребёнок не увидел бы: лёгкое напряжение в плечах, готовое в любой момент смениться действием; палочку, спрятанную в рукаве, но доступную за долю секунды; напарника, который чуть сместился в сторону, чтобы перекрыть возможные пути отхода. Профессионалы. Хорошие профессионалы, Но он был лучше.

За долю секунды, пока девушка говорила, Херихор построил в сознании идеальную ментальную картину. Он не стал прятать правду — правда была лучшей ложью, когда её правильно подать. Он просто взял воспоминания Гарри, воспоминания настоящего мальчика, и выстроил из них то, что должно было здесь произойти.

Мальчик просыпается в чулане. Ему не спится. Он хочет есть — в животе пусто, как всегда. Он выходит во двор, потому что там тихо и никто не ударит. Темно, страшно, кусты шевелятся, кажется, что там кто-то есть. И тогда он очень сильно хочет, чтобы стало светло. Просто хочет — всем сердцем, всей тоской одинокого ребёнка. На мгновение становится светло. Вспышка — и страх уходит. А потом появляются эти двое в красном. Всё. Просто, чисто, непротиворечиво.

— Я не спал, — сказал Херихор, глядя на девушку глазами Гарри — зелёными, чистыми, полными той детской открытости, которую так легко принять за искренность. — Хотел есть. Вышел во двор. А здесь темно и страшно. Я захотел, чтобы стало светло. И стало. На минутку. А потом вы пришли.

Мужчина за спиной Линды чуть заметно шевельнулся. Херихор краем глаза увидел, как он поднял палочку и направил её в его сторону. Легилименция. Неуклюжая, слишком явная, а для ребёнка — смертельная. Для обычного ребёнка.

Херихор даже не стал ставить блок. Он просто открыл сознание, позволяя магу увидеть ту самую картинку, которую только что построил. Яркую, чёткую, эмоционально насыщенную — мальчик во дворе, темнота, страх, вспышка света, облегчение. Мужчина моргнул, опустил палочку и чуть заметно кивнул напарнице.

— Всё в порядке, — сказал он негромко. — Простая случайная вспышка. Ребёнок испугался темноты.

Линда кивнула, не оборачиваясь. Она всё ещё смотрела на Гарри, и в её глазах было что-то тёплое, почти материнское.

— Бедный малыш, — прошептала она. — Сколько же тебе пришлось пережить...

Она медленно поднялась, подошла к нему вплотную и обняла. Объятие было лёгким, бережным, но Херихор почувствовал, как напряглись её руки, когда она ощутила под тонкой пижамой его рёбра — слишком выступающие, слишком худые для нормального ребёнка.

— Всё будет хорошо, — приговаривала она, гладя его по голове. — Всё будет хорошо, слышишь? Теперь мы здесь, мы присмотрим за тобой.

Херихор позволил себя обнять. Тело Гарри помнило тепло, помнило, как это — когда тебя обнимают не для того, чтобы ударить, а чтобы защитить. И хотя сам Херихор не нуждался в утешении, он позволил этой памяти быть.

— Выпей это, — Линда отстранилась и протянула ему маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. — Это просто успокоительное, чтобы ты мог уснуть. Оно вкусное, честно.

Херихор взял пузырёк, понюхал. Опыт Орацио, алхимика при дворе Медичи, знавшего толк в любых снадобьях, мгновенно определил состав: настойка валерианы, пустырник, немного мятного масла для вкуса и слабый снотворный компонент. Абсолютно безвредно, даже полезно для нервной системы. Он выпил залпом, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло.

— Спасибо, — сказал он, возвращая пузырёк.

Линда улыбнулась и взяла его за руку.

— Пойдём, провожу тебя в постель. Покажешь, где ты спишь?

Это был не вопрос. Херихор кивнул и повёл её к двери чёрного хода. Мужчина остался во дворе. Херихор слышал, как он обходит дом, проверяя, не проснулся ли кто, не видел ли вспышку. Везло — Вернон храпел так, что стёкла дрожали, Петуния спала после тяжёлого дня, Дадли видел сны, в которых его бил тощий кузен. Никто не проснулся. Линда вошла в дом следом за Гарри, прикрыла дверь и огляделась. Кухня, прихожая, лестница на второй этаж — всё как в обычном маггловском доме. Но она искала не это.

— Где твоя комната? — спросила она всё тем же мягким голосом.

Херихор молча подошёл к двери под лестницей и открыл её. Линда замерла. Она смотрела на чулан — узкий, тёмный, с одним маленьким окошком под самым потолком, на матрас, брошенный на пол, на старые вещи, сваленные в углу, на паутину, на пыль. Смотрела и молчала. Только рука, сжимавшая палочку, побелела от напряжения.

— Здесь? — переспросила она, хотя ответ был очевиден. — Ты спишь... здесь?

— Да, — просто ответил Херихор. — Дядя Вернон говорит, что нормальным детям нужны нормальные комнаты, а таким, как я, хватит и чулана.

Он сказал это голосом Гарри — без обиды, без злости, просто констатируя факт. Так говорил мальчик все десять лет, потому что не знал, что может быть иначе. Линда медленно выдохнула. Когда она снова посмотрела на него, в её глазах было что-то такое, отчего у Херихора на миг сжалось сердце — памятью Гарри, помнившей, как смотрела на него только мать, когда он был совсем маленьким, до чулана, до побоев, до всего.

— Ложись, — сказала она тихо. — Я посижу с тобой, пока не уснёшь.

Херихор лёг на матрас, накрылся тонким одеялом. Линда села рядом, на пол, не брезгуя пылью, и положила руку ему на голову, перебирая волосы.

— Закрывай глаза, — шепнула она.

Он закрыл. И сквозь опущенные веки, сквозь напускной сон, чувствовал, как она сидит, как дышит, как в ней закипает еле сдерживаемая ярость. Не на него. На тех, кто мог допустить такое. Через полчаса она встала, бесшумно вышла из чулана, прикрыла дверь. Во дворе её ждал напарник.

— Ну что? — спросил он.

— Ты не поверишь, — голос Линды дрогнул. — Он живёт в чулане. Под лестницей. На матрасе. Мальчик, который победил Того-Кого-Нельзя-Называть, спит в чулане, как прислуга.

— Да ладно...

— Я сама видела. И худой — рёбра можно пересчитать. И синяки... я заметила синяки на руках, когда обнимала его. Свежие.

Мужчина выругался сквозь зубы.

— Надо доложить.

— Обязательно. Завтра же. Пусть проверят эту семейку. Пусть раскатают их по камешку, если надо. — Линда помолчала. — Но осторожно. Он же легенда, Мальчик-Который-Выжил. Если пресса пронюхает, что его тут держали в чулане...

— Дамблдор знает? Он же его сюда определил...

— Не знаю. Линда покачала головой. Но завтра же подниму все документы. А пока — аппарируем. Нам тут больше нечего делать.

— Вспышку никто не видел, я проверил. Все спят.

— Хорошо. Она ещё раз обернулась на дом. — Спи спокойно, малыш. Мы ещё вернёмся.

Два тихих хлопка — и двор опустел. Херихор открыл глаза и улыбнулся в темноту. Линда была права: они вернутся и это хорошо. Пусть Министерство знает, в каких условиях живёт их легенда. Пусть начинают расследование. Пусть давят на Дурслей. Это тоже часть Маат — чтобы правда стала явной, чтобы тьма не могла прятаться за закрытыми дверями. Он перевернулся на другой бок и закрыл глаза уже по-настоящему. Сон пришёл быстро и без сновидений.

…

Несколько дней после визита авроров прошли в странной, зыбкой тишине. Дом номер четыре по Тисовой улице напоминал растревоженный муравейник, который никак не мог успокоиться, но уже и не кипел прежней жизнью.

Вернон метался между злостью и страхом, как маятник, сошедший с ума. То он багровел и начинал орать на Петунию, требуя объяснить, «что это за типы в балахонах шастают по нашему саду», то бледнел, затихал и подолгу сидел в гостиной, уставившись в телевизор невидящими глазами. Гроза, которую он носил в себе все эти годы, вдруг перестала быть его оружием — она стала его тюрьмой. Он чувствовал, что теряет контроль, но не понимал над чем и, главное, как это вернуть.

Петуния, напротив, сохраняла спокойствие. Она двигалась по дому с той особенной плавностью, какая бывает у людей, принявших важное решение и больше не сомневающихся в нём. С Гарри она говорила мало, но в этих коротких фразах — «положи бельё в корзину», «не забудь почистить зубы» — не было прежней желчи. Было принятие. Было то, что Херихор называл «началом Маат».

Дадли... Дадли временно присмирел. Он больше не пытался поймать Гарри во дворе, не кидался камнями, даже за столом вёл себя тише обычного. Иногда Херихор ловил на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий, полный того самого металлического блеска, что он заметил в его Ка. Дадли не понимал, что произошло, но знал точно: что-то изменилось и это «что-то» было связано с тощим кузеном, который вдруг перестал быть жертвой.

Утро субботы выдалось солнечным — редкость для Англии, почти чудо. Херихор помогал Петунии мыть посуду после завтрака, когда воздух за окном дрогнул. Он почувствовал это сразу — тот же хлопок, что и в ночь визита Линды. Только теперь хлопков было два, и они звучали иначе: увереннее, весомее, словно прибывшие знали, что имеют право здесь находиться.

— Тётя, — сказал Гарри, вытирая руки о полотенце. — К нам гости.

Петуния замерла на миг, потом кивнула — спокойно, без паники, и вышла в прихожую. Херихор выглянул в окно над раковиной. На заднем дворе стояли двое. Линда — та самая аврорша, что обнимала его ночью, — и женщина постарше, с тяжёлым взглядом и осанкой, выдававшей многолетнюю привычку командовать. На обеих были алые мантии, но на старшей мантия сидела иначе — как часть её самой, как доспех, который никогда не снимают.

Херихор вышел во двор. Линда улыбнулась ему — тепло, но профессионально. Женщина рядом с ней смотрела изучающе, без улыбки, но и без враждебности. Так смотрят на человека, о котором много слышали, но видят впервые.

— Гарри, — Линда шагнула вперёд. — Рада тебя видеть. Это Амелия Боунс, глава Департамента магического правопорядка. Она хотела поговорить с тобой лично.

Амелия Боунс кивнула, не протягивая руки.

— Мальчик, — голос у неё оказался низким, спокойным, без лишних эмоций. — Нам нужно поговорить. С глазу на глаз. Ты не против?

Херихор посмотрел на Петунию, стоявшую в дверях кухни. Та чуть заметно напряглась, но не вмешивалась — ждала его решения. Он кивнул тёте. Коротко, но выразительно: «Всё в порядке, ты своя, оставайся». Амелия Боунс этот кивок заметила. Бровь её чуть приподнялась — удивление, быстро подавленное, но Херихор его уловил.

— Пройдёмте в сад? — предложил он. Голос прозвучал ровно, без детской робости. — Там солнечно, и нас никто не услышит.

— Разумно, — согласилась Амелия и двинулась за ним.

Они остановились у кустов роз. Линда осталась у крыльца, заняв позицию, из которой просматривался и дом, и сад, и подступы к участку. Профессионал. Амелия смотрела на Гарри долго, молча. Потом заговорила.

— Я не буду ходить вокруг да около, мальчик. Ситуация такова: Альбус Дамблдор отстранён от опеки над тобой. Временно или насовсем — покажет следствие. Ты остаёшься жить у Дурслей, потому что защита, наложенная твоей матерью, до сих пор действует и требует проживания у кровных родственников. Однако, отныне Министерство будет контролировать условия твоего проживания жёстко и постоянно.

Она говорила сухо, по-деловому, но Херихор слышал за этой сухостью искреннее желание защитить.

— При этом, — продолжила Амелия, — жить только среди магглов, не зная магического мира, для тебя вредно и опасно. Поэтому мы придумали компромисс: ты будешь проводить время в волшебных семьях. Знакомиться с нашими обычаями, видеть, как живут ведьмы и волшебники, готовиться к школе.

Она достала из-под мантии три плотных конверта из тяжёлой бумаги, скреплённых сургучными печатями.

— Мы отобрали три кандидатуры. Три семьи, которые прошли полную проверку и готовы принять тебя. Все они разные, и окончательный выбор Министерство хочет оставить за тобой. — В её голосе впервые появилась мягкость. — Ты уже достаточно натерпелся от чужих решений, Гарри. Пора начать выбирать самому.

Она протянула ему конверты. Херихор взял их, ощущая тяжесть бумаги, тепло сургуча, тонкую магию, которой были пропитаны печати. Не тёмную, не светлую — просто защитную, гарантирующую, что конверт вскроет только адресат.

— Можешь прочитать сейчас, — предложила Амелия. — Или позже, на досуге. Но если хочешь, я расскажу о каждой сама. Сэкономишь время.

Херихор посмотрел на неё. Женщина предлагала выбор не формально — она действительно хотела, чтобы он понял и решил.

— Расскажите, — сказал он. — Я слушаю.

Амелия чуть заметно кивнула — одобрительно, кажется.

— Первая семья — Гринграссы.

Она говорила спокойно, но Херихор слышал, как тщательно она подбирает слова — не скрывая правды, но и не выпячивая тёмные стороны.

— Древний чистокровный род с греко-византийскими корнями. В Англии обосновались около трёх веков назад, но сохранили странный матриархальный уклад. Главой семьи является Эйра Гринграсс — женщина волевая, умная, с огромным влиянием в Визенгамоте. Её муж, Герайнт, занимается семейным бизнесом и во всём слушается жену. Это их уклад, и он работает.

Она помолчала.

— У них две дочери. Старшая, Дафна, твоего возраста — поступит в Хогвартс одновременно с тобой. Младшей, Астории, восемь лет, она пока учится дома. Гринграссы предлагают тебе не просто знакомство с миром магии, а настоящее аристократическое воспитание: этикет, история чистокровных родов, умение держать себя в любом обществе.

Амелия посмотрела ему прямо в глаза.

— Они научат тебя тому, как выживать в высшем обществе. Это может пригодиться, Гарри. Поверь мне.

Херихор кивнул, принимая информацию. В его голове уже выстраивалась картина: доступ к политической элите, союзница-ровесница, понимание внутренних механизмов власти. Для жреца-фараона, привыкшего действовать через советников и храмовые интриги, это было ценно.

— Вторая семья — Лавгуды.

Амелия произнесла это имя с особой интонацией — осторожной, даже чуть напряжённой.

— Глава семьи — Ксенофилиус Лавгуд. Издаёт журнал «Придира». Со стороны кажется чудаком, и многие его таким считают, но, Гарри... — она помедлила. — Не всё так просто. У Ксено огромные связи, в том числе за пределами обычного магического мира. То, что он публикует, часто оказывается правдой — просто люди не готовы её принять.

— Его жена, Пандора, — голос Амелии стал чуть тише, — сейчас находится в Холме сидов. Это... место восстановления после магических экспериментов. Она талантливый исследователь, но недавний опыт пошёл не по плану. С ней всё будет хорошо, но время нужно.

— Дочь, Луна, — девяти лет. Поступит в Хогвартс через год после тебя. Девочка... необычная. Видит то, чего не видят другие. Говорят, у неё есть дар. Настоящий, не выдуманный.

Амелия смотрела на него серьёзно.

— Лавгуды научат тебя смотреть на мир шире. Им можно доверять, даже если они кажутся странными. Они никогда не предадут. Это я тебе гарантирую.

Херихор почувствовал, как внутри шевельнулось что-то древнее. Сиды. В кельтской мифологии, которую он изучал во Флоренции, это были существа из Иного Мира, близкие к египетским духам Дуата. Если Луна Лавгуд имела с ними дело... это открывало совершенно иные горизонты.

— Третья семья — Тонксы.

Амелия чуть улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Самые простые, самые тёплые. Глава семьи — Тед Тонкс, обаятельный, жизнерадостный, из семьи маглов. Работает старшим целителем в больнице Святого Мунго. Его жена — Андромеда, урождённая Блэк. Сестра Нарциссы Малфой и Беллатрисы Лестрейндж.

Она сделала паузу, давая ему осознать.

— Андромеда была исключена из рода за брак с магглорождённым. Она единственная из сестёр, кто порвал с тёмным прошлым и ни разу об этом не пожалела. Если тебе интересно узнать о роде Блэк, о Сириусе... — Амелия посмотрела на него внимательно. — Она может рассказать. И она всегда сомневалась в официальной версии.

— Дочь, Нимфадора, — шестнадцать лет. Она учится на шестом курсе Хогвартса. Боевая, весёлая, но надёжная. Будет тебе как старшая сестра, если захочешь.

Амелия сложила руки на груди.

— У Тонксов ты узнаешь, что такое нормальная семья. Живут небогато, но очень дружно. Тед — отличный целитель, если будут проблемы со здоровьем — поможет. Андромеда — мудрая женщина. И они всегда защитят, если что.

Она замолчала, давая ему время переварить. Херихор стоял неподвижно, глядя на три конверта в своих руках. Внутри него, в той части, где жил древний жрец, привыкший просчитывать стратегии на годы вперёд, уже выстраивался анализ.

Гринграссы — доступ к высшему обществу, политическое влияние, понимание механизмов власти. Дафна, ровесница, будущая сокурсница — потенциальный союзник в школе. Матриархат — это даже лучше: женщины-лидеры часто оказываются более гибкими в интригах, чем мужчины.

Лавгуды — древние тайны, связь с Иным Миром, пророческий дар Луны. Ксенофилиус с его «чудачествами», которые оказываются правдой, — такой человек может знать то, что не пишут в книгах. А Пандора, имеющая дело с сидами... Если Херихор сумеет наладить контакт, это откроет доступ к знаниям, которых нет ни в одном магическом архиве Англии и что самое главное там он сможет быть самим собой. Лавгуды поймут.

Тонксы — тепло, защита, нормальная семья. Но не только. Тед Тонкс — старший целитель Святого Мунго. Доступ к медицине, к знаниям о магических болезнях и травмах, к информации, которая может быть критически важна. Андромеда — сестра Беллатрисы и Нарциссы, знающая всё о тёмном клане Блэк изнутри.

Три семьи. Три пути. Три источника силы, но Херихор чувствовал и другое — то, что не поддавалось холодному расчёту. В каждой семье было что-то, что трогало сердце Гарри, ту его часть, что осталась в этом теле. У Гринграссов — твёрдость, похожая на ту, что он видел у жриц в Фивах. У Лавгудов — странная, неприкаянная доброта, напоминающая о монахах, прятавших свитки. У Тонксов — тепло, которого у Гарри никогда не было.

Амелия смотрела на него с уважением. В её глазах не было снисхождения к ребёнку — было внимание к личности, которая принимает важное решение.

— Ты необычный мальчик, Гарри, — сказала она тихо. — Я вижу это. Ты можешь не торопиться с ответом. Подумай, сколько нужно. Но если хочешь сказать сейчас — к кому ты хочешь поехать в первую очередь?

Он поднял глаза на Амелию.

— Тонксы, — сказал он твёрдо. — Я хочу поехать к Тонксам первыми.

Амелия кивнула, и в этом кивке не было удивления — было понимание.

— Хорошо. Я договорюсь. Ты поедешь к ним на ближайшие выходные. Я сама тебя доставлю и прослежу, чтобы всё прошло гладко.

Она помолчала, потом добавила с неожиданной теплотой:

— А пока — отдыхай. И знай, Гарри: ты справишься. Я прослежу.

Она протянула руку — не для пожатия, а просто коснулась его плеча. Жест получился почти материнским, хотя Амелия Боунс меньше всего походила на мать. Потом развернулась и пошла к крыльцу, где её ждала Линда.

— Министерство будет на связи, — бросила она на ходу. — Если что-то понадобится — тётя теперь будет знать, как связаться.

Два хлопка — и двор опустел. Херихор постоял ещё минуту, глядя на место, где только что стояли две женщины в алых мантиях. Потом спрятал конверты в карман и вошёл в дом. Петуния ждала его на кухне. Молча поставила перед ним чашку чая — горячего, крепкого, с двумя кусочками сахара, как он любил. Она ничего не спрашивала. Просто села напротив и смотрела, как он пьёт. И в этом молчании было больше доверия, чем в любых словах. Херихор сделал глоток и почувствовал, как по телу разливается тепло. Не магическое — обычное, человеческое тепло от чашки в руках, от тишины на кухне, от женщины напротив, которая наконец-то перестала быть врагом. Что-то менялось в этом доме. Медленно, но неотвратимо. Маат восстанавливалась.

Глава 10. Возвращение блудного сына

Было раннее утро. Самый конец августа 1990 года — время, когда лето уже выдыхается, сдавая позиции надвигающейся осени, а небо над Лондоном висит низкое, серое, готовое в любой момент разразиться мелким противным дождём. В хмурых рассветных сумерках по площади Гримо протрусила некрупная рыжая собака. Шерсть её была взъерошена, бока ввалились, а в движениях чувствовалась та особенная настороженность, какая бывает у животных, привыкших выживать в городе, где каждый может стать врагом.

Хотя нет, постойте. Присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что это не собака. Морда острее, хвост пушистее, бег легче и пластичнее — лиса. Самая обычная городская лиса, каких немало развелось в Лондоне за последние годы.

«Городская, наверное», — подумал бы любой случайный прохожий, если бы увидел её в этот ранний час. И ошибся бы.

Лиса внезапно остановилась ровно посередине тротуара, там, где по всем законам маггловского мира должна была быть лишь пустота — ни дома, ни забора, ничего. Но лиса видела иное. Она смотрела на массивную старинную дверь, возникшую из ниоткуда, на потёртое бронзовое кольцо вместо ручки, на мраморные ступени, ведущие в никуда для непосвящённых. Миг — и лиса исчезла.

На её месте стоял человек. Измождённый, страшно худой, в тёмной тюремной робе, которая висела на нём, как на вешалке, и явно не соответствовала ни погоде, ни месту. Но человек, казалось, не замечал ни холода, ни своего жалкого вида. Он шагнул к двери, схватился за бронзовое кольцо и отстучал им по металлической пластине какой-то несложный, но странный ритм: три удара, пауза, два, пауза, ещё один.

Дверь приоткрылась с тихим, почти неслышным скрипом. Из-за неё выглянуло существо — невысокое, тощее, с огромными, как у летучей мыши, ушами и длинным носом. Существо было одето в ветхую, оборванную чёрную ливрею, которая, судя по виду, не знала утюга лет пятьдесят.

— А... молодой негодник, — проскрипело существо старческим, дребезжащим голосом. Глаза его, однако, смотрели остро и зло. — Вы вовремя. Ещё успеете проститься с матушкой. Она умирает.

Кричер. Домовой эльф рода Блэк. Аурелио — а теперь это был именно он, Аурелио делла Скала, мастер побегов и тайных искусств, заключённый в тело беглого каторжника Сириуса Блэка, — смотрел на это существо и чувствовал, как память Сириуса услужливо подсовывает картинки: детство, грубости, которые он говорил эльфу, приказы, которые он отдавал, не думая о последствиях, и презрение, с которым Кричер всегда отвечал — молчаливое, но ощутимое.

За время долгого путешествия на четырёх лапах через всю Англию — от северных скал до Лондона — Аурелио освоил всю память Сириуса Блэка. Откровенно говоря, он считал его, как и этот домовой эльф, придурком и большим негодником. Молодой Блэк был храбрым, верным, но абсолютно безмозглым в быту, в политике, в обращении с теми, кто зависел от его воли. Он носился по жизни, как тот самый мотоцикл, который так любил, — быстро, шумно, не разбирая дороги, но сейчас не время для моральных оценок. Вальбурга Блэк умирала. Аурелио шагнул через порог.

— Перенеси, — выдохнул он одним словом, не тратя сил на вежливость.

Кричер на миг замер, удивлённый тоном — не просьбой, не приказом подростка, а спокойным распоряжением человека, привыкшего, что его слушаются. Впрочем, эльф был слишком стар и слишком предан роду, чтобы спорить. Он прикоснулся морщинистой рукой к руке мужчины, и через мгновение они оба оказались в другом месте.

Тёмная спальня. Тяжёлые шторы, задернутые так плотно, что ни один луч утреннего света не проникал внутрь. Запах болезни, застоя, старого пота и разложения. На огромной кровати под балдахином лежала женщина. Вальбурга Блэк. Когда-то, судя по портретам в памяти Сириуса, она была красива — той суровой, породистой красотой, что достаётся чистокровным ведьмам в награду за века селекции. Сейчас же это был скелет, обтянутый кожей. Лицо осунулось, глаза запали, дыхание было редким и хриплым. Она умирала, и смерть уже стояла у её изголовья, готовая принять душу, которая, по египетским меркам, вряд ли прошла бы взвешивание сердца.

Аурелио подошёл ближе, положил руку ей на лоб. Холодный, липкий. Пульс — нитевидный, едва прощупываемый. Диагноз ясен даже без медицинского образования: истощение магическое и физическое, многолетняя депрессия, усугублённая предательством любимого сына, и, возможно, какая-то болезнь, которую магия уже не в силах остановить.

Великим целителем Аурелио не был. Хотя во времена его жизни во Флоренции он научился многому, но врачевание никогда не было его главным талантом. Однако кое-чему ценному и важному у своего молодого друга Орацио он научился. Орацио дель Соле, алхимик при дворе Медичи, знал толк в зельях, эликсирах и снадобьях. И Аурелио запомнил несколько рецептов — тех, что могли пригодиться в крайнем случае.

— Зельеварня, — выдохнул он так же коротко, как и первый приказ.

Кричер, стоявший в углу и наблюдавший за происходящим с мрачным любопытством, снова прикоснулся к нему. Окружение изменилось. Теперь они были в подвале — просторном, чистом, оборудованном так, как и полагалось родовой зельеварне Блэков. Котлы, реторты, стеллажи с ингредиентами, сушёные травы под потолком, столы из полированного камня. Всё в идеальном порядке — Вальбурга, даже будучи при смерти, не позволяла грязи в доме.

Аурелио огляделся, прикидывая, что ему понадобится. Память Сириуса подсказывала, где что лежит, но опыта варки сложных зелий у самого Сириуса не было. Зато у Аурелио такой опыт был. Он подошёл к стеллажам, уверенно снимая нужные склянки: корень мандрагоры, высушенные пиявки, настойку полыни, кровь дракона (законсервированную, конечно, в Англии с драконами строго), ещё с десяток ингредиентов, названия которых Кричеру ничего не говорили.

— Кричер, — сказал Аурелио, не оборачиваясь. — Подойди.

Эльф приблизился с явной неохотой, но возражать не посмел. В конце концов, этот оборванец был сыном его хозяйки, Блэком по крови, и имел право приказывать. Аурелио положил руку на голову эльфа — на эту уродливую, лысую, покрытую старческими пятнами макушку — и сосредоточился.

Он не был великим магом в этом теле. Тело Сириуса, измождённое годами в Азкабане, потеряло большую часть магической мощи. Но Аурелио знал, как управлять тем, что осталось. Он не стал черпать силу из себя — он просто перенаправил то, что текло через него, в эльфа. Это было похоже на переливание воды из одного сосуда в другой. Аурелио чувствовал, как его собственная сила убывает, но знал, что для варки зелья ему много не надо, а вот Кричеру эта подпитка была необходима.

Эльф дёрнулся, зашипел, но не отстранился. И через несколько секунд начал меняться прямо на глазах. Морщины разглаживались, спина распрямлялась, глаза из мутных становились ясными. Ливрея на нём — та самая ветхая, оборванная тряпка — вдруг пошла рябью, ткань заткалась заново, восстанавливая структуру, и через минуту на Кричере была идеально чистая, тёмно-чёрная, с серебряными пуговицами ливрея, какие носили эльфы в лучшие времена рода Блэк. Кричер поднял на Аурелио глаза. В них не было благодарности — только удивление и, кажется, первый проблеск уважения.

— Мне нужен час, — сказал Аурелио, убирая руку. Он чувствовал лёгкую слабость, но она была терпима. — Поддержи маму. Не дай ей умереть, пока я не сварю зелье.

Кричер кивнул — коротко, по-деловому — и исчез с тихим хлопком. Аурелио остался один в зельеварне. Он подошёл к котлу — тяжёлому, золотому, идеально вычищенному — и зажёг под ним магический огонь. Пламя вспыхнуло ровное, синее, без копоти.

— Ну что ж, Орацио, — пробормотал он себе под нос, начиная засыпать ингредиенты. — Посмотрим, чему ты меня научил. …

Подвал дома на площади Гриммо, 12, не менялся столетия. Тяжёлый дубовый стол, покрытый слоем пыли в палец толщиной, медные перегонные кубы, почерневшие от времени, шкафы до потолка, набитые склянками с истлевшими этикетками. Аурелио стоял посреди этого заброшенного великолепия и чувствовал себя почти как дома. Почти — потому что в его времена алхимики работали при свечах, но ценили чистоту.

Он провёл пальцем по краю агатовой ступки — подушечка осталась чистой. Блэки, оказывается, даже в консервации своих артефактов знали толк. На каждой банке — заклинание сохранности, на каждом ящике — печать, не позволяющая времени взять своё. Рука сама потянулась к полке с травами. Корень мандрагоры, выдержанный полвека — тяжелый, плотный, пахнущий землёй и силой. Золотой корень с Гималаев — его привёз какой-то сумасшедший путешественник ещё в позапрошлом веке. Шиповник, собранный в полнолуние — на каждой ягоде, если присмотреться, крошечная руна, почти стёршаяся, но всё ещё живая.

Он раскладывал ингредиенты на столе, как хирург раскладывает инструменты перед сложнейшей операцией. Слеза феникса, застывшая в янтаре — фамильная реликвия, которую Вальбурга, наверное, прокляла бы его за использование, если б могла говорить. Гелиолит — солнечный камень, который он нашёл в шкатулке с драгоценностями, брошенной на самом дне сундука. В темноте подвала камень спал, но стоило поднести его к огню свечи — внутри заиграли золотистые искры.

Он успел. Чудом успел. Неделю назад он выскользнул из Азкабана — не как Сириус, не как беглый преступник, а как Аурелио, мастер побегов, перехитривший десятки тюрем за свою долгую, слишком долгую жизнь. И теперь стоял в подвале собственного проклятого дома, пытаясь вспомнить то, чему научился пятьсот лет назад во Флоренции. Орацио дель Соле варил этот эликсир однажды. Для умирающей девочки, дочери торговца шёлком, которую сглазили конкуренты. Девочка выжила. Потом вышла замуж, родила детей и умерла в глубокой старости, так и не узнав, что её спас алхимик, влюблённый в тайны бытия.

— Помоги мне, Орацио, — шепнул Аурелио, зажигая газовую горелку под медным котлом. — Помоги мне вспомнить.

Пламя загудело ровно, синеватое, идеальное. Он налил в котёл воды из хрустальной бутыли — чистой, холодной, пахнущей горным воздухом. Предки Блэков знали, что запас воды из шотландского источника когда-нибудь пригодится. Вода закипала медленно, и в этом мерном ритме было что-то успокаивающее. Аурелио растирал корень мандрагоры в агатовой ступке, слушая, как камень скрежещет по камню, превращая плотную древесину в тончайшую пыль. Движения были точными, выверенными — никакой суеты, никакой спешки. Торопиться нельзя. Смерть подождёт, если ей показать, что ты знаешь что-то важное.

Гелиолит он положил в пустой хрустальный сосуд и поднёс к пламени свечи. Камень спал тысячелетия в недрах земли, и теперь ему предстояло проснуться. Аурелио шепнул те слова, что когда-то услышал от одного старого мага в Александрии:

— Ты спал во тьме, вспомни свет. Стань сердцем.

Камень отозвался — слабо, едва заметно, но внутри зажглась золотая искра. Когда вода закипела, Аурелио бросил в котёл порошок мандрагоры и три щепотки золотого корня. Серебряная ложка пошла по кругу — тридцать три раза, строго по часовой стрелке, не сбиваясь со счёта. Отвар густел, мутнел, становился зелёным, как молодая трава.

— Корни, тянущиеся в землю, отдайте силу той, что уходит в землю, — бормотал он, и слова сами складывались в древний ритм. — Пусть зацепится за жизнь, как вы цепляетесь за камень.

Семь минут. Ни секундой больше. Потом пришла очередь шиповника и имбиря. Ягоды лопались в кипятке, отдавая цвет, имбирь плавал тонкими кружочками, и отвар из мутно-зелёного превращался в янтарно-красный, живой, тёплый.

— Плоды солнца, корень огня — согрейте ту, в ком гаснет свет.

Три минуты помешивания, и огонь — на самый минимум, чтобы вода лишь шевелилась, не кипела. Цвет терновника. Аурелио высыпал горсть сухих цветков, собранных на перекрёстке дорог в ночь полнолуния. Отвар на мгновение стал чёрным — непроглядным, как сама смерть, — но потом свет вернулся, вытеснив тьму.

— Терн, страж границы между жизнью и смертью, — прошептал он. — Открой дверь, но не закрывай за ней.

Пять минут настоя — и процеживание через серебряное сито. Гуща полетела в ведро. В горячий отвар Аурелио капнул слезу феникса. Всего одну каплю — больше нельзя, тело не выдержит такой концентрации жизни. Жидкость вспыхнула золотом, слепящим, почти нестерпимым, и так же быстро погасла, став прозрачной, как вода в горном озере, но с лёгким золотистым отливом. Вересковый мёд — две ложки, не больше. Размешивать до полного растворения, чувствуя, как сладость входит в эликсир, делая его не только целебным, но и желанным.

— Мёд из вереска, растущего на пустошах, где ветер сшибает с ног, — голос Аурелио дрогнул, но он продолжил: — Дай ей сладость жизни, ради которой стоит бороться.

Осталось главное. Он достал кинжал — фамильное оружие Блэков, церемониальное, но острое, как само отчаяние. Провёл лезвием по ладони, не чувствуя боли. Кровь хлынула щедро — не три капли, как учил Орацио, а почти столовая ложка. Он капнул её прямо в кувшин. Алые нити плавали в золотистой жидкости, пульсировали, словно живые, словно искали друг друга. Аурелио накрыл кувшин крышкой и трижды ударил по ней ладонью, вкладывая в каждый удар всю свою волю, всё своё желание, всю свою проклятую надежду:

— Кровь Блэков, текущая в моих жилах, прикажи себе: исцели мать, верни ей силу, заставь сердце биться. Я, Сириус, сын этого рода, приказываю кровью своей.

Алые нити вздрогнули и растворились, окрасив весь отвар в нежно-розовый, почти прозрачный цвет. Розовый ушёл, сменившись золотом — тёплым, глубоким, живым.

Гелиолит ждал своего часа. Аурелио опустил камень в кувшин, и тот медленно, величественно пошёл ко дну, оставляя за собой шлейф из пузырьков. Не кипения — рождения. Эликсир светлел на глазах, становясь идеально прозрачным, но в нём танцевали золотые искры, как солнечные зайчики в горном ручье.

Десять минут на подоконнике. Десять минут под лучами солнечного света лившегося из окна Люксфера, которое наконец пробилось сквозь мрачные серые тучи. Аурелио стоял рядом и смотрел, как лучи играют с искрами, как свет входит в эликсир, делая его чем-то большим, чем просто смесь трав и крови.

— Солнце, отец всего живого, — шепнул он, обращаясь сразу ко всем богам, которых знал за свои жизни. — Как бы тебя ни звали — Ра, Гелиос, Аполлон, — взгляни на это дитя Блэков. Дай ей света. Дай ей сил. Дай ей надежды.

Он вынул гелиолит ложкой из слоновой кости. Камень был тусклым, серым, мёртвым — он отдал всё, что в нём было. Но эликсир... Эликсир жил. Аурелио перелил часть элексира в хрустальный флакон с притёртой пробкой. Жидкость переливалась золотом, пахла мёдом, травами и чем-то ещё — неуловимым, тёплым, тем, что Орацио называл «душой зелья».

Он стремительно вернулся в спальню матери и подошёл к кровати. Вальбурга лежала неподвижно, только грудь вздымалась едва заметно. Лицо её, когда-то надменное и властное, теперь было похоже на восковую маску — серая кожа, запавшие глаза, синеватые губы. Но глаза были открыты. И в них жил страх. Страх смерти. Страх неизвестности. Страх перед сыном, которого она прокляла и вычеркнула из рода.

— Пей, — сказал Аурелио, приподнимая её голову и поднося флакон к губам. Голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Если хочешь жить. Если хочешь увидеть, как я восстановлю честь рода. Пей.

Она пила. Сначала глоток, за ним второй, третий. Эликсир тёк тёплый, ласковый, оставляя во рту привкус мёда и солнца и ещё чего-то — может быть, самой жизни. Вальбурга закрыла глаза. Первые секунды ничего не происходило. Аурелио стоял на коленях рядом с кроватью, сжимая в руке пустой флакон, и считал удары своего сердца. Один, два, три, четыре...

На счёте «пятнадцать» мать вздохнула. Глубже, чем раньше. Свободнее. Розовый румянец пополз по щекам, заливая серую восковую кожу живым теплом. Глаза открылись — и в них уже не было того мёртвого блеска, что пугает сильнее любых проклятий. Они смотрели осмысленно, остро, по-блэковски.

— Зачем? — голос её был хриплым, севшим, но это был голос, а не предсмертный хрип.

Аурелио помедлил. Что он мог ей сказать? Правду? Часть правды? Или ту ложь, которую она захочет услышать?

— Потому что я — это не только Сириус, но и Блэк, — ответил он наконец. — Потому что я помню, что мать — это мать, а еще потому, что ты мне нужна. Не как союзник, не как оружие. Просто живая. В этом мире и так слишком много мёртвых.

Он отвернулся, не желая, чтобы она видела его лицо. В углу шмыгнул носом Кричер. Вальбурга закрыла глаза. Она засыпала — первый спокойный, настоящий сон за многие месяцы, а может быть, и годы. Дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, как у здорового человека. Эликсир сделал своё дело. Теперь природа сделает остальное. Аурелио вышел из зельеварни и сел на ступеньки лестницы, ведущей в коридор. Уронил голову на руки и замер.

Всё, что он помнил, всё, что он умел, всё, чему научился за предыдущую жизнь — всё свелось к этому моменту. К варке зелья в пыльном подвале для женщины, которая ненавидела его большую часть его жизни. Кричер тихо прошмыгнул мимо, но в его глазах впервые за долгие годы не было ненависти к хозяину. Только благодарность и, кажется, надежда.

— Кричер, разлей остатки эликсира по флаконам и добавь этикетки с датой и названием «Эликсир надежды».

Аурелио сидел на лестнице и слушал, как тикают старые часы где-то наверху. И впервые за долгое время ему показалось, что у этого дома, у этого рода, у этой проклятой семьи Блэков есть будущее.

…

Два часа пролетели в напряжённой тишине, какой не знал этот дом уже много лет. Аурелио сидел в кресле у окна, наблюдая, как серый утренний свет медленно набирает силу, разгоняя тени по углам спальни. Вальбурга дышала ровнее — сначала едва заметно, потом всё увереннее, и в этом дыхании слышалось возвращение жизни, той самой жизни, что ещё утром готова была покинуть исхудавшее тело. Кричер не отходил от постели. Он сидел на низкой скамеечке, в своей новой-старой ливрее, и смотрел на хозяйку с такой преданностью, какую Аурелио видел лишь у храмовых служителей в Египте, охранявших мумии фараонов. Эльф вкладывал в это ожидание всю свою долгую, истерзанную годами унижений душу.

Ровно через два часа, когда солнце наконец пробилось сквозь тучи и зажгло золотом пылинки в воздухе, Вальбурга открыла глаза. Взгляд её был мутным, но уже осмысленным. Она обвела комнату глазами, остановилась на Кричере, потом на фигуре у окна. И узнала.

— Сириус, — голос прозвучал хрипло, почти неслышно, но в нём не было прежней ненависти. Только удивление и слабость.

Аурелио поднялся, подошёл к кровати.

— Не говори ничего, — сказал он тихо. — Тебе нужно беречь силы.

— Оденьте меня, — Вальбурга перевела взгляд на Кричера. Голос её окреп на удивление быстро — эликсир работал. — И перенеси в малую гостиную. Я хочу говорить с сыном. Там.

Кричер засуетился, но Аурелио жестом остановил его.

— Ты уверена? Это может быть тяжело.

— Я умирала сегодня утром, — Вальбурга усмехнулась — усмешка вышла кривой, но узнаваемой, той самой блэковской усмешкой, что пугала врагов и вдохновляла союзников. — Теперь уже не страшно. Делай, что велят, Кричер.

Эльф исчез и появился снова через минуту, держа в руках тёмно-зелёное платье с высоким воротником, явно приготовленное заранее. Аурелио отвернулся к окну, пока Кричер помогал хозяйке одеться. Слышалось только шуршание ткани, сдержанное шипение боли и редкие приказы эльфу. Когда всё было готово, Кричер прикоснулся к руке Вальбурги, и они исчезли. Аурелио вышел в коридор и направился в малую гостиную — память Сириуса подсказывала дорогу.

…

Малая гостиная дома Блэков оказалась комнатой, где время словно остановилось век назад. Тяжёлая дубовая мебель, портреты на стенах, камин, в котором никогда не гасли магические угли, и тот особенный запах — смесь старого дерева, воска и чего-то неуловимого, что бывает только в домах чистокровных семей, где магия впиталась в каждую щель. Вальбурга сидела в кресле у камина, укутанная пледом. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд уже не блуждал — смотрел прямо и ясно. Она указала на кресло напротив.

— Садись.

Аурелио сел. Несколько мгновений они молчали, разглядывая друг друга. Женщина перед ним была той, кого Сириус ненавидел всей душой, от кого бежал, кого предал своим уходом. Но сейчас Аурелио видел не врага — видел мать, потерявшую сына, жену, потерявшую мужа, главу рода, потерявшую почти всё.

— Я не ждала тебя, — наконец сказала Вальбурга. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — После всего, что было, я думала, ты скорее сдохнешь в Азкабане, чем переступишь порог этого дома.

— Я и сдох, — ответил Аурелио спокойно. — Почти.

Вальбурга вздрогнула, но промолчала, ожидая продолжения.

— Ты знаешь, что такое Азкабан? — спросил он, не дожидаясь вопроса. — Нет, не знаешь. Никто не знает, пока не попадёт туда. Это не просто тюрьма. Это место, где дементоры высасывают из тебя всё — радость, надежду, воспоминания, саму душу. Ты сидишь в камере и вспоминаешь каждый свой плохой поступок, каждую ошибку, каждую боль, которую причинил другим. И эти воспоминания не отпускают тебя годами. Он говорил тихо, но в этой тишине каждый звук отдавался эхом.

— Я сидел там и вспоминал. Всё. Детство, школу, Джеймса, Лили, ту ночь... и тебя. Знаешь, что я понял, мама? Я понял, что был полным идиотом.

Вальбурга смотрела на него не отрываясь. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, надежда.

— Я ненавидел этот дом, ненавидел тебя, ненавидел всё, что связано с Блэками. Я думал, что, сбежав, стану свободным, а стал просто глупым мальчишкой, который променял род на иллюзию свободы. — Он помолчал. — А потом, в Азкабане, я умер. На миг. Сердце остановилось, и я увидел... не знаю, что это было. Тьму, свет, Мрачного Жнеца? Неважно. Он сказал мне: рано. Роду Блэк ещё жить, и я вернулся.

— Вернулся, — эхом отозвалась Вальбурга.

— Да. И понял, что жизнь не кончена. Что Блэки ещё могут возродиться. Что у нас есть силы, есть имя, есть будущее. И что я должен кое-что сделать.

Он подался вперёд.

— Я должен присмотреть за одним мальчиком. Сыном Джеймса и Лили. Гарри Поттером. Он жив, мама. И он в опасности. Он наш родич через Дорею Поттер.

Вальбурга молчала долго, очень долго. В камине потрескивали угли, портреты на стенах замерли в напряжённом ожидании — Аурелио чувствовал их взгляды.

— Поттер, — наконец произнесла она. — Ты хочешь защищать Поттера.

— Я хочу защищать сына моих друзей. Я хочу, чтобы Блэки снова стали тем, чем были — великим родом, а для этого нам нужны союзники. Нам нужно исправить ошибки.

Он встал с кресла и сделал то, чего Сириус не делал никогда в жизни — опустился на одно колено перед матерью.

— Я прошу прощения, мама. За всё. За побег, за грубость, за то, что не понимал тебя. За то, что заставил страдать. Прости меня, если сможешь.

Вальбурга смотрела на него сверху вниз, и в её глазах стояли слёзы — те самые слёзы, которые она не позволяла себе много лет, с тех пор как умер её муж, с тех пор как сбежал сын, с тех пор как род начал рассыпаться.

— Встань, — сказала она хрипло. — Встань, Сириус. Не смей стоять на коленях. Ты Блэк.

Он поднялся, но остался стоять рядом, глядя ей в глаза.

— Я прощаю тебя, — выдохнула Вальбурга, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я... я тоже была не права. Я хотела сделать из тебя то, чем ты не мог стать. Я давила, ломала, ненавидела твой выбор и потеряла тебя. Прости и ты меня, если сможешь.

Аурелио молча кивнул. Слова были не нужны.

— Но этого мало, — добавил он после паузы. — Нам нужно вернуть Андромеду.

Вальбурга дёрнулась, как от удара.

— Андромеду? Она предала род. Вышла за маггла...

— За волшебника, мама. За целителя, который спасает жизни. И родила дочь, которая сейчас учится в Хогвартсе. Андромеда — Блэк по крови, и её дочь — тоже. Мы не можем терять своих. Если мы хотим возродить род, нам нужны все.

Он видел, как борются в ней гордость и здравый смысл, старая ненависть и новая, только зарождающаяся надежда.

— И Нарциссу, — продолжил он. — Она замужем за Малфоем, у неё сын. Малфои — сила, даже если они трусливы. Нам нужны союзники, а не враги. Пошли Кричера за ними. Обеими. Пусть придут сюда, сейчас.

Вальбурга молчала. Пальцы её, лежавшие на пледе, побелели от напряжения.

— Ты просишь невозможного, — прошептала она.

— Я прошу тебя спасти род, — ответил Аурелио. — Так же, как ты спасла меня сегодня утром, сама того не зная. Ты дала мне жизнь, мама. Дай её и Блэкам.

Долгая пауза. Потрескивал огонь, портреты затаили дыхание, даже пылинки в воздухе, казалось, замерли.

— Кричер, — позвала Вальбурга негромко.

Эльф возник мгновенно, словно только и ждал.

— Хозяйка?

— Приведи Нарциссу Малфой. И Андромеду Тонкс. — Она сделала паузу, и голос её дрогнул. — Скажи им... скажи, что мать просит прийти. Срочно.

Кричер поклонился и исчез. Вальбурга откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Аурелио стоял рядом, готовый поддержать, если понадобится.

— Ты изменился, — прошептала она, не открывая глаз. — Тот Сириус, которого я знала, никогда бы не сказал таких слов.

— Тот Сириус умер, мама. Я — это я. И я пришёл домой.

…

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать в гостиной раздалось два хлопка аппарации почти одновременно, и перед камином возникли две женщины.

Нарцисса Малфой появилась первой — высокая, бледная, безупречно одетая, с идеальной прической и лицом, на котором застыла маска ледяного спокойствия. Только глаза выдавали смятение: они метались от матери к Сириусу и обратно, не в силах поверить увиденному.

Андромеда Тонкс возникла следом — чуть ниже ростом, теплее лицом, в простом домашнем платье, без намёка на аристократическую надменность. Но в ней чувствовалась та же порода, та же стать, те же блэковские черты, что и в сестре. На миг в гостиной воцарилась мёртвая тишина. Сёстры смотрели на Сириуса — оборванного, страшно худого, в тюремной робе, стоящего рядом с матерью. Андромеда ахнула, прижав руку к груди. Нарцисса побелела ещё больше, если это было возможно.

— Сириус? — выдохнула Андромеда. — Боги... ты жив? Ты... как?..

— Сбежал, — коротко ответил Аурелио. — Но сейчас не об этом.

Нарцисса перевела взгляд на мать.

— Тетя, что происходит? Кричер сказал... ты просила прийти... — Голос её дрогнул. — Ты больна?

— Я была при смерти сегодня утром, — ответила Вальбурга ровно. — Сириус спас меня. Сварил зелье, поддержал. Если бы не он, вы бы пришли на похороны.

Андромеда шагнула вперёд, но остановилась, не зная, можно ли приблизиться.

— Тетя... я не понимаю... ты позвала нас? После всего?

Вальбурга медленно поднялась с кресла — Аурелио поддержал её под локоть. Она стояла, опираясь на его руку, и смотрела на племянниц.

— Я много лет была дурой, — сказала она тихо, но твёрдо. — Держалась за старые обиды, за гордость, за глупые правила. Я потеряла мужа, потеряла сына, потеряла вас. И сегодня, когда стояла на пороге смерти, я поняла: если я уйду так, Блэки исчезнут. Рода не станет.

Она перевела дыхание.

— Я прошу тебя, Андромеда. Вернись в род. Не для галочки, не для формальности — по-настоящему. Я готова принять Теда. Я готова принять твою дочь Нимфадору. Они — часть нашей семьи, если ты захочешь.

Андромеда замерла, не веря своим ушам. Нарцисса рядом с ней тоже выглядела потрясённой — она смотрела на мать так, словно видела впервые.

— Тетя... — прошептала Андромеда. — Ты... ты правда это говоришь?

— Правда. Вальбурга шагнула к ней, преодолевая слабость. — Я была неправа. Ты выбрала любовь, а я выбрала ненависть. Прости меня, дочка. Прости, если сможешь.

Андромеда смотрела на неё, и в глазах её стояли слёзы. Потом, не выдержав, она шагнула вперёд и обняла мать — впервые за десять с лишним лет.

— Я... я не знаю, что сказать... — бормотала она сквозь рыдания. — Я так долго ждала этих слов...

Вальбурга обняла её в ответ — неуклюже, с непривычки, но искренне. Нарцисса стояла рядом, и на её лице боролись разные чувства — потрясение, недоверие, и где-то глубоко — зависть к сестре, которую простили первой.

— Нарцисса, — Вальбурга отстранилась от Андромеды и посмотрела на младшую племянницу. — Ты тоже моя кровь. Твой сын — Блэк по матери. Не дай Малфоям украсть его у рода. Мы нужны друг другу. Все.

Нарцисса молчала долго. Потом медленно кивнула.

— Я... я передам Люциусу. Но не знаю, как он отнесётся...

— Ты сильная, — перебил её Аурелио. — Ты всегда была сильнее, чем думала. Не дай мужу решать за тебя. Ты Блэк. Это важнее.

Нарцисса посмотрела на него — на этого оборванного, страшного, но говорящего с такой уверенностью человека, который когда-то был её кузеном и который сейчас казался кем-то совсем иным.

— Ты тоже изменился, Сириус, — тихо сказала она.

— Азкабан меняет всех, — ответил он. — Или убивает. Я выбрал первое.

В гостиной повисла тишина, но теперь она была другой — не враждебной, а усталой, примирительной. Той тишиной, что наступает после долгой бури, когда тучи расходятся и становится видно небо. Вальбурга опустилась в кресло, обессиленная. Андромеда села рядом, не отпуская её руки. Нарцисса стояла чуть поодаль, но уже не с ледяным выражением лица, а задумчивая, словно переоценивающая всю свою жизнь. Аурелио отошёл к окну и посмотрел на серое лондонское небо.

Где-то там, в другом конце города, в чулане под лестницей, спал мальчик с зелёными глазами. Мальчик, за которым он обещал присмотреть. Мальчик, который был ключом ко многому.

— Нам предстоит много работы, — сказал он, не оборачиваясь. — Род надо восстанавливать не словами, а делами. Но это завтра. А сегодня... сегодня мы просто семья. Впервые за долгие годы.

И никто ему не возразил.

Глава 11. Осень перемен

Началась осень, и водоворот жизни закружил вокруг Гарри с той неумолимой силой, с какой ветер срывает с деревьев пожелтевшие листья и уносит их в неизвестном направлении. Сентябрь вступил в свои права, принеся с собой мелкие дожди, низкое серое небо и бесконечную череду школьных дней, которые для обычного десятилетнего мальчика тянулись бы бесконечно долго, но для Херихора стали временем стремительного познания нового мира.

Начальная школа Литтл Уингинга встретила его привычным шумом, запахом дешёвой столовской еды и унылыми коридорами, которые помнили ещё родителей нынешних учеников. Гарри сидел за партой у окна, смотрел, как дождевые капли стекают по стеклу, и слушал учительницу, мисс Бенсон, которая с монотонным энтузиазмом объясняла умножение дробей.

Математика оказалась настолько простой, что Херихор поначалу даже растерялся. Дроби, проценты, уравнения — всё это было детским лепетом по сравнению с алгеброй аль-Хорезми, которую он штудировал в Багдаде, или с геометрией Евклида, которую Гелиодор изучал в Александрии. Память Абу Исхака аль-Мисри, хранителя Дома Мудрости, хранила такие глубины математических знаний, что школьная программа казалась песочницей для младенцев.

— Поттер, ты меня слушаешь? — мисс Бенсон строго посмотрела на него поверх очков.

— Да, мисс Бенсон, — ответил Гарри, даже не поворачивая головы. — Если числитель и знаменатель дроби умножить на одно и то же число, величина дроби не изменится. Вы это только что объяснили.

Учительница удивлённо моргнула, но нашла в себе силы продолжить урок. А Гарри, пользуясь тем, что его больше не трогают, достал из-под парты учебник математики за шестой класс и углубился в чтение. К концу первой четверти он освоил программу до восьмого класса включительно, чем поверг в тихий ужас школьного учителя математики в старших классах, мистера Фелпса, который долго не мог понять, почему вдруг мальчик из четвёртого класса решает задачи за старшеклассников.

Каллиграфия оказалась отдельным испытанием. Во времена жизни Орацио он был превосходным каллиграфом — изящный почерк итальянского гуманиста, с наклоном и завитушками, выводил на пергаменте целые трактаты, но память — это одно, а моторные навыки — совсем другое. Пальцы Гарри, привыкшие за десять лет только сжиматься в кулак да прятаться от ударов, отказывались выводить ровные буквы. Первое время тетради его были заляпаны кляксами, а строчки плясали, как пьяные матросы.

Херихор не был бы собой, если бы отступал перед трудностями. Каждый вечер, запершись в чулане, он выводил на бумаге строку за строкой, тренируя руку, заставляя её вспоминать те движения, что были привычны в прошлой жизни. К ноябрю почерк его стал твёрже, а к Рождеству мисс Бенсон уже ставила его работы в пример всему классу.

— Посмотрите, как пишет Гарри Поттер! — говорила она, демонстрируя тетрадь с аккуратными, чуть старомодными буквами. — А у вас, Полкисс, такие каракули, что я не могу разобрать ни слова!

Естественные науки давались легко до зевоты. Ботаника, зоология, физика — всё это в зачаточном состоянии Херихор проходил ещё в Александрии, наблюдая за опытами герметистов, и в Багдаде, где учёные Дома Мудрости ставили эксперименты с оптикой и механикой. Знаний Гелиодора, советника при дворе Константина, который интересовался устройством мира, вполне хватало, чтобы не только отвечать на уроках, но и ставить учителей в тупик недетскими вопросами.

— Мистер Поттер, откуда вы знаете, что свет преломляется? — спросил как-то учитель естествознания, мистер Дэвис, после того как Гарри объяснил устройство микроскопа лучше, чем сам учитель.

— Книги читал, — пожал плечами Гарри, и это была чистая правда, если считать книгами древние манускрипты и герметические трактаты.

Заскучав на уроках, он начал таскать из школьной библиотеки учебники за старшие классы — физику, химию, биологию. Библиотекарь, миссис Томпсон, сначала смотрела на него с подозрением, но потом привыкла и даже начала оставлять на его имя новые поступления. К середине осени Гарри проштудировал программу средней школы и взялся за научно-популярные журналы, которые приносил из дома Вернона — дядя выписывал какие-то технические издания и после прочтения бросал их в коробку в гараже.

С историей пришлось трудно. Настоящий Гарри Поттер не отличался слишком хорошей памятью, да и преподавали историю в школе отвратительно — сухие даты, имена королей, бесконечные войны, в которых никто не мог разобраться. Учебник истории для четвёртого класса был написан таким казённым языком, что уснуть можно было на первой странице. Херихор, привыкший к тому, что история — это живая ткань, сплетённая из судеб людей, приходил в отчаяние от этих мёртвых текстов. История нужна была позарез. Особенно история последних пятисот лет — того времени, которого не было в его прошлых жизнях. Англия, Европа, мир — всё изменилось до неузнаваемости. Колумб открыл Америку, случилась Реформация, Наполеон, промышленная революция, мировые войны... Херихор чувствовал себя слепцом, который пытается понять окружающее на ощупь.

Выход нашёлся неожиданно. Петуния, заметив, что племянник таскает из школы тяжёлые стопки книг, однажды вечером, когда Вернон смотрел телевизор, а Дадли возился с игрушками, подошла к нему.

— Гарри, — сказала она негромко. — У нас на чердаке есть старые учебники. Мои и Лили. По истории, по географии. Если хочешь, я дам тебе ключ, залезешь посмотришь.

Это было неожиданно. Херихор поднял на неё глаза.

— Спасибо, тётя. Я бы хотел.

Чердак оказался завален коробками. Херихор провёл там целый выходной, перебирая пыльные тома, старые тетради, письма и открытки. В одном из ящиков он нашёл учебник истории для шестого класса 1965 года — тяжёлый, с пожелтевшими страницами и картинками, на которых были изображены рыцари в доспехах и парусные корабли. В другом — атлас мира, изданный ещё до войны, с границами, которые давно стёрлись.

Он взял всё, что мог унести, и следующие недели провёл, навёрстывая упущенное. История открывалась ему не как набор дат, а как драма народов, как великая игра правителей и полководцев, как смена эпох, в которых он сам мог бы жить, если бы судьба забросила его в другое время. Он читал о Реформации и вспоминал костры инквизиции, на которых сжигали таких, как Орацио. Читал о Наполеоне и вспоминал римских императоров, которых видел при дворе Константина. Читал о мировых войнах и думал о том, что человечество, похоже, ничему не научилось. К ноябрю Гарри уже мог поддержать разговор на любую историческую тему, чем немало удивил учителя истории, мистера Грабба, который привык к тому, что его предмет никто не любит и не знает.

…

Осень принесла и другие перемены. Дадли, после того памятного дня во дворе, ходил за Гарри хвостом. Сначала молча, просто наблюдая, потом начал заговаривать — неуклюже, сбивчиво, но без прежней агрессии. А в середине октября, когда они остались на кухне вдвоём, он наконец решился.

— Гарри, — пробубнил он, глядя в пол. — Научи меня.

— Чему? — Гарри спокойно резал хлеб к ужину — Петуния доверила ему это дело, и он выполнял его с аккуратностью, достойной флорентийского повара.

— Драться. По-настоящему. Как ты тогда.

Херихор отложил нож, вытер руки и посмотрел на кузена. Дадли за эти месяцы чуть похудел — диета, которую Петуния ввела по совету Гарри, начала действовать. Но главное — в его взгляде появилось нечто новое. Не просто животный страх и агрессия, а любопытство и, кажется, уважение.

— Драться по-настоящему — это не просто бить, Дадли, — сказал он. — Это знать, когда бить, когда уходить, когда терпеть. Этому нельзя научиться за день.

— Я понимаю, — Дадли кивнул, и это был первый раз, когда он согласился с Гарри, не споря. — Я хочу попробовать.

Гарри подумал. В панкратионе, которому его научили ветераны-гладиаторы, не было места слабым. Но Дадли не был слабым — он был раздутым, избалованным, трусливым внутри, но сила в нём была. И если эту силу направить в нужное русло, из кузена мог выйти толк.

— Хорошо, — решил он. — Но для начала мы найдём место, где учат по-настоящему. А не просто махать кулаками.

Так начались их совместные поиски. Первым делом они отправились в местный боксёрский клуб. Он находился в подвале старого здания, пахло там потом, кожей и чем-то кислым. Тренер, пожилой мужчина с разбитым носом и седыми усами, оглядел Дадли с сомнением, но согласился взять на пробное занятие.

Бокс оказался хорошей штукой. Удары отрабатывались чётко, защита ставилась жёстко, правила были просты и понятны, но Херихор, наблюдая за спаррингами, видел ограничения. Бокс был рассчитан на поединок один на один, в ринге, по правилам, которые исключали удары ногами, борьбу в партере, удары по уязвимым местам. Для спорта — отлично. Для реальной драки на улице, где могут напасть несколько человек, где нет правил, где можно получить ножом в бок, — недостаточно.

Дадли, впрочем, бокс понравился. Он даже выиграл пару тренировочных боёв у новичков, но Херихор видел: тренер не горит желанием возиться с толстым мальчишкой, у которого пока только масса и злость, а техники — ноль.

Потом было дзюдо. Секция располагалась в спортивном зале местной школы, преподавал там японец средних лет, говоривший с лёгким акцентом. Название звучало красиво, но Херихор, знавший толк в боевых искусствах ещё со времён Гелиодора, сразу почувствовал фальшь. Дзюдо, которое здесь преподавали, было наполнено философией мягкого противостояния, ухода от ударов, но сами удары не отрабатывались вовсе. Броски и болевые — да, но без ударной базы это была лишь половина боя.

— Слишком мягко, — сказал Гарри Дадли после тренировки. — Если тебя попытаются ударить ножом, ты не успеешь сделать бросок. Ты должен уметь бить первым и бить жёстко.

Дадли кивнул, хотя по его лицу было видно, что дзюдо ему понравилось больше бокса — там не надо было получать по голове.

Карате подавало надежды. Гарри знал, что когда-то это было великое боевое искусство, пришедшее с Востока, способное превратить человека в живое оружие. Но единственный в округе учитель, мистер Ито, исповедовал какую-то странную спортивную философию. Его уроки больше напоминали танцы с обозначением ударов: длинные разминки, медитации, ката, которые исполнялись красиво, но без реальной силы.

— Мы не учимся убивать, — сказал мистер Ито, когда Гарри спросил, почему они не отрабатывают удары в полную силу. — Мы учимся контролировать себя. Настоящий воин никогда не применяет силу без необходимости.

Херихор сдержал усмешку. Он видел настоящих воинов — гладиаторов в Александрии, мамлюков в Багдаде, кондотьеров во Флоренции. Те не рассуждали о контроле. Они просто убивали, когда надо, и умирали, когда приходил срок. Гарри уже начал отчаиваться, когда случай привёл их в неожиданное место. Это был ноябрь, холодный и ветреный. Они с Дадли возвращались из школы, когда Гарри заметил вывеску на двери старого склада в промышленной зоне: «Бусидо-кан додзё. Традиционное джиу-джитсу [1]. Приём круглосуточно».

— Зайдём? — предложил он скорее из любопытства, чем с надеждой.

Дадли пожал плечами, и они вошли внутрь. Внутри склад оказался совсем не похож на склад. Это был просторный зал с высокими потолками, застеленный татами. Вдоль стен стояли стойки с оружием — деревянные мечи, шесты, какие-то странные серпы. Пахло потом, кожей и деревом — тот самый запах, который Херихор помнил по тренировочным залам Александрии и Флоренции. Навстречу им вышел человек. Невысокий, коренастый, с седыми волосами, собранными в короткий хвост, и спокойными, внимательными глазами. Одет он был в обычное кимоно, потёртое, но чистое.

— Вы ко мне? — спросил он без удивления. Голос у него оказался низким, спокойным, как у человека, который ничего не боится.

— Мы ищем место, где учат драться по-настоящему, — сказал Гарри, глядя ему прямо в глаза.

Человек улыбнулся — одними уголками губ.

— Меня зовут Роберт Харрис. Я учился у мастера Кеннета Отани, который привёз традиционное джиу-джитсу из Японии. У нас не танцуют. У нас выживают. Подходит?

— Подходит, — ответил Гарри.

Первая же тренировка подтвердила: они пришли по адресу. Сэнсэй Харрис не тратил времени на долгие речи. Он поставил их в пару с опытными учениками и начал показывать приёмы, от которых у Дадли глаза на лоб полезли. Удары по уязвимым местам — атэми вадза [2] — отрабатывались в полный контакт, но контролируемо. Броски были жёсткими, болевые — болезненными, удушения — почти настоящими.

— В реальном бою нет правил, — говорил Харрис, поправляя руку Гарри во время отработки захвата. — Тебя могут ударить ножом, ударить ногой в пах, плюнуть в лицо. Твоя задача — выжить. Всё остальное — от лукавого.

Дадли, который на первой тренировке получил по полной программе, уходил домой хромая и потирая ушибленные места, но глаза его горели.

— Это то, что надо, — сказал он Гарри, когда они вышли на улицу. — Я хочу ходить сюда.

— Хорошо, — кивнул Гарри. — Я буду ходить с тобой. Вдвоём веселее.

Начало было положено. Дважды в неделю, а потом и трижды, они отправлялись в додзё. Вернон, узнав, куда таскается его сын, поначалу ворчал — дорого, да и зачем это надо, — но Петуния настояла. Она видела, как меняется Дадли. Он стал спокойнее, перестал орать на родителей, начал есть меньше и даже сам попросил записать его к диетологу, чтобы быстрее сбросить вес.

— Там тренер сказал, что лишний вес мешает, — объяснил он матери. — Я хочу быть быстрым.

Петуния чуть не расплакалась от счастья. Через месяц Вернон сам сходил в додзё. Он проторчал там целый час, наблюдая за тренировкой, а потом долго беседовал с сэнсэем Харрисом в его маленьком кабинете. О чём они говорили — осталось тайной, но вечером Вернон, красный и важный, объявил за ужином:

— Я поговорил с этим... сэнсэем. Он говорит, у Дадли есть способности. Если будет стараться, может далеко пойти. — Он помолчал, покосился на Гарри. — И про тебя тоже хорошо отзывался. Сказал, хватка у тебя природная, будто с детства тренируешься.

Петуния переглянулась с Гарри, но промолчала.

— В общем, плачу за полгода вперёд, — закончил Вернон и уткнулся в газету.

Это было почти признание. Почти благодарность. Для Вернона Дурсля — подвиг, граничащий с чудом. Вечером, лёжа в чулане, Херихор размышлял о том, как быстро меняется мир. Ещё полгода назад он был жрецом, возродившимся в теле забитого мальчика, а теперь он ходит в школу, учит историю, занимается джиу-джитсу и потихоньку меняет жизнь целой семьи. Маат восстанавливалась. Медленно, с трудом, но восстанавливалась.

За окном шумел ветер, срывая последние листья с деревьев. Приближалась зима. А впереди были новые открытия, новые встречи и, возможно, новые опасности, но Херихор был готов. Он всегда был готов. Четыре жизни научили его одному: главное — не останавливаться. Двигаться вперёд, даже если кажется, что сил больше нет. Потому что тот, кто остановился, — уже мёртв, а он ещё собирался пожить.

…

Октябрь подходил к концу, и с каждым днём темнело всё раньше, словно кто-то невидимый прикручивал фитиль дневного света, готовя мир к долгой зимней спячке. Гарри сидел за кухонным столом, делая домашнее задание по истории — Петуния разрешила ему заниматься здесь, в тепле, а не в холодном чулане, — когда краем глаза заметил движение. Дадли стоял в дверях и смотрел на него. Не так, как раньше — с тупой агрессией или подозрением. Взгляд его был странным: смесь любопытства, зависти и какой-то щемящей грусти, от которой у Гарри ёкнуло сердце — памятью Гарри, помнившей, как сам он когда-то смотрел на других детей, у которых были родители и нормальная жизнь. Гарри отложил ручку.

— Что, Дадли?

Кузен дёрнулся, словно его застали за чем-то постыдным, но не ушёл. Вместо этого он шагнул в кухню, тяжело опустился на стул напротив и уставился в стол.

— Гарри, — начал он и замолчал, подбирая слова. Это было так непохоже на прежнего Дадли, привыкшего не думать, а просто брать, что Гарри даже заинтересовался. — Ты это... ну, когда у тебя получается... свет, там, или ещё что...

Он не договорил, но Гарри понял. Дадли видел. Не раз и не два за эти месяцы Гарри приходилось использовать мелкие магические уловки — чтобы не пролилось молоко, чтобы упавшая тарелка не разбилась, чтобы свеча зажглась сама, когда в доме выключали свет. Он делал это машинально, не задумываясь, и только сейчас осознал, что Дадли всё это время наблюдал.

— Ты хочешь так же? — спросил Гарри прямо.

Дадли покраснел, засопел, но не отвёл взгляда.

— А что, можно? — выпалил он с такой надеждой, что Гарри на миг увидел в нём не обжору и задиру, а просто ребёнка, который хочет чуда.

Он вспомнил рассказ Петунии о детстве, о Лили. Как они были маленькими, как Лили вдруг начала показывать фокусы — заставляла цветы распускаться, игрушки летать, а Петуния смотрела на неё с таким же выражением: зависть, тоска и горькое понимание, что у неё так никогда не получится.

— У тебя есть искра, Дадли, — сказал Гарри после долгой паузы. — Слабая, почти незаметная, но есть. Я видел её, когда смотрел на тебя.

Дадли замер.

— Правда? Я... я тоже могу? Как ты?

— Не как я, — покачал головой Гарри. — Ты никогда не станешь сильным волшебником, Дадли. В школу магии тебя не примут. Однако если мы сумеем разбудить то, что в тебе есть, ты сможешь видеть больше других. Чувствовать. Может быть, даже делать маленькие чудеса.

Дадли молчал, переваривая. Потом спросил тихо:

— А это... не больно?

Гарри улыбнулся — впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему, не криво и не холодно.

— Нет. Но может быть страшно. Ты готов испугаться?

Дадли подумал. Всего несколько секунд, но для него, никогда не думавшего дальше своего носа, это была вечность.

— Готов, — сказал он наконец.

— Хорошо. Гарри посмотрел на календарь, висевший на стене. — Через три дня будет Самайн. Ночь, когда границы между мирами становятся тонкими. В эту ночь мы попробуем.

Он не стал объяснять, что Самайн — древний кельтский праздник, который помнили ещё жрецы в его первой жизни, когда друиды приходили в Египет и обменивались знаниями с храмами. Не стал говорить, что в эту ночь боги и духи ближе к людям, чем когда-либо. Просто кивнул Дадли и вернулся к домашнему заданию, но внутри него уже выстраивался план.

…

Три дня пролетели незаметно. Гарри готовился тщательно, как готовился к каждому ритуалу за свои четыре жизни. Он перебирал в памяти знания Гелиодора, который в Александрии соприкасался с греческими мистериями и знал имена богов. Он вспоминал обряды, посвящённые Гекате — богине перекрёстков, магии и призраков, той, что открывает врата между мирами и дарует смертным видение.

В ночь на первое ноября, когда часы пробили половину двенадцатого и дом Дурслей погрузился в тяжёлый сон, Гарри бесшумно поднялся с матраса. Он надел тёплую кофту поверх пижамы, сунул ноги в кроссовки и вышел в коридор.

Дадли ждал его на лестнице, одетый в пуховик и смешную вязаную шапку, которую связала ему Петуния. Вид у него был испуганный, но решительный.

— Мама знает? — шепнул он.

— Я сказал ей, что мы выйдем во двор. Она кивнула. — Гарри не стал уточнять, что Петуния, услышав про «древний ритуал», побледнела, но спорить не стала. Она доверяла ему теперь настолько, насколько вообще могла доверять.

Они вышли через чёрный ход во двор. Ночь встретила их холодом и сыростью. Туман стелился по земле, цепляясь за пожухлую траву и голые кусты роз. Луна то выглядывала из-за туч, заливая всё серебристым светом, то пряталась, оставляя их в почти полной темноте. Где-то вдали залаяла собака, и лай этот прозвучал необычно глухо, словно сквозь вату.

— З-зачем мы здесь? — Дадли дрожал, кутаясь в куртку. — Холодно... и страшно...

— Потерпи, — Гарри положил руку ему на плечо. Голос его звучал спокойно, но в нём появилась та особенная глубина, какая бывает у жрецов перед ритуалом. — Это важно для тебя. Просто стой и смотри. Что бы ни случилось — не бойся. Я рядом.

Он отошёл на несколько шагов, встал лицом к северу — туда, где за сараем темнел лес, — и достал из Теневого ларца жезл Уас. Древнее дерево тамариска легло в ладонь привычным теплом, глаза сокола на навершии сверкнули красным — запертая внутри сущность Волдеморта почувствовала приближение чего-то древнего и забеспокоилась.

Гарри кончиком жезла очертил на земле круг — ровный, без единого разрыва. Внутри круга поставил точку и велел Дадли встать туда. Потом достал из кармана маленькую жаровню, несколько кусочков древесного угля и щепотку сухих трав — полынь, ладан, вербену. Чиркнул зажигалкой, и огонь жадно лизнул сухую смесь. Запахло древностью. Тем, чем пахли храмы в Фивах и святилища в Александрии. Гарри поднял жезл к небу и заговорил.

Голос его звучал негромко, но каждое слово, казалось, врезалось в самую ткань реальности. Он говорил на греческом — том самом языке, на котором Гелиодор обращался к богам в тайных святилищах, спрятанных от христианских фанатиков. В переводе на привычный язык это звучало так:

«Услышь меня, Геката, трёхпутейная, светоносная, факелоносица, Ты, что ключами владеешь мира, призываю тебя, владычица. Приди, благая, несущая силу свою, свет неяркий, Дай дыхание этому человеку, Дадли, чтобы видел он То, что в небе, и то, что в царстве снов. Дай ему очи видеть, дай сердцу понимать. Если же хочешь, искру животворную навеки Вложи в этого смертного, встретившего путь твой. Ибо твой дар, Геката, — жизнь, свет и счастье, Твой, богиня, призывающему давать дары. Если же нет — да пребудет тишина и ночь безвидная».

Последние слова упали в тишину, и тишина эта стала абсолютной. Ветер, который всё время посвистывал в ветвях, стих. Лай собаки оборвался на полуслове. Даже собственное дыхание, казалось, перестало звучать. Дадли стоял в круге, белый как мел, и смотрел на Гарри круглыми от ужаса глазами.

Секунда. Две. Три. Потом воздух дрогнул. Из ниоткуда, из самой темноты, начали проступать искры — холодные, голубовато-серебристые, они мерцали в тумане, собираясь в причудливые узоры. Сначала их было мало, потом всё больше, и вот уже весь двор заполнился этим странным свечением, не похожим ни на что земное. И из этого свечения начала проявляться Она.

Женский силуэт соткался из тумана и лунного света — высокий, стройный, с развевающимися волосами, в которых запутались звёзды. В руках её горели факелы, но пламя было холодным, белым, не дающим тепла. И лицо... лицо менялось каждое мгновение. То оно было юным и прекрасным, то старым и морщинистым, то вдруг проступали черты звериные, дикие. А иногда казалось, что лиц у неё несколько — три, обращённых в разные стороны, и все смотрят прямо в душу.

Геката.

Дадли всхлипнул и зажмурился, но Гарри стоял неподвижно, глядя богине прямо в глаза. Он знал, что нельзя отводить взгляд, нельзя показывать страх перед теми, кто старше самого времени. Богиня смотрела на него долго, изучающе. Потом перевела взгляд на Дадли, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес — не насмешка, нет, скорее любопытство кошки, увидевшей мышонка. Она не говорила. Но Гарри услышал голос у себя в голове — тихий, шуршащий, как осенние листья:

«Ты звал меня, жрец. Ты, носивший много имён и знающий путь между мирами. Зачем тебе этот? В нём почти нет силы».

— Чтобы она была, — ответил Гарри вслух. — Чтобы он не остался слепым в мире, полном чудес. Чтобы род человеческий не забывал, что за тонкой тканью есть иное.

Геката улыбнулась — и от этой улыбки Дадли чуть не лишился чувств. В ней было столько веков, столько тайн, столько смертей и рождений, сколько не вместит ни одна библиотека. Она протянула руку к Дадли — ту самую, что держала факел, — и из кончиков её пальцев вылетела тонкая серебристая нить. Нить коснулась груди Дадли, прямо там, где сердце, и вошла внутрь, не оставив следа.

Дадли дёрнулся, глаза его расширились до невозможности, и он замер, глядя в пустоту перед собой. Гарри видел, как меняется его аура — тусклая, серая прежде, она вдруг вспыхнула слабым, но живым светом. Искра зажглась. Геката удовлетворённо кивнула и начала таять. Фигура её становилась всё прозрачнее, распадалась на туман и искры, и последнее, что увидели Гарри и Дадли, — её глаза. Они смотрели прямо в душу, и в них не было ни зла, ни добра, только вечность, а потом всё кончилось.

Ветер снова зашумел в ветвях, собака залаяла где-то далеко, луна вышла из-за туч, осветив обычный двор с пожухлой травой и кустами роз. Только тонкий запах полыни и озона ещё висел в воздухе. Дадли стоял, пошатываясь. Гарри подхватил его под руку.

— Что... что это было? — прошептал Дадли. Голос его сел, сорвался на хрип. — Я видел... там была женщина... с факелами... и лица, много лиц...

— Это была Геката, — ответил Гарри. — Богиня перекрёстков, магии и ночи. Она услышала нас и пришла.

Дадли смотрел на него безумными глазами.

— Она... она коснулась меня... я чувствовал... холодно и горячо одновременно...

— Она дала тебе дар, — Гарри положил руку ему на плечо. — Слабый, но настоящий. Теперь ты будешь видеть то, что скрыто от других. Может быть, не сразу, но постепенно. Мир станет для тебя больше.

Дадли молчал, переваривая. Потом вдруг спросил:

— А это не опасно?

— Всё, что связано с богами, опасно, — усмехнулся Гарри. — Но ты не один. Я помогу тебе научиться.

Они постояли ещё минуту, глядя на ночное небо. Потом Гарри затушил жаровню, спрятал жезл и повёл дрожащего Дадли обратно в дом. В кухне их ждала Петуния. Она сидела за столом с чашкой остывшего чая и, увидев их, вздохнула с облегчением.

— Всё в порядке? — спросила она, глядя на бледного сына.

— Всё хорошо, мам, — ответил Дадли, и голос его звучал удивлённо-спокойно. — Я... я потом расскажу. Честно.

Петуния перевела взгляд на Гарри. Тот кивнул.

— Идите спать, — сказала она. — Завтра выходной, выспитесь.

Дадли поплёлся наверх, а Гарри задержался на кухне. Он подошёл к окну, посмотрел на двор, где ещё минуту назад стояла богиня.

— Спасибо, Геката, — прошептал он одними губами. — За то, что пришла.

В ответ где-то далеко ухнула сова, и ветер донёс запах полыни. Гарри улыбнулся и пошёл в чулан. Завтра начнётся новый день, и в этом дне у Дадли будет то, чего у него никогда не было, — искра чуда. А это стоило любого риска.

…

Утром после Самайна Дадли проснулся раньше обычного. Солнце только начинало золотить шторы, а в доме стояла та особенная утренняя тишина, когда даже скрип половиц кажется кощунством. Он сел на кровати и замер. В углу комнаты, там, где всегда стоял его старый шкаф с игрушками, сидела девочка. Прозрачная, сотканная из утреннего тумана и солнечных бликов. Она смотрела на него с любопытством и совсем не боялась. Дадли хотел закричать. Хотел позвать маму, но голос застрял в горле, потому что девочка вдруг улыбнулась и помахала ему рукой. Сквозь неё был виден шкаф.

— Ты кто? — выдохнул Дадли.

Девочка не ответила. Она встала, подошла к окну и… прошла сквозь стекло, не оставив и следа. Дадли вылетел из комнаты как ошпаренный. Влетел на кухню, где Петуния уже гремела сковородками, и выпалил:

— Мам, там девочка! Прозрачная! Сидела в моей комнате!

Петуния замерла с лопаткой в руке. Медленно обернулась. Посмотрела на сына долгим, странным взглядом — смесь страха и какого-то древнего понимания.

— Какая девочка? — спросила она тихо.

— Прозрачная! Я её насквозь видел! Она улыбнулась и в окно ушла!

В гостиной скрипнула лестница — спускался Гарри. Он остановился на пороге кухни, услышав последние слова Дадли. Посмотрел на кузена, на Петунию, и вдруг улыбнулся — той своей странной, недетской улыбкой.

— Сработало, — тихо сказал он. — Геката услышала.

Петуния перевела взгляд с сына на племянника.

— Что ты сделал? — спросила она, и в голосе её не было злости — только усталость и принятие.

— То, что должен был, тётя. Чтобы он не чувствовал себя чужим. Чтобы видел мир таким, какой он есть.

Дадли переводил взгляд с матери на кузена и обратно, ничего не понимая.

— О чём вы? Какая Геката? Кто эта девочка?

Гарри подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Это был дух, Дадли. Просто маленький дух. Их много вокруг, просто люди их не видят. А ты теперь — видишь. Не бойся. Это не страшно. Это просто ещё один слой мира.

Дадли хотел возразить, хотел сказать, что ему не страшно, но вдруг понял — действительно не страшно. Девочка была красивая и добрая, и от неё пахло утренним туманом и чем-то забытым, тёплым.

— Она улыбнулась мне, — сказал он тихо. — Перед тем как уйти.

— Значит, ты ей понравился, — кивнул Гарри. — Духи не всем улыбаются.

Петуния отвернулась к плите, но Дадли заметил, как дрогнули её плечи. Она плакала? Или просто показалось? За завтраком Вернон, ничего не подозревая, читал газету и ворчал на политиков. Дадли молча ел яичницу и краем глаза следил за углом кухни — там, где за плитой, кажется, снова кто-то шевелился. Но теперь ему было почти любопытно. Гарри сидел напротив и смотрел на него с одобрением.

— Привыкнешь, — сказал он тихо, так чтобы слышал только Дадли. — Через месяц перестанешь замечать. А через год научишься с ними разговаривать, если захочешь.

Дадли кивнул и потянулся за тостом. Внутри него впервые за много лет поселилось что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то тёплое и новое. Может быть, это и была надежда.

…

[1] — Традиционное джиу‑джитсу (дзюдзюцу) — японское боевое искусство эпохи самураев, комплексная система самообороны с широким арсеналом приёмов: бросками, ударами, болевыми и удушающими захватами, в ряде школ — работой с оружием.

Существует также бразильское джиу‑джитсу (BJJ), развившееся в XX веке на основе элементов дзюдо. В отличие от традиционного, бразильское джиу‑джитсу фокусируется преимущественно на борьбе в партере и контроле соперника, практически исключая удары и делая упор на болевые и удушающие приёмы для завершения поединка.

[2] — Атэми‑вадза (яп. 当て身技) — ударная техника в японских боевых искусствах (дзюдо, айкидо, дзюдзюцу), объединяющая удары руками (удэ‑атэ вадза), ногами (аси‑атэ вадза) и головой (атама‑атэ вадза). Наносится в уязвимые зоны тела и может служить как для нейтрализации противника, так и в качестве отвлекающего или защитного действия.

[3] — Геката (др.-греч. Ἑκάτη) — древнегреческая богиня Луны, преисподней, магии и колдовства, покровительница ночных видений, некромантии и ядовитых растений. По Гесиоду — дочь титана Перса и Астерии, получившая от Зевса власть над судьбой земли и моря.

Изображалась как одиночная женская фигура с факелами либо в виде трёх связанных спинами фигур (триединая богиня). Её священное животное — собака. Ассоциировалась с перекрёстками, лунным светом (иногда отождествлялась с Селеной) и считалась наставницей волшебниц — например, Медеи и Цирцеи.

Глава 12. Три семьи

Тонксы

Субботнее утро выдалось на удивление ясным — редкий подарок для ноября, когда небо над Англией обычно напоминает мокрое серое одеяло. Гарри стоял у окна в гостиной Дурслей, дожидаясь условленного часа, и смотрел, как солнечные лучи пробиваются сквозь тучи, зажигая золотом последние листья на деревьях.

Позади него Вернон шумно читал газету, делая вид, что происходящее его совершенно не касается. На самом деле он уже час маялся в гостиной, не в силах усидеть на месте, но и не желая признаваться, что нервничает. Петуния хлопотала на кухне, то и дело выглядывая в окно, ожидая тех кто придет за Гарри. Дадли, на удивление, тоже крутился рядом. После Самайна он стал чаще искать общества Гарри, хотя по-прежнему не понимал до конца, что произошло в ту ночь, но он чувствовал: мир стал чуть больше, чуть страннее, и тот, кто может в этом мире ориентироваться, — его кузен.

Ровно в десять утра раздался хлопок аппарации, от которого Вернон подпрыгнул на диване, а Дадли, уже привыкший, только дёрнулся. Гарри вышел во двор и увидел Амелию Боунс — в мантии, с непроницаемым лицом и папкой в руках, словно она шла не в гости, а на важное совещание.

— Готов, мальчик? — спросила она без лишних предисловий.

— Да, — Гарри повернулся к двери, где стояла Петуния. Та кивнула — коротко, но с тем особенным выражением, которое означало: «Всё хорошо, я верю тебе».

Амелия взяла его за руку, и через мгновение мир сжался в тугую трубу, чтобы тут же развернуться в совершенно ином месте. Они оказались на тихой улочке в предместье Лондона. Двухэтажные домики, аккуратные палисадники, заборчики и — в отличие от Литтл-Уингинга — едва уловимое ощущение магии, разлитой в воздухе. Здесь она не пряталась, не таилась, а просто была частью жизни, как запах свежего хлеба из ближайшей пекарни.

Амелия подвела его к одному из домов — самому обычному на вид, с покосившимся почтовым ящиком и старой яблоней в саду. Но Гарри видел оком Гора: на калитке висят защитные чары, а в окнах мерцают слабые огоньки, которые обычный человек не заметит. Дверь распахнулась прежде, чем они успели постучать. На пороге стояла женщина. Высокая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, в простом свитере и джинсах. Лицо её было усталым и тёплым одновременно.

— Гарри! — женщина улыбнулась так, словно знала его всю жизнь. — Я Андромеда. Можно просто Меда. Заходи, не стой на пороге. Тед уже завтрак дожаривает, а наша непоседа с утра носится по дому, как метеор.

Амелия Боунс коротко кивнула:

— Я прибуду вечером, около шести. Если что — я на связи. — И, не дожидаясь ответа, исчезла с тихим хлопком.

Гарри перешагнул порог и оказался в совершенно ином мире. В доме Тонксов пахло деревом, кофе и чем-то ещё неуловимым — может быть, счастьем. Простые вещи здесь не были просто вещами: веник в углу сам подметал пол, время от времени чихая пылью; чайник на плите насвистывал незамысловатую мелодию; фотографии на стенах двигались, как живые, запечатлевая моменты семейной истории — свадьбу, рождение дочери, первые шаги, первые магические выбросы.

— Проходи на кухню, — Андромеда подтолкнула его в спину. — Там теплее.

Кухня оказалась сердцем дома. Большая, светлая, с огромным деревянным столом посередине, заставленным тарелками, чашками и вазочками с вареньем. У плиты стоял мужчина — высокий, чуть полноватый, с добрым лицом и темными волосами, собранными в короткий хвост. Он ловко переворачивал на сковороде яичницу с беконом, одновременно помешивая что-то в кастрюле и следя за тостером.

— А вот и наш гость! — обернулся он, и улыбка его была такой открытой, что Гарри невольно расслабился. — Я Тед. Тед Тонкс. Садись, не стесняйся. Завтрак — святое.

Гарри сел за стол, оглядываясь. Рядом с ним на стуле тут же материализовалась чашка с дымящимся чаем — сахарница сама подлетела и вопросительно замерла у локтя.

— Спасибо, два куска, — машинально сказал Гарри, и сахарница послушно опустила в чашку два кубика.

— Привыкаешь к бытовой магии? — Тед поставил перед ним тарелку с яичницей, от которой шёл умопомрачительный запах. — У нас тут всё само собой движется. Дромеда любит, чтобы дом жил, а не просто стоял.

— Это удивительно, — честно признался Гарри. В его прошлых жизнях магия была делом серьёзным, храмовым, ритуальным. Чтобы она просто помогала в быту, как добрая служанка, — такого он не видел даже у Медичи.

— А чего удивительного? — Тед сел напротив, налил себе кофе. — Магия — это часть жизни. Если она есть, почему бы не пользоваться ей для удобства? Вот у нас в Мунго, например...

И он начал рассказывать. Гарри слушал, забыв про еду. Тед Тонкс был ведущим колдомедиком больницы Святого Мунго — специалистом по магическим болезням и травмам, полученным при работе с тёмными артефактами. Он рассказывал о случаях, от которых волосы вставали дыбом, и о чудесных исцелениях, когда магия возвращала к жизни тех, кого обычная медицина уже списала.

— Самое сложное — проклятия, — говорил Тед, помешивая кофе. Они как живые, понимаешь? Вгрызаются в магическую сущность человека, пьют силу, растут. Иной раз приходится не только лечить тело, но и чистить душу. Буквально.

Гарри кивнул, вспоминая собственный опыт. Он знал, что такое проклятия, впивающиеся в ауру. Он видел, как они действуют на людей в прошлых жизнях. Но чтобы их лечили в больнице, как простуду... это было ново.

— А ты, — Тед посмотрел на него внимательно, — хочешь стать колдомедиком? У тебя взгляд пытливый.

— Не знаю, — честно ответил Гарри. — Я ещё не решил, кем хочу быть. Но то, что вы делаете, — важно.

— Любое дело важно, если оно помогает людям, — философски заметил Тед. — Даже самое маленькое.

— Папа, ты опять читаешь лекции? — раздался звонкий голос, и в кухню влетела девушка.

Влетела — это было самое точное слово. Она двигалась с какой-то невероятной энергией, волосы её переливались всеми цветами радуги — сейчас они были розовыми с синими прядями, но на глазах меняли оттенок, реагируя на настроение. Одежда — потёртые джинсы, футболка с каким-то рок-коллективом, кожаная куртка — довершала образ бунтарки, которой плевать на мнение окружающих.

— Ты, наверное, Гарри? — она плюхнулась на стул рядом, протягивая руку. Нимфадора Тонкс. Но если назовёшь меня Нимфадорой, я обижусь. Просто Тонкс.

— Гарри, — он пожал её руку, чувствуя крепкое, уверенное пожатие. — Просто Гарри.

— О, а ты ничего! — Тонкс оглядела его с одобрением. — Я думала, ты будешь таким... ну, забитым. А ты нормальный. Мама, что у нас на завтрак?

Она набросилась на еду с таким аппетитом, что Тед рассмеялся.

— Не смотри на неё, Гарри. Она всегда так ест. Метаболизм, знаешь ли. При её способностях иначе нельзя.

— А какие у тебя способности? — спросил Гарри, хотя уже догадывался.

Тонкс, не переставая жевать, сделала пасс рукой, и её лицо на миг стало точной копией лица Теда, потом Андромеды, потом самого Гарри. Волосы тем временем сменили розовый на ярко-зелёный.

— Метаморф, — прогундосила она ртом, набитым яичницей. — Могу менять внешность как хочу. Иногда нечаянно, если злюсь или пугаюсь. В Хогвартсе это очень помогает, когда не хочется идти на уроки — сделал лицо попроще, и никто не узнает.

— Ты ещё учишься? — уточнил Гарри.

— Ага, шестой курс. СОВ сдала в прошлом году, теперь готовлюсь к ЖАБА. Потом, надеюсь, в аврорат поступлю. — Тонкс проглотила, наконец, и улыбнулась. — А ты, я слышала, у Дурслей живёшь? Те ещё магглы?

— Были, — осторожно ответил Гарри. — Сейчас потихоньку меняются.

Тонкс понимающе кивнула, но расспрашивать не стала. Вместо этого она увлекла его в гостиную, где на стене висел огромный плакат с картой Хогвартса, и начала рассказывать.

— Вот смотри, это замок. Семь этажей, сто сорок две лестницы, которые вечно норовят изменить направление. Подземелья — там Слизерин, вечно сыро и холодно, но они гордятся. Башни — Когтевран, у них красивый вид на озеро, и Гриффиндор, у них вечно шумно.

— А Пуффендуй? — спросил Гарри, вспоминая, что в этом доме все трое учились именно там.

— А Пуффендуй — лучший! — Тонкс ткнула пальцем в подвал замка. Мы рядом с кухнями. Это, между прочим, очень удобно: всегда можно договориться с домовиками о добавке. У нас самая уютная гостиная. Много растений, мягкие кресла, вид на озеро через большие окна. И народ у нас — самые нормальные во всей школе.

— Потому что вас берут по трудолюбию и верности, а не по амбициям или хитрости? — уточнил Гарри.

— И по этому тоже. Тонкс кивнула. — Но главное — у нас нет понтов. Мы просто делаем своё дело. Учимся, работаем, дружим. Хочешь совет?

— Да.

— Когда попадёшь в Хогвартс, не слушай тех, кто говорит, что Пуффендуй для неудачников. Это врут. У нас учились самые верные, самые надёжные люди. Которые не предадут, не подставят, не сбегут в трудную минуту. — Она помолчала. — В аврорате больше всего ценят пуффендуйцев. Потому что на них можно положиться.

Гарри смотрел на неё и видел, что она говорит искренне. За этим фасадом бунтарки и весельчака скрывалась глубокая убеждённость в том, что она выбрала правильный путь.

— А как ты учишься? — спросил он.

— Нормально. Тройки в основном, — Тонкс усмехнулась. — Я не отличница, как некоторые. Мне главное — практика. Сдать СОВ и ЖАБА — и ладно. Зато по боевым дисциплинам у меня всегда были высшие баллы. Даже профессор Флитвик хвалил.

Она вдруг посмотрела на него пристально.

— А ты, говорят, необычный. Даже очень. Мать рассказывала, что ты спас свою тётку от многолетних чар. И что говоришь с ней так, будто тебе сто лет.

— Может, и сто, — уклончиво ответил Гарри.

Тонкс фыркнула, но допытываться не стала. Они ещё долго бродили по дому, разглядывая фотографии, магические безделушки, книги на полках. Тонкс показывала свои детские рисунки, которые двигались на бумаге, игрушки, которые летали по комнате, если на них нечаянно посмотреть, и даже старую метлу, на которой она училась летать.

— Чуть шею не сломала в первый раз, — призналась она. — Врезалась в яблоню. Метла сломалась, я — нет. Метаморфы живучие.

Гарри слушал и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что было заморожено годами одиночества. Здесь, в этом доме, не было ни намёка на ту гнетущую атмосферу, в которой он жил последние месяцы. Здесь смеялись, спорили, ели, дурачились — и всё это было пропитано любовью. Самой обычной, человеческой любовью, которая, как знал Херихор, была самой сильной магией в мире. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, они сидели в гостиной втроём — Тед что-то читал, Андромеда вязала, Тонкс красила волосы магией, перебирая все цвета радуги. Гарри смотрел на её волосы, которые только что сменились с розовых на фиолетовые, и вдруг задумчиво произнёс:

— Знаешь, я знаю одну историю. О нимфе, которая умела менять облик, когда за ней гнались. Её звали Бритомартида. Друзья звали её просто Тиса.

Тонкс фыркнула, но в глазах мелькнул интерес.

— Тиса? Звучит лучше, чем Нимфадора, — признала она. — А что случилось с той нимфой?

— Она спаслась. И стала бессмертной. Её почитали охотники и мореплаватели.

— Хм... Тиса Тонкс, — попробовала она на вкус. — Неплохо. Совсем неплохо.

Она задумалась, покусывая губу, и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, от которой, наверное, у её будущих коллег-авроров будут подкашиваться колени.

— Знаешь что, Гарри? Ты мне нравишься. Будешь моим другом.

— Буду, — просто ответил Гарри.

И это было правдой. В шесть вечера, ровно по расписанию, появилась Амелия Боунс. Она окинула Гарри оценивающим взглядом — цел, не напуган, даже улыбается — и удовлетворённо кивнула.

— Ну что, мальчик, едем домой? Или хочешь остаться?

— В следующий раз, — ответил Гарри, и Тонкс подмигнула ему.

— Приходи ещё. Мы тебя научим, как надо драться по-настоящему. А то мои родители только ворчат, что я слишком активно тренируюсь.

Андромеда обняла его на прощание — крепко, по-матерински, а Тед пожал руку. Аппарация унесла его обратно, на Тисовую улицу, в дом, который ещё недавно был тюрьмой, а теперь становился просто домом. Но в груди у него горело тёплое чувство — там, где жила память о сегодняшнем дне. О людях, которые приняли его без вопросов и без подозрений, приняли просто потому, что он был. И это чувство было дороже любых сокровищ.

Лавгуды

Следующие выходные выдались совсем иными. Если к Тонксам Гарри ехал с лёгким сердцем, предвкушая тепло и уют, то перед визитом к Лавгудам он чувствовал странное волнение — смесь любопытства и настороженности, какая бывает у путника, вступающего в туман, за которым может оказаться что угодно.

Амелия Боунс доставила его не аппарацией и не через каминную сеть прямо к дому — это оказалось невозможным.

— Лавгуды живут по своим правилам, — пояснила она, когда они вышли из маленького трактира в Оттери-Сент-Кэчпоул, где располагался публичный камин для путешественников. — Прямое перемещение в их дом заблокировано. Защита Сидов, понимаешь ли, не чета нашим министерским барьерам. Придётся пройтись.

Деревушка встретила их тишиной и запахом мокрой листвы. Несколько домиков жались друг к другу вдоль единственной улицы, мощёной булыжником, который блестел после недавнего дождя. Обычная английская глубинка — если не считать того, что в палисаднике у одного из домов Гарри заметил куст, усыпанный цветами, которые тихонько перезванивались на ветру, словно крошечные колокольчики.

Они миновали околицу и свернули на тропинку, уходящую в поля. Амелия шагала быстро, уверенно, хотя никаких указателей видно не было. Гарри чувствовал, как меняется воздух — с каждым шагом он становился чище, прозрачнее, словно сама реальность здесь была тоньше, чем в остальном мире.

— Ксенофилиус Лавгуд — не совсем человек, — негромко сказала Амелия, не оборачиваясь. — Точнее, совсем не человек. Он сид. Чистокровный, из Летнего двора. В Министерстве об этом знают единицы, и ты будешь одним из них. Его жена, Пандора, — человек. А их дочь Луна — полукровка, но у неё дар от отца.

Гарри кивнул, принимая информацию. Сиды. Он слышал о них в четвёртой жизни, во Флоренции, от гуманистов, увлекавшихся кельтскими мифами. Тогда он считал это сказками. Теперь знал: сказки часто оказываются былью.

— Пандора тяжело пострадала несколько лет назад, — продолжила Амелия. — Эксперимент пошёл не так. Ксенофилиус отправил её в Холм сидов — место, где время течёт иначе. Она вернётся, но когда — никто не знает. Может, через месяц, а может, через десять лет. Поэтому там сейчас только он и Луна.

Тропинка вильнула между холмов, и внезапно дом предстал перед ними. Гарри замер. Он был похож на огромную шахматную ладью, вырезанную из чёрного дерева и воткнутую в английскую землю каким-то великаном-фантазёром. Круглая башня вздымалась к небу, увенчанная странной конструкцией, напоминающей то ли обсерваторию, то ли гигантский скворечник. Из трубы вился дымок, но сам дым был чёрным и закручивался в спирали, прежде чем растаять в сером небе.

Чёрный, как обугленная кора, фасад был усеян окнами разной формы и размера — круглыми, овальными, треугольными, — и все они смотрели на мир с беспечным хаосом, словно дом сам выбирал, куда ему глядеть сегодня. Вокруг, вместо аккуратного газона, буйствовали дикие заросли: какие-то невиданные растения с серебристыми листьями, кусты, усыпанные ягодами, мерцающими в сумерках, и цветы, которые слегка поворачивались вслед за прохожим.

— Ничего себе, — выдохнул Гарри.

— Да, Ксено не любит, как все, — усмехнулась Амелия. — Но ты не суди по первому впечатлению. Он может показаться чудаком, но за этим чудачеством скрывается больше, чем ты можешь представить. Будь открыт.

Она подвела его к калитке, которая, кажется, не открывалась, а скорее приглашающе приседала, пропуская внутрь.

— Я вернусь вечером, — сказала Амелия. — Если что — я на связи.

Она развернулась и зашагала обратно по тропинке, оставив Гарри одного перед домом, который пульсировал древней, почти живой магией. Гарри перешагнул порог калитки, и реальность начала мягко покачиваться, словно мир решил пошутить с законами физики.

Гостиная оказалась круглой, с высоким потолком, где вместо люстры висела огромная модель солнечной системы — планеты медленно вращались вокруг пульсирующего светила, отбрасывая причудливые тени на стены, увешанные картинами, которые двигались совсем не так, как обычные магические портреты. На одной, например, единороги танцевали с существами, похожими на ожившие облака. На другой — бородатый мужчина в странной остроконечной шляпе ловил сачком летающие книги.

Везде, куда ни глянь, стояли стеллажи с книгами, многие из которых выглядели так, будто их печатали на коре деревьев или на шкурах неведомых зверей. Между ними гнездились диковинные предметы: засушенные головы каких-то рыб с длинными зубастыми мордами, камни с выгравированными рунами, которые пульсировали слабым светом, странные механизмы из меди и стекла, тихо позвякивающие на сквозняке.

— А вот и наш гость!

Голос раздался откуда-то сверху, и Гарри поднял голову. По винтовой лестнице, приставленной к стене, спускался мужчина в разноцветном халате, расшитом блёстками и мелкими зеркальцами. Длинные белые волосы его были заплетены в косички, в ухе висела серьга с крупным перламутром, а глаза — небесно-голубые, чуть навыкате — смотрели на Гарри с таким интересом, будто тот был редким экспонатом в коллекции.

— Ксенофилиус Лавгуд, — представился он, ловко соскочив с лестницы и протянув руку. — Для друзей просто Ксено. А ты, конечно же, Гарри. Как добрался? Не укачало в камине? Я всегда говорил, что летучий порох — варварское изобретение, но Министерство упорно не желает развивать сеть порталов.

Рукопожатие его было тёплым и сухим, но Гарри почувствовал странную прохладу, исходящую от пальцев — не физическую, а какую-то иную, словно сквозь кожу проступало нечто древнее и совершенно нечеловеческое.

— Всё хорошо, спасибо, — ответил Гарри, оглядываясь. — У вас очень... необычно.

— О, это мягко сказано! — рассмеялся Ксенофилиус, и смех его напоминал перезвон маленьких колокольчиков. — Большинство считает, что у меня не все дома. Буквально. Но я к этому привык. Пойдём, пойдём, я покажу тебе всё. И Луна скоро вернётся — она в саду, кормит нарглов. Хотя соседи уверяют, что нарглов не существует, но кто им после этого поверит?

Он повлёк Гарри по комнате, комментируя каждый предмет.

— Вот это, видишь, — рога лунного тельца. Добыто в экспедиции в Тибет. Очень редкий экземпляр, между прочим. А это — перо феи, но не простой, а той, что живёт в грозовых облаках. Оно светится, когда приближается буря. Очень удобно для садоводов. А это...

Гарри слушал вполуха, но не потому, что ему было неинтересно. Просто он чувствовал: за всей этой эксцентричностью скрывается нечто гораздо более глубокое. Каждый предмет в этом доме был пропитан древней магией, той самой, которую Херихор знал по храмам Египта и святилищам Греции. Здесь не было ничего случайного. Здесь всё дышало тайной.

Они подошли к огромному окну, выходившему в сад, и Гарри увидел девочку. Она сидела на траве в окружении странных существ, похожих на спутанные клубки верёвок с глазами. Существа эти были почти прозрачными, и обычный человек, скорее всего, принял бы их за игру света. Но Гарри видел их отчётливо — и видел, как девочка кормит их с руки чем-то, похожим на блестящие конфетти.

— Луна! — крикнул Ксенофилиус, распахивая окно. — У нас гость!

Девочка обернулась, улыбнулась — и Гарри понял, что никогда не видел такой улыбки. В ней не было ни капли притворства, ни капли желания понравиться или произвести впечатление. Это была просто улыбка человека, который рад тебя видеть. Она поднялась, отряхнула платье (длинное, не по моде, с вышитыми звёздами) и направилась к дому. Существа — нарглы, как назвал их Ксенофилиус — растворились в воздухе, оставив после себя лёгкое мерцание. Через минуту Луна уже стояла в гостиной, разглядывая Гарри с тем же спокойным любопытством, с каким он разглядывал её.

— Здравствуй, Гарри, — сказала она просто. Голос у неё оказался тихим, мелодичным, словно она не говорила, а напевала. — Я Луна. Можно я потрогаю твою ауру?

Гарри удивлённо поднял бровь, но кивнул. Луна протянула руку и провела ею в воздухе в нескольких сантиметрах от его груди. Глаза её расширились, стали ещё больше и светлее.

— Она очень старая, — сказала она задумчиво. — И очень мудрая. В ней есть Нил и пирамиды. И ещё... — она склонила голову, прислушиваясь к чему-то невидимому. — ...там плакал мальчик, но ему уже хорошо.

Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она видела. Она действительно видела то, что было скрыто от других. Ах Гарри, покинувший тело, всё ещё ощущался в его ауре — как эхо, как память, как тёплое пятно.

— Ты удивительная, Луна, — сказал он искренне.

— Я знаю, — ответила она без тени хвастовства. — Просто не все это понимают.

Ксенофилиус, наблюдавший за этой сценой, удовлетворённо кивнул.

— Вы поладите. Я чувствую. А теперь — трапеза! Луна, помоги накрыть на стол.

Обед у Лавгудов оказался не менее странным, чем их дом. На столе стояли блюда, которых Гарри никогда не видел: фиолетовый суп, который отливал всеми цветами радуги; хлеб, испечённый в форме русалок; пирожные, напоминавшие маленькие планеты со съедобными кольцами. Но всё это было удивительно вкусно, и Гарри с удивлением обнаружил, что съел две порции.

— Рецепты Пандоры, — пояснил Ксенофилиус, заметив его интерес. — Моя жена обожала экспериментировать с едой. Говорила, что магия должна быть не только полезной, но и красивой.

При упоминании жены голос его чуть дрогнул, но он быстро справился с собой.

— Она сейчас... в путешествии? — осторожно спросил Гарри.

Ксенофилиус и Луна переглянулись. Девочка чуть заметно кивнула, словно разрешая отцу говорить.

— Она исцеляется, — сказал Ксенофилиус тихо. — В месте, которое люди называют Холмом сидов. Там, за тонкой гранью, где время течёт иначе. Год там может пройти за день здесь, а день — за год. Я не знаю, когда она вернётся. Может быть, через месяц. Может быть, через десять лет. Но я знаю, что она вернётся.

Гарри смотрел на него и видел не чудака в блестящем халате, а древнее существо, терпеливо ждущее свою любовь. В глазах Ксенофилиуса плескалась такая глубина, что становилось ясно: этот человек — нет, не человек, этот сид — видел такое, чего обычным смертным и не снилось.

— Я понимаю, — сказал Гарри. — В моей первой жизни я тоже ждал. Ждал, когда душа возлюбленной переродится и снова найдёт меня. Это длилось многие сотни лет.

— Так много? — переспросила Луна, и в её глазах зажглось понимание. — Тогда понятно, почему твоя аура такая древняя. Ты прожил много жизней.

— Четыре, — кивнул Гарри. — А теперь пятая.

Ксенофилиус откинулся на спинку стула, разглядывая его с новым интересом.

— Реинкарнация. Египетская традиция, верно? Я читал о ней в герметических текстах. Считается, что знание о перерождении души пришло от Тота — Гермеса Трисмегиста. Но я никогда не встречал того, кто действительно помнит свои прошлые жизни.

— Теперь встретили, — Гарри улыбнулся.

— Кстати, о знаниях, — Ксенофилиус подлил себе ещё чаю и посмотрел на Гарри поверх очков с таким выражением, будто собирался открыть важную тайну. — Ты уже думал, на какой факультет попадёшь? Я, знаешь ли, учился в Когтевране, и Луна, надеюсь, тоже туда попадёт через год.

Гарри кивнул, ожидая продолжения.

— Когтевран — это особенное место, — Ксенофилиус откинулся в кресле, и солнечные зайчики от подвесок заплясали на его лице. — Нас часто считают странными. Даже более странными, чем мою семью считают в округе, но в этом и суть. Когтевран — это дом для тех, кто любит знания ради знаний. Не ради власти, не ради денег, не ради того, чтобы доказать другим, какой ты умный, а просто потому, что знать — интересно.

— Там не лезут в душу, — добавила Луна негромко. — Можно быть любым. Главное — чтобы тебе было интересно учиться.

— Вот именно! — Ксенофилиус оживился. — В Когтевране каждый может заниматься своим делом. Никто не будет дёргать тебя расспросами, если ты не хочешь говорить. Никто не осудит, если ты увлечён чем-то, что другие считают глупостью. Хочешь изучать свойства лунного света в третьем часу ночи — пожалуйста, в гостиной всегда найдётся уголок с хорошим освещением. Хочешь обсуждать с кем-то теорию трансфигурации — найдётся собеседник. Хочешь молчать и читать — тоже пожалуйста.

Он помолчал, подбирая слова.

— Я встретил там друзей, которые не смеялись над моими увлечениями. Мы вместе искали доказательства существования существ, которых никто не видел. Мы спорили до хрипоты о природе магии. Мы помогали друг другу с исследованиями. И при этом никто не лез в мои личные дела, не спрашивал, почему я не такой, как все. Потому что в Когтевране «не такой, как все» — это норма.

Гарри слушал и чувствовал, как что-то откликается в нём на эти слова. Четыре жизни он провёл в поисках знаний — в храмах Фив, в библиотеках Александрии, в Доме Мудрости Багдада, в мастерских Флоренции. И везде его окружали те, кто понимал: знание само по себе — уже награда.

— А профессор Флитвик? — спросил он.

— О, Филиус! — Ксенофилиус просиял. — Это не просто декан, это душа Когтеврана. Маленький, да удаленький. Он не только великий дуэлянт, но и замечательный учитель. У него удивительный дар — он чувствует, в чём именно ученик талантлив, и помогает это развить. Даже если сам ученик ещё не знает о своём таланте.

— Он никогда не кричит, — добавила Луна. — Папа рассказывал. Даже если кто-то ошибается, Флитвик просто объясняет снова. И ещё он очень любит чай с лимоном.

Ксенофилиус рассмеялся.

— Луна права. Филиус — человек, который создаёт атмосферу. В Когтевране уютно, как в хорошей библиотеке. Там можно спрятаться от всего мира и заниматься тем, что любишь. А если понадобится помощь — всегда найдётся тот, кто поможет. Не потому, что должен, а потому что ему самому интересно.

Он посмотрел на Гарри внимательно.

— Думаю, тебе там понравится. Ты из тех, кто ищет не просто ответы, а понимание. Когтевран таких любит.

После обеда Луна повела его в сад. Там, среди странных растений, похожих на ожившие драгоценности, она показывала ему своих любимцев — существ, которых никто, кроме неё, не видел. Гарри видел. И это сближало их сильнее любых слов.

— Тебе не страшно? — спросила она вдруг, когда они сидели на старой скамейке у пруда с золотыми рыбками. — Знать, что ты жил раньше, что умрёшь снова, и всё повторится?

Гарри задумался.

— Страшно было в первый раз, — признался он. — Когда я умер в Фивах, я не знал, что будет дальше. Думал, что попаду на поля Иалу и останусь там навсегда. Но душа не терпит покоя. Ей нужно движение, нужны новые уроки. Теперь я не боюсь. Я просто живу.

Луна кивнула, принимая его ответ.

— Моя мама тоже не боится. Она говорила, что страх — это просто тень, которую отбрасывает неизвестность. А неизвестность — это просто то, что мы ещё не узнали.

— Мудрые слова, — сказал Гарри.

Они вернулись в дом, когда солнце уже начало клониться к закату. В гостиной их ждал Ксенофилиус, разложивший на огромном столе какие-то карты и свитки.

— Гарри, — сказал он с лёгким волнением. — Луна рассказала мне о твоих жизнях. Я... я хочу тебя кое о чём попросить. Если это не дерзость. Ты не мог бы показать нам немного той магии, которой владел в Египте? Я учёный, понимаешь, мне важно видеть, трогать, понимать...

Гарри посмотрел на него, на Луну, замершую в ожидании, и почувствовал, что в этом доме можно не прятаться. Здесь не спросят: «Ты сумасшедший?» Здесь спросят: «Как ты это сделал?»

— Хорошо, — сказал он.

Он вышел на середину комнаты, где солнечный свет, проходя сквозь странные подвески на окнах, рассыпался радужными зайчиками. Поднял руку и заговорил на языке, которого они никогда не слышали, но который показался им странно знакомым — словно шёпот пустыни и плеск Нила.

— Сияйте, звёзды, владычицы неба, плывущие по небосводу и в подземном мире... — голос его звучал низко и торжественно. — Да прийдет сила Ра, да прийдет сила Хора, да прийдет сила Джехути (Тота)!

Вокруг его руки начал закручиваться золотистый свет. Он подул на ладонь, и свет рассыпался тысячей крошечных искр, которые медленно поднялись к потолку и замерли, превратившись в миниатюрные звёзды, но это были не просто огоньки. Звёзды начали двигаться — медленно, плавно, в каком-то древнем ритме. Они выстраивались в фигуры: вот возник силуэт ибиса с длинным клювом, вот — шакала, вот — сокола с расправленными крыльями. Фигуры кружились в танце, переплетались, исчезали и возникали вновь, образуя всё новые узоры.

— Это гимн звёздам, — тихо сказал Гарри. — Ему больше четырёх тысяч лет. Так египетские жрецы приветствовали ночное небо.

Луна встала и подошла ближе, протянула руку к танцующим огонькам. Один из них, в форме маленькой птички, сел ей на палец и замер, переливаясь золотом.

— Они живые? — спросила она, не отрывая взгляда от искры.

— Они — отражение жизни, — ответил Гарри. — Каждая искра — это частичка солнца, Ра, запертая в моём жезле. Я просто прошу их показать то, что они помнят.

Ксенофилиус осторожно протянул руку к одной из искр, но та ускользнула, оставив на пальцах прохладное золотистое сияние.

— Невероятно, — выдохнул он. — Гарри, то, что ты делаешь, — это не просто магия. Это искусство, которое считалось утерянным тысячелетия назад. Если бы я мог записать это, сфотографировать...

— Запоминайте, — улыбнулся Гарри. — Фотографии не передадут главного. Это надо чувствовать.

Он взмахнул рукой, и звёзды медленно растаяли, осыпавшись золотистой пыльцой, которая бесследно исчезла, не долетев до пола. В комнате воцарилась тишина — та особенная тишина, какая бывает после настоящего чуда. Луна подошла к Гарри и взяла его за руку. Её пальцы были холодными и тёплыми одновременно — как у всего в этом доме.

— Спасибо, — сказала она просто. — Теперь я знаю, что ты настоящий.

— Что значит — настоящий? — удивился Гарри.

— Настоящие люди не боятся показывать, кто они есть. Ты не боялся. Значит, ты настоящий.

Ксенофилиус, услышав это, рассмеялся — тем же переливчатым смехом.

— Луна права. Приходи к нам ещё, Гарри. В любое время. Наш дом — твой дом. И если захочешь поговорить о Тоте, о Гермесе, о древних тайнах — я всегда рад.

Он протянул Гарри странный амулет — сплетённые в узел серебряные нити, в центре которых мерцал крошечный голубой камень.

— Это проходной амулет. Позволит тебе находить дорогу к нам, даже если ты заблудишься. Просто сожми в руке и пожелай оказаться здесь.

Гарри принял амулет, чувствуя его прохладу и древнюю силу.

— Спасибо. Я обязательно приду.

Когда за окном стемнело, и на небе зажглись настоящие звёзды, за Гарри явилась Амелия Боунс. Она окинула взглядом гостиную, задержалась на странных предметах, на светящихся глазах Ксенофилиуса, но ничего не сказала. Только спросила:

— Ну как, мальчик? Не испугался?

— Нет, — ответил Гарри. — Здесь хорошо. Как дома.

Амелия чуть заметно улыбнулась.

— Я так и думала. Поехали.

На прощание Луна обняла его — легко, будто боялась спугнуть.

— Ты ещё придёшь, — сказала она утвердительно. — Я знаю.

— Приду, — пообещал Гарри.

Зелёное пламя камина унесло его обратно, на Тисовую улицу, в мир, где о сидах и древних богах никто не слышал. Но в груди у него горело тёплое чувство — там, где поселились звёзды, подаренные Лавгудам. И эти звёзды светили ярче любой магии.

Гринграссы

Последний визит из трёх назначенных Министерством случился в самом конце ноября, когда осень уже окончательно сдала свои права приближающейся зиме и воздух пах первым снегом. Амелия Боунс, доставившая Гарри к публичному камину в маленькой валлийской деревушке, на этот раз ограничилась коротким напутствием:

— Гринграссы — не Тонксы и не Лавгуды, Гарри. Здесь всё по-другому. Держись достойно, но не пытайся казаться тем, кем не являешься. Эйра ценит искренность, хотя сама её никогда не показывает.

Она указала на стоящий у трактира экипаж, запряжённый двумя прекрасными лошадьми, которые, кажется, чуть светились в сумерках.

— Дальше тебя довезут. Удачи.

Экипаж тронулся, и Гарри погрузился в созерцание проплывающих мимо холмов. Дорога вилась между полями, где паслись овцы с густой шерстью, мимо рощиц, в которых Гарри чувствовал присутствие чего-то древнего и настороженного. Валлийская земля дышала магией совсем иной, чем английская, — более дикой, более свободной, словно здесь до сих пор помнили времена, когда по холмам бродили драконы и феи.

Через полчаса экипаж свернул к массивным кованым воротам, которые распахнулись без единого звука. И Гарри увидел поместье Гринграссов. Оно простиралось до самого горизонта. Справа темнел лес, такой древний, что деревья в нём казались не просто растениями, а стражами, замершими в вечном дозоре. Слева расстилались пастбища, где паслись табуны лошадей — не просто красивых, а породистых, с длинными гривами и умными глазами. Вдалеке, у самого леса, виднелись крыши небольших домов — поселения вассалов, как понял Гарри, тех, кто работал на земле Гринграссов поколение за поколением.

В центре всего этого, на холме, возвышалась усадьба. Она не была похожа на роскошные дворцы Малфоев, о которых Гарри слышал у Тонксов. Это была старая, настоящая крепость, сложенная из серого камня, с башенками и узкими окнами, но в ней не чувствовалось суровости — скорее, достоинство и спокойная сила, какая бывает у людей, которым не нужно ничего доказывать.

Экипаж остановился у массивной дубовой двери. Прежде, чем Гарри успел постучать, дверь открылась. На пороге стояла женщина. Высокая, статная, с серебристо-русыми волосами, уложенными в сложную прическу, и холодными голубыми глазами. Она была одета в тёмно-зелёное платье, которое сидело на ней с той безупречностью, какая бывает только у дорогой одежды, сшитой на заказ. Взгляд её изучал Гарри с головы до ног, но в этом изучении не было высокомерия — скорее, привычка оценивать.

— Гарри Поттер, — произнесла она. Голос у неё оказался тихим, но в нём чувствовалась сила, заставляющая слушать. — Я Эйра Гринграсс. Добро пожаловать в наш дом.

Она чуть наклонила голову — жест вежливости, не более, но Гарри оценил: перед ним был глава рода, и она встретила гостя лично. Это значило многое.

— Благодарю за приглашение, леди Эйра, — ответил Гарри, стараясь держаться с тем же достоинством. — Ваш дом впечатляет.

Губы Эйры чуть дрогнули — возможно, в улыбке, но слишком быстро, чтобы понять наверняка.

— Проходи. Обед скоро начнётся, у тебя будет время привести себя в порядок и познакомиться с семьёй.

Она провела его внутрь, и Гарри оказался в холле, который мог бы вместить весь дом Дурслей вместе с садом. Высокие сводчатые потолки, каменные стены, увешанные гобеленами с изображениями сцен из Артуровских легенд, огромный камин, в котором горел огонь, отбрасывающий тёплые блики на полированный каменный пол. Доспех, что стоял в углу холла, не был похож на те латы, что носили рыцари поздних веков. Ни тебе блестящих кирас, ни изящных готических линий. Это была грубая, но величественная броня древности: длинная кольчуга из тёмного, почти чёрного металла, с капюшоном и рукавами, закрывавшими даже кисти. Под кольчугой виднелся стёганый гамбезон, выцветший до цвета старой слоновой кости, с вышитым серебряной нитью грифоном — символом рода. Рядом стоял высокий конический шлем с наносником и остатками плюмажа из конского волоса, когда-то алого, а теперь выцветшего до розового. Щит — миндалевидный, окованный почерневшим железом по краю, с тем же грифоном, но уже едва различимым под слоем времени и копоти.

Самое странное — на правой рукавице, плотно облегавшей руку, виднелось тёмное пятно, которое не брала ни полировка, ни время. Оно отливало холодом и, если долго смотреть, казалось, что пятно шевелится, словно живое. Говорили, это след проклятия — там, где фея коснулась руки рыцаря, когда накладывала свой приговор» [отсылка к проклятию рода.

— Это сэр Гингалайн, — негромко сказала Эйра, заметив его взгляд. — Основатель рода. Его доспехи до сих пор хранят память о битвах.

Гарри подошёл ближе, разглядывая шлем с прорезями для глаз. Ему показалось, что на миг в этих прорезях мелькнул свет — или это игра огня?

— Они... живые? — спросил он, вспоминая египетские статуи, в которых обитали духи.

— Скорее, помнящие, — ответила Эйра. — Валлийская магия иная, чем та, к которой ты привыкнешь в Хогвартсе. Здесь вещи хранят память поколений. Иногда они делятся ею с теми, кто умеет слушать.

Она повела его дальше, по бесконечным коридорам, мимо закрытых дверей и открытых галерей, откуда открывались виды на внутренний двор с фонтаном и замершим садом. Наконец они остановились у двери, которую Эйра открыла лёгким касанием руки.

— Твоя комната. Отдохни, умойся. Через час за тобой придут.

Она ушла, а Гарри остался один в комнате, которая была раза в три столовой в доме Дурслей. Высокая кровать с балдахином, камин, в котором уже горел огонь, письменный стол у окна с видом на озеро, и — что удивительно — стеллаж с книгами. Гарри подошёл, провёл пальцем по корешкам. История валлийских родов, легенды о короле Артуре, трактаты по древней магии... Здесь было на что посмотреть, но времени на чтение не оставалось. Он быстро умылся (вода в кувшине оказалась тёплой, словно её только что принесли), пригладил вечно торчащие волосы и переоделся в чистую рубашку, которую Петуния заботливо уложила в сумку. Ровно через час в дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал Гарри.

Дверь открылась, но за ней никого не было. Только лёгкое дуновение воздуха и шёпот, раздавшийся прямо у уха:

— Молодой господин, я Тинки, домовой эльф Гринграссов. Леди Эйра просила проводить вас к обеду. Следуйте за мной, я буду подсказывать, если что-то пойдёт не так.

Гарри улыбнулся. Невидимый эльф — это было удобно. Он шёл по коридорам, чувствуя лёгкое прикосновение к руке, когда нужно было свернуть, и тихий шёпот, предупреждающий о ступеньках. Наконец они вошли в огромный зал, где за длинным столом, накрытым белоснежной скатертью, сидели люди.

Эйра восседала во главе стола, справа от неё — мужчина с мягкими чертами лица и добрыми глазами, в которых читался интеллект. Герайнт Гринграсс, понял Гарри. Рядом с ним — девочка лет десяти, светловолосая, с правильными чертами лица и тем же холодноватым выражением, что у матери. Дафна. Рядом с Эйрой, с другой стороны, сидела малышка лет восьми, бледная, с тёмными кругами под глазами, но с такой открытой улыбкой, что Гарри сразу понял: Астория.

— Садись, Гарри, — Эйра указала на место напротив неё, по правую руку от Герайнта. — Ты гость, тебе положено быть рядом с главой стола.

Гарри сел, и тут же перед ним материализовалась тарелка, за ней — приборы. Серебро, тяжелое, с фамильным гербом — дракон, обвивающий меч. Обед оказался испытанием. Не потому, что Гринграссы были неприветливы — напротив, они держались безупречно вежливо, — а потому что этикет здесь был сложным, как храмовые ритуалы в Фивах. Какой вилкой есть рыбу, какой — мясо, в каком порядке пить вино (Гарри отказался, сославшись на возраст, и ему принесли сок), когда можно заговорить, а когда лучше молчать, но Тинки работал без устали. Тоненький голосок шептал на ухо:

— Сейчас берите ту вилку, что слева... Не пейте, пока леди Эйра не поднимет бокал... Если спросят о Дурслях, говорите правду, но без подробностей...

Гарри слушался, и к середине обеда поймал на себе одобрительный взгляд Эйры. Она оценила, что мальчик из маггловского дома так быстро учится.

— Гарри, — заговорил Герайнт, когда основная часть обеда подошла к концу и подали десерт. — Эйра говорила, ты интересуешься историей? Даже брал у тёти старые учебники?

— Да, сэр, — кивнул Гарри. — Мне не хватало знаний о последних веках. В прошлых... — он запнулся, — в книгах, которые я читал раньше, об этом мало.

— У нас отличная библиотека, — Герайнт оживился. — Если захочешь, я покажу тебе некоторые манускрипты. Есть, например, хроники времён Войны Алой и Белой розы, написанные очевидцем. Или записки алхимика пятнадцатого века, который работал при дворе...

— Герайнт, — мягко остановила его Эйра, — не загружай мальчика в первый же день. Успеет ещё.

Герайнт смущённо улыбнулся и замолчал. Дафна всё это время молчала, только изредка бросала на Гарри любопытные взгляды. В них не было враждебности, скорее изучение — как она сама, наверное, изучала новые виды растений в гербарии. Астория же, напротив, смотрела открыто и улыбалась, хотя ела очень мало — только то, что мать почти приказывала съесть.

После обеда Эйра предложила Гарри прогулку по поместью, и они вышли на террасу, откуда открывался вид на озеро. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, но в ней чувствовалась жизнь — Гарри видел, как у поверхности мелькнула крупная рыба.

— К вечеру будет бал, — негромко сказала Эйра. — Небольшой, только свои. Мы редко принимаем гостей, но для тебя сделали исключение. Танцы, музыка... Ты умеешь танцевать?

Гарри задумался. В этой жизни — нет, но память Орацио, флорентийского алхимика, который танцевал на балах у Медичи, хранила множество танцев. Павана, гальярда, даже медленная сальтарелла...

— Немного, — ответил он осторожно. — Старинные танцы.

Эйра чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Бал начался с наступлением сумерек. Зал, где проходил обед, преобразился: столы убрали к стенам, освободив центр, зажгли сотни свечей в тяжёлых канделябрах, и музыка полилась из невидимого оркестра — скрипки, арфа, флейта. Гарри стоял у колонны, наблюдая, как Гринграссы и несколько приглашённых соседей (немного, как и обещала Эйра) кружатся в танце.

Дафна танцевала с отцом — легко, изящно, но с тем же холодноватым выражением лица, которое, как понимал Гарри, было не отсутствием чувств, а воспитанием. Астория сидела в кресле у камина, укутанная в плед, и смотрела на танцующих с мечтательной улыбкой. Гарри подошёл к ней.

— Не танцуешь?

Астория покачала головой.

— Мне нельзя. Устаю быстро. Но я люблю смотреть. Вы красиво двигаетесь.

— Я ещё не двигался, — улыбнулся Гарри.

— Всё равно видно. Вы как... как рыцарь с того гобелена. Только без доспехов.

Гарри посмотрел на неё внимательнее. В её глазах, несмотря на усталость, горел живой огонёк. И что-то ещё — то, что обычный человек не заметил бы. Тень. Лёгкая, почти неразличимая тень, лежащая на её ауре. Он коснулся Уаджета на груди, активируя зрение и увидел. Чёрная нить, тянущаяся от Астории куда-то в прошлое, в глубину веков. Тонкие щупальца, обвивающие её Ка, её жизненную силу, медленно, но неуклонно высасывающие её. Проклятие. Настоящее, древнее, живое.

— Гарри? — голос Астории вернул его в реальность. — Вы чего замолчали?

— Задумался, — ответил он, отводя взгляд. — Ты очень красивая, Астория. И сильная.

Девочка удивилась, но улыбнулась ещё шире.

— Мне никто не говорил, что я сильная. Говорят, слабая, больная, надо беречься...

— Сила не в мышцах, — сказал Гарри. — Сила в том, чтобы улыбаться, когда внутри больно. Ты это умеешь.

Подошла Эйра.

— Астория, тебе пора отдыхать. Няня отведёт тебя.

Девочка послушно встала, пожелала всем спокойной ночи и ушла с появившейся из ниоткуда пожилой женщиной. Эйра посмотрела на Гарри.

— Ты что-то увидел. Я заметила по твоему лицу.

— Да, — не стал скрывать Гарри. — Но об этом лучше говорить наедине.

Эйра кивнула, ничуть не удивившись его серьёзному тону.

— После бала. А пока... — она указала на зал, где как раз заканчивался танец. — Дафна ещё не танцевала с тобой. Пригласи её.

Гарри понял: это проверка. И приглашение. Он подошёл к Дафне, которая стояла у окна с бокалом воды, и поклонился — так, как кланялись флорентийские кавалеры, с лёгким наклоном головы и руки у сердца.

— Леди Дафна, не окажете ли честь?

Дафна удивлённо вскинула бровь — такой поклон был необычен, старомоден, но в нём чувствовалось изящество.

— Я думала, ты не танцуешь, — сказала она, ставя бокал. — Хорошо. Какой танец?

— Если позволите, павану. Мне кажется, она подходит этому залу.

Дафна чуть заметно улыбнулась — впервые за весь вечер.

— Ты знаешь павану? Её редко танцуют, но я учила.

Она подала ему руку, и они вышли в центр зала. Музыка, словно угадав их намерение, сменилась на медленную, торжественную мелодию. Гарри положил руку на талию Дафны, она — на его плечо, и они начали движение.

Память Орацио вела его. Шаг вперёд, шаг в сторону, поклон, поворот. Дафна двигалась идеально, словно всю жизнь только и делала, что танцевала павану. На них смотрели — Гарри чувствовал взгляды, но это не мешало. В музыке, в движении, в этом древнем танце было что-то освобождающее.

— Ты странный, — тихо сказала Дафна, когда они оказались близко друг к другу в очередной фигуре. — Танцуешь как старик. Но тело у тебя детское.

— Спасибо за комплимент, — усмехнулся Гарри.

— Это не комплимент. Просто наблюдение. — Она помолчала, потом добавила ещё тише: — Ты заметил что-то про Асторию. Я видела твоё лицо. Что с ней?

Гарри посмотрел на неё. В голубых глазах Дафны не было холода — только тревога за сестру.

— Я скажу твоей матери. Она решит, говорить тебе или нет. Но знай: я постараюсь помочь.

Дафна кивнула, и танец продолжился. Когда музыка смолкла, в зале раздались аплодисменты — сдержанные, но искренние. Кто-то из гостей одобрительно кивнул. Эйра смотрела на Гарри с новым выражением — не оценки, а интереса.

Бал закончился за полночь. Гости разъехались, в зале погасили свечи, и Гарри с Эйрой уединились в малой гостиной — той самой, с камином и артуровскими гобеленами. Эйра села в кресло, указала Гарри на другое. Налила себе вина, ему — сока.

— Говори.

Гарри сделал глоток, собираясь с мыслями.

— Прежде чем я скажу, леди Эйра, я должен попросить о клятве. То, что вы услышите, не должно выйти за пределы этой комнаты. От этого зависит жизнь вашей дочери. Эйра смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула.

— Клянусь кровью Гринграссов, честью рода и памятью предков, что сохраню твою тайну. Говори.

Гарри кивнул, принимая клятву.

— Я вижу проклятие. Оно на Астории.

Эйра вздрогнула — едва заметно, но Гарри уловил.

— Ты видишь? Его нельзя увидеть. Целители...

— Целители смотрят магией, — перебил Гарри. — Я смотрю иначе. У меня есть Око Гора. Оно видит суть вещей. Я вижу чёрную нить, тянущуюся от Астории в прошлое. Вижу щупальца, обвивающие её жизненную силу. Она умирает, леди Эйра. Медленно, но верно.

Эйра молчала. Лицо её оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие бокал, побелели.

— Сколько? — спросила она наконец.

— Если ничего не делать — лет тридцать, может, чуть больше. Но я могу помочь.

— Ты? — в голосе её мелькнуло недоверие. — Ребёнок?

— Не ребёнок, — спокойно ответил Гарри. — Душа, прожившая четыре жизни. В прошлых жизнях я был жрецом, алхимиком, хранителем знаний. Я знаю ритуалы, которых нет в ваших книгах. И я предлагаю вам сделку: я проведу для Астории ритуал ослабления проклятия. Не уничтожу — пока не уничтожу, — но ослаблю настолько, что она сможет жить нормально. А если повезёт — и вовсе избавиться со временем.

Эйра слушала, не перебивая. В её глазах мелькали тени мыслей — борьба надежды и недоверия, желания поверить и страха обмануться.

— Что для этого нужно? — спросила она наконец.

Гарри начал рассказывать. Он говорил о проклятии как о сущности, которую нельзя убить, но можно отсекать по частям. О ритуалах раз в три месяца, о восковых фигурках-заместителях, о гелиолите и воде из священного источника. О крови Астории и своей крови как жреца. О том, что после семи лет можно будет проводить ритуалы реже, а после одиннадцати — раз в год.

— К совершеннолетию, — закончил он, — проклятие станет таким слабым, что либо исчезнет само, либо Астория сможет его контролировать. Она не будет такой сильной, как другие маги, но она будет жить, и, возможно, сможет родить детей без риска передать проклятие дальше.

Эйра молчала долго. Камин потрескивал, отбрасывая тени на гобелены, где рыцари сражались с драконами.

— Ты просишь плату? — наконец спросила она.

— Нет. Я прошу доверия и молчания. И ещё — некоторых вещей, которые есть в вашем роду. Кубок Гингалайна, если позволите использовать его в ритуале, и доступ к вашей библиотеке — там могут быть записи о проклятии, которые помогут понять его природу.

Эйра смотрела на него. Впервые за весь вечер в её глазах появилось нечто, похожее на улыбку.

— Ты необычный мальчик, Гарри Поттер. Совсем не такой, как о тебе говорят.

— Обо мне много чего говорят, — усмехнулся Гарри. — Обычно неправду.

Она встала, подошла к окну, за которым уже серело рассветное небо.

— Я подумаю. Но... спасибо. За честность. За предложение. Даже если я откажусь — а я не откажусь, — я запомню.

Она повернулась к нему.

— Ты устал. Иди спать. Завтра мы поговорим подробнее. А пока... — она протянула руку и коснулась его плеча — жест, который у Гринграссов значил больше любых слов. — Доброй ночи, Гарри.

Он вышел из гостиной, и Тинки, невидимый, повёл его обратно в комнату. В коридоре Гарри встретил Дафну. Она стояла у окна, глядя на разгорающуюся зарю.

— Поговорил с матерью? — тихо спросила она.

— Да.

— И что? Ты поможешь Астории?

— Постараюсь.

Дафна посмотрела на него — и в её глазах не было холода. Только надежда.

— Спасибо, — сказала она просто. — Если что-то понадобится — я помогу. Чем смогу.

Она ушла, а Гарри пошёл дальше, чувствуя, как за спиной смыкается тишина древнего дома. В комнате горел камин, на столике у кровати стоял стакан тёплого молока с мёдом. Гарри выпил, лёг в огромную кровать и закрыл глаза. Завтра будет новый день, и новый шаг к восстановлению Маат.

Глава 13. Канун Йоля: Гроза над Англией

Декабрь 1990 года выдался на удивление снежным. Тисовая улица утонула в сугробах, Вернон ежедневно проклинал коммунальщиков, не желавших чистить дороги, Дадли с восторгом лепил снеговиков (и даже не пытался использовать Гарри как мишень для снежков), а Петуния пекла имбирное печенье, от которого в доме стоял умопомрачительный запах.

Гарри сидел в своей комнате — теперь это была уже не чулан, а небольшая, но отдельная спальня на втором этаже, куда Петуния переселила его после визита Амелии Боунс, — и читал книгу по валлийской мифологии, взятую у Гринграссов. За окном падал снег, в камине (да, в комнате был камин, который эльфы Гринграссов научили его зажигать одним щелчком) потрескивали дрова, и мир казался уютным и безопасным.

Этот уют был обманчив. В канун Йоля, двадцать первого декабря, волшебная Англия взорвалась. Всё началось с утренних газет. В Лондоне, в Министерстве магии, Корнелиус Фадж допивал свой утренний кофе, когда в кабинет ворвался секретарь с пачкой газет в руках. Лицо его было белее мела.

— Министр! — выдохнул он. — Это... это нужно видеть!

Фадж взял верхнюю газету. Французская. «Le Miroir Magique». Заголовок, набранный огромными буквами, гласил: «Сенсация: Вальбурга Блэк заявляет о невиновности сына!». Он схватил следующую. Немецкая. «Der Zaubererspiegel». То же самое. Итальянская. «Il Profeta Magico». Испанская. «El Mundo Mágico». И даже советская «За Передовую Магию» — везде одно и то же. Фадж схватился за сердце.

В Париже, в редакции «Le Miroir Magique», главный редактор довольно потирал руки. Интервью, которое им прислала Вальбурга Блэк, было бомбой чистой воды. Эксцентричная глава древнейшего рода, та самая, что, по слухам, умирала ещё несколько месяцев назад, вдруг явилась собственной персоной (выглядела, кстати, великолепно — ни следа недавней болезни) и выдала такое, от чего у любого журналиста пересохло бы во рту.

— Мой сын, Сириус Блэк, невиновен, — заявила она, глядя прямо в объектив колдокамеры. — Хранителем тайны Фиделиуса дома Поттеров был не он, а Питер Петтигрю. Альбус Дамблдор знал об этом. И он лжесвидетельствовал, обвинив моего сына в предательстве.

В Берлине, в уютной квартире на берегу Шпрее, старый маг, переживший две войны, перечитывал эти строки и качал головой. В Риме молодой журналист уже строчил запрос в британское Министерство. В Мадриде консервативный чистокровный род, всегда считавший Блэков образцом чистокровности, собирал экстренный совет. В Британии, в крошечном домике среди холмов Оттери-Сент-Кэчпоул, Ксенофилиус Лавгуд с довольной улыбкой разворачивал свежий номер «Придиры». Его журнал, над которым смеялись все кому не лень, оказался единственным британским изданием, опубликовавшим полную версию интервью. Без купюр, без цензуры, со всеми деталями.

— Папа, — Луна заглянула ему через плечо. — Это правда? Сириус Блэк невиновен?

— Похоже на то, — Ксенофилиус погладил её по голове. — Похоже на то, моя дорогая. И это очень, очень сильно меняет дело.

Он посмотрел в окно, за которым падал снег, и добавил тихо, почти про себя:

— Дамблдор ошибся. Или солгал. И теперь это выйдет наружу.

В Министерстве магии царил хаос. Фадж, несмотря на свою репутацию не самого решительного министра, на этот раз среагировал молниеносно. Уже к полудню в «Ежедневном пророке» вышло экстренное дополнение — письмо министра к Вальбурге Блэк, напечатанное на первой полосе.

«Уважаемая леди Блэк! Я, Корнелиус Фадж, Министр Магии, заверяю Вас, что события, о которых Вы говорите, произошли до моего вступления в должность. Однако я всегда стоял и буду стоять за строгое соблюдение законности. Немедленно отдаю распоряжение о начале полномасштабного расследования. Прошу Вас оказать содействие и предоставить возможность допросить Вашего сына либо, если Вам так удобнее, доставить его лично Амелии Боунс, главе Департамента магического правопорядка, которой я полностью доверяю».

В своём кабинете Бартемиус Крауч-старший метал громы и молнии. Он носился по комнате, размахивая руками, и кричал на портреты бывших министров, которые, надменно отказывались ему ответить.

— Дамблдор! — гремел он. — Этот старый интриган! Как он мог? Хранителем назначил Петтигрю, а обвинил Блэка! И молчал десять лет! А мы, дураки, верили! Я верил!

На самом деле он не верил — он просто не проверял, но признаваться в этом Крауч не собирался. Гораздо удобнее было свалить всё на Дамблдора, благо поводов накопилось достаточно. В Визенгамоте тем временем шло экстренное заседание. Альбус Дамблдор, сохранявший на лице обычное выражение благодушного мудреца, сидел на своём месте, но чувствовал, как воздух вокруг него становится ледяным. Коллеги, ещё вчера почтительно склонявшие головы, сегодня отводили взгляды, а кое-кто смотрел с откровенной враждебностью.

— Альбус, — подал голос Гризельда Марчбэнкс, старая ведьма, которой сам Дамблдор когда-то помог получить место в Визенгамоте. — Вы должны дать объяснения.

— Всему своё время, моя дорогая, — мягко ответил Дамблдор. — Сейчас, когда идёт расследование, было бы неэтично...

— К чёрту этику! — взорвался кто-то из младших членов. — Вы обвинили человека, отправили его в Азкабан без суда, а настоящий предатель разгуливал на свободе!

Дамблдор молчал. Его палочка, лежавшая на столе, чуть заметно дрожала. К вечеру того же дня было объявлено: Альбус Дамблдор временно отстранён от должности председателя Визенгамота на время расследования. Большинство понимало: временно — это только начало. Учитывая недавний скандал с Гарри Поттером и условиями его проживания у магглов, репутация старейшего волшебника рушилась на глазах.

В доме номер двенадцать по площади Гримо было тихо. Сириус — вернее, Аурелио в теле Сириуса — сидел в гостиной перед камином и смотрел на огонь. Рядом, в кресле, дремала Вальбурга. Ритуал, который провёл Аурелио, вернул ей силы, но болезнь и годы страданий давали о себе знать — она быстро уставала.

— Всё идёт по плану, — негромко сказал Аурелио, не оборачиваясь. — Фадж клюнул. Крауч в ярости. Дамблдор отстранён.

Вальбурга открыла глаза.

— Ты уверен, что это правильно, Сириус? Мы объявили войну самому могущественному магу столетия.

— Он не бог, мама, — Аурелио усмехнулся. — Он просто старик, который привык, что все пляшут под его дудку, а когда кто-то отказывается — он использует чужие жизни как пешки. Хватит. Мой друг Орацио... — он запнулся, поправился: — Гарри Поттер заслуживает правды, и я заслуживаю.

Вальбурга смотрела на сына. Тот Сириус, которого она знала, никогда не говорил так. Он был горяч, импульсивен, но не стратег. Этот же просчитывал ходы, как шахматист.

— Ты очень изменился, — сказала она тихо. — Азкабан меняет всех, но тебя он изменил слишком сильно.

Аурелио не ответил. Он просто смотрел в огонь и ждал. Пятнадцатого декабря, после двух недель лихорадочных допросов, проверок и магических экспертиз, Сириус Блэк был полностью оправдан. Амелия Боунс лично явилась на площадь Гримо, чтобы сообщить эту новость. В руках она держала толстую папку с документами и официальное письмо, скреплённое печатью Визенгамота.

— Поздравляю, мистер Блэк, — сказала она, и в её глазах впервые за всё время знакомства мелькнуло нечто похожее на тёплую улыбку. — Вы свободны. Полностью и безоговорочно. Ваше имя очищено.

Вальбурга, стоявшая рядом, позволила себе редкую для неё эмоцию — она обняла сына. Кричер, прятавшийся в углу, вытирал глаза тряпкой.

— Что с Петтигрю? — спросил Аурелио.

Амелия помрачнела.

— Исчез. Как только началось расследование, он бежал. Все эти годы он скрывался в семье Уизли и жил в облике крысы. Мы объявили его в розыск по всем странам. Но пока — пусто.

— Он найдётся, — уверенно сказал Аурелио. — Такие, как он, не могут долго прятаться.

Амелия кивнула, но в глазах её читалась тревога.

— Дамблдор отстранён от всех постов. Расследование продолжается. Боюсь, для него это только начало.

— Он это заслужил, — жёстко сказала Вальбурга. — Десять лет мой сын гнил в Азкабане из-за его лжи. Пусть теперь сам отвечает.

Амелия собралась уходить, но у двери обернулась.

— Кстати, Гарри Поттер теперь под нашей защитой. Дамблдор больше не имеет к нему никакого отношения. Если хотите... — она помедлила. — Если хотите, я могу устроить вашу встречу. Он имеет право знать правду.

Аурелио замер. Внутри него боролись две сущности — Сириус, жаждущий увидеть сына лучшего друга, и Аурелио, помнящий Орацио и понимающий, что сейчас не время.

— Пока нет, — сказал он наконец. — Пусть пройдёт этот год. Пусть он освоится. Но передайте ему... передайте, что у него есть я. Что я приду, когда смогу. И что я никогда больше его не брошу.

Амелия кивнула и исчезла в зелёном пламени камина. В Литтл-Уингинге Гарри узнал обо всём только через два дня. Петуния, регулярно просматривавшая необычные газеты, которые оставляла ей Амелия Боунс («чтобы знала, что происходит в мире магии»), принесла ему свежий номер «Придиры».

— Думаю, тебе это будет интересно, — сказала она, кладя газету на стол. — Тут про какого-то Блэка... говорят, он невиновен.

Гарри развернул газету и прочитал заголовок. Потом перечитал ещё раз. Потом откинулся на спинку стула, чувствуя, как по спине пробегает тёплая волна. Его не забыли. За окном падал снег — крупными хлопьями, медленно, словно сама зима решила стать свидетелем этой перемены. Гарри смотрел на белые вихри и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое, давно забытое. Надежда. В доме на площади Гримо, проводив Амелию, Аурелио долго стоял у камина, глядя на угасающее зелёное пламя.

— Ты не сказал ей правду, — раздался тихий голос Вальбурги. Она стояла в дверях, опираясь на трость, но глаза её смотрели остро и ясно.

— О чём?

— О том, что ждать не будешь.

Аурелио обернулся. Усмехнулся — той самой усмешкой, которой Орацио когда-то встречал опасность.

— Ты хорошо меня знаешь, мама.

— Я знаю, что ты никогда не умел ждать. И что мальчик этот для тебя — не просто сын друга. Она помолчала. — Кто ты, Сириус? Тот, кто вернулся из Азкабана, — не мой сын. Мой был горяч, но прост. Ты же... ты просчитываешь, ждёшь, наносишь удары. Ты говорил, что умер там. Это правда?

Аурелио подошёл к ней, взял её руки в свои — холодные старческие пальцы, в которых ещё теплилась жизнь, возвращённая его зельем.

— Твой сын умер в Азкабане, мама. Это правда. Умер и вернулся, вспомнив о предыдущей жизни. В ней я был Аурелио делла Скала. Я был дворянином. Волшебником. Инженером. Я служил знаменитому Лоренцо Медичи Великолепному. Он сжал её руки. — Но мое тело — тело Сириуса, и его кровь, и его долг. Я не чужой. Я — тот, кем твой сын мог бы стать, если бы судьба дала ему шанс. Вальбурга смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула.

— Я не понимаю и половины из того, что ты говоришь. Но я вижу: ты не враг. Ни мне, ни роду. И мальчику этому... ты желаешь добра.

— Да.

— Тогда иди. Не жди. Долг крестного не терпит отлагательств. Она слабо улыбнулась. — Но будь осторожен. И возвращайся.

Аурелио наклонился и поцеловал её в лоб.

— Кричер!

Эльф возник мгновенно — в новой ливрее, с ясными глазами.

— Хозяин звал?

— Мне нужно знать, где сейчас Гарри Поттер. Где он живёт, какая там защита, кто охраняет.

Кричер задумался на секунду, потом кивнул.

— Кричер может узнать. Кричер умеет находить тех, кто важен для рода.

— Узнай. И быстро.

Эльф исчез, а Аурелио подошёл к окну. За стёклами кружился снег — такой же, как в ту ночь, когда он в последний раз видел Орацио живым. Тот бежал по заснеженной дороге от Сиены, а он, Аурелио, прикрывал его отход, задерживая преследователей.

— На этот раз я не опоздаю, — сказал он тишине. — На этот раз я буду рядом.

Через час Кричер вернулся.

— Маленький хозяин живёт у магглов, в доме номер четыре по Тисовой улице в Литтл-Уингинге, — отрапортовал он. — На доме нет никакой волшебной защиты. Проблем не будет.

… Гарри всё ещё сидел на кухне, перечитывая статью в «Придире», когда за окном начало смеркаться. Петуния хлопотала у плиты, готовя ужин, и в доме пахло жареным луком и специями — теми самыми, что Гарри рекомендовал добавлять в еду для укрепления здоровья. Вернон, вернувшийся с работы пораньше, ворчал на что-то в гостиной, но ворчание это было привычным, почти уютным. Дадли сидел на полу в углу кухни и листал комиксы, изредка поглядывая на Гарри с тем странным выражением, которое появилось у него после Самайна — смесь уважения и любопытства.

Внезапно тишину вечера разорвал резкий звонок входной двери. Вернон, чертыхнувшись, отложил газету и потопал открывать. Гарри не придал этому значения — мало ли кто мог зайти к Дурслям. Соседи, почтальон, торговцы... Через минуту до кухни донёсся странный звук — приглушённый голос Вернона, говорившего с неожиданной вежливостью. Петуния замерла у плиты, прислушиваясь.

— Петуния! — позвал Вернон, и голос его дрожал. — Петуния, иди сюда! И Гарри... Гарри, тоже выйди.

Они переглянулись и направились в прихожую. У входной двери стоял мужчина. Высокий, худощавый, в дорогом кашемировом пальто тёмно-синего цвета, с идеально уложенными волосами, собранными в короткий хвост. Лицо его было бледным, но не болезненно, а аристократически — такие лица Гарри видел на портретах флорентийских вельмож. В руке он держал шляпу, а на губах играла лёгкая, чуть насмешливая улыбка. Вернон стоял напротив него, и лицо его выражало сложную гамму чувств — от испуга до замешательства.

— Мистер Дурсль, — произнёс гость, кивнув Вернону, и перевёл взгляд на Петунию. — Миссис Дурсль. Прошу прощения за столь поздний визит. Меня зовут Сириус Орион Блэк. Я крестный вашего племянника Гарри.

Вернон побледнел так, что Петуния испугалась, не хватит ли его удар. Визитная карточка, которую гость протянул хозяину дома, дрожала в пальцах Вернона — строгая, с тиснёным гербом в виде чёрной лошади и именем, выгравированным изящным шрифтом.

— Вы... вы тот самый... — Вернон сглотнул. — Из этих...

— Из волшебников, — спокойно подтвердил Сириус. — Да. И я прекрасно осведомлён обо всех обстоятельствах, при которых рос мой крестник. Я разговаривал с главой нашего аналога Хоум Офис — с Амелией Боунс. Она подробно рассказала мне о вашей семье.

Петуния напряглась, готовясь к худшему. Но Сириус, заметив это, поднял руку в успокаивающем жесте.

— Не волнуйтесь, миссис Дурсль. Я пришёл не с угрозами. Напротив, я хочу поблагодарить вас.

Вернон моргнул, не веря своим ушам.

— Вы терпели нравственные страдания, — продолжил Сириус. — Ваша жена была вынуждена тратить множество сил и нервов. Вам никто из волшебного мира не помог ни на фунт. Никто не объяснил, как воспитывать ребёнка с магическим даром, как справляться с его особенностями. Вас просто бросили на произвол судьбы. Несмотря на всё это, вы не отказались от мальчика, не сдали его в приют. Оставили под своей крышей. Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Я хочу отблагодарить вас. Прошу, не отказывайтесь.

Сириус достал из внутреннего кармана чековую книжку — строгую, тёмно-синюю, с золотым тиснением и тем же гербом чёрной лошади. Обмакнул перьевую ручку в чернильницу (Петуния машинально отметила, что ручка сама собой наполнилась чернилами) и аккуратно вывел ровные цифры.

— Банк Lloyds, Лондон, — пояснил он, вырывая чек и протягивая его Вернону. — Шестьдесят тысяч фунтов стерлингов. Платите против данного чека мистеру Вернону Дурслю.

Вернон взял бумажку дрожащей рукой. Сумма, от которой у любого бизнесмена перехватило бы дыхание. Шестьдесят тысяч! Он поднял глаза на гостя, и в них боролись жадность, гордость и страх.

— Я... э... — пробормотал он.

Первым порывом было разорвать чек и швырнуть в лицо этому хлыщу, но Вернон был бизнесменом, и неплохим. Он сглотнул, аккуратно сложил чек и спрятал в карман пиджака.

— Благодарю, мистер Блэк, — выдавил он.

Петуния молчала, внимательно разглядывая гостя. В его лице не было фальши. Он действительно не держал зла.

— Но позвольте... — начал Вернон, и голос его неожиданно окреп. — Раз уж вы здесь... и разбираетесь в этом... в волшебстве... Не могли бы вы взглянуть на моего сына? На Дадли?

Сириус вопросительно поднял бровь.

— Он в последнее время начал... видеть призраков, — выпалил Вернон. — Петуния — сестра волшебницы, Лили. Гарри говорил, что она могла передать Дадли это ваше... ну, волшебство. Мы не знаем, что делать, а он пугается...

Сириус посерьёзнел, и в его глазах мелькнул неподдельный интерес.

— Видеть призраков, говорите? — переспросил он. — Это может быть признаком дара. Редкого, но вполне реального. Моя семья, Блэки, издавна умеет работать с такими детьми.

Он помолчал, обдумывая.

— Вот что, Вернон. Я приглашаю вас, вашу жену и Дадли посетить наш особняк в Лондоне. Завтра, к полудню, я пришлю за вами лимузин. Мы поговорим подробнее, я осмотрю мальчика. Если мои подозрения верны, мы сможем ему помочь. Научить справляться с даром, чтобы он не пугался и не пугал других.

Жизнь сына была для Вернона важнее всего на свете. Даже его нетерпимости к ненормальным. Даже гордости. Он кивнул, соглашаясь.

— Хорошо. Мы приедем.

— Отлично. — Сириус улыбнулся. — А теперь, если позволите, я бы хотел увидеть Гарри. Мы не виделись с ним... очень давно.

Вернон замялся, но Петуния тронула его за руку.

— Проводи, Вернон. Он наверху, во второй спальне.

Вернон кивнул и повёл гостя на второй этаж. Петуния осталась внизу, прислушиваясь к шагам, но в доме было тихо.

…

Сразу после того, как в дом Дурслей зачастили люди в алых мантиях, Петуния настояла на том, чтобы переселить Гарри из чулана в нормальную комнату. Небольшую, зато уютную, с окном, выходящим в сад. Старый хлам вынесли, поставили кровать, письменный стол, даже книжные полки привинтили к стене.

Сейчас Гарри стоял у окна, глядя на падающий снег, когда в дверь постучали.

— Гарри, — голос Вернона звучал непривычно мягко. — К тебе гость. Тот... крестный твой.

Дверь открылась, и Сириус вошёл в комнату. Вернон, помявшись, прикрыл дверь снаружи, оставив их наедине. Гарри обернулся. За прошедшие месяцы он изменился. Очки ему больше не требовались — магия Исиды, которую он регулярно применял к себе, исправила зрение, как и неправильно сросшиеся переломы. Шрам на лбу почти исчез, превратившись в тонкую белую линию. Регулярные занятия джиу-джитсу и правильное питание сделали своё дело: худоба стала стройностью, и в ней чувствовалась сила, а не истощение.

Сириус смотрел на него и молчал. Потом, словно собираясь с духом, сделал жест — чуть заметное движение пальцами правой руки, словно рисующее в воздухе какую-то фигуру. Гарри замер. Этот жест он помнил. Четвёртая жизнь, Флоренция, мастерская Аурелио. Тайный язык, принятый при дворе Лоренцо Медичи, — им пользовались, когда нужно было передать сообщение в присутствии посторонних, не привлекая внимания. Аурелио показывал ему этот жест, когда они сговаривались о побеге. Ответ пришёл сам собой — рука Гарри взметнулась и повторила ответный жест: «Я узнал тебя». Сириус — нет, Аурелио! — выдохнул. Глаза его заблестели.

— Орацио, — прошептал он одними губами.

— Аурелио, — так же беззвучно ответил Гарри.

Они стояли друг напротив друга, разделённые пятью веками, четырьмя жизнями, смертями и возрождениями. И молчали, потому что слова были лишними.

Аурелио шагнул вперёд, положил руки на плечи Гарри — так же, как когда-то во Флоренции, когда они вместе работали над созданием голема.

— Ты... ты выглядишь таким юным, — сказал он тихо. Голос его дрогнул.

— А ты постарел, — улыбнулся Гарри. — Но всё такой же красивый.

Они рассмеялись — тихо, чтобы не слышали внизу. И в этом смехе было всё: боль утрат, радость встречи, надежда на будущее.

— Как ты нашёл меня? — спросил Гарри, когда они сели на край кровати.

— Я всегда тебя нахожу, Орацио. Это моя работа. — Аурелио усмехнулся. — Сначала в той гостинице под Сиеной, потом... потом везде, где ты был в опасности. Жаль, в прошлый раз не успел. Но теперь... теперь я здесь.

— Ты знаешь, что случилось со мной после?

— Догадываюсь. Ты сбежал, добрался до аббатства, оставил вклад в банке. А потом... потом, видимо, умер. И вернулся снова. Сколько раз?

— Это моя пятая жизнь, а Орацио была четвертой.

Аурелио кивнул.

— Сириус умер в Азкабане. Я пришёл в его тело, когда Мрачный Жнец решил, что ещё не время и рассказал о тебе. Первое, что я сделал, — начал искать тебя.

Они говорили долго. Перебивали друг друга, вспоминали Флоренцию, общих знакомых, тайные языки, рецепты зелий, механизмы Аурелио. Гарри рассказал о Дурслях, о ритуалах, о Гринграссах и Лавгудах. Аурелио — о побеге из Азкабана, о возвращении на Гримо, о том, как спас Вальбургу и как затеял игру с Дамблдором. За окном стемнело. Снег всё падал, укрывая Тисовую улицу белым одеялом. В дверь осторожно постучали.

— Гарри? — голос Вернона звучал неуверенно. — Вы там... всё в порядке?

Аурелио поднялся, открыл дверь. Вернон стоял в коридоре, мял в руках платок.

— Мистер Блэк... я не хочу мешать, но... вы забираете его? — он кивнул на Гарри. — Он подружился с Дадли, понимаете. Это пошло на пользу моему сыну. Дадли изменился, стал спокойнее, даже учиться начал лучше... Я, конечно, понимаю, что вы имеете право, но...

Аурелио улыбнулся — той тонкой улыбкой, которой когда-то улыбался во Флоренции, заключая выгодные сделки.

— Не волнуйтесь, Вернон. Гарри останется здесь. Пока. Но теперь наша очередь приглашать Дадли в гости на выходные. Заодно мы поучим его сдерживать силу. Если я прав в его даре — а я редко ошибаюсь, — ему это очень нужно. Вы не против?

Вернон выдохнул с таким облегчением, что это было слышно, наверное, даже на первом этаже.

— Нет, что вы, конечно! Если это поможет...

— Поможет, — твёрдо сказал Аурелио. — Я обещаю.

Он повернулся к Гарри, протянул руку. Тот пожал её — крепко, по-мужски, как равный равному.

— Завтра в полдень я пришлю машину. За всеми вами. Познакомишь меня с кузеном?

— С удовольствием, — ответил Гарри. — Только предупреждаю: он может показаться тебе... странным.

— Странным? — Аурелио усмехнулся. — Орацио, я прожил долгую жизнь. Я видел очень много странного. Твой кузен меня не удивит.

Он надел пальто, шляпу, кивнул Вернону и вышел. Гарри подошёл к окну и смотрел, как фигура в тёмном пальто удаляется по заснеженной улице, пока не растворилась в снегопаде. В комнату заглянул Дадли. Видно, услышал шаги и выглянул.

— Это кто был? — спросил он.

— Мой крестный, — ответил Гарри. — Завтра поедем к нему в гости. Все вместе.

Дадли удивился, но кивнул. За последние месяцы он привык доверять Гарри. А Гарри никогда не обещал того, чего не мог выполнить. За окном всё падал и падал снег, словно сама зима благословляла этот вечер — вечер, когда две души, разделённые веками, наконец воссоединились.

Глава 14. Встреча в Блэк-холле

Зимняя дорога

Чёрный «Ягуар» XJ Series III скользил по шоссе A3 почти бесшумно, и только лёгкий шелест шин выдавал его присутствие. Впрочем, шины — это была иллюзия, тонкая магическая вуаль, заставлявшая колёса вращаться ровно с той скоростью, которая требовалась, чтобы не смущать случайных водителей в потрёпанных «фордах» и «воксхоллах», изредка попадавшихся на трассе.

Внутри салона было тепло. Даже больше — здесь царила та особенная, бархатистая температура, которая не имеет ничего общего с отопительными приборами. Древесина ореха на панелях, мягкая кожа кресел цвета тёмной вишни, приглушённый свет от небольших матовых плафонов — всё это создавало ощущение, что ты находишься не в автомобиле, а в гостиной очень дорогого, очень старого лондонского клуба.

Вернон Дурсль сидел на переднем пассажирском сиденье и походил на человека, которому только что сообщили, что его любимую дрель сняли с производства. Его побагровевшее лицо приобрело тот оттенок, который обычно предшествует либо апоплексическому удару, либо грандиозному скандалу. Пока, впрочем, он сдерживался — главным образом потому, что за рулём сидел невозмутимый мужчина в тёмной униформе, с аккуратно подстриженными усами и взглядом, устремлённым на дорогу. Мужчина не произнёс ни слова с того момента, как помог Дурслям погрузиться в машину, и это безмолвие действовало на Вернона сильнее любых угроз.

Сзади, на широком диване, разместились Петуния и Дадли. Петуния сжимала сумочку так, будто в ней лежали все её сбережения, и украдкой поглядывала на Гарри, который сидел у противоположного окна. Дадли, втиснутый в слишком узкое для его комплекции пальто, хватал ртом воздух, пытаясь справиться с клаустрофобией — автомобиль был просторным, но для Дадли, привыкшего занимать пространство по праву сильного, любое замкнутое помещение казалось тесным.

Гарри смотрел в окно. За стеклом проплывали покрытые инеем поля, редкие деревушки с аккуратными домиками, заправочные станции, где замерзающие водители грели руки о чашки с кофе. Обычный мир. Магловский мир. Мир, который он покидал сейчас, сам не зная — надолго ли. Он чувствовал тепло, исходившее от сиденья, чувствовал напряжение, исходившее от Дурслей, чувствовал даже то, как нервно водитель сжимает руль — хотя лицо мужчины оставалось бесстрастным. Всё это было фоном. Главное происходило внутри него самого — там, где в тишине его сознания переплетались голоса четырёх жизней.

Херихор, — подумал он. — Жрец, правитель, хранитель тайн, умерший от яда завистников.

Гелиодор, — отозвалось эхо. — Советник императора, растерзанный зверями на арене.

Абу Исхак, — шепнула память. — Хранитель Дома Мудрости, казненный за то, что вписывал иероглифы в арабские манускрипты.

Орацио, — завершил круг тихий голос. — Алхимик и ювелир, убитый недругом на магической дуэли.

Четыре смерти. Четыре урока и пятая жизнь, начавшаяся в чулане под лестницей, когда сердце мальчика по имени Гарри Поттер остановилось от долгой, выматывающей боли — не столько физической, сколько той, что гнездится глубоко в душе, когда понимаешь, что ты никому не нужен, что ты лишний, что даже если ты исчезнешь — никто не заметит.

Жнец пришёл за ним не как палач. Он пришёл как тот, кто даёт выбор. И Херихор выбрал жизнь — потому что понял: это тело, эта судьба, это имя дают ему шанс завершить то, что не удалось в прошлых воплощениях. А душа мальчика... он не стал её пожирать. Он сделал то, чему научился за тысячелетия служения Маат — принял, разделил, сохранил.

Иб — сердце Гарри, полное детских обид и редких проблесков надежды, билось теперь в его груди. Ка — жизненная сила, ушла в поля Иалу, чтобы ждать. Ба — свободная душа, парила где-то между мирами, навещая его во снах. Ах — просветлённый дух, ушел в Либм вместе с родителями, но иногда Херихор чувствовал на себе его тихий, ненавязчивый взгляд.

Ты не один, — говорил этот взгляд. — Ты не вор. Ты — продолжение.

— Мы подъезжаем, — негромко произнёс водитель.

Вернон дёрнулся, будто его укололи. Петуния выглянула в окно. Они въезжали в Лондон — серый, влажный, затянутый дымкой. Улицы становились уже, дома теснее, и вскоре «Ягуар» свернул в тихий переулок, где старые кирпичные фасады глядели на проезжающие машины с унылой надменностью.

Водитель остановил автомобиль у тротуара. Вернон огляделся, пытаясь найти нужный дом, и его глаза округлились.

— Здесь нет никакой... — начал он, но водитель уже вышел и открыл дверцу.

— Прошу вас.

Вернон выбрался наружу, тяжело дыша. Петуния и Дадли последовали за ним. Гарри вышел последним, и в этот момент дом номер двенадцать — тот самый, которого секунду назад не существовало — проявился из пустоты, как проступает рисунок на промокательной бумаге. Между обшарпанным фасадом одиннадцатого и точно таким же тринадцатого возник тёмный, узкий дом с массивной дубовой дверью, обитой потускневшим серебром. Над дверью висел фонарь, в котором горел не электрический свет, а что-то живое, золотистое, танцующее. Дадли икнул. Из двери вышел их вчерашний гость – мистер Сириус Блэк.

— Добро пожаловать, — сказал он просто. — Заходите. Чай стынет, а вино, наоборот, ждёт, чтобы его согрели.

И он посторонился, пропуская гостей в прихожую, откуда пахнуло старым деревом, пылью веков и едва уловимым запахом ладана.

Прихожая теней

Внутри дом оказался именно таким, каким и должен быть дом, принадлежавший Блэкам на протяжении нескольких столетий — мрачным, величественным и совершенно негостеприимным для неподготовленного глаза. Высокий потолок терялся где-то в полумраке, стены были затянуты тёмно-зелёным шёлком, который когда-то, возможно, казался роскошным, а теперь лишь усиливал ощущение запустения. Портреты на стенах не просто висели — они наблюдали. Глаза изображённых на них ведьм и колдунов провожали вошедших с выражением, которое колебалось между презрением и любопытством.

Дадли, переступив порог, вцепился в руку матери с такой силой, что Петуния поморщилась. Вернон, пытаясь сохранить остатки достоинства, выпятил грудь и оглядывался с таким видом, будто оценивал этот дом на предмет покупки, но взгляд его то и дело натыкался на что-то, что заставляло его сглатывать и отводить глаза.

Сириус провёл их через прихожую в гостиную — комнату, которая, видимо, предназначалась для приёма гостей ещё в те времена, когда Блэки кого-то принимали. Камин, в котором весело потрескивал огонь, был высечен из чёрного мрамора и украшен резными фигурами — Гарри узнал в них гончих, тянущихся к луне. Над камином висел портрет женщины с резкими чертами лица и тяжёлым взглядом. Портрет пока спал — изображённая на нём женщина сидела в кресле с закрытыми глазами, но даже во сне её лицо сохраняло выражение суровой неодобрительности.

— Располагайтесь, — Сириус указал на глубокие кресла и диван, обитые тёмным бархатом. — Кричер, будь добр.

Из полумрака бесшумно выступило невысокое существо. Гарри потребовалось мгновение, чтобы понять: это особый домашний слуга. Существо было ростом едва ли по колено взрослому человеку, но держалось с удивительной прямотой. Крупная, чуть непропорциональная голова покрыта редкими седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. Уши — длинные, заострённые, но не топорщащиеся, как у летучей мыши, а скорее изящно отогнутые назад. Глаза большие, навыкате, но не безумные, а ясные, тёмно-синие, почти фиолетовые, с живым блеском. Морщинистая кожа имела цвет старого пергамента.

Одет человечек был с безупречной тщательностью: на нём была тёмно-синяя ливрея с серебряными галунами, расшитая по вороту тремя звёздами — гербом Блэков. Белоснежная рубашка под ливреей сияла чистотой, пуговицы были начищены до зеркального блеска. Длинные, чуть узловатые пальцы унизывали тонкие серебряные кольца; руки были сложены на груди в почтительном, но исполненном достоинства жесте.

— Кричер служит, — произнёс эльф низким, чуть скрипучим, но спокойным голосом. — Что прикажет молодой хозяин?

— Лёгкие закуски, напитки, — распорядился Сириус. — Для мистера Дурсля, кажется, виски. Для миссис Дурсль — что она предпочтёт.

— Вино, — вырвалось у Петунии прежде, чем она успела подумать. Она тут же смешалась, но было поздно.

Эльф поклонился и исчез, растворившись в воздухе с лёгким хлопком. Вернон проводил взглядом место, где только что стоял эльф, и его лицо приобрело тот самый цвет, который предшествует либо апоплексическому удару, либо попытке сделать вид, что ничего необычного не происходит. Он выбрал второе.

— Эти ваши... слуги, — выдавил он, сжимая стакан с виски так, будто это был спасательный круг. — Они всегда так... материализуются?

Петуния, вцепившаяся в бокал с вином, не ответила. Её взгляд был прикован к месту, где только что стоял эльф, и в этом взгляде читалось что-то странное — не страх, а скорее жадное, испуганное любопытство, как у человека, который всю жизнь отрицал существование призраков и вдруг увидел одного воочию. Дадли, напротив, смотрел не на то место, откуда ушёл эльф, а на дверь, в которую тот вышел. В его глазах, обычно мутных от постоянного переедания, сейчас мелькнуло что-то... живое. Он потянулся к сандвичу, но рука его на мгновение зависла, а взгляд остался устремлённым в пустоту.

— Они просто... уходят, — пробормотал он. — Как сквозь стену.

Гарри внимательно посмотрел на кузена. В этом бормотании не было страха. Было что-то другое — узнавание. Кричер появился вновь — бесшумно, словно соткавшись из теней. В его руках возник серебряный поднос, который он с ювелирной точностью водрузил на низкий столик перед камином. На подносе теснились тонко нарезанный ростбиф, миниатюрные сандвичи с огурцом, несколько сортов сыра, фрукты, графин с тёмно-рубиновым вином и пузатый графинчик с янтарной жидкостью. Серебро приборов тускло мерцало в свете огня.

— Прошу, — Кричер отступил на шаг и замер у стены, готовый исполнить любое следующее желание.

Сириус опустился в кресло напротив камина и жестом пригласил Гарри сесть рядом. Тот повиновался, чувствуя, как тепло огня постепенно вытесняет холод зимней дороги. Когда Кричер закончил сервировку и вновь исчез в тенях, Сириус поднялся и подошёл к двери, ведущей в глубь дома. Приоткрыл её, прислушался, затем вернулся к Гарри.

— Нам нужно поговорить, — сказал он негромко, покосившись на Дурслей. — О вещах, которые... не для посторонних ушей. Даже если эти уши —родственников.

Он перевёл взгляд на Петунию, и в этом взгляде мелькнуло что-то странное — не враждебность, а скорее изучающее любопытство.

— Кричер присмотрит за вами. — Сириус говорил с Дурслями ровно, без тени насмешки. — Здесь тепло, еда, напитки. Если что-то понадобится — достаточно позвать. Мы будем в столовой.

Петуния хотела что-то сказать, но передумала. Вернон, поколебавшись, кивнул — возможно, впервые в жизни согласившись с тем, что есть вещи, в которые ему лучше не соваться. Дадли уже вовсю уплетал ростбиф, и перспектива остаться с едой без взрослых, которые будут его одёргивать, явно его не огорчала. Сириус кивнул Гарри и направился к двери в глубине комнаты. Гарри последовал за ним, чувствуя на спине взгляд Петунии — странный взгляд, в котором смешались страх, обида и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия.

Столовая Блэков

Столовая оказалась такой же мрачной, как и прихожая, но в её мрачности чувствовалась порода. Длинный стол красного дерева, способный вместить человек двадцать, сейчас был пуст, лишь в дальнем конце горели три свечи в тяжёлом серебряном канделябре. Высокие окна выходили во внутренний двор и были плотно занавешены тёмно-бордовым бархатом. Стены украшали портреты — не такие крикливые, как в прихожей, более старые, более спокойные. Предки Блэков смотрели на вошедших с ленивым любопытством, но не вмешивались. Сириус опустился на стул у торца стола и жестом предложил Гарри сесть рядом. Тот повиновался.

— Он знает? — спросил Гарри негромко.

— О тебе? Не уверен. Обо мне? — Сириус усмехнулся. — Догадывается. Арктурус не дурак. Он почувствует, как только войдёт. Вопрос в том, что он с этим знанием сделает.

— А что ты сделаешь?

Сириус посмотрел на него долгим, тёплым взглядом.

— Я уже сделал. Я здесь. Я жив. Я могу дышать, видеть этот свет, слышать твой голос. Всё остальное — детали.

Он помолчал, глядя на огонь свечей.

— Знаешь, когда я очнулся в этом теле... в Азкабане... я не сразу понял, что произошло. Я помнил, как умирал. Помнил боль, холод, монахов, склонившихся надо мной. А потом — бесконечность Лимбо, где времени нет. Я знал сколько прошло веков, когда за мной пришел Мрачный Жнец и предложил новое приключение. Я не знал, чьё это тело. Не знал, как меня зовут, кто я. Но память... она приходила кусками. Лицо женщины, которая кричала на меня. Лицо младенца, который смеялся вместе со мной. Лицо человека с разбитыми очками, который погиб из-за предательства, и постепенно я понял: я — Сириус Блэк. Не только по телу. Я принял его судьбу. Его боль. Его любовь.

Он повернулся к Гарри.

— Вальбурга — она вздорная, злая, невыносимая, но когда я узнал, что она при смерти я не думал. Я просто рванул спасать туда. Потому что она — моя мать. Понимаешь? Не мать Сириуса, которого я заменил. Моя. Та, чей голос я слышал в воспоминаниях, чьи проклятия выжжены в стенах этого дома. Я не мог её бросить.

Гарри кивнул. Он понимал. Лучше, чем кто-либо. В этот момент дверь открылась. Арктурус Блэк Третий вошёл без стука — вошёл так, как входят в собственный дом люди, привыкшие, что им не нужно спрашивать разрешения. Он был стар, но старость его была той породой, что не сгибает, а точит, делая острее. Высокий, сухой, с орлиным профилем и глазами, в которых горел тёмный, нестареющий огонь. Седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Чёрный сюртук сидел на нём как влитой, трость с серебряным набалдашником в виде грифона глухо стучала о паркет при каждом шаге. На воротнике поблёскивала небольшая брошь с тремя звёздами — тем же гербом, что и на ливрее Кричера.

Он остановился в дверях и посмотрел на Сириуса. Долго. Пристально. Так, что воздух в комнате, казалось, загустел. Гарри ощутил, как магия старого мага потянулась к ним, тонкая, как паутина, острая, как лезвие. Она коснулась Сириуса — и замерла. Арктурус молчал. Потом шагнул ближе, обошёл стол и остановился напротив того, кто сидел в теле его внука.

— Ты не он, — сказал Арктурус. Это был не вопрос.

Сириус поднялся. Не спеша, спокойно, глядя старику прямо в глаза.

— Нет, — ответил он просто. — Не он.

— И ты знаешь, кто ты?

— Знаю. Меня звали Аурелио делла Скала. Я родился в Сиене в тысяча четыреста двадцать третьем году. Был инженером, авантюристом, волшебником, другом Леонардо да Винчи и многих других. Умер в тысяча пятьсот втором, а потом Мрачный Жнец дал мне второй шанс.

Арктурус слушал, не перебивая. Когда Сириус замолчал, старый маг медленно обошёл его кругом, разглядывая, как разглядывают редкую диковинку.

— Аурелио делла Скала, — повторил он. — Я слышал это имя. В старых книгах, которые моя семья собирала веками. О тебе писали как о маге, который умел открывать любые замки и уходить из любых ловушек. Ты был легендой ещё при жизни.

Он остановился, встал прямо перед Сириусом.

— И ты спас мою племянницу.

Сириус чуть заметно усмехнулся.

— Она ваша племянница. Для меня она — мать. Мать, чей голос я слышал в этом доме каждый день, пока выбирался из воспоминаний. Мать, которая лежала на смертном ложе и которую я не мог бросить.

Он говорил тихо, без пафоса, просто констатируя факт.

— Я не знал Сириуса. Его память была оставлена мне Смертью, но я не прожил его жизнь, но я знаю, каково это — терять тех, кого любишь. Когда я понял, что она умирает, то сварил лучший элексир в своей жизни.

Арктурус долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Гарри, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

— А ты, мальчик? Ты тоже не тот, за кого себя выдаёшь?

Гарри поднялся. Не спеша, спокойно, глядя старому магу прямо в глаза.

— Я тот, кто принял этого мальчика в себя, когда он уходил, — ответил он. — Мы, в Кемете, знали: человек — это девять частей. Хат — тело. Оно было бездыханно, я вошёл в него. Иб — сердце, вместилище чувств и памяти. Оно остановилось, но ещё теплилось. Я принял его в своё сердце. Ка — жизненная сила. Я скопировал её и отпустил в поля Иалу. Ба — свободная душа. Её я тоже отпустил, она навещает меня во снах. Сехем — сила, магическая энергия. Я впитал её в себя. Шуит — тень. Она слилась с моей тенью. Рен — имя. Я ношу его имя. Ах — просветлённый дух, который после суда соединяется с загробным миром. Ах Гарри прошёл суд Осириса и стал звездой. Он наблюдает за мной, но не вмешивается.

Он помолчал, давая словам осесть в тишине.

— Я не вор. Я не захватчик. Я — продолжение. Его сердце бьётся в моей груди. Его боль — моя боль. Его любовь — моя любовь. Я Гарри Поттер, но я еще и те кто жили до него.

Арктурус слушал, не перебивая. Когда Гарри замолчал, старый маг медленно опустился на стул во главе стола и жестом пригласил их сесть.

— Садитесь, — сказал он. — Нам есть о чём поговорить. Я знаю, зачем Жнец привёл вас сюда, — начал Арктурус, когда они уселись. — Мой род угасает. Я пережил сына. Внук погиб молодым. Второй внук... — он кивнул в сторону Сириуса, — умер в Азкабане, и теперь в его теле живёшь ты. У нас почти не осталось союзников. Чистокровные семьи отворачиваются от нас. А тут появляетесь вы.

Он помолчал, глядя на огонь свечей.

— Мастер побегов, отмеченный Смертью. И древний маг из Та Кемет, живущий жизнью моего дальнего родственника. Вы могли бы стать нашей последней надеждой, либо плитой на могиле.

— Я не угроза, — сказал Сириус тихо. — Я просто хочу жить. И защищать тех, кого считаю своими. Вальбургу я уже защитил. Буду защищать и дальше. Если вы позволите.

Арктурус посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты называешь её матерью, — произнёс он. — Хотя не знал её при жизни.

— Я знаю её по воспоминаниям, — ответил Сириус. — По крикам, по проклятиям. Я помню ее объятья, когда мне было пять лет. Этого достаточно. Семья — это не только кровь. Это то, что ты принимаешь.

Арктурус перевёл взгляд на Гарри.

— А ты? Ты принял душу этого мальчика. Что ты чувствуешь к его родственникам? К тем, кто сейчас сидит в моей гостиной?

Гарри помедлил с ответом.

— Я чувствую... благодарность, — сказал он наконец. — За то, что они сохранили это тело. За то, что не убили его раньше. И... жалость. К Петунии, которая могла бы стать ведьмой, но ей не хватило дара. К Вернону, который ненавидит магию, сам не зная, что она отвергла его, но он не из простецов. Дадли мой брат. Я привел к нему Гекату и она сделала его немного сильнее. Я не хочу, чтобы зависть разрушила сердце моего брата также как это было с Петунией.

Арктурус усмехнулся. Коротко, почти беззвучно. Он встал, подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном была ночь, тёмная, зимняя, беззвёздная.

— Я предлагаю вам обоим союз, — сказал он, не оборачиваясь. — Аурелио делла Скала отныне считается членом рода Блэков. Ты будешь носить это имя, жить в этом доме, пользоваться защитой рода. Взамен... ты будешь просто жить. Защищать тех, кого считаешь своими. Этого достаточно.

Он обернулся.

— А ты, древний, — обратился он к Гарри. — Ты носишь тело, в котором течёт кровь Поттеров, а Поттеры когда-то породнились с нами. Я предлагаю тебе союз. Не вассалитет, не подчинение, а союз. Ты будешь приходить в этот дом как равный. Ты будешь иметь доступ к нашей библиотеке и нашим архивам. А взамен... — он помедлил. — А взамен ты научишь нас тому, что знаешь о равновесии. Может быть, это спасёт мой род от окончательного падения.

Гарри посмотрел на Сириуса. Тот кивнул — едва заметно, но обнадёживающе.

— Я согласен, — сказал Гарри и добавил. – И я подлечу вас гимнами Исиды, чтобы наш союз не прервался раньше времени. И возможно однажды вы захотите поставить в уголке вашего дома ее алтарь.

В ту же секунду из тени у камина выскользнул огромный чёрный пёс. Он двигался бесшумно, как сама ночь, и остановился прямо перед Гарри, глядя ему в глаза жёлтыми, светящимися в полумраке глазами. Гарри протянул руку и коснулся головы пса. Шерсть оказалась тёплой, живой. Пёс лизнул его ладонь и склонил голову — почти касаясь мордой пола.

— Грим принял тебя, — голос Арктуруса прозвучал торжественно. — Это большая честь. Родовой дух редко кланяется даже главе семьи.

— Я буду защищать этот дом как свой, — тихо сказал Гарри. — Обещаю.

Пёс исчез так же бесшумно, как появился.Арктурус опустился в кресло и впервые за весь вечер позволил себе улыбнуться — устало, но удовлетворённо.

— Ну что ж, — сказал он. — Кажется, мы договорились. А теперь, может быть, вернёмся к вашим спутникам? Думаю, они уже достаточно напуганы, чтобы оценить наше общество.

Он поднялся, опираясь на трость, и направился к двери. У порога остановился, обернулся.

— И ещё, — сказал он, глядя на Сириуса. — Спасибо. За Вальбургу. Она... она не умеет благодарить, но я умею.

Сириус кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Она моя мать, — ответил он просто. — За матерей не благодарят.

Часть четвёртая: Возвращение

Когда они вернулись в гостиную, Дурсли сидели там же, где их оставили. Вернон — с пустым стаканом в руке, уставившись в одну точку. Петуния — с бокалом вина, который она так и не допила. Дадли... Дадли спал, свернувшись калачиком на диване, и во сне его лицо казалось почти беззащитным. Петуния вздрогнула, когда они вошли, и подняла на Гарри глаза. В них был вопрос — и страх, и надежда, и что-то ещё, чему Гарри не мог подобрать названия.

— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Мы договорились.

Арктурус, тяжело опустившийся в кресло у камина, посмотрел на Петунию долгим, изучающим взглядом. Гарри заметил, как на мгновение его глаза сузились — точно так же, как тогда, когда он сканировал Сириуса. Лицо старого мага осталось непроницаемым, но в глубине его зрачков мелькнуло что-то — узнавание? Любопытство? Расчёт?

— Миссис Дурсль, — произнёс он негромко. — Вы сестра Лили Эванс. Я знал вашу сестру. Заочно, но знал. Она была достойной ведьмой.

Петуния сжалась, будто от удара.

— Я не... — начала она.

— Знаю, — перебил Арктурус мягко. — Вы не она. И вы никогда ей не простили того, что она была другой.

Он помолчал, и в этом молчании Гарри почувствовал, как магия старого мага снова потянулась к Дурслям — легко, почти невесомо, но целенаправленно. Коснулась Петунии, задержалась на мгновение, скользнула к Вернону, затем к спящему Дадли.

— Но в вас тоже есть искра, — добавил Арктурус, и голос его звучал задумчиво. — Слабая, неразвитая, но есть. А в вашем муже...

— А теперь, с вашего позволения, — старый маг поднялся, опираясь на трость, — я заберу вашего сына на полчаса. Нужно определить природу его дара, понять, насколько он силён и как лучше его развивать.

Петуния встрепенулась:

— Это не опасно? Он… он не пострадает?

— Ни в коем случае, миссис Дурсль. — Арктурус улыбнулся — впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему, тёплой, успокаивающей улыбкой. — Ритуал диагностики совершенно безвреден. Дадли даже не проснётся, если мы будем осторожны, а если и проснётся, то не испытает ни боли, ни страха.

Он кивнул Сириусу и Гарри:

— Пойдёмте. Вы оба нужны.

Ритуальный зал Блэков

Они спустились по узкой винтовой лестнице куда-то в недра старого дома. Воздух становился прохладнее, гуще, пропитанный запахом древнего камня и магии, копившейся здесь столетиями. Наконец они оказались перед массивной дубовой дверью, окованной потускневшим серебром. Арктурус коснулся её набалдашником трости, и дверь бесшумно отворилась.

Зал оказался круглым, с высоким сводчатым потолком, терявшимся в полумраке. Стены были сложены из чёрного камня, и в них, в особых нишах, мерцали свечи — сотни свечей, чей свет отражался от полированного пола, создавая иллюзию, что пол выложен звёздным небом. В центре зала, на полу, был выложен сложный магический узор — переплетение линий, рун и символов, которые Гарри узнал бы даже с закрытыми глазами. Защитные круги, призывающие знаки, ключи к стихиям… Здесь было всё, что нужно для серьёзной работы.

— Наш родовой зал, — негромко пояснил Арктурус. — Ему больше пятисот лет. Здесь проводили ритуалы ещё мои прапрадеды.

Сириус бережно опустил спящего Дадли на невысокую каменную плиту в центре узора. Гарри заметил, что плита чуть тёплая — её согревала какая-то скрытая магия.

— Разденьте его, — распорядился Арктурус. — До белья. Вон там, в сундуке, есть ритуальные рубахи.

Сириус кивнул и через минуту извлёк из старинного кедрового сундука длинную льняную рубаху — простую, без украшений, длиной до колен. Вдвоём с Гарри они быстро переодели Дадли, который даже не пошевелился во сне — сказывалось лёгкое усыпляющее заклинание, которое Арктурус наложил на него ещё в гостиной. Дадли в этой рубахе выглядел странно — грузный, неуклюжий подросток в ритуальной белой рубахе, но что-то в его лице, в его расслабленных чертах вдруг проступило такое, чего Гарри раньше не замечал. Без привычной маски тупой агрессии, без вечного напряжения, Дадли казался… почти уязвимым.

— Ставьте его в центр, — Арктурус указал на самую сердцевину узора. — Точно на звезду.

Сириус поднял Дадли на руки — легко, будто тот ничего не весил, — и осторожно поставил босыми ногами на выгравированную в камне восьмиконечную звезду. Дадли качнулся, но устоял, продолжая спать стоя.

— Теперь вы, — Арктурус повернулся к Сириусу и Гарри. — Встанете вот здесь и здесь. — Он указал на две точки пентаграммы, расположенные по бокам от центра, напротив друг друга. — Я займу третью. Вы двое будете держать круг, а я — вести диагностику.

Гарри шагнул на указанное место и сразу почувствовал, как пол под ногами чуть заметно вибрирует — магия здесь была живой, она ждала. Сириус встал напротив, и его лицо в мерцающем свете свечей стало почти таким же древним, как лица на портретах в столовой. Арктурус поднял трость и трижды ударил ею о каменный пол. Звук разнёсся под сводами, и свечи дрогнули, меняя пламя с жёлтого на голубовато-серебристое.

— Кровью рода, кровью союза, — произнёс он на латыни, и Гарри узнал этот язык — язык европейских магов средневековья, на котором он говорил во Флоренции. — Связуем круг, призываем силу предков.

Вокруг них, по линиям узора, побежал свет — сначала робкий, потом всё ярче. Он заструился от камня к камню, зажигая руны, и через минуту весь пол засиял призрачным голубоватым сиянием. Арктурус начал читать заклинание. Гарри не пытался вникнуть в слова — он чувствовал магию, текущую сквозь него, сквозь Сириуса, сквозь камни этого древнего зала. Она поднималась откуда-то из глубины, из самых недр земли, и вплеталась в узор, омывая спящего Дадли. И вдруг Гарри увидел.

Это не было зрением в обычном смысле — скорее, внутренним взором, который открывался ему в моменты высшего сосредоточения. Аура Дадли, прежде серая и бесформенная, теперь переливалась множеством оттенков. От него тянулись нити — тонкие, призрачные, уходящие куда-то за пределы видимого. Одни касались стен зала, другие уходили в пол, третьи, самые странные, растворялись в воздухе, словно общались с тем, чего нет. Вокруг Дадли начали проявляться тени. Не те тени, что отбрасывает свет, — другие, живые, движущиеся. Они кружились вокруг него, касались его плеч, гладили по голове, и на их лицах Гарри видел не угрозу, а… любовь? Признание? Благодарность?

— Сильные предки, — прошептал Арктурус, и в его голосе слышалось благоговение. — Они узнали в нём своего. Он видит мёртвых, но они его не пугают. Они его… принимают.

Одна из теней, самая плотная, приняла облик женщины в старинном платье. Она склонилась к Дадли, коснулась его лба, и мальчик во сне улыбнулся — той самой улыбкой, какой улыбаются, когда чувствуют материнскую ласку.

— У него дар медиума, — голос Арктуруса звучал глухо, словно издалека. — И не просто медиума. Он — мост. Проводник. Такие рождаются раз в несколько столетий.

Свечение вокруг Дадли менялось, пульсировало, и Гарри видел, как магия вплетается в его ауру, укрепляя её, открывая каналы, которые у обычных людей закрыты навсегда.

— Слабый, но настоящий дар к предсказаниям, — продолжал Арктурус, словно читал лекцию. — Не как у оракула, а конкретный — видение опасности, чутьё на смерть. Он будет знать, когда кто-то рядом умрёт. Будет чувствовать это за версту.

Он перевёл дыхание, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на восторг.

— И защита от нежити. Он сможет останавливать инферналов, разгонять тёмные сущности. Сам того не понимая, он уже сейчас, во сне, отгоняет то, что пытается к нему приблизиться. Смотрите.

Гарри присмотрелся и увидел: у границы круга, там, где сияние узора встречалось с тьмой зала, действительно клубилось что-то тёмное, бесформенное, но оно не могло преодолеть барьер. А Дадли, даже не просыпаясь, чуть поворачивал голову в ту сторону, откуда исходила угроза.

— Это не тёмная магия? — Тихо сказал Гарри, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Нет, — подтвердил Арктурус. — Это магия перехода. Смерти как части жизни. Её боятся, её не понимают, но она не злая. Она просто есть. И он будет с ней работать.

Ритуал длился ещё минут двадцать. Арктурус задавал узору всё новые вопросы, и линии на полу отвечали ему вспышками света, меняя цвета, складываясь в символы. Гарри чувствовал, как магия течёт через него, но не истощает — скорее, наполняет. Это было удивительное ощущение — быть частью чего-то древнего, сильного, настоящего. Наконец Арктурус опустил трость. Свечение померкло, свечи снова стали обычными, жёлтыми. Дадли качнулся, и Сириус подхватил его на руки.

— Всё, — сказал старый маг, вытирая пот со лба. — Я получил ответы. Теперь надо переодеть мальчика и вернуть родителям. Им будет что обсудить.

Он повернулся к Гарри:

— Ты видел?

— Да, — кивнул тот. — Он особенный.

— Особенный — мягко сказано. — Арктурус усмехнулся. — У Министерства будет много вопросов, когда они узнают. Но это уже моя забота. Пойдёмте.

Возвращение в гостиную

Дадли проснулся, когда его усадили на диван. Он моргнул, огляделся, увидел встревоженные лица родителей и спросил:

— А чё, я спал? А где ростбиф?

Петуния всхлипнула и прижала его к себе. Вернон смотрел на сына так, будто видел впервые — с удивлением, страхом и той особенной гордостью, какая бывает у отцов, когда дети совершают что-то невероятное. Арктурус опустился в кресло напротив и заговорил — спокойно, обстоятельно, как врач, объясняющий диагноз.

— У вашего сына, мистер и миссис Дурсль, редкий дар. Очень редкий. В Министерстве магии его классифицируют как «стихийная магия эфирно-призрачного спектра с элементами ментального воздействия». Если проще — он медиум. Он видит то, чего не видят другие, чувствует смерть, может общаться с призраками и защищаться от тёмных сущностей.

Петуния побледнела. Вернон сглотнул.

— Это… это опасно? — выдавил он.

— Может быть опасно, если не учить, — честно ответил Арктурус. — Если оставить его одного с этим даром, он будет пугаться, его будут пугать видения, он может сойти с ума. Но если учить правильно, если объяснить, что это такое и как с этим жить, — он станет уникальным специалистом. Таких, как он, в Британии нет уже двести лет.

Он помолчал, давая родителям осознать.

— Я предлагаю вам вот что. Дадли будет приезжать сюда раз в месяц на выходные. Сириус и я будем заниматься с ним, учить контролировать дар, защищать свою психику. Никакой опасности, никаких тёмных ритуалов — только обучение, а когда он подрастёт, ему придет письмо из школы волшебников Хогвартс. Это элитная школа закрытого типа. Если вас беспокоит обучение обычным знаниям из вашего мира Сириус поможет организовать для него дистанционную учебу. Гарри поможет. Сертификат об окончании средней школы у Дадли будет.

Вернон и Петуния переглянулись. В их взглядах Гарри читал борьбу — страх перед неизвестным и желание защитить сына, гордость и смятение.

— Мы согласны, — сказала Петуния тихо, но твёрдо. — Если это поможет Дадли.

Вернон кивнул, не говоря ни слова, но его кивок был красноречивее любых речей. Арктурус удовлетворённо кивнул и поднялся.

— Тогда договорились. А сейчас, думаю, вам пора. Кричер проводит вас к машине. Сириус, распорядись насчёт транспорта.

Сириус кивнул и вышел. Через минуту вернулся:

— Машина ждёт.

Дурсли поднялись, всё ещё ошеломлённые, но уже не такие испуганные, как несколько часов назад. Дадли, окончательно проснувшийся и даже успевший доесть оставшийся ростбиф, выглядел вполне довольным жизнью. На прощание он вдруг подошёл к Гарри и сказал:

— Спасибо, брат. За всё.

Гарри улыбнулся и хлопнул его по плечу.

— Держись, Дадли. Теперь всё будет по-другому.

Когда Дурсли уехали, трое мужчин — старый маг, беглый каторжник с душой флорентийца и древнеегипетский жрец в теле подростка — остались в гостиной у камина.

— Ну что ж, — подвёл итог Арктурус. — День был долгим. И, кажется, мы положили начало чему-то важному.

Глава 15. Гостья с холода

В гостиной Блэков царила та особенная, тягучая тишина, какая бывает только в старых домах после захода солнца, когда огонь в камине уже прогорел до углей, а свечи оплыли и горят неровно, отбрасывая пляшущие тени на стены с портретами предков. Арктурус, Сириус и Гарри сидели в креслах, потягивая подогретое вино с пряностями — напиток, который Кричер подал к концу их разговора, — и обсуждали планы на ближайшее будущее. Казалось, вечер обещал быть спокойным, как вдруг тишина взорвалась.

Звук был чудовищным — низкий, гулкий, пронизывающий до костей. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя собой каждый уголок дома, каждую щель, каждую пору в камне. Гарри показалось на миг, что сам дом закричал — закричал от боли и ярости.

— Прорыв секретности! — рявкнул Сириус, вскакивая с кресла так резко, что оно опрокинулось. Его лицо, ещё минуту назад расслабленное, стало хищным, готовым к бою.

Тут же раздался гневный визг Вальбурги:

— Да как это возможно?!

Арктурус не сказал ни слова. Он просто исчез — бесшумно, без хлопка, словно его и не было. Трансгрессия внутри дома? Гарри знал, что это сложнейшая магия, доступная лишь единицам. Но старый маг явно был из этих единиц. Сириус рванул к двери, Гарри — за ним. Они выбежали в прихожую, где уже собрались остальные. Арктурус стоял у массивного дубового стола, на котором под стеклянным колпаком мерцала объёмная карта площади Гримо — магический сторож, показывающий всё, что происходит снаружи. Вальбурга, закутанная в шаль, вцепилась в спинку стула, а Кричер замер у двери, готовый к любым приказам. На карте, в том месте, где должен был быть вход в дом, пульсировало багровое пятно.

— Кто-то подошёл к двери, — процедил Арктурус сквозь зубы. — Не просто подошёл — коснулся кольца, но защита не сработала.

Он взмахнул палочкой, выписывая в воздухе сложный вензель, и произнёс:

— Гоменум ревелио аб экстра!

Ничего не изменилось. Багровое пятно продолжало пульсировать, но ни одной фигуры на карте не появилось. Вальбурга перевела взгляд на Кричера.

— Кричер, — голос её был холоден, как лёд. — Незримо. Осмотрись. Быстро.

Эльф поклонился и исчез с тихим хлопком. В прихожей повисла напряжённая тишина. Гарри чувствовал, как магия дома пульсирует в такт его сердцу — настороженная, готовая к защите. Прошло пять минут. Десять. Наконец раздался хлопок, и Кричер возник в центре комнаты. В руках он держал небольшой мешочек — из тонкой светлой ткани, с завязкой на горловине и аккуратной петлёй, явно предназначенной для того, чтобы вешать на что-то.

— Кричер никого не увидел, — доложил эльф своим скрипучим, но спокойным голосом. — А Кричер умеет смотреть. Никого. Только это. — Он поднял мешочек повыше. — На дверном кольце висело. Кричер проверил, опасной магии нет. Внутри волшебное растение, не являющееся активной угрозой.

Блэки переглянулись. Арктурус протянул руку, принимая мешочек, и внимательно осмотрел его. Потом кивнул в сторону лестницы:

— В ритуальный зал. Там и откроем.

…

Ритуальный зал встретил их всё тем же холодным, торжественным полумраком. Свечи в нишах зажглись сами собой, едва они переступили порог. Арктурус положил мешочек на каменный алтарь в центре и жестом приказал всем встать за защитный круг, который тут же вспыхнул голубоватым светом.

— Апертус Экстракто, — произнёс он, касаясь палочкой завязки.

Мешочек раскрылся сам собой, и на алтарь выскользнуло его содержимое: небольшой зелёный стебель с десятком листочков странного полулунного цвета, отливающих серебром, явно парный к нему стебелек с соцветием и сложенный втрое глянцевый листок. Арктурус выждал минуту, проверяя, не последует ли какой реакции. Всё было тихо. Тогда он шагнул в круг, взял листок, развернул его.

Это был буклет. Яркий, крикливый, совершенно не вписывающийся в мрачную эстетику Блэков. На обложке красовалась улыбающаяся матрёшка в цветастом платке, прижимающая к себе балалайку. Над ней пышной золотой вязью было выведено: «Балалайка». Фоном служил стилизованный под хохлому красный узор. Внутри, на плотной мелованной бумаге, перечислялись блюда с пафосными названиями вроде «Царские пельмени» и «Пожарские котлеты», а внизу, на чистом поле, чьей-то твёрдой рукой было размашисто вписано: «Воскресенье, 19:00».

Арктурус молча передал буклет Сириусу. Тот прочитал, хмыкнул, передал Вальбурге. Вальбурга поджала губы и вернула мужчинам.

— Это что, рекламный проспект ресторана? — спросила она с непередаваемым презрением. — И ради этого кто-то прорвал нашу защиту?

— Защиту прорвал не проспект, — Арктурус взял стебель с листьями, осторожно поворачивая его в руках. — А вот это. Растение явно магическое, но я не знаю такого.

Они вышли из ритуального зала и вернулись в гостиную, где огонь в камине уже разгорелся вновь — Кричер постарался. Арктурус опустился в кресло, положив растение на столик рядом с буклетом. Вальбурга села напротив, Сириус заметался по комнате. Гарри остался стоять у камина, наблюдая.

— Это донельзя странное и наглое приглашение, — вынесла вердикт Вальбурга после четверти часа напряжённых споров. — Назначить встречу, прорвав защиту древнейшего рода... Кто на такое способен?

— Русские, — буркнул Сириус. — Только у них хватит наглости и магии. Но что это за растение? Я никогда такого не видел.

— Я тоже, — признался Арктурус. — А это значит, что оно либо очень редкое, либо нездешнее.

Гарри молчал, но его мозг лихорадочно перебирал воспоминания четырёх жизней. В Багдаде он видел много диковинных растений, привозимых с севера. Во Флоренции алхимики обменивались рецептами с московскими мастерами. Но такого... Он покачал головой.

— Может, пригласить специалиста? — предложил он вдруг.

Вальбурга вскинула бровь.

— Специалиста? Кого, например?

— Лорда Лавгуда, — ответил Гарри. — У меня прекрасные отношения с Лавгудами, а лорд Ксено — известный знаток редких и странных растений. Он, возможно, опознает это.

Вальбурга и Арктурус переглянулись. На лице старого мага мелькнуло сомнение, но Вальбурга, помедлив, пробормотала:

— Лучше он, чем Августа Лонгботтом. Та ещё змея.

Арктурус кивнул, и Сириус, не теряя времени, отправился к камину, чтобы связаться с Лавгудами через летучий порох. Через двадцать минут в гостиной Блэков появился Ксенофилиус Лавгуд. Он был, как всегда, эксцентричен: длинные белые волосы развевались, хотя ветра не было; на нём был халат невообразимой расцветки — оранжевый с зелёными звёздами и серебряными полумесяцами; на шее болталось несколько амулетов, тихо позвякивавших при каждом движении. Но самым удивительным было то, что он пришёл не один.

За его спиной, держась за отцовскую руку и с любопытством озираясь по сторонам, стояла Луна. Девятилетняя девочка в светлом платьице, с длинными светлыми волосами и глазами, в которых, казалось, отражалось что-то большее, чем просто гостиная Блэков. Она смотрела на портреты, на тёмные углы, на Кричера, замершего у стены, и не выказывала ни страха, ни удивления — только тихое, спокойное любопытство.

— Добрый вечер, — произнёс Ксенофилиус, окидывая взглядом собравшихся. — Ситуация, я так понимаю, чрезвычайная. Гарри сказал, какое-то таинственное растение. Где оно?

Арктурус указал на столик. Ксенофилиус подошёл, склонился над стеблем с полулунными листьями, и его лицо мгновенно изменилось. Шутовское выражение исчезло, сменившись глубокой сосредоточенностью учёного.

— Ого, — выдохнул он. — Вот это да.

Луна, отпустив отцовскую руку, подошла ближе и тоже уставилась на растение. Потом перевела взгляд на буклет, лежащий рядом, и взяла его в руки. Вальбурга дёрнулась было, чтобы остановить её, но Арктурус жестом велел не вмешиваться.

— Это русская разрыв-трава, — объявил Ксенофилиус, выпрямляясь. — Невероятно редкое растение, обладающее огромной магической силой. Применение его крайне специфичное.

Он взял один из листочков, осторожно коснулся его пальцем.

— Если бросить этот лист в горн кузницы, он сгорит, а горн погаснет. Разжечь его обратно можно будет, лишь полностью убрав старый уголь и очистив камеру. Даже магические горны гаснут. А если сжечь листок рядом с чем-то запертым — замок откроется. Любой. Даже зачарованный.

Блэки переглянулись. Вальбурга открыла рот, чтобы что-то сказать, но её опередила Луна. Девочка стояла, держа в руках развёрнутый буклет, и смотрела на размашистую надпись внизу. Потом подняла глаза — свои удивительные серебристо-серые глаза, в которых, казалось, плескалась сама лунная дорожка, — и посмотрела прямо на Гарри.

— Гарри, — пропела она своим нежным, чуть отстранённым голоском. — Это приглашение от твоей родной бабушки. Она хочет встретиться с тобой. А разрыв-трава и всё остальное — намёк для детей Гримма.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Даже портреты на стенах, казалось, перестали дышать.

— Что? — выдохнул Сириус. — Какая ещё бабушка? У Гарри нет бабушки. Её родители...

— Мама Лили была магглой, — перебила Вальбурга, и в её голосе прозвучало что-то странное — смесь удивления и догадки. — А вот отец Джеймса... Флимонт Поттер умер несколько лет назад. Но его жена, Юфимия... она тоже умерла, кажется?

— Умерла, — подтвердил Арктурус. — От драконьей оспы, ещё до того, как Джеймс закончил школу. Я помню.

Луна покачала головой — мягко, как колеблется тростник на ветру.

— Нет. Она жива. Она была очень далеко там половину года царит холод, но жива и вернулась. И она хочет увидеть внука.

Ксенофилиус положил руку на плечо дочери и посмотрел на Блэков с той особенной улыбкой, которая делала его одновременно и безумцем, и мудрецом.

— Луна не ошибается в таких вещах, — сказал он просто. — Если она говорит, что бабушка Гарри жива и прислала это... значит, так и есть.

— Но как? — Сириус провёл рукой по волосам. — Почему мы ничего не знали? Почему она не объявилась раньше?

— Может быть, не могла, — тихо ответил Гарри. — Или не хотела. Или ждала подходящего момента.

Он взял буклет из рук Луны, вгляделся в надпись. «Воскресенье, 19:00». Сегодня было воскресенье. Часы на каминной полке показывали без четверти семь.

— Время почти пришло, — сказал он. — Надо идти.

— Я пойду с тобой, — немедленно заявил Сириус. — Я твой крестный.

Он уже шагнул вперёд, но Ксенофилиус покачал головой.

— Не думаю, что это хорошая идея, Сириус. Визави явно уважает Блэков — иначе оставила бы подарок не на вашей двери, а где-нибудь ещё. Но доверяет ли? Судя по способу доставки, она скорее проверяла вас, чем приглашала к сотрудничеству.

— И что ты предлагаешь? — осведомилась Вальбурга. — Отправить мальчика одного?

— Я предлагаю себя, — спокойно ответил Ксенофилиус. — Как сопровождающего. Я не Блэк, у меня нет с ней счётов, и при этом я достаточно... необычен, чтобы не вызвать у неё подозрений.

Арктурус и Вальбурга переглянулись. В их взглядах читалась борьба — гордость древнего рода, не желавшего уступать, и трезвый расчёт, подсказывавший, что Лавгуд прав.

— Скрепя сердце, — произнёс наконец Арктурус, — я согласен.

Вальбурга кивнула — резко, словно отрубила. Сириус хотел возразить, но Гарри положил руку ему на плечо.

— Я вернусь, — сказал он тихо. — Обещаю.

Луна тем временем подошла к столику и взяла в руки то самое соцветие, которое лежало рядом с веточкой — странный, похожий на маленький колокольчик плод, усыпанный мельчайшими спорами.

— Папочка, можно я возьму спорангии [1]? — спросила она, поднимая на отца свои удивительные глаза. — Они спелые. У нас, возможно, прорастут.

Ксенофилиус улыбнулся и кивнул. Луна аккуратно завернула соцветие в носовой платок и спрятала в карман платья.

— Награда за мудрость, — сказала она серьёзно и посмотрела на Гарри. — Твоя бабушка будет рада тебя видеть. Она добрая. Просто была больна и очень устала.

Гарри кивнул, принимая эти слова как данность.

— Пойдём, — Ксенофилиус взял его за руку. — Буклет указывает место?

Они развернули карту, которую Кричер мгновенно материализовал на столе. Буклет лежал рядом, и Гарри вдруг заметил, что на обложке, там, где была изображена матрёшка, появилась едва заметная пульсирующая точка.

— Она ведёт нас, — понял он. — Это портключ или маяк.

— Тогда не будем заставлять её ждать, — Ксенофилиус поправил свой нелепый халат и взял Гарри за руку. — Леди и джентльмены, мы вернёмся, как только сможем.

Сириус шагнул вперёд, сжал плечо Гарри.

— Если что-то пойдёт не так... — начал он.

— Я знаю, — ответил Гарри. — Все будет хорошо.

Он посмотрел на Луну. Девочка стояла у камина, и в её серебристых глазах отражался огонь.

— До встречи, Гарри, — сказала она. — Передай бабушке привет от меня. Она знает, кто я.

Гарри не стал спрашивать, откуда Луна это знает. В этом не было смысла. Она просто знала — и этого было достаточно. Ксенофилиус коснулся буклета палочкой, и мир вокруг них сжался в тугую спираль, чтобы через мгновение развернуться в совершенно ином месте — там, где пахло морозом, соснами и чем-то ещё, очень далёким, очень древним, очень русским.

Балалайка. Портключ сработал мягко, без обычного рывка за пупок — скорее, мир вокруг просто сложился гармошкой и развернулся заново, переместив их в узкое пространство за круглой тумбой для афиш. Гарри моргнул, привыкая к новому освещению: здесь, в этом закутке, пахло сырым картоном и старой бумагой, а сквозь щели между досками пробивался тёплый, золотистый свет. Ксенофилиус, не выпуская его руки, шагнул вперёд, обогнул тумбу, и они оказались на тротуаре. Перед ними возвышался ресторан.

Он был похож на ожившую иллюстрацию к сказке, которую Гарри никогда не читал, но смутно представлял по обрывкам воспоминаний Абу Исхака, слышавшего рассказы купцов о далёких северных землях. Фасад, выкрашенный в густой, насыщенный цвет баклажановой ночи, был щедро украшен резными наличниками, кокошниками и петушками, но всё это было сделано с таким избыточным шиком, с такой вызывающей роскошью, что превращалось в насмешку, в игру, в ярмарочный балаган. Золотые маковки луковок, вместо того чтобы венчать церкви, громоздились на углах здания, поддерживаемые чугунными драконами с раскрытыми пастями. Окна, огромные, в полстены, были забраны коваными решётками в виде подсолнухов, а за стёклами, в глубине зала, Гарри разглядел хрустальные люстры, похожие на перевёрнутые сосульки, и стены, расписанные жар-птицами, чьи перья, казалось, светились изнутри.

— Бурлеск, — прокомментировал Ксенофилиус, с интересом оглядывая фасад. — Русский стиль, замешанный на модерне и сдобренный изрядной долей самоиронии. Очень по-русски.

Они вошли. Внутри оказалось ещё удивительнее. Высокий потолок поддерживали колонны, увитые гипсовыми хмельными стеблями. Вдоль стен тянулись длинные лавки, крытые расшитыми полавочниками [2]. Над ними, в нишах, стояли мраморные статуи античных богов в кокошниках — Зевс с бородой славянского дружинника, Афродита с длинной русой косой. Официанты сновали между столиками в ярких, расшитых петухами косоворотках и плисовых шароварах, заправленных в лакированные сапожки. Девушки-официантки — в длинных сарафанах из тяжёлого шёлка, с кокошниками на головах, из-под которых выбивались русые или рыжие кудри. Всё это — серебро, жемчуг, парча, хохлома, гжель — смешивалось в головокружительный, праздничный винегрет, от которого рябило в глазах, но почему-то не хотелось отворачиваться.

У входа их встретила хостесс — высокая статная женщина в сине-серебристом одеянии, которое на первый взгляд казалось традиционным, но при ближайшем рассмотрении ломало все стереотипы. Белоснежная блузка с пышными рукавами, длинная, в пол, юбка из тяжёлого синего шёлка, поверх которой был надет расшитый жилет — но не крестьянский, а с длинными фалдами, как у сюртука. Всё это — расшитое серебряной нитью и речным жемчугом, переливающееся при каждом движении. Голову женщины венчал высокий кокошник, усыпанный камнями, которые горели в приглушённом свете зала.

— Добрый вечер, — произнесла она с лёгким, едва уловимым акцентом. — У вас заказан столик?

Ксенофилиус чуть заметно подтолкнул Гарри вперёд. Гарри достал буклет — тот самый, с матрёшкой, — и показал женщине.

— Гарри Поттер, — сказал он. — Наверное, на это имя...

Женщина улыбнулась — профессионально, но в глазах мелькнуло что-то живое, тёплое.

— Конечно, мистер Поттер. Вас ждут. Илья, проводи гостей в малый терем.

Из-за её спины появился молодой человек в расшитой косоворотке, поклонился и жестом пригласил следовать за ним. Они прошли через основной зал, где за столиками сидели обычные, на первый взгляд, люди — но Гарри, скользнув по ним взглядом, заметил слишком длинные уши, слишком бледную кожу, слишком странный блеск в глазах. Здесь собрались не обычные маглы. Здесь собрались те, кто знал.

Официант провёл их по узкой лестнице на второй этаж, в отдельный кабинет. Это была небольшая комната с низким сводчатым потолком, расписанным звёздами и травами. В центре стоял стол, накрытый на четверых, — тяжёлая скатерть с вышитыми жар-птицами, массивные серебряные приборы, фарфор с хохломской росписью. В углу, в изразцовой печи, весело потрескивали дрова — хотя откуда в ресторане настоящая печь, оставалось загадкой.

— Прошу, — официант указал на стулья с высокими резными спинками. — Меню на столе. Если что-то понадобится — позвоните в колокольчик.

Он положил перед Гарри небольшую фигурку — матрёшку, расписанную яркими красками, — и бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь. Гарри взял игрушку в руки. Матрёшка была тёплой, словно её только что держали в ладонях. Она не открывалась — во всяком случае, не поддавалась обычным усилиям. Херихор, древний жрец, почувствовал в ней магию — сложную, многослойную, спрятанную глубоко внутри. Он повертел фигурку, изучая роспись, и вдруг понял: лица матрёшек меняются, едва заметно, в зависимости от того, как падает свет. То на них проступали черты младенца, то девушки, то зрелой женщины, то старухи.

— Оберег, — сказал он вслух. — Или ключ.

Ксенофилиус, развалившийся на стуле с видом завсегдатая, лениво листал меню. Он был в своей стихии — странной, нелепой, но абсолютно органичной.

— «Щучья голова с хреном», — прочитал он с наслаждением. — «Буженина по-царски с мочёной брусникой». «Поросёнок в сметане с гречневой кашей». А вот это, — он ткнул пальцем в раздел напитков, — «Мёд ставленный десятилетний». «Сбитень княжеский с травами». «Квас хлебный, ядрёный». И, конечно, «Водка «Сибирская» с кедровыми орешками». Чувствуешь, Гарри? Здесь каждый пункт — маленькая история. Каждое блюдо — приключение.

Гарри улыбнулся, но не ответил. Он всё ещё сжимал в руках матрёшку, пытаясь проникнуть в её суть, когда дверь приоткрылась. Вошедшая была одета в форму официантки — тот же длинный сарафан, тот же кокошник, что и у девушек в зале. Она вежливо застыла у входа, сложив руки на поясе, и вопросительно смотрела на гостей.

Ксенофилиус поднялся. Не спеша, с той особенной грацией, которая делала его чудаковатость почти элегантной. Подошёл к девушке, взял её за руку и подвёл к столу. Отодвинул стул напротив себя — тот самый, что был рядом с Гарри, — и произнёс, чуть склонив голову:

— Вы пригласили — и мы пришли.

И в тот же миг черты лица женщины, её одежда, вся её фигура — поплыли. Не резко, не страшно — мягко, как тает утренний туман над рекой. Сарафан растворился, сменившись элегантным платьем из тёмно-синего шёлка, с высоким воротом и длинными рукавами. Кокошник исчез, открыв аккуратную причёску — тёмно-каштановые, с медным отливом волосы, уложенные в мягкий пучок. Лицо... Гарри смотрел и не мог отвести взгляд.

Это была женщина средних лет — на вид около тридцати, но он знал, что в мире магии эти годы могли умножаться на два, на три, на десять. Стройная, с тонкими, почти аристократичными чертами лица. Кожа светлая, с лёгкой россыпью веснушек на щеках и переносице. Глаза — ярко-зелёные, глубокие, с тёплым, лучистым мерцанием, которое Гарри видел каждое утро в зеркале. Только в её глазах было больше мудрости, больше печали и больше любви, чем он мог вместить. Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё: годы разлуки, боль утраты, радость встречи и бесконечная, ничем не измеримая нежность.

— Вы проницательны, дивий господин, — произнесла она, обращаясь к Ксенофилиусу, но не сводя глаз с Гарри. В её голосе звучал лёгкий, певучий акцент, делавший английскую речь непривычно музыкальной. — Дивьи люди... так на Руси называют фейри. Я надеюсь, вы не обидитесь на это прозвище.

Ксенофилиус усмехнулся — довольно, без тени обиды.

— Я слышал и более странные обращения, леди. И, смею заметить, более грубые. Ваше — скорее комплимент.

Женщина кивнула, принимая это, и наконец обратилась к Гарри. Она взяла его руки в свои — тонкие, с длинными пальцами, прохладные и тёплые одновременно.

— Позвольте представиться: Елена Дмитриевна Гюрятич, но здесь и сегодня, для вас, я — Энн Эванс. — Она чуть сжала его пальцы. — Гарри, милый... я твоя родная бабушка. Лилия Эванс была моей дочерью.

Сердце Гарри — то самое сердце, которое он принял от мальчика, умершего в чулане, — дрогнуло и забилось часто-часто, как птица в клетке. Он смотрел в эти зелёные глаза, такие же, как его собственные, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Тёплое, жидкое, золотистое тепло, которого он не знал за все четыре свои жизни. Херихор, жрец, помнивший ласку лишь в раннем детстве, растворился в этом чувстве, уступив место Гарри — тому самому Гарри, который всю жизнь мечтал о бабушке, о маме, о семье.

— Бабушка, — выдохнул он, и это слово прозвучало как молитва.

Ксенофилиус, чутко уловив момент, мягко опустился на свой стул и жестом подозвал настоящего официанта — того, что маячил в дверях, так и не войдя. Сделал заказ на троих — быстро, уверенно, словно бывал здесь сотни раз. И когда дверь за официантом закрылась, в кабинете воцарилась та особенная тишина, в которой слова не нужны, но они всё равно приходят.

— Гарри, — начала Елена, и голос её чуть дрогнул. — Я так долго ждала этого момента. Так долго...

Они говорили. Вернее, говорила в основном Елена — о России, о своей жизни, о родах Лесковых и Гюрятичей, о древней магии, что течёт в их крови. Ксенофилиус вставлял редкие, но точные вопросы, и Гарри видел, как эти двое тонко пикируются, наслаждаясь обществом друг друга. Для них это была игра — игра умов, игра эрудиции, игра понимания, но Гарри смотрел на бабушку. Просто смотрел. Она была живая. Настоящая. Добрая. Волшебница. Она была той, кого он никогда не надеялся увидеть, — ожившей мечтой мальчика из чулана. Сердце Гарри, принятое Херихором, сияло счастьем, и жрец внутри него молчал, позволяя этому счастью быть.

Когда в разговоре возникла пауза, Гарри, повинуясь порыву, перебил взрослых:

— Бабушка Елена... Мама и папа умерли девять лет назад. Почему ты меня не забрала?

Елена замерла. В её глазах мелькнула тень — глубокая, старая боль.

— Я тяжело болела, милый, — ответила она тихо. — Очень тяжело, и пришла в себя лишь прошлым летом.

Она взяла его руки в свои снова.

— Я когда-нибудь расскажу тебе всё-всё. Этот рассказ займёт время и потребует тишины. Хотя... — она перевела взгляд на Ксенофилиуса, и в нём мелькнула благодарность. — Лорд Ксено вызывает у меня доверие. Возможно, когда-нибудь мы соберёмся все вместе и я расскажу.

Гарри кивнул, но где-то на краю сознания, в глубине, где жил Херихор, мелькнула мысль. Прошлым летом. Тогда же, когда он, Херихор, вошёл в тело умирающего Гарри. Когда принял его судьбу, его боль, его сердце. Совпадение? Или...

— Я родом из старинного русского рода травников и зельеваров Лесковых, — продолжила Елена, и голос её окреп. — Наша история прослеживается с семнадцатого века, когда мой предок Никита Бориславович Лесков привёз молодую жену из Уэльса. Её кровь во мне... она ярко проявилась. Дар к травам, к земле, к жизни.

Она улыбнулась, и в этой улыбке Гарри увидел ту самую мягкую силу, которую чувствовал в теплицах Хогвартса.

— Твой дедушка, Владимир Александрович Гюрятич, был из другого рода. Гюрятичи известны с двенадцатого века, из Северной Руси. Гюрята Новгородский — твой далёкий предок — был сильным волхвом, и, что самое невероятное, состоял в прекрасных отношениях с новгородским архиепископом Нифонтом. После смерти его канонизировали — под именем Гюргия Новгородского. Это высокая честь и большая редкость, Гарри. Волшебник и волхв, причисленный к лику святых.

Гарри слушал, и мир вокруг него расширялся. Оказывается, его корни уходили глубоко, в самую толщу истории. Не только Поттеры, не только Блэки — но и Лесковы, и Гюрятичи, и древняя новгородская магия, и валлийские травницы.

— Бабушка, — выдохнул он, когда она замолчала, и в его голосе зазвенела надежда. — Ты меня заберёшь?

Елена чуть грустно покачала головой. Глаза её блестели.

— Пока что не могу, милый. Гюрята явился мне — не во сне, а наяву, в том самом месте, где я исцелялась. И сказал: у тебя есть важное дело здесь, в Великобритании. Пока оно не завершено, твой путь не может прерваться.

Она погладила его по щеке.

— Но потом... потом я с радостью заберу тебя. И, может быть, к тому времени — вместе с девушкой.

Гарри смутился, но счастье в его груди не угасло. Было ради чего ждать.

— Я хочу увидеться с Петти, — продолжила Елена, и в её голосе появились деловые нотки. — И с моим вторым внуком. Лорд Ксено, поможете нам? Только нужно выбрать другое место. Боюсь, что скучный муж Петунии не поймёт всей этой... — она обвела рукой кабинет с его хохломой и жар-птицами, — красоты. И мне нужно где-то остановиться на время.

Пауза возникла — короткая, но весомая. И Ксенофилиус, не колеблясь ни секунды, заполнил её:

— Леди Елена, я буду счастлив предложить вам гостеприимство моего скромного дома. Уверен, Луна будет в восторге. Она уже просила передать вам привет, кстати. И, кажется, вы знакомы заочно?

Елена улыбнулась — тепло, загадочно.

— Мы встречались. В тех местах, куда не ведут дороги и где время играет струями. Я с благодарностью принимаю ваше приглашение, лорд Лавгуд.

Дальнейший вечер пролетел как один миг. Елена рассказывала о России — о бескрайних снегах, о банях с вениками, о домовых и леших, о Кологоде [3] — годовом круге праздников, о травниках, которые лечат там, где бессильна магия, о волхвах, что видят судьбу в узорах инея на стекле. Гарри слушал, впитывая каждое слово, и мир за окнами кабинета — лондонский, зимний, вечерний — казался далёким и нереальным.

Когда речь зашла о Дурслях, и Елена узнала, что их держали под ментальным контролем, культивируя ненависть к магии и к Гарри, её лицо изменилось. Тёплая, мягкая женщина исчезла, уступив место чему-то древнему и опасному. Глаза её вспыхнули холодным зелёным огнём, и даже Ксенофилиус, обычно невозмутимый, чуть заметно напрягся. Сквозь привычную маску чудака на миг просочился холод Холма сидов — настоящий, древний, нечеловеческий.

— Кто? — спросила Елена тихо, но в этом тихом голосе слышался звон стали.

— Мы не знаем точно, — ответил Гарри. — Но подозреваем Дамблдора.

— Бородатая сволочь, — прошипела Елена сквозь зубы, и эти слова прозвучали страшнее любого проклятия.

Она полезла в сумочку — маленькую, изящную, расшитую бисером — и достала небольшую фигурку из тёмного дерева. Нарочито грубая, она изображала старика с длинной бородой и посохом. Глаза фигурки были закрыты, но Гарри почувствовал, что они смотрят.

— Это чур, — Елена протянула фигурку Гарри. — Поставь его в незаметном углу, ближе к входу в дом. Представь его семье — скажи, что это подарок от бабушки, оберег. А потом... когда любой волшебник будет входить в дом, тебе, Петти или Дадли придётся произнести: «Приглашаю». Иначе гость не сможет войти. Забудет, зачем пришёл. Просто развернётся и уйдёт.

Гарри взял фигурку, чувствуя её тяжесть и древнюю, спокойную силу.

— Я понял, бабушка. Спасибо.

Они проговорили ещё час — о Дадли, о его даре, о том, что Елена хотела бы помочь и второму внуку, если тот позволит. Ксенофилиус и Елена обменялись адресами и договорились о встрече. Наконец, когда часы в кабинете пробили девять, лорд Лавгуд поднялся.

— Нам пора, — сказал он. — Гарри нужно вернуться домой, а леди Елене — отдохнуть с дороги.

Прощание было тёплым, но быстрым — Елена обняла Гарри, поцеловала в лоб и шепнула:

— Я скоро приеду. Очень скоро. Жди.

Ксенофилиус взял Гарри за руку, и они шагнули в тень — не в камин, не в портключ, а по тайным тропам, которыми ходят только фейри. Мир снова сложился гармошкой, и через несколько мгновений они уже стояли на Тисовой улице, у самого дома номер четыре.

— Иди, — Ксенофилиус подтолкнул его к калитке. — Тебя ждут.

Гарри вошёл в дом. В гостиной горел телевизор, и вся семья — Вернон, Петуния и Дадли — сидела перед ним, но никто не смотрел на экран. Они ждали. Вернон, увидев Гарри, с облегчением улыбнулся и вздохнул — так тяжело, словно сбросил с плеч многопудовую гирю. Гарри подошёл к Петунии. Та сидела на краешке дивана, сжав руки на коленях. Он обнял её — крепко, как не обнимал никогда, — и прошептал так тихо, что слышала только она:

— Бабушка Энн жива. Я её видел. Она жива.

Петуния вздрогнула. Всхлипнула. И разрыдалась — горько, облегчённо, счастливо, прижимая к себе Гарри и не в силах вымолвить ни слова. Вернон, видя это, только крякнул и отвернулся к телевизору, но рука его, лежавшая на подлокотнике, чуть заметно дрожала. Дадли подошёл и молча положил ладонь Гарри на плечо.

— Поздравляю, брат, — сказал он просто.

А за окном, в зимней лондонской ночи, тихо падал снег, укрывая город белым одеялом — чистым, как надежда, и тёплым, как бабушкины руки.

…

[1] — Разрыв‑трава — мифическое растение славянской мифологии, которому приписывались волшебные свойства: способность открывать замки, разрывать цепи и освобождать спрятанные клады от наложенных на них заклятий. По поверьям, найти разрыв‑траву было крайне сложно: считалось, что она цветёт лишь в ночь на Ивана Купалу и увядает быстрее, чем человек успевает прочесть молитву.

В качестве прототипа этого волшебного растения исследователи нередко называют гроздовник полулунный (Botrychium lunaria) — небольшой многолетний папоротник из семейства ужовниковых.

[2] — Полавочники — тканевые накидки, изделия из льняных или шерстяных нитей на льняной/конопляной основе, нередко с геометрическим или растительным орнаментом. Были распространены в XVI–XVII веках в боярских и княжеских хоромах; к XIX веку обычай их использования стал встречаться реже.

[3] — Кологод (также колоход) — традиционный славянский годичный цикл, основанный на природных ритмах и солнечной динамике. Слово происходит от древнерусского «коло» — «круг, колесо», что подчёркивает цикличность времени (образ «колеса года»).

Глава 16. Просто жизнь

Жизнь после встречи с бабушкой Еленой завертелась с такой скоростью, что Гарри иногда казалось, будто он белка, угодившая в колесо, — бежать приходилось быстро, без остановки, но это бег приносил не усталость, а странное, тёплое удовлетворение.

В будние дни он жадно учился. Школьная программа, некогда казавшаяся ему примитивной, теперь стала фундаментом, на который он наслаивал знания, добытые из библиотек Блэков, Гринграссов и Лавгудов. Математика, физика, химия — всё это легко укладывалось в голове, систематизированное за четыре предыдущие жизни. Память, развитая годами жреческих практик, впитывала информацию как губка, и к весне Гарри знал программу средней школы лучше любого выпускника и сдал к полному шоку всего персонала школы и проверяющих общий аттестат о среднем образовании с оценками по предметам: Английский язык – B. Математика – A. Естественные науки – B. Древний язык: Латынь - A+. География – B. История Древнего мира – A+. Физическое воспитание – A. Религия – B.

Главное, впрочем, происходило за пределами школы. Ритуалы исцеления, которые он проводил для Вальбурги и Арктуруса, вошли в привычный график. Вальбурга, некогда лежавшая на смертном одре, теперь сама встречала его в прихожей дома на площади Гримо, и в её глазах, прежде холодных и надменных, появлялось нечто похожее на благодарность. Арктурус, старый маг с орлиным профилем, после каждого сеанса чувствовал прилив сил и всё чаще позволял себе улыбаться — сдержанно, по-блэковски, но искренне.

— Ты не просто жрец, Гарри, — сказал он однажды вечером, когда они сидели в гостиной у камина. — Ты целитель. Настоящий. Таких, как ты, в Британии не было со времён основателей.

Сириус — а точнее, Аурелио в теле Сириуса — держался особняком. Он не был тем безумным, прилипчивым псом, каким мог бы быть настоящий Сириус после Азкабана. Аурелио знал цену времени и умел ждать. Он часто сидел в библиотеке, изучая книги по магии, или возился в маленькой мастерской, которую оборудовал в подвале, создавая хитроумные механизмы, напоминавшие о его флорентийском прошлом.

Гарри, помня о долге крестного, провёл для него отдельный ритуал — не столько магический, сколько восстанавливающий. Азкабан не щадит никого, и мужское здоровье Сириуса требовало внимания. После нескольких сеансов, в которых Херихор использовал знания Гелиодора о теле и его нуждах, Сириус расцвёл: лицо его перестало быть измождённым, в глазах появился блеск, а в движениях — уверенность.

— Спасибо, Орацио, — сказал он однажды, поймав Гарри в коридоре. — Ты вернул мне не только свободу, но и жизнь. Я этого не забуду.

Гарри только кивнул. Слова были лишними. Больше всего времени отнимали визиты к Гринграссам. Астория ждала его. Каждый раз, когда Гарри появлялся в поместье, девочка выбегала навстречу, и её бледное личико озарялось такой радостью, что у Херихора, повидавшего на своём веку многое, сжималось сердце. Он проводил ритуалы ослабления проклятия — раз в три месяца, строго по лунному календарю, — но между ритуалами приезжал просто так, поговорить, поиграть, почитать вслух.

Астория оказалась удивительно умным и чутким ребёнком. Она быстро поняла, что Гарри не такой, как все, но не задавала лишних вопросов — просто принимала его таким, какой он есть. Иногда они сидели в библиотеке, и Гарри рассказывал ей о Египте, о пирамидах, о богах с головами зверей. Астория слушала, затаив дыхание, и в её глазах зажигались звёзды.

— Ты станешь моим мужем, когда вырастешь? — спросила она однажды, глядя на него снизу вверх.

Гарри поперхнулся.

— Астория, ты ещё маленькая...

— Я знаю, но ты же не против?

Он посмотрел в её серьёзные, не по-детски мудрые глаза и понял: девочка не шутит. Она действительно чувствовала то, что чувствуют дети, когда рядом с ними кто-то особенный. И Херихор, проживший четыре жизни, видел, что это чувство — не мимолётная влюблённость, а нечто большее. То, за что ты в ответе, если приручил.

— Я не против, — ответил он мягко. — Но нам нужно подождать. Ты подрастёшь, я подрасту, и тогда посмотрим.

Астория кивнула и улыбнулась — светло, доверчиво. Вскоре Эйра Гринграсс пригласила его на серьёзный разговор. Они сидели в той самой гостиной с артуровскими гобеленами, и леди Эйра, обычно сдержанная, на этот раз выглядела взволнованной.

— Гарри, — начала она без предисловий. — То, что ты делаешь для Астории... это выше всяких слов. Я вижу, как она меняется. Как тает проклятие. И я вижу, как она к тебе относится.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Я предлагаю заключить предварительное соглашение о помолвке. Это не обязывает вас к браку, но оно защитит Асторию от притязаний других родов, и даст вам время узнать друг друга. Что скажешь?

Гарри задумался. Предложение было серьёзным, слишком серьёзным для его десяти лет, но он уже давно не был просто десятилетним. Он посмотрел на Эйру и ответил:

— Мне нужно посоветоваться с семьёй. С крестным и с бабушкой.

Эйра кивнула, и в её глазах мелькнуло уважение.

…

Сириус, выслушав Гарри, усмехнулся.

— Гринграссы, значит. Хороший род. Древний, богатый, без дураков. Астория — девочка славная, я ее видел. Если она тебя любит — почему нет?

— Но я... я не знаю, люблю ли я её, — признался Гарри. — Я чувствую ответственность. Нежность. Но любовь...

— Любовь приходит по-разному, Орацио, — Сириус положил руку ему на плечо. — Иногда она бьёт как молния, иногда растёт годами. Ты даёшь ей шанс вырасти. Это честно.

Бабушка Елена, с которой Гарри связался через камин в доме Лавгудов, отреагировала иначе.

— Гарри, милый, — сказала она, и в её зелёных глазах блестели слёзы. — Ты так быстро растёшь. Я только нашла тебя, а ты уже делаешь взрослые выборы. Я хочу познакомиться с этой семьёй. Если они достойны тебя — я благословлю.

Через неделю Елена Дмитриевна Гюрятич прибыла в поместье Гринграссов. Встреча была обставлена с подобающей торжественностью: Эйра надела лучшее платье, Герайнт достал фамильные украшения, а Дафна и Астория были одеты как маленькие принцессы. Бабушка говорила с Эйрой наедине несколько часов. О чём — Гарри так и не узнал, но когда они вышли, обе женщины улыбались.

— Мы подпишем соглашение, — объявила Эйра. — И я приглашаю вас, леди Елена, посетить наше родовое гнездо в любое время.

— А я приглашаю вас всех, — ответила Елена, — в мою усадьбу. На острове посреди озера Ильмень. Там, где волхвы Гюрятичи веками хранили тайны. Астории будет полезно — наши ключи целебны. Да и вам, леди Эйра, можно будет отдохнуть от забот.

Так было подписано предварительное соглашение, которое не обязывало никого, но открывало двери.

…

С Петунией и её семьёй бабушка встречалась не раз и не два. Каждый её визит в Литтл-Уингинг становился событием: она привозила гостинцы из России — баночки с мёдом, травяные сборы, расписные платки для Петунии, деревянные игрушки для Дадли и даже для Вернона — фляжку с надписью «Для дорогого зятя».

Вернон, поначалу настороженный, постепенно оттаял. Елена обращалась с ним уважительно, не пытаясь «причинить добро», и это подкупало. А когда она узнала, что Вернон занимается бизнесом и возглавляет фирму «Граннингс», производящую буры и свёрла, её глаза загорелись.

— Вернон, — сказала она однажды за ужином, — у нас в СССР [1] огромная потребность в хорошем инструменте. Ваши свёрла... я навела справки. Они лучшие в Англии. Почему бы вам не выйти на наш рынок?

Вернон поперхнулся чаем.

— Но... санкции, политика, этот железный занавес...

— Железный занавес для маглов, — улыбнулась Елена. — А мы, волшебники, живём по своим законам. У меня есть связи. Я могу организовать вам презентацию перед нужными людьми. И, если всё сложится, найти постоянного представителя. Кстати, у Петунии есть троюродный брат со стороны Эвансов — он сквиб, живёт в Ленинграде, работает на заводе. Нормальный человек, по-вашему. Мог бы представлять ваши интересы.

Глаза Вернона округлились. В них боролись жадность, страх и любопытство. Победило, как всегда, деловое чутьё.

— Я... я подумаю, — выдавил он.

Подумал он неделю, а потом согласился.

За железным занавесом.

В начале июля 1991 года, когда в Лондоне стояла непривычная жара, Вернон, Петуния и Дадли отправились в СССР. Гарри не поехал — остался под присмотром Сириуса и бабушки, которая специально прилетела, чтобы побыть с ним, но вестей из Советского Союза приходило много. Вернон, впервые в жизни оказавшийся в стране, которую привык считать вражеской, испытывал культурный шок. Его встречали как дорогого гостя, возили по заводам, поили водкой и кормили чёрной икрой. Презентация продукции «Граннингс» прошла с триумфом: оказалось, что советская промышленность остро нуждалась в качественном инструменте, и свёрла Вернона произвели фурор. Были заключены первые договоры. Постоянным представителем назначили того самого троюродного брата Петунии — Михаила Гюрятича, сквиба, точнее ведуна, как называли их в СССР, который, как выяснилось, всю жизнь работал инженером и мечтал о настоящем деле. Вернон, вернувшись в Англию, был в экстазе.

— Елена, вы гений! — восклицал он, размахивая договорами. — Вы даже не представляете, какие это перспективы!

— Представляю, — улыбалась Елена. — Я вообще много чего представляю.

Дадли тоже был в восторге — его поразило, что в СССР есть «Макдоналдс» (один, в Москве, и очередь туда занимали с ночи), и что мальчишки во дворах играют в хоккей даже летом. Он привёз домой клюшку и мечтал научиться играть. Петуния же вернулась с новым блеском в глазах. Встреча с дальней роднёй, пусть и в такой странной стране, разбудила в ней что-то давно забытое. Она чаще улыбалась и даже начала учить русский язык — «чтобы понимать, о чём говорят эти сумасшедшие».

…

А Гарри всё крутился в своём колесе. Школа, ритуалы, визиты к Астории, беседы с бабушкой, чтение книг, тренировки с Сириусом. Он почти не замечал, как летит время, и лишь иногда, ложась спать, думал: «Ещё один день. Ещё один шаг».

Мать барсуков.

Утро того субботнего июльского дня выдалось на удивление обычным. Петуния возилась на кухне, Вернон читал газету в гостиной, Дадли лениво переключал каналы телевизора, а Гарри сидел за столом с книгой по истории магии, которую дал ему Сириус. Солнце светило в окна, обещая тёплый летний день, и ничто не предвещало неожиданностей. Звонок в дверь прозвучал резко и неожиданно.

Петуния вздрогнула, вытирая руки о фартук. Она не ждала гостей — по субботам к ним никто не заходил, разве что почтальон с запоздалой корреспонденцией. Впрочем, почтальон обычно звонил только в будни.

— Я открою, — сказала она, снимая фартук и направляясь к входной двери.

Гарри поднял голову от книги, прислушиваясь. Что-то в этом звонке показалось ему странным — слишком ровным, слишком требовательным. Он отложил книгу и вышел в прихожую. Дадли, почувствовав его движение, тоже поднялся с дивана и последовал за братом. Петуния открыла дверь.

На пороге стояла женщина. Невысокая, крепенькая, с добрым лицом, которое сразу располагало к себе. Её серебряные волосы были аккуратно убраны в практичную причёску, украшенную странной, но милой остроконечной шляпой — не такой, какие носят обычные люди, но и не вызывающе-волшебной. На ней было красивое платье жёлто-чёрной расцветки — цвета осенних листьев и тёплой земли, — которое сидело ладно, подчёркивая фигуру, склонную к полноте, но не толстую. На левой руке висела плетёная корзинка, в которой стоял небольшой горшок с алым растением.

— Здравствуйте, миссис Дурсль, — произнесла женщина, и голос её оказался тёплым, чуть хрипловатым, таким, каким говорят с детьми и растениями. — Меня зовут Помона Спраут. Я могу войти в дом?

Петуния замерла на мгновение, но странным образом не почувствовала ни страха, ни раздражения. В этой женщине было что-то успокаивающее, надёжное, как в старом садовнике, который знает, когда полить цветы.

— Приглашаю, — произнесла Петуния, и слово это вырвалось само собой, будто она всегда его знала.

Гостья улыбнулась, шагнула через порог и оказалась в прихожей. Гарри и Дадли, стоявшие в дверях кухни, переглянулись и, не сговариваясь, последовали за взрослыми в столовую. Петуния, следуя законам гостеприимства, предложила чай. Помона Спраут тут же согласилась и, к удивлению хозяйки, достала из корзинки коробочку с конфетами.

— У меня тут немного чудесных домашних конфет, — сказала она, ставя коробочку на стол. — Я сама делаю. Попробуйте, не стесняйтесь.

Началась правильная английская церемония вежливой встречи. Чай разливали по чашкам, конфеты переходили из рук в руки, произносились ничего не значащие фразы о погоде и дороге. Помона держалась безупречно: ни одного лишнего жеста, ни одного слова, которое могло бы смутить или испугать. Она расспрашивала Петунию о саде, о том, какие цветы лучше растут в тени, и Петуния, сама не замечая, увлеклась разговором.

Гарри наблюдал. Прошло полчаса, и он чувствовал, как устаёт от этого ритуала — а он, проживший четыре жизни, умел терпеть. Дадли же, не привыкший к таким церемониям, извёлся окончательно: он вертелся на стуле, менял позы, вздыхал и бросал на Гарри отчаянные взгляды. Наконец, когда ритуал был исчерпан, Помона поставила чашку на стол и посмотрела на Петунию с мягкой, извиняющейся улыбкой.

— Простите, миссис Дурсль, что отняла столько времени светскими разговорами. Но, поверьте, они были необходимы. А теперь — к делу.

Она ловким движением, которому мог бы позавидовать фокусник, извлекла из левого рукава платья деревянную палочку. Дадли вытаращил глаза, Петуния замерла.

— Клянусь, что я не замышляю ничего плохого против семейства Дурсль и Гарри Джеймса Поттера, — произнесла Помона, и вокруг её головы словно бы на миг стало светлее. Гарри узнал этот эффект — магия клятвы принималась высшими силами.

Помона сделала лёгкий взмах палочкой.

— Люмос.

На конце палочки зажёгся яркий свет — ровный, тёплый, без колдовской угрозы. Дадли икнул. Петуния смотрела, не отрываясь. Ещё один взмах.

— Нокс.

Свет погас.

— Я могу сотворить одно заклинание, не направленное на вас? — вежливо спросила Помона.

Петуния и Дадли рефлекторно посмотрели на Гарри. Тот уже обратился к Уаджету. Татуировка на груди нагрелась, и он увидел душу гостьи — чистую, лёгкую, как пёрышко, без единого тёмного пятна. Такая душа не могла желать зла.

Гарри радостно улыбнулся и кивнул.

Помона, заметив этот безмолвный диалог, удовлетворённо кивнула в ответ и сделала новый взмах — на этот раз более сложный. Палочка описала в воздухе замысловатую фигуру, и она произнесла:

— Revelio Domus et Arcana Circumspectio.

Гарри, знавший латынь благодаря трём своим жизням — римской, средневековой и ренессансной, — машинально перевёл: «Обнаружение дома и всесторонний обзор сокрытого». Он понял: заклинание сканировало дом, проверяло его на наличие тёмной магии, проклятий, скрытых угроз.

Лицо Помоны отразило сложную гамму чувств. В нём были и грусть, и расстройство, и радость — всё сразу. Она встряхнула головой, будто отгоняя наваждение, и сказала нечто странное для всех, кроме Гарри:

— Я прошу, чтобы каждый из вас произнёс: «Я клянусь магией, что всё сказанное сейчас между нами в этом доме сегодня останется в тайне».

Петуния и Дадли снова уставились на Гарри. Тот ободряюще улыбнулся и первым произнёс:

— Я клянусь магией, что всё сказанное сейчас между нами в этом доме сегодня останется в тайне.

Следом, чуть запинаясь, повторили Петуния и Дадли. Последней, с достоинством, принесла клятву Помона. Наступила тишина. Гостья помолчала, собираясь с мыслями, потом полезла в корзинку и достала два красиво сложенных письма, запечатанных красным сургучом с гербом, который Гарри уже видел в книгах: лев, змея, барсук и орёл вокруг буквы «H».

— Я профессор и декан школы магии Хогвартс, лучшей на этих островах, — сказала Помона, обращаясь словно бы ко всем троим, но смотрела при этом на Гарри. — Дадли и Гарри — будущие волшебники. Они нуждаются в обучении. За Гарри стоимость обучения выплачена его родителями, когда он родился. Министерство готово оплатить обучение Дадли.

Петуния гордо задрала голову. В её глазах появился тот холодный, стальной блеск, который обычно предшествовал важным заявлениям, и она произнесла с чисто английской ледяной вежливостью:

— Семья Дурсль достаточно обеспечена, чтобы оплатить обучение Дадли Вернона Дурсля. Мы оплатим первый год обучения и изучим варианты дальнейших действий.

Помона согласно кивнула, и в этом кивке чувствовалось уважение.

— Я готова отправиться вместе с Дадли в наш волшебный торговый квартал, чтобы купить для него всё необходимое. Это потребует примерно двести пятьдесят фунтов. Гарри не нуждается в этих деньгах — родители оставили ему небольшое наследство.

Гарри посмотрел на Дадли, на его растерянное, но уже заинтересованное лицо, и сказал с достоинством, которое было в нём не от десятилетнего мальчика, а от древнего жреца:

— Раз так, я оплачу покупки Дадли. Мы братья.

Помона радостно кивнула и не удержалась от замечания, в котором чувствовалась тёплая, почти материнская гордость:

— Такое благородство нравится Пуффендую. Мы держимся за своих.

Она вздохнула и продолжила, чуть понизив голос:

— Я заберу мальчиков. Гарри, ты не возражаешь отправиться вместе с братом? Ты можешь подождать своего дня рождения или поехать со своими... друзьями.

Гарри отрицательно качнул головой.

— Я не брошу брата, но я оценил вашу прямоту и заботу.

Помона посмотрела на Петунию и произнесла негромко, но так, чтобы слова её легли в душу:

— Сегодня я представляю весь Хогвартс. Нас, профессоров, мало, но мы не одинаковы. На Пуффендуе и Когтевране Гарри всегда найдёт поддержку, опору и защиту. Дадли же — часть тех людей, кто близок к Гарри и важен для него.

Вроде бы ничего конкретного она не сказала, но Гарри понял: она знает. Знает о Дурслях, о том, что было, о том, что изменилось. И даёт понять, что в школе есть те, кому можно доверять. Он медленно кивнул, глядя ей в глаза. Помона широко улыбнулась и снова полезла в корзинку. На свет появились два последних предмета: плотный конверт, на котором значилось «Счёт на оплату обучения», и всё тот же горшок с алым растением, который она принесла с собой.

— Счёт надо оплатить до двадцать девятого августа сего года, — сказала она, протягивая конверт Петунии. — Вы имеете право оформлять разного рода налоговые вычеты. Банк «Грпплинг и Ко» настоящий, ему можно доверять. А это...

Она поставила горшок на стол.

— Алоэ Парадоксальное из Египта. Совершенно чудесное растение. Оно убирает тревожные мысли и мешает дурным людям влиять на вас в его присутствии. Ваш муж может даже брать его с собой на переговоры. Но Алоэ парадоксальное не терпит холодов, поэтому ему нужен дом и солнечная сторона. Поставьте его на подоконник в гостиной, и он будет защищать ваш очаг.

Петуния смотрела на растение с тем же странным выражением, с каким когда-то смотрела на магию сестры, — смесь страха, восхищения и тоски. Но руку протянула и приняла горшок.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Всегда пожалуйста, миссис Дурсль.

Женщины расстались абсолютно довольные друг другом. Перед дверью Помона ловким движением превратила корзинку в деревянный перстень, похожий на неё саму, и надела его на палец. Выйдя из дома, она подняла палочку. Из дальнего конца улицы стремительно выкатил трёхъярусный автобус сиреневого цвета. Он возник будто из ниоткуда, хотя секунду назад улица была пуста. Дверь с шипением распахнулась, и оттуда выскочил юноша в форменной одежде.

— «Ночной рыцарь» спешит на помощь! — выкрикнул он с профессиональным энтузиазмом и тут же, узнав женщину, добавил совсем другим тоном: — Мадам Спраут, я рад вас видеть! Вам с мальчиками к «Дырявому котлу»?

Помона кивнула и взмахом руки пригласила Гарри и Дадли заходить. Мальчики, не сговариваясь, шагнули в автобус. Внутри оказалось просторно, несмотря на три этажа, — магия, которая расширяла пространство, была Гарри знакома. Диваны, кресла, даже столики с лампами — всё это качалось в такт движению, хотя автобус стоял на месте.Помона вошла последней, строго посмотрела на водителя — пожилого, усатого мужчину в очках-консервах — и произнесла:

— Мистер Прэнг, пока я не скажу «трогай», вы стоите на месте.

Водитель понимающе кивнул и замер, не прикасаясь к рычагам. Гарри и Дадли устроились на мягком диване у окна. Дадли вертел головой, разглядывая люстры на потолке, перила, ведущие наверх, и стойку с напитками, которая сама собой наливала в стаканы что-то шипучее. Гарри смотрел на улицу сквозь тонированные стёкла и думал о том, что жизнь, простая и удивительная, продолжается. Дорога в мир волшебства началась.

…

[1] В мире этой книги СССР не распался просто потому, что соблюдение статута секретности в России и до революции было весьма условным. Если во время революции волшебники промедлили, то сейчас наученные горьким опытом они решительно и без жалости помогли уничтожить все признаки разрушения страны. СССР развивает техномагический подход к цивилизации и очень силен.

Глава 17. Косое волшебство

Странный колдовской автобус мотало изо всех сил. Гарри, повидавший на своём веку многое — от тряских повозок на дорогах Египта до качающихся на волнах галер в Средиземном море, — никогда не испытывал ничего подобного. Автобус не просто ехал — он прыгал, нырял, перескакивал через обычные машины, проходил сквозь них, словно они были призраками, и при этом ухитрялся не врезаться, не рассыпаться, не потерять ни одного пассажира. Дадли, вцепившийся в ручку на спинке переднего сиденья с такой силой, что костяшки пальцев побелели, закрыл глаза и что-то бормотал — то ли молитвы, то ли проклятия. Гарри последовал его примеру: закрыл глаза и постарался дышать ровно. Так было немного легче.

Минут через пятнадцать этой адской тряски всё внезапно замерло. Тишина повисла в салоне, нарушаемая только тяжёлым дыханием Дадли и едва слышным шелестом шин по асфальту. Весёлый голос паренька-кондуктора, выскочившего откуда-то сверху, разорвал тишину:

— Мадам Спраут, парни! Мы на месте!

Помона, которая всё это время сидела совершенно спокойно, будто ехала не в сумасшедшем автобусе, а в комфортабельном лимузине, поднялась и достала кошель. Расплатившись с кондуктором (тот просиял и отвесил шутовской поклон), она помогла мальчикам выбраться наружу. Парней всё ещё пошатывало. Гарри сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть равновесие. Никогда, ни в одной из своих четырёх жизней он не видел такого чудовищного средства передвижения. Даже флорентийские повозки на ухабистых дорогах казались верхом комфорта по сравнению с этим.

Все трое стояли на самой обычной улице где-то в Лондоне. Гарри быстро осмотрелся, запоминая название улицы и номера домов по соседству — привычка, выработанная за многие жизни, когда умение ориентироваться могло спасти жизнь. Мадам Спраут чуть наклонилась к нему и спросила тихо, почти шёпотом:

— Милый, ты как относишься к безумной популярности?

Гарри и все четыре его предыдущие жизни отчаянно мотнули головами. Херихор знал, что такое слава жреца — зависть и смерть. Гелиодор познал цену известности при дворе императора. Абу Исхак был казнён из-за того, что его труды стали слишком известны. Орацио бежал от славы алхимика, и это не спасло его.

— Лучше не надо, мэм, — выдохнул Гарри.

Помона понимающе кивнула, легонько коснулась кончиками пальцев его виска и чуть заметно шевельнула губами:

— Umbra Levis.

Гарри почувствовал лёгкое дуновение, словно кто-то провёл перед его лицом невидимым пером. Ничего не изменилось — по крайней мере, внешне, но он понял: теперь те, кто смотрит на него, будут видеть не Гарри Поттера, а просто обычного мальчика. Лёгкая тень — то, что надо. Помона неспешно пошла вперёд и открыла дверь, ведущую в обычный английский паб со странным названием «Дырявый котёл». Вывеска, старая, потёртая, едва заметно покачивалась на ветру, и Гарри показалось, что котёл на ней подмигнул ему.

Интерьер паба выглядел мрачным. Стены были из старого тёмного кирпича, кое-где тронутого декоративной плесенью или тенями времени. Тусклый свет распространяли кованые светильники с матовыми желтоватыми стёклами, висящие на цепях. В углах прятались тени, пахло старым деревом, пивом и чем-то ещё, неуловимо волшебным.

Рядом с барной стойкой на особой небольшой сцене, освещённой пучком света, стояло старое пианино, видавший виды контрабас и чёрный с серебряными клапанами кларнет. Дадли замер в удивлении и шоке: инструменты играли сами по себе. Пианино наигрывало что-то джазовое, контрабас вторил ему глубокими нотами, а кларнет выводил затейливую мелодию. Толстая нотная тетрадь, лежащая на пюпитре, лениво, в такт музыке, перелистывалась сама собой.

— Юное пополнение, профессор? — дружелюбно спросил бармен, высокий худой мужчина с седыми висками, протирая высокий изящный бокал на тонкой ножке.

— Время пришло, Том, — с улыбкой ответила мадам Спраут и, не останавливаясь, прошла через следующую дверь.

Братья последовали за ней и оказались в крошечном дворике с высокой кирпичной стеной. Дворик был залит солнцем, но стена казалась мрачной, почти чёрной от старости. Помона подошла к ней вплотную, медленно, явно давая запомнить своим подопечным, коснулась палочкой в определённом порядке нескольких кирпичей. Стена начала причудливо складываться в стороны. Кирпичи двигались, поворачивались, исчезали и появлялись вновь, открывая перед ними арку, за которой простиралась длинная улица. Гарри замер, вглядываясь.

Дома на этой улице нарушали все законы разума и гармонии. Одни были высокими и узкими, другие — приземистыми и широкими; их углы торчали в разные стороны, этажи нависали друг над другом, окна были разного размера и формы, а стили — от средневековой готики до викторианской чопорности — перемешивались в безумном, но почему-то прекрасном хаосе.

— Косая аллея, — торжественно произнесла Помона. — Добро пожаловать, мальчики.

Она шагнула вперёд, и они последовали за ней. Улица кишела народом. Мужчины и женщины в самых невообразимых одеждах сновали туда-сюда. Гарри видел ведьм в остроконечных шляпах, волшебников в длинных мантиях всех цветов радуги, старух в платках и с корзинками, из которых выглядывали какие-то странные растения, и даже одного гнома в кожаном фартуке, тащившего огромный молот. Дадли вертел головой так, что Гарри испугался, как бы она не оторвалась.

— Смотри, Гарри, смотри! — восклицал он, тыча пальцем в витрину с летающими метлами. — А это что? А это? А вон те перья — они настоящие?

Гарри успевал смотреть за двоих, но и его глаза разбегались. Вон там, в витрине, выставлены котлы — медные, бронзовые, оловянные, даже золотые. Рядом — лавка с мётлами, и одна из них, самая шикарная, с надписью «Нимбус-2000», явно привлекала внимание каждого второго прохожего. Дальше — магазин мантий, где на манекенах висели одеяния всех фасонов.

На фоне этой пёстрой толпы Гарри вдруг заметил странную пару. Пожилая дама в зелёной шляпе, украшенной чучелом грифа и целым букетом перьев, вела за руку мальчика примерно его возраста. Дама выглядела настолько нелепо, что даже среди этой безумной аллеи выделялась: её платье было из тяжёлой парчи, на шее висели бусы размером с голубиное яйцо, а в руке она сжимала зонтик с набалдашником в виде змеиной головы. Мальчик рядом с ней, наоборот, казался забитым и испуганным, он то и дело поправлял очки и смотрел под ноги.

Помона, проследив за взглядом Гарри, тихо пояснила:

— Августа Лонгботтом. Строгая дама, но справедливая. А это её внук Невилл. Будете учиться вместе.

Гарри запомнил лицо мальчика — круглое, доброе, с выражением вечной растерянности. Он почувствовал что-то знакомое в этом взгляде — так смотрел на мир Гарри Поттер, когда жил в чулане, но Помона уже вела их дальше.

— Сначала мы посетим банк «Гринготтс», мальчики, — сказала она. — Вам будут нужны деньги на покупки.

Они остановились перед зданием, которое резко отличалось от всех остальных. Оно было более... нормальным. Толстые классические колонны поддерживали массивный фронтон. Узкие, как бойницы, окна смотрели на улицу холодно и неприступно. Массивные двустворчатые двери из тёмного дуба были окованы железными полосами. А слева и справа от входа замерли две коренастые невысокие фигурки в тяжёлых боевых латах. В руках они держали протазаны — длинные копья с широкими наконечниками в форме полумесяца, сияющие серебром. Сами латники были похожи на карликов, но в доспехах выглядели угрожающе.

Над дверями висела надпись из массивных золотых букв: «Fortius Quo Fidelius» — «Сильнее верностью». Помона взяла мальчиков за руки и невозмутимо направилась к дверям. Те раскрылись сами собой, словно приглашая войти.

Перед Гарри открылся большой, хорошо освещённый зал с полом из полированного мрамора. За двумя длинными рядами столов, тянущихся через весь зал, сидели странные человечки. Их кожа имела разные оттенки оливковости — от светлого, почти жёлтого, до тёмного, землистого. У них были длинные носы, остроконечные уши и длинные, тонкие пальцы, которые быстро и ловко перебирали свитки и монеты. По ним сразу было видно: это не люди.

— Это гоблины, — негромко произнесла миссис Спраут. — Они лучшие банкиры Англии и не только ее.

Она подошла к стоящему рядом с входом гоблину в форменной одежде. Тот был одет в опрятный тёмно-бордовый сюртук с золотыми пуговицами и серебряной эмблемой банка на груди. На голове — небольшой цилиндр, из-под которого торчали острые уши.

— Милейший, — обратилась к нему Помона. — У нас сегодня нестандартное дело. Мне нужен Крюкохват.

Гоблин вежливо поклонился, поднёс ко рту широкий золотой браслет, надетый на его левую руку, и произнёс короткую фразу на незнакомом гортанном языке. Закончив, он указал гостям на удобные кожаные диваны в уголке для ожидания.

Минут через пять к ним подошёл богато одетый гоблин. Его одежда была заметно роскошнее, чем у остальных: тёмно-зелёный камзол с золотым шитьём, высокий воротник, бриллиантовая булавка на галстуке. Рядом с ним вышагивал ещё один гоблин, в лёгких латах и с протазаном в руке — охранник.

Помона поднялась и, к удивлению Гарри, направила на него свою волшебную палочку, тихо произнеся:

— Finite Incantatem.

Гарри почувствовал, как с него спала лёгкая дымка — та самая «Umbra Levis», скрывавшая его.

— Моё имя Крюкохват, — представился богато одетый гоблин. Голос у него был низким, скрипучим, но в нём чувствовалась властность.

— Гарри Поттер и его двоюродный брат Дадли, — ответно представила мальчиков Помона.

Крюкохват окинул Гарри долгим, изучающим взглядом и пригласил всех троих следовать за собой. Они прошли через зал, поднялись по мраморной лестнице, миновали длинный коридор с факелами и наконец оказались в представительном кабинете с деревянной отделкой из ореха. Мебель здесь была тяжёлой, массивной, явно старинной. Крюкохват указал на кресла для посетителей, а сам уселся за огромный стол из тёмного дерева. Охраннику он сказал что-то на гортанном языке гоблинов, и тот, по-военному развернувшись, удалился.

— Я рад встретить лично наших новых клиентов, — произнёс Крюкохват, сцепив длинные пальцы на столе. — Особенно я рад видеть перед собой юное поколение старого рода Поттеров. Я уверен, что вы, мистер Поттер, окажетесь достойным своего деда Флимонта Поттера.

Он сделал паузу и добавил, обращаясь к мадам Спраут с едва заметной насмешкой в голосе:

— Директор Дамблдор передал с вами ключ 687?

— Да, ключ при мне, — с оттенком гордости ответила мадам Спраут и, достав из кармана достаточно большой ключ с изысканной рукоятью и сложной бородкой, протянула его Гарри. К ключу прилагалась и золотая цепочка — очевидно, на неё ключ предлагалось вешать.

Гарри взял ключ, ощутив его тяжесть и холод металла. В этот момент в кабинет неспешно вошёл пожилой гоблин. Он был одет в строгий старинный камзол чёрного цвета с серебряным шитьём. Брюки и ботинки с серебряными пряжками дополняли его стильный образ. Рядом с ним шли два молодых гоблина, одетых попроще. Один из них нёс деревянный ларец, другой — небольшую золотую чашу и серебряный небольшой нож.

— Это Корбин Гриммори, особый поверенный в делах рода Поттеров, — представил коллегу Крюкохват.

Корбин склонил голову в приветствии. Его голос, когда он заговорил, оказался скрипучим и старым, как шорох вековых пергаментов.

— Мистер Поттер, прошло много лет с тех пор, как члены вашего рода ступали под крышу нашего банка. С разрешения госпожи Спраут, нам нужна небольшая проверка. Это не больно. Одна капля вашей крови. Клянусь благополучием рода Гриммори, что ваша кровь будет полностью использована в ходе ритуала и не будет сохранена.

Гарри согласно кивнул и подошёл к Корбану. Молодые гоблины поставили чашу с ножом и ларец на дальний от Крюкохвата конец Т-образного стола. Корбин ловко, почти незаметно, кольнул Гарри в средний палец левой руки и выдавил в чашу каплю крови мальчика.

— Готово, — произнёс он и отпустил руку Гарри.

Помона тут же вытащила палочку, коснулась ранки и шепнула:

— Vulnera Sanentur.

Ранка исчезла, как если бы её и не было вовсе. Тем временем Корбин поднял руку над чашей и произнёс какой-то катрен на языке гоблинов — гортанный, певучий, полный древних, забытых звуков. Из чаши появилось пламя. Оно словно бы было разноцветным: его составляли нити двух цветов. Одни нити были словно сотканы из золотистого пурпура, а другие — зелёные с инеем из серебра.

Гоблин прочитал ещё один катрен. Пламя взметнулось, закружилось и... исчезло. Корбин взмахнул рукой, поднял чашу, продемонстрировал её чистое дно и отдал одному из своих молодых спутников. Сев за стол, он достал лист пергамента, быстро заполнил на нём оставленные для записи места, поставил печать своим перстнем с камеей и расписался. Потом сделал странный жест — и появилась точная копия пергамента. Оригинал он передал второму помощнику, и тот положил его перед Гарри, но так, чтобы Помона Спраут могла бросить взгляд.

Гарри прочитал:

Свидетельство о признании наследником рода Поттер

ГРИНГОТТС – БАНК МАГИЧЕСКОЙ БРИТАНИИ Отделение родовых прав и наследования

СВИДЕТЕЛЬСТВО О ПРИЗНАНИИ НАСЛЕДНИКОМ

Настоящим удостоверяется, что сего дня, 31 июля 1991 года, в хранилищах Гринготтса проведена полная магическая проверка личности и крови.

Претендент: Гарри Джеймс Поттер, родившийся 31 июля 1980 года.

Результаты проверки крови:

— Кровь рода Поттер – подтверждена (прямое происхождение от Линфреда Поттера, XII век). — Кровь рода Гюрятич – подтверждена (по материнской линии, через Лилии Поттер, урождённую Гюрятич).

На основании завещания Флимонта Поттера, заверенного в Гринготтсе 12 марта 1978 года (свиток № П-4876/ГР):

Гарри Джеймс Поттер признаётся единственным законным наследником рода Поттер со всеми правами и обязанностями, вытекающими из этого статуса. Регалии наследника рода и доступ к родовому сейфу №687 переданы Гарри Джеймсу Поттеру.

Помона удовлетворённо кивнула, прочитав текст. Корбин тем временем открыл ларец и достал два футляра. Подойдя к Гарри, он взял правую руку мальчика и из малого футляра извлёк изящное мужское золотое кольцо с пурпурным камнем, на котором была вырезана камея. На камее красовалась ветвь падуба с тремя листьями и тремя ягодами. Гоблин надел кольцо на мизинец правой руки Гарри. Затем он достал из второго футляра небольшой медальон с драгоценным камнем пурпурного цвета на тонкой золотой цепочке. На камне была та же инкрустация — ветвь падуба.

Кольцо и медальон оказались на удивление лёгкими. Кольцо тут же подстроилось под размер пальца и совершенно не мешало. Гарри поспешно спрятал кулон и цепочку под пиджак, а кольцо оставил как есть — пусть будет на виду.

— Это символы наследника рода, мистер Поттер, — осведомил его Корбин. — По вашему желанию кольцо и кулон с цепочкой можно сделать невидимыми. Они почти невесомы. Я советую их не снимать. Кольцо при помощи запаха, ощущаемого только вами, подскажет вам, что в том, чего вы коснулись правой рукой, есть яд. Камеей можно запечатывать письма. Медальон даёт очень хорошую защиту от легилименции, но в Хогвартсе при распределении вам придётся попросить его ненадолго снять защиту. Так у них принято.

Гарри внимательно слушал, запоминая каждое слово.

— У завещания вашего деда есть особая часть, и я готов рассказать вам о финансовых делах вашего рода, — продолжил Корбин. — Но это займёт время. Вот вам моя визитка. Судя по всему, вы можете позвонить мне по номеру телефона, указанному на ней. Пока что вот вам дебетовый «Гринготтс-кошелёк» без ограничений. Из него можно пожелать достать деньги — и они появятся, а также класть деньги — и они поступят в ваш сейф. Кошелёк надо хранить так, чтобы его нельзя было украсть, но и пользоваться им не член рода Поттеров не сможет.

Гарри взял кошелёк — мягкий, из тёмно-бордовой кожи, с тиснёным гербом. Повертел в руках и, вспомнив о брате, спросил:

— Скажите, господин Корбин. Можно сделать похожий кошелёк для моего двоюродного по крови Гюрятич брата с лимитом, ну скажем, в сто галлеонов?

Корбин чуть заметно улыбнулся — насколько вообще может улыбаться гоблин — и щёлкнул пальцами. Его ассистент тут же достал ещё один небольшой кошель из мягкой кожи, провёл над ним рукой, шепнув несколько слов. Затем достал небольшой скарификатор, ловко проколол Дадли палец и сунул в руку кошелёк. Кровавая капелька коснулась кожи кошелька и мгновенно впиталась.

— Он ваш, — произнёс Корбин.

Дадли, всё это время сидевший тихо и с открытым ртом наблюдавший за происходящим, вдруг обрёл дар речи:

— Спасибо... Это мне? Правда?

— Правда, — ответил Гарри. — Ты мой брат.

Корбин поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Буду ждать вашего звонка, мистер Поттер. Богатства и процветания, госпожа Помона Спраут.

Он слегка поклонился, и его помощники последовали его примеру. Крюкохват, всё это время молча наблюдавший за церемонией, проводил их до дверей кабинета.

— Позвольте, я провожу вас к выходу, — предложил он.

Они снова прошли по коридорам, спустились в главный зал, где гоблины за столами всё так же деловито пересчитывали сокровища. У выхода Крюкохват остановился и неожиданно произнёс:

— Мистер Поттер, берегите себя. В банке ходят слухи, что не все рады вашему появлению. Но здесь, в Гринготтсе, ваше золото в безопасности, и мы всегда помним, кто были ваши предки. Я могу когда у вас появится свободное время провести для вас экскурсию по банку и показать часть того, что они для создали.

Гарри кивнул, поблагодарил и вышел на улицу. Солнце Косой аллеи ослепило их после полумрака банка. Дадли зажмурился, сжимая в руке свой новый кошелёк. Помона, стоявшая рядом, удовлетворённо улыбнулась.

— Ну что, мальчики? — спросила она. — Теперь у вас есть деньги. Пойдёмте за покупками?

Дадли, всё ещё не веря своему счастью, заглянул в кошелёк и увидел там аккуратную стопку золотых монет.

— Пошли! — выдохнул он. — Гарри, я хочу всё посмотреть!

Гарри рассмеялся — легко, свободно, как не смеялся ни в одной из своих прошлых жизней.

— Всё и посмотрим, брат. У нас целый день впереди.

И они шагнули в пёструю, шумную, безумную толпу Косой аллеи.

Мадам Спраут уверенно повела таких непохожих братьев по магазинам Косой аллеи. Она шагала быстро, но то и дело оборачивалась, проверяя, не отстали ли мальчики, и с мягкой улыбкой поглядывала, как Дадли вертит головой, стараясь ничего не упустить, а Гарри изучает витрины с привычной для его прежних жизней внимательностью.

Первой остановкой стал магазинчик с вывеской «Багаж и дорожные принадлежности». Внутри царил запах кожи, дерева и чего-то ещё, неуловимо напоминающего о дальних путешествиях. Стены были уставлены сундуками всех возможных размеров и фасонов. Были здесь и совсем простые, обитые железными полосами, и такие, что казались произведениями искусства — с инкрустацией, резьбой, бронзовыми накладками. В углу теснились дорожные чемоданы — от скромных, размером с небольшой саквояж, до огромных, способных вместить гардероб целой семьи.

На самом видном месте, под специальной подсветкой, стоял шикарный сундук. Он был сделан из тёмного дерева, украшен серебряными углами и замочными скобами, а на крышке красовался герб: три золотые короны одна под другой на лазоревом поле. Рядом висела табличка с ценой, от которой у Дадли глаза полезли на лоб.

— Пятьсот галлеонов! — ахнул он. — Гарри, это же целое состояние!

— Для тех, кто может себе позволить, — спокойно ответил Гарри, но сам подумал, что даже с его наследством такая трата была бы неразумной.

Продавец — низенький человечек с хитрыми глазками и длинными усами — тут же подскочил к ним.

— Чем могу служить? Для юных джентльменов, поступающих в Хогвартс? О, у нас есть всё! Самые лучшие сундуки, проверенные временем! Вот этот, например...

Он начал было нахваливать тот самый шикарный сундук, но Помона мягко, но решительно его остановила.

— Благодарю, мы посмотрим сами. Мальчикам нужно то, что подходит именно им.

Они прошли вдоль рядов. Гарри внимательно изучал каждый образец, открывал крышки, щупал кожу, проверял замки. Опыт Орацио, работавшего с самыми разными материалами, подсказывал, где качество, а где дешёвка. Наконец он остановился перед сундуком с табличкой «Хогвартс-делюкс». Тёмно-вишнёвая кожа, медные углы, внутри — идеально разделённые секции: для одежды, для книг, для зелий, для личных вещей.

— Этот, — сказал он. — Сколько?

— Восемьдесят галлеонов, молодой господин, — продавец поклонился. — Но он того стоит: расширение пространства, защита от влаги, от моли, от случайных чар. Прослужит вам все семь лет.

Гарри кивнул и, достав свой новый кошелёк, пожелал увидеть внутри восемьдесят золотых монет. Кошелёк послушно отозвался теплом, и когда Гарри открыл его, там лежала аккуратная стопка галлеонов. Он расплатился, и продавец помог уложить сундук в сторону — позже его можно будет забрать.

— А теперь ты, Дадли, — Гарри повернулся к брату. — Выбирай.

Дадли растерянно оглядывал ряды. Ему всё казалось или слишком дорогим, или слишком простым. Помона, видя его замешательство, подошла и указала на небольшой чемодан из коричневой кожи, стоявший чуть в стороне.

— Вот этот, Дадли. Чемодан-трансформер «Складной». Обычный с виду, но по команде увеличивается до размеров большого сундука. Очень удобно для хранения в купе поезда. И стоит всего двадцать пять галлеонов.

Дадли подошёл, потрогал кожу, открыл чемодан. Внутри он казался совсем маленьким, но продавец, подскочив, шепнул команду, и чемодан на глазах раздался вширь и ввысь, превратившись в добротный сундук.

— Беру! — выдохнул Дадли.

Он расплатился своим кошельком, и Гарри с удовлетворением заметил, что брат делает это довольно уверенно — видно, привыкает к мысли, что у него теперь есть собственные деньги.

Уже у выхода Гарри вдруг остановился и подошёл к витрине с дамскими сумочками. Там были ридикюли, клатчи, ягдташи и просто сумочки всех цветов и размеров. Он выбрал одну — из мягкой тёмно-синей кожи, с элегантным серебряным замочком, не слишком большую, но и не маленькую.

— Сколько? — спросил он у продавца.

— Тридцать пять галлеонов, молодой господин. Расширение пространства, три отделения, защита от влаги. Прекрасный подарок для леди.

Гарри кивнул и отсчитал монеты. Дадли удивлённо посмотрел на него.

— Это кому? — спросил он.

— Тёте Петунии, — ответил Гарри. — Она заслужила.

Дадли хотел что-то сказать, но промолчал и только кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

Глава 18. В недрах магии

Книжный дракончик.

Магазин «Флориш и Блоттс» оказался трёхэтажным лабиринтом, заставленным стеллажами до самого потолка. Здесь пахло бумагой, кожей и типографской краской — тем особенным запахом, который для Гарри всегда был запахом знаний. Дадли, войдя, растерянно замер, но Гарри шагнул внутрь с чувством глубокого удовлетворения. Помона уверенно направилась к прилавку, где пожилой продавец в пенсне раскладывал стопки пергамента.

— Добрый день, — обратилась она. — Этим молодым людям нужны полные комплекты учебников для первого курса. И, если можно, побыстрее.

Продавец кивнул и тут же исчез в глубине магазина, а Гарри, вспомнив о своём плане, добавил:

— И ещё, пожалуйста, две копии книги «Этикет и правила Чистой Крови».

Продавец удивлённо поднял бровь, но спорить не стал и через минуту принёс два одинаковых тома в тёмно-зелёных переплётах. Гарри взял их, один протянул Дадли.

— Это тебе, — сказал он. — Будешь учить. Здесь всё, что нужно знать о поведении в приличном обществе волшебников. Чтобы не опозориться.

Дадли скривился, но книгу взял. Вторую Гарри спрятал в свой новый сундук, решив, что она когда-нибудь пригодится. В этот момент из глубин магазина донёсся шум, и к ним буквально выбежала женщина, совершенно не похожая на Помону. Высокая, строгая, в изумрудно-зелёной мантии, с чёрными волосами, собранными в тугой пучок, и глазами, которые, казалось, видели всё и сразу. На голове её красовалась остроконечная шляпа, а в руке она сжимала палочку так, будто собиралась кого-то ею заколдовать.

— Помона, дорогая! — воскликнула женщина, всплеснув руками. — У тебя есть ещё кто-то сегодня?

Помона отрицательно покачала головой, и женщина продолжила с неподдельным отчаянием:

— Возьми мою тоже! Мы уже почти всё купили, но она намертво застряла среди книг! Это катастрофа! Ты с детьми легче находишь общий язык, а я для неё пока что даже — не профессор!

Помона улыбнулась, посмотрела на своих подопечных.

— Мальчики, вы уложили покупки? Тогда пойдёмте, посмотрим на юного книжного дракона.

Дадли вздохнул, но послушно подхватил свой чемодан. Гарри, заинтригованный, последовал за женщинами. На втором этаже, в отделе редких книг, где стеллажи были особенно высоки, а воздух казался гуще от древней пыли, Гарри увидел девочку.

Она сидела прямо на полу, окружённая стопками фолиантов, и что-то строчила в блокноте. Тёмные кудрявые волосы рассыпались по плечам, она не замечала ничего вокруг — ни подошедших взрослых, ни мальчиков, ни шума магазина. Карандаш в её руке летал по бумаге, и Гарри вдруг замер. Сердце его взволнованно стукнуло. Она держала блокнот так, как держали папирусы писцы при дворе Рамсеса XI — чуть наклонно, с благоговением и сосредоточенностью. Карандаш в её руке был подобен стеку — инструменту, которым писец выводил иероглифы. Гарри, не раздумывая, активировал Уаджет, и буквально задохнулся.

Его и её сокровенные имена — Рен — буквально завибрировали в резонансе. Это было не то чувство, которое он испытывал к Астории — нежная детская привязанность, за которую он чувствовал ответственность. Это было иное. Глубинное родство душ, узнавание соратника, того, кто идёт по тому же пути. Вокруг головы девочки разливалось сияние серебряной Луны Тота — бога мудрости, письма и магии. Херихор, посвятивший себя Тоту в третьей жизни, сразу ощутил это. Он шагнул вперёд, мягко обходя стопки книг, и присел рядом с девочкой. Голос его, когда он заговорил, приобрёл ту особую глубину, которая была свойственна лишь Херихору — древнему жрецу, умеющему управлять душами людей.

— Я вижу родственную душу, — сказал он негромко. — Меня зовут Гарри. А ты знаешь, что на самом деле ценно в пути познания?

Девочка вздрогнула, оторвалась от записей и посмотрела на него слегка затуманенным взглядом — будто возвращалась из далёкого путешествия. В её карих глазах мелькнуло удивление, но не испуг.

— Книги, — ответила она без колебаний.

Гарри улыбнулся — той самой улыбкой Гелиодора, ритора и полемиста, который в Александрии умел заставить слушать себя даже самых упрямых скептиков.

— Нет. Сравнение книг. Вот перед тобой лежит учебник. Ценно взять точно такой же, но выпущенный на сто лет раньше, и внимательно, вдумчиво сравнить, выписывая различия, а потом подумать и сделать вывод — почему это так. Понимание приходит не из одной книги, а из сопоставления многих.

Девочка смотрела на него, и затуманенность в её глазах сменялась живым, острым интересом.

— Ты... ты прав, — произнесла она медленно. — Я никогда не думала об этом так.

Гарри протянул ей руку.

— Пойдём? Наши профессора уже заждались. Твоя сопровождающая уже в панике.

Девочка взяла его руку и легко поднялась. Стопки книг вокруг неё угрожающе качнулись, но устояли. Она отряхнула юбку и посмотрела на Гарри уже совсем ясным взглядом.

— Я Гермиона Грейнджер, — сказала она. — Пойдём.

Дадли, наблюдавший за этой сценой, вздохнул и уже собрался подхватить ещё и сундук девочки, который стоял тут же, нагруженный покупками. Но Помона, усмехнувшись, одним лёгким движением палочки уменьшила багаж — сундук сжался до размеров небольшой шкатулки.

— Так удобнее, — сказала она. — Не таскать же тяжести.

Гермиона благодарно кивнула и спрятала шкатулку в карман. На первом этаже их ждала Минерва Макгонагалл — теперь Гарри знал её имя из разговора профессоров. Она окинула компанию быстрым взглядом и удовлетворённо кивнула.

— Вижу, ты нашёл общий язык с моей проблемой, — сказала она Гарри, и в её строгом голосе послышались тёплые нотки. — Благодарю.

— Гарри пообещал показать мне один букинистический магазин, — вдруг сказала Гермиона, глядя на Макгонагалл. — Можно?

Та перевела взгляд на Помону. Помона пожала плечами.

— Я не против, если мальчики не устали. У нас ещё есть время.

Гарри посмотрел на Дадли. Тот, хоть и выглядел уже слегка утомлённым, но кивнул.

— Пошли, — сказал он. — Интересно же.

…

Магазинчик, куда Гарри привёл их, прятался в небольшом переулке, отходящем от главной улицы. Вывеска гласила: «Старая книга — редкие издания, букинистика». Внутри было тесно, пыльно и пахло так, как пахнут только настоящие книжные сокровищницы — вековой бумагой, кожей переплётов и тайнами. Продавец — древний волшебник с длинной седой бородой и в очках с толстыми стёклами — поднял голову от стола, заваленного фолиантами.

— Что ищете, молодые люди? — проскрипел он.

— Несколько книг для сравнения, — ответил Гарри. — «История магии» Батильды Бэгшот, издание начала века, если есть, И что-нибудь по зельеварению и трансфигурации, тоже не новые.

Старик оживился и, кряхтя, полез куда-то в глубины магазина. Через несколько минут он выложил на прилавок три книги.

— «История магии», тысяча девятьсотого года, второе издание, — прокомментировал он, положив перед ними тяжёлый том в потёртом кожаном переплёте. — «Расширенный курс зельеварения», том первый, Либациус Бораго, тысяча девятьсот двенадцатый год. И «Руковица начальныя трансфигурации» Эмерика Свитча, тысяча восемьсот девяностого. Редкая вещь, между прочим. Сам Свитч был учеником самого Альберта.

Гарри взял каждую книгу в руки, перелистал, прислушиваясь к своим ощущениям. Память Абу Исхака, знатока древних манускриптов, подсказывала, что книги подлинные и в хорошем состоянии.

— Сколько всё вместе? — спросил он.

Старик назвал цену — вполне разумную, тридцать галлеонов за все. Гарри кивнул и достал кошелёк. Гермиона шагнула вперёд.

— Позволь мне заплатить за «Историю», — сказала она. — Это для меня. А остальные... ты берёшь себе?

Гарри покачал головой.

— Мы можем читать их вместе, но если хочешь, плати за свою.

Гермиона расплатилась из своего кошелька, который, как заметил Гарри, был скромнее, но тоже внушал доверие. Гарри добавил остальное, и книги перекочевали в его сундук. Помона, наблюдавшая за этой сценой, подошла ближе и, взяв в руки «Расширенный курс зельеварения», строго погрозила Гарри пальцем.

— Эту книгу, мистер Поттер, можно читать только под присмотром старших студентов или профессора. Там есть рецепты, которые для первого курса... скажем так, излишни. И опасны.

— Я понял, мадам Спраут. Буду осторожен. — Кивнул Гарри с самым серьёзным видом.

Она вздохнула, явно не вполне веря, но спорить не стала. «Историю магии» она отдала Гермионе.

— А это тебе, девочка. Читай на здоровье. Бэгшот хоть и скучновата, но основательна.

Гермиона прижала книгу к груди с таким видом, будто это было величайшее сокровище в мире.

Мантии, платья и запах аптеки.

Следующим пунктом их маршрута стал магазин, который невозможно было не заметить даже в пёстрой череде вывесок Косой аллеи. Над входом красовалась изящная вывеска: «Мадам Малкин. Мантии на все случаи жизни», а в витрине, на манекенах, красовались образцы самых разных одеяний — от строгих чёрных мантий до парадных, расшитых серебром и золотом. Внутри оказалось светло и просторно. Высокие потолки, большие зеркала в тяжёлых рамах, мягкие пуфы для ожидающих, и целая армия вежливых продавщиц, сновавших между примерочными с булавками и сантиметрами в руках. Пахло здесь тканью, свежевыглаженным льном и чуть-чуть — духами.

Едва они переступили порог, как Гарри увидел знакомые фигуры. У дальней стены, около примерочных, стояла леди Эйра Гринграсс в элегантном тёмно-сиреневом платье, а рядом с ней крутились две девочки. Дафна, как всегда, держалась с достоинством, но в глазах её горел живой интерес к развешанным вокруг мантиям. Астория же, заметив вошедших, просияла и едва не подпрыгнула на месте.

— Гарри! — воскликнула она, забыв о всяком этикете, и рванула к нему.

Эйра чуть заметно поморщилась — не от недовольства, а скорее от мысли, что дочери ещё учиться и учиться светским манерам, — но останавливать не стала. Астория подбежала и, не стесняясь, обняла Гарри. Тот, улыбнувшись, погладил её по голове.

— Здравствуй, Астория. Ты сегодня здесь? Тоже за покупками?

— Да! — девочка закивала, сияя. — Мы с мамой и Дафной. Дафне тоже нужно всё для школы. А меня взяли за компанию, но я не против, тут так интересно!

Подошла Эйра, ведя за руку Дафну. Леди Гринграсс сдержанно, но вполне тепло кивнула Помоне.

— Мадам Спраут, рада встрече. И вас, Гарри, тоже рада видеть. Вижу, вы обзавелись компанией? — её взгляд скользнул по Гермионе и Дадли.

— Леди Эйра, позвольте представить, — Гарри говорил с той естественной вежливостью, которая уже не казалась в нём нарочитой. — Это мой двоюродный брат Дадли. Он тоже поступает в Хогвартс. Дадли как минимум полукровка, но я надеюсь на большее, а это Гермиона Грейнджер, моя новая знакомая. Мы встретились сегодня в книжном магазине, и, — он чуть понизил голос, маскируя особый смысл под обычную вежливость, — я уверен, что Гермиона может вырасти в самую умную ведьму нашего поколения.

Эйра чуть приподняла бровь. Взгляд её, обращённый на Гермиону, изменился — в нём появилось не просто любопытство, а практический интерес. Она протянула руку девочке.

— Очень приятно, Гермиона. Любые друзья Гарри — наши друзья. И, раз уж мы здесь, позволь мне помочь тебе с выбором. У мадам Малкин отличные ткани, но важно знать, что искать.

Гермиона, немного растерянная от такого внимания, всё же пожала протянутую руку и пробормотала:

— Благодарю вас, леди Гринграсс. Я... я буду признательна за совет.

Эйра улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую Гарри видел у неё всего несколько раз — и, взяв девочку под руку, повела к стойкам с образцами тканей. Помона, наблюдавшая за этой сценой, удовлетворённо кивнула и обратилась к продавщице, которая уже подошла к ним.

— Этим двоим молодым людям нужны полные комплекты. Повседневные мантии — по три штуки, парадные, зимние плащи с капюшонами. И перчатки, шарфы — по желанию.

Продавщица, молодая женщина с добрым лицом и сантиметром на шее, тут же засуетилась, приглашая Дадли и Гарри к примерочным. Дадли, чувствуя себя не в своей тарелке, покосился на Гарри.

— Иди, — шепнул тот. — Это не больно. Просто стой и не дёргайся.

Дадли вздохнул и поплёлся за продавщицей. Гарри, оставшись на мгновение один, подошёл к Дафне. Девочка примеряла перед зеркалом парадную мантию — тёмно-зелёную, с серебряной оторочкой.

— Тебе идёт, — сказал он искренне.

Дафна обернулась, чуть покраснев.

— Ты думаешь? Мама говорит, что зелёный — наш фамильный цвет, но я не уверена...

— Уверен, — кивнул Гарри. — Ты будешь выглядеть прекрасно. Особенно на Слизерине.

Она улыбнулась — той сдержанной, но тёплой улыбкой, которую Гарри уже знал.

— Спасибо, но я уже подумываю о Когтевране. Ты куда интереснее Малфоя и Нотта. И... спасибо за Асторию. Она так радуется каждому твоему приезду.

— Я рад её видеть, — ответил Гарри. — Она чудесная девочка.

Дафна хотела что-то добавить, но в этот момент из примерочной вылетел Дадли, на ходу поправляя съехавшую мантию.

— Гарри! Они там колют булавками! — возмутился он. — И эта тётка сказала, что мне нужно сбросить вес, чтобы мантия сидела лучше!

Гарри рассмеялся.

— Она права, но для первого раза сойдёт. Иди, выбирай плащ.

Дадли, ворча, отправился дальше. Тем временем Эйра и Гермиона вернулись от стоек с тканями. Леди Гринграсс держала в руках несколько отрезов, а Гермиона выглядела слегка ошарашенной, но довольной.

— Мы выбрали отличную шерсть для зимнего плаща, — сообщила Эйра. — И для повседневных мантий — классический чёрный, конечно. А вот для парадной... — она задумалась. — Гермиона, тебе идёт тёмно-синий. Он подчеркнёт твои глаза.

Гермиона, кажется, не привыкла к таким комплиментам, но кивнула. В этот момент к ним подошла Дафна, уже переодевшаяся в своё обычное платье. Она держала в руках небольшую коробочку, перевязанную лентой.

— Гермиона, — сказала она с лёгкой застенчивостью. — Мама сказала, что ты... ну, что ты теперь наша знакомая. И я подумала... вот.

Она протянула коробочку Гермионе. Та удивлённо открыла её и ахнула. Внутри, на бархатной подушечке, лежал гребень — изящный, из светлого дерева, с тонкой резьбой в виде цветущей ветки.

— Это волшебный гребень, — пояснила Дафна. — Он поможет укротить твои волосы. Я заметила, что они... ну, немного пушатся. Просто расчёсывайся им каждое утро, и они станут послушными. Моя мама говорит, что настоящая леди должна выглядеть опрятно.

Гермиона смотрела на гребень, и в её глазах блестели слёзы. Она подняла взгляд на Дафну, потом на Эйру.

— Я... я не знаю, что сказать... Спасибо. Это так неожиданно...

— Не стоит благодарности, милая, — мягко ответила Эйра. — Мы, Гринграссы, ценим умных людей. А ты, судя по всему, очень умная девочка. Пусть этот гребень будет символом нашей дружбы.

Гермиона прижала коробочку к груди и улыбнулась — впервые за день улыбнулась так светло и открыто. Гарри, наблюдавший за этой сценой, почувствовал тепло в груди. Херихор, помнивший цену настоящих союзов, одобрял: Гринграссы — надёжные люди. То, что они приняли Гермиону, значило многое. Подошла Помона, закончившая с Дадли.

— Ну что, все готовы? У мальчиков всё куплено? — спросила она. — Тогда двигаемся дальше. Нам ещё в аптеку, к Олливандеру и за всякой мелочью.

Эйра кивнула, прощаясь.

— Увидимся в Хогвартсе, Гарри. Дафна, Астория, идём.

Астория, всё это время вертевшаяся рядом, подбежала к Гарри и чмокнула его в щёку.

— Ты приедешь к нам ещё до школы? — спросила она с надеждой.

— Обязательно, — пообещал Гарри. — Жди.

Девочка просияла и убежала за матерью.

…

Следующая лавка называлась «Травы и склянки». Она пряталась в узком переулке, и даже снаружи от неё разило чем-то пряным, кислым и совершенно непередаваемым. Гарри, войдя внутрь, на мгновение зажмурился от удовольствия: так пахло в лавках алхимиков во Флоренции, так пахло в храмовых кладовых в Фивах. Внутри было тесно, но уютно. Полки от пола до потолка уставлены банками, коробками и мешочками. Везде — сушёные коренья, мумии животных, порошки всех цветов радуги, заспиртованные глаза каких-то тварей, перья, чешуя, когти. В углах висели связки трав, под потолком — сушёные змеи и непонятные существа.

Помона деловито подошла к прилавку, за которым стоял тощий старичок в очках с толстыми линзами.

— Нам для двоих первокурсников, — сказала она, протягивая список. — Полный набор: котлы, весы, флаконы, ингредиенты.

Старичок кивнул и засуетился, снимая с полок нужные предметы. Гарри, пока шло обслуживание, оглядывал лавку и вдруг замер. В дальнем углу, у стеллажа с травами, стояла девочка. Она была невысокой, с тёмными волосами, собранными в пучок, из которого торчала длинная шпилька — явно не просто украшение, а артефакт. Одежда её была простой, но добротной, и на поясе висели странные предметы: бамбуковый тубус и небольшая тыква-горлянка, но главное — глаза. Когда она повернулась, рассматривая пучок какой-то травы, Гарри увидел их цвет. Фиолетовый. Глубокий, насыщенный, почти светящийся. Таких глаз он не видел ни у кого.

Уаджет на его груди слабо завибрировал, предупреждая о необычном. Гарри активировал зрение и едва сдержал удивлённый вздох. Девочка была окутана сложной аурой — в ней чувствовалась сила, причём сила не хаотичная, а организованная, управляемая. Рядом с ней, на полу, сидел кот. Необычный кот — голубовато-серебристый, с длинной шерстью и умными глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу. Между кошкой и девочкой пульсировала тонкая ментальная связь — Гарри уловил её краем восприятия, как далёкий шёпот.

Девочка двигалась бесшумно и точно, как охотник. Она перебирала травы, подносила их к носу, принюхивалась, и раскладывала по разным кучкам. Каждое движение было выверенным, экономным. Гарри смотрел на неё, забыв обо всём. И вдруг она почувствовала его взгляд. Она обернулась резко, но без страха. Их глаза встретились. На миг возникло странное ощущение — будто они оценивают друг друга как равные, как два бойца перед схваткой или два учёных перед диспутом.

Кот тихо мурлыкнул, и Гарри, благодаря своей чувствительности, уловил мысленный фон: «Этот мальчик необычный. От него пахнет пустыней и старыми свитками». Девочка чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Вместо этого она вежливо, но сдержанно кивнула и снова отвернулась к травам. Гарри, придя в себя, шагнул к ней.

— Прости, если помешал, — сказал он негромко. — Я просто заметил, как ты работаешь с травами. Ты их очень точно разбираешь. Это редкий дар.

Девочка снова посмотрела на него, и в её фиолетовых глазах мелькнуло удивление — быстрое, почти незаметное.

— Ты разбираешься в травах? — спросила она. Голос у неё оказался низковатым, спокойным.

— Немного, — улыбнулся Гарри. — В прошлом... в общем, я много читал. Ты не из Англии, верно?

— Из Англии, но моя кровь издалека, — ответила она уклончиво. — Меня зовут МаоМао.

— Гарри, — он протянул руку.

Она помедлила секунду, но пожала её. Рукопожатие было коротким, но крепким. Кот, сидевший рядом, лениво зевнул и демонстративно отвернулся.

— А это Лань Мао, — добавила девочка, кивнув на кота. — Мой друг.

— Красивый, — сказал Гарри искренне. — И умный. Это видно.

Кот, услышав это, чуть приоткрыл один глаз и снова закрыл — но Гарри показалось, что он одобрительно мурлыкнул.

— Ты тоже в Хогвартс поступаешь? — спросил Гарри.

— Да, на первый курс, — кивнула Мао. — А ты?

— Я тоже. И мой брат, — Гарри указал на Дадли, который с интересом разглядывал банку с сушёными лягушками. — Может, увидимся в школе.

— Может быть, — ответила Мао. В её голосе не было обещания, но и отказа тоже.

Гарри кивнул на прощание и отошёл, чувствуя, что запомнит эту встречу. Девочка с фиолетовыми глазами и необычным котом — определённо, в Хогвартсе будет интересно. Тем временем Помона закончила с покупками. Дадли получил свой оловянный котёл, набор флаконов, медные весы и целый ворох ингредиентов, упакованных в бумажные пакетики. Гарри — то же самое, только его набор был чуть полнее: он попросил добавить несколько редких трав, которые привлекли его внимание.

— Ну что, мальчики, — сказала Помона, когда они вышли из лавки. — Осталось самое главное. Волшебные палочки. К Олливандеру.

Солнце уже клонилось к закату, заливая Косую аллею тёплым золотым светом. Впереди их ждал магазин, о котором Гарри слышал столько легенд.

В лавке Олливандера

Звякнул колокольчик над дверью, и звук этот, тонкий и чистый, словно растворился в полумраке, поглощённый стеллажами, уходящими куда-то ввысь, где терялись тени и время. Гарри переступил порог и на мгновение замер, втягивая носом воздух: здесь пахло древностью, деревом, лаками и ещё чем-то неуловимым — тем особенным запахом, который бывает только в местах, где вещи обретают душу.

Узкие проходы между бесчисленными полками уводили взгляд в бесконечность, и на каждой полке, в каждой ячейке лежали коробочки — простые, тёмные, с выцветшими надписями. Казалось, здесь собраны все палочки мира, какие только могли существовать, и каждая ждала своего часа.

Из глубины лавки, ступая бесшумно, словно призрак, вышел человек. Светловолосый, с бледными глазами, которые, казалось, видели не только того, кто стоял перед ним, но и всю его суть, все его прошлые жизни и будущие свершения. Гаррик Олливандер остановился напротив вошедших и окинул их долгим, внимательным взглядом.

— Мистер Поттер, — произнёс он, и голос его звучал мягко, но в нём слышалась та особенная торжественность, с какой говорят о вещах важных и непреходящих. — Я так и думал, что вы скоро появитесь. Ваши родители покупали палочки здесь. Джеймс Поттер — остролист и сердцевина дракона, одиннадцать дюймов, упругая и мощная палочка, созданная для решительных действий. Лили Поттер, урождённая Эванс — ива и перо феникса, десять с четвертью дюймов, гибкая, прекрасная для чар, особенно тех, что идут от сердца. Помню, помню... Он перевёл взгляд на Дадли, и в его глазах мелькнуло любопытство.

— А вы, молодой человек, тоже поступаете? Редко вижу, чтобы два будущих ученика пришли вместе. Это добрый знак.

Дадли, чувствуя на себе этот пронзительный взгляд, выпрямился и ответил с достоинством, которое далось ему не без труда, но прозвучало искренне:

— Да, сэр. Меня зовут Дадли Дурсль.

— Дурсль... — повторил Олливандер, и в его голосе послышалась задумчивость, словно он перебирал в памяти старые записи, но ничего не сказал больше.

Мастер жестом пригласил Гарри пройти в центр лавки, где на небольшом возвышении стоял пустой стул. Откуда-то из-под полы сюртука он извлёк антикварную мерную ленту — тонкую, серебристую, с золотыми цифрами. Лента сама взметнулась в воздух и принялась обвивать плечи Гарри, измеряя расстояние от локтя до запястья, от плеча до кончиков пальцев, обхват головы. Всё это Олливандер делал с выражением глубокой сосредоточенности, будто читал невидимые письмена.

Затем он исчез в лабиринте стеллажей и вернулся с первой стопкой коробочек. Палочки сменяли одна другую: клён с волосом единорога дал лишь слабый отклик, орех с сердечной жилой дракона дёрнулся, но тут же погас, словно обидевшись. Гарри оставался спокоен — он знал, что рано или поздно нужная найдётся. Ему не нужна была мощь, способная свернуть горы, ему нужен был инструмент, верный и понятный, как те жезлы, что он держал в руках в прежних жизнях. Наконец Олливандер, чуть нахмурившись, достал неприметную коробочку из тёмного дерева, на которой едва угадывалась надпись: «Яблоня, единорог, 10"».

— Яблоня и волос единорога, десять дюймов, гибкая, — произнёс он, протягивая палочку Гарри. — Редкое сочетание, знаете ли. Яблоня плохо сочетается с Тёмной магией и выбирает тех, у кого высокие цели и чистые помыслы. Это дерево редко ошибается.

Едва пальцы Гарри сомкнулись на рукояти, из кончика палочки вырвался свет — не ослепительная вспышка, не фейерверк, а ровное, тёплое, золотистое сияние, которое залило всё вокруг мягким светом. Оно не требовало ничего, не кричало о силе, но было наполнено глубоким покоем. Олливандер склонил голову, разглядывая это свечение с нескрываемым интересом.

— Любопытно, — пробормотал он. — Обычно это сочетание даёт верного, но не самого могущественного партнёра. Однако она вас приняла. Полностью и безоговорочно. Вы не стремитесь к могуществу ради могущества, мистер Поттер? Что ж, мудро. Палочка выбирает волшебника, и ей виднее, для чего он предназначен.

Гарри опустил палочку, чувствуя, как она удобно легла в ладонь, словно была создана специально для него. Он отложил её в сторону, уступая место Дадли. Теперь настала очередь его брата. Лента снова закружилась в воздухе, и Олливандер, произведя те же измерения, скрылся среди стеллажей. Первые палочки, которые он принёс, Дадли брал неуверенно — они едва откликались, иногда слабо искрили, но тут же гасли. Было видно, как мальчик напрягается, пытаясь почувствовать хоть что-то.

Когда мастер вернулся с длинной тёмной коробкой и протянул её Дадли, тот вдруг замер, ещё не открыв крышки. Его ладонь, коснувшаяся дерева, ощутила странное, приятное тепло, словно палочка уже звала его.

— Дуб, двенадцать дюймов, довольно жёсткая, — Олливандер говорил медленно, наблюдая за реакцией. — Сердцевина — сердечная жила венгерского хвосторога. Самый опасный из драконов, его сердце даёт палочкам особую мощь и своенравный характер. Они быстро обучаются, но требуют от хозяина твёрдости. Дуб же выбирает сильных и выносливых, тех, кто не сломается под ударами судьбы.

Дадли открыл коробку. Палочка из тёмного дерева с едва заметными красноватыми прожилками лежала на бархате, и стоило ему взять её в руку, как на кончике вспыхнул сноп красно-золотых искр, взметнувшийся к потолку. По руке пробежала дрожь — не страха, а узнавания, словно палочка и мальчик нашли друг друга после долгих поисков.

— Очень любопытно, — Олливандер смотрел на Дадли с новым, неподдельным уважением. — Весьма показательная реакция. В вас дремлет сила, мистер Дурсль, и немалая. Эта палочка выбрала вас, а значит, вы должны научиться её укрощать. Дуб даст вам стойкость, а драконья жила — мощь. Но помните: палочка не терпит слабости. Будьте достойны её.

Дадли кивнул, всё ещё ощущая тепло, разливающееся по пальцам. Он взглянул на Гарри, и тот ободряюще улыбнулся. Тем временем Олливандер повернулся к Гермионе, которая всё это время стояла чуть поодаль, почти сливаясь с тенями. На его лице появилась лёгкая улыбка.

— А вы, юная леди, я вас помню, — сказал он мягко. — Вы были у меня час-полтора назад. Палочка из древесины виноградной лозы, десять и три четверти дюйма, сердцевина из сердечной жилы дракона. Прекрасный выбор, должен заметить.

Гермиона, тронутая тем, что её запомнили, гордо подняла подбородок, хотя щёки её окрасил лёгкий румянец.

— Виноградная лоза, — продолжил Олливандер, обращаясь уже ко всем троим, — выбирает владельцев с тонким умом и стремлением к знаниям. А в паре с драконьей жилой это даёт и силу, и точность. Мисс Грейнджер, вы будете творить великие дела. Запомните мои слова.

Гермиона просияла, а Гарри и Дадли переглянулись: эта девочка, оказывается, уже успела здесь побывать и произвести на мастера впечатление. Когда дети собрали свои покупки и направились к выходу, Олливандер задержал Гарри, чуть склонившись к его уху:

— Мистер Поттер, если когда-нибудь захотите чего-то более… личного, я к вашим услугам. У меня есть тамариск — редчайшее дерево, и одна очень интересная сердцевина, о которой я никому не рассказывал. Просто знайте.

Гарри кивнул, скрывая усмешку. Он-то знал о тамариске не понаслышке. Кроме палочки Гарри купил и специальные чехлы для ношения палочек для себя и Дадли.

В кафе Флориана Фортескью

Солнце уже клонилось к закату, заливая Косую аллею мягким золотистым светом. Тени становились длиннее, а в воздухе разливалась та особенная вечерняя тишина, когда дневная суета утихает и город словно замирает в ожидании ночи. Помона Спраут, довольно улыбаясь, предложила отметить удачные покупки мороженым.

Они устроились за столиком прямо на улице, перед кафе Флориана Фортескью — старинного заведения, где мороженое подавали в хрустальных вазочках, а к нему прилагалась крошечная серебряная ложечка. Гарри взял фисташковое, Дадли — шоколадное с орехами, а Гермиона, поколебавшись, выбрала лимонное, и Фортескью, узнав в ней будущую ученицу, положил ей сверху ещё и ягодный сироп — бесплатно.

— Вы уже думали, на какой факультет хотели бы попасть, Гермиона? — спросила Помона, с интересом наблюдая, как девочка с наслаждением пробует мороженое.

— Я читала, что Гриффиндор — для храбрых, Слизерин — для хитрых и чистокровных, Когтевран — для умных, а Пуффендуй — для трудолюбивых, — выпалила Гермиона, но тут же смутилась своей поспешности. — Я хочу учиться, узнавать новое… наверное, Когтевран?

— Правильный подход, — кивнула Спраут. — Знания — это сила. И, кстати, Гарри, я думаю, тоже будет в Когтевране. У него пытливый ум, не так ли?

Гарри согласно кивнул, но в его глазах мелькнула тень. Он-то знал, что распределение — дело тонкое, и Шляпа видит не только то, что лежит на поверхности. Гермиона посмотрела на него с надеждой:

— Правда? Это было бы здорово! Может, мы будем на одном факультете?

— Посмотрим, что скажет Шляпа, — ответил Гарри, и в его голосе не было равнодушия, только спокойная мудрость.

Солнце тем временем почти коснулось крыш домов, окрашивая небо в мягкие розово-золотые тона. Гарри допил своё мороженое и, повернувшись к Помоне, произнёс:

— Профессор Спраут, не могли бы вы… ну, вы знаете. Передать Сириусу, что мы уже закончили?

Спраут понимающе кивнула, достала палочку, и через мгновение серебристая ласка сорвалась с её конца, взметнулась в вечернее небо и исчезла. Минут через десять к тротуару плавно подкатил длинный чёрный лимузин. Старинный, но безупречно сохранившийся, с хромированными деталями и едва заметным гербом на дверце — серебряная звезда над горами, символ дома Блэков. Из машины вышел Сириус. Он был в тёмных очках и кожаной куртке, но даже сквозь эту небрежную одежду проступала та особенная аристократичная осанка, которая не прячется ни за какой маской. Он широко улыбнулся, увидев Гарри.

— Ну как, накупили всякого добра? — весело спросил он, пожимая руки каждому, и задержал взгляд на Гермионе. — Оу, Гарри, ты уже познакомился с девочкой, очень милая и похоже умная.

Гермина покраснела, но руку пожала уверенно.

— Садитесь, молодёжь, — Сириус открыл заднюю дверь. — Профессор Спраут, может, вас подбросить?

— Нет-нет, спасибо, — улыбнулась Помона. — Мне нужно заглянуть ещё в пару мест. Увидимся в Хогвартсе, ребята. Гермиона, помни наш разговор о факультетах.

— Обязательно, профессор. И спасибо вам!

Дети забрались в салон. Лимузин внутри оказался просторным, с мягкими кожаными сиденьями цвета тёмной вишни, с деревянными вставками и приглушённым светом от небольших плафонов. Пахло здесь старой кожей, деревом и чуть-чуть — бензином, но не противно, а как-то по-особенному, уютно. Гарри сел посередине, Дадли справа, Гермиона слева. Сириус занял место водителя.

— Ну что, курс на Литтл-Уингинг? — спросил он, оборачиваясь.

— Вообще-то… — Гермиона замялась. — Мне сначала домой, если можно. Я живу в Хэмпстеде, это на северо-западе Лондона, а потом уже вы отвезете Гарри, в Суррей.

Сириус быстро прикинул маршрут.

— Отлично. Сначала Хэмпстед, потом через центр и на юг. Минут сорок, если без пробок.

Лимузин плавно тронулся. За окнами замелькали последние витрины Косой аллеи, и вот они уже въехали в обычный маггловский Лондон — с его шумом, огнями и суетой, которая отсюда, из уютного салона, казалась далёкой и нереальной. В машине воцарилась тишина, но не напряжённая, а спокойная, уютная. Гермиона вертела в руках коробочку с палочкой, поглядывая на Гарри.

— Можно спросить? — наконец решилась она.

— Конечно, — повернулся к ней Гарри.

— Ты… ты правда тот самый Гарри Поттер? Ну, который…

— Тот самый, — ответил он просто. — И во то же время нет. Почти все, что ты прочитала в книгах ложь. Правда только в том, что Темный Лорд умер в тот же день, когда умерли мои родители. Моего участия в этом не было.

Гермиона кивнула, переваривая информацию. Дадли усмехнулся:

— А ты думала, мы с Гарри просто так таскаемся по Косому переулку в компании профессора?

— Ну… не знаю. Я вообще не ожидала, что встречу кого-то. Я думала, в Хогвартсе буду одна-одинёшенька, с книжками.

— Не будешь, — твёрдо сказал Гарри. — Мы теперь друзья. Правда, Дадли?

Дадли кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Если Гарри сказал, значит так и есть, а он просто так не бросается словами.

Гермиона почувствовала, как внутри разливается тепло. У неё действительно никогда не было друзей — в школе её считали слишком умной, занудной, странной. А тут двое парней, с которыми так легко и просто. Лимузин въехал в тихий зелёный район Хэмпстеда. Дома здесь становились всё более респектабельными, с ухоженными садами и дорогими машинами на подъездных дорожках. Сириус притормозил у трёхэтажного особняка с аккуратным газоном. Гермиона открыла дверцу, но не вышла сразу. Она повернулась к ребятам, закусила губу, потом решительно достала из кармана небольшой блокнот и огрызок карандаша.

— Дайте мне ваш телефон. Правда. Я позвоню. Мы можем встречаться в Лондоне, ходить ещё куда-нибудь… Если вы не против, конечно.

Они быстро обменялись телефонами и адресами.

— Я позвоню! Обязательно! — глаза её сияли. — И спасибо тебе, Сириус! Вы все очень крутые!

Она выпорхнула из машины и побежала к калитке, но у самого входа обернулась и помахала рукой. Лимузин тронулся, и Гермиона ещё долго стояла, глядя вслед, пока машина не скрылась за поворотом. В салоне воцарилась та особенная тишина, какая бывает после важных, наполненных смыслом событий. Дадли смотрел в окно на проплывающие огни вечернего Лондона, потом повернулся к Гарри.

— Хорошая девчонка. Не слишком болтливая.

— Она просто стесняется, — ответил Гарри. — У неё тоже нелёгкая жизнь, как и у многих.

— Я заметил, — Дадли задумчиво потёр подбородок. — Знаешь, Гарри, я её понимаю. Тоже долго был один, пока ты не появился.

Гарри положил руку ему на плечо.

— Теперь мы есть друг у друга. И она тоже будет.

Сириус ловко вёл машину, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. На его губах играла довольная улыбка — похоже, его крестник не только нашёл друзей, но и научился их ценить, а это, пожалуй, важнее любой магии. Лимузин выехал на трассу, ведущую на юг, в сторону Суррея. В салоне тихо играло радио, за окнами мерцали огни ночного города, и Гарри впервые за этот долгий, насыщенный день позволил себе просто расслабиться, откинувшись на мягкое сиденье и глядя, как проплывают мимо дома, мосты, рекламные щиты.

Он думал о сегодняшнем дне, о бабушке, о встрече с Мао, о Гермионе, о палочках, которые теперь лежали у них в карманах. О том, как странно и прекрасно устроена жизнь: ещё вчера он был один, а сегодня у него есть брат, друзья, семья, будущее. Лимузин мчался в ночь, унося их домой, где ждали Петуния и Вернон, где пахло имбирным печеньем и уютом. Но где-то впереди уже маячил Хогвартс — замок, полный тайн, и новая жизнь, полная открытий. Гарри улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза, чувствуя, как ровно гудит мотор, как тепло и надёжно рядом сидят те, кто стал ему дорог.

Глава 18. Последние дела перед школой.

Неделя после посещения Косой аллеи пролетела незаметно, растворившись в хлопотах и сборах, которые, как ни странно, доставляли теперь не раздражение, а тихое удовлетворение. Гарри сидел в своей комнате, глядя на разложенные на столе покупки: учебники, аккуратно сложенные мантии, котёл, поблёскивающий свежим оловом, и, конечно, палочку из яблоневого дерева, которая лежала на подушке, словно живое существо, ждущее своего часа, но мысли его были заняты не школой.

За четыре жизни он успел побывать жрецом, советником, учёным и алхимиком, но ни разу — финансистом или управляющим. Херихор в Фивах полагался на храмовую казну, Гелиодор получал жалование от императора, Абу Исхак довольствовался библиотечными фондами, а Орацио тратил то, что зарабатывал ювелирным делом. Никто из них не умел обращаться с состоянием, вкладывать деньги, заставлять их работать, а между тем в сейфе Поттеров лежало больше двухсот тысяч галеонов, и это богатство требовало мудрого распоряжения.

Гарри поднял голову и посмотрел на Сириуса, который устроился в кресле у окна, листая какой-то старый журнал по механике.

— Аурелио, — позвал он негромко, и имя это прозвучало в комнате как пароль, открывающий дверь в их общее прошлое.

Сириус отложил журнал и вопросительно поднял бровь.

— Нам нужно поговорить о деньгах, — продолжил Гарри. — О тех, что в банке. Я не умею с ними обращаться. Ты, кажется, тоже никогда не был богат.

Сириус усмехнулся — той самой усмешкой, которой когда-то в ответ на дерзость молодого подмастерья.

— Во Флоренции я зарабатывал ровно столько, чтобы хватало на мастерскую и хорошее вино. А в этой жизни… — он развёл руками. — Блэки всегда были богаты, но я ещё не успел разобраться в их делах. Там, кажется, тоже всё сложно.

Гарри кивнул, словно ожидал такого ответа.

— Значит, нам нужен кто-то, кто в этом понимает.

— И кто же? — Сириус прищурился.

Гарри помедлил, но потом твёрдо произнёс:

— Вернон Дурсль.

Сириус поперхнулся воздухом.

— Твой дядя? Маггл? Который год назад запирал тебя в чулане?

— Который руководит компанией, производящей лучшие свёрла и дрели в Англии, — спокойно ответил Гарри. — Который вёл переговоры с советскими заводами и заключил контракты, о которых другие могли только мечтать. Который умеет считать деньги так, как нам с тобой не снилось.

Он помолчал, давая словам улечься.

— Он изменился, Аурелио. Или, может быть, всегда был таким, просто мы не хотели этого замечать. Но сейчас он на нашей стороне. И он умеет то, чего не умеем мы.

Сириус долго смотрел на него, потом медленно кивнул.

— Ты всегда умел находить неожиданные решения, Орацио. Хорошо. Зови своего дядю.

…

Вернон отнёсся к предложению с неожиданным энтузиазмом.

— Финансы? — переспросил он, когда Гарри изложил суть дела за ужином. — Ты хочешь, чтобы я помог вам разобраться с… этими вашими галеонами?

— Да, дядя Вернон. Вы — лучший бизнесмен, которого я знаю.

Петуния, сидевшая рядом, смотрела на мужа с тем особенным выражением, которое появлялось у неё в последнее время всякий раз, когда речь заходила о Гарри. В этом взгляде смешивались гордость, удивление и тихая благодарность. Вернон побагровел, но не от гнева — от смущения.

— Ну, я не знаю… Эти ваши гоблины, банки, магия…

— Поэтому вы и нужны, — вступил Сириус, сидевший тут же. — Вы человек, который умеет говорить с банкирами на их языке. А гоблины, поверьте, те же банкиры. Только уши длиннее и зубы острее.

Вернон хмыкнул, явно польщённый, но всё ещё колеблющийся.

— И сколько у вас этих… галеонов?

— Двести тринадцать тысяч четыреста семьдесят восемь, — ровно ответил Гарри.

Вернон поперхнулся чаем.

— Сколько?!

— Плюс патенты на какое-то изобретение, приносящее несколько тысяч в год. И, возможно, недвижимость.

Вернон отставил чашку и посмотрел на Гарри так, будто видел его впервые. В его глазах зажглось то самое деловое пламя, которое, как знала Петуния, делало его лучшим менеджером в компании.

— Ладно, — сказал он решительно. — Когда едем?

…

На следующее утро они втроём — Гарри, Сириус и Вернон — стояли перед массивными дверями Гринготтса. Вернон, одетый в свой лучший деловой костюм, сжимал портфель и смотрел на гоблинов-охранников с выражением, в котором боролись страх и профессиональное любопытство.

— Крепкие ребята, — пробормотал он, оценивая латников. — Хорошая броня. Дорогая.

— Они вас не тронут, — успокоил его Сириус. — Главное — не дёргаться и не пытаться их обсчитать.

Вернон фыркнул, но промолчал. Внутри банка было прохладно и торжественно. Мраморный пол отражал свет магических светильников, гоблины за длинными столами пересчитывали золото, и привычный деловой гул напоминал о том, что банк — он и в магическом мире банк. К их удивлению, у входа их уже ждали. Молодой гоблин в форменной одежде вежливо поклонился:

— Мистер Поттер? Маэстро Корбин ожидает вас. Прошу следовать за мной.

Они поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж, где царила совсем иная атмосфера. Здесь было тише, стены отделаны тёмным деревом, а вместо длинных столов — массивные двери с табличками. Их провожатый остановился перед одной из них, трижды постучал и, дождавшись ответного гортанного звука, распахнул дверь:

— Прошу.

Кабинет Корбина Гриммори оказался именно таким, каким и должен быть кабинет старшего поверенного древнейшего банка: строгим, солидным, с огромным столом красного дерева, заваленным свитками, и высокими стульями с резными спинками. Сам Корбин сидел во главе стола, сложив длинные пальцы домиком, и смотрел на вошедших с тем особым выражением, какое бывает у гоблинов, когда они оценивают новых клиентов.

— Мистер Поттер, — произнёс он, чуть склонив голову. — Рад снова вас видеть. Мистер Блэк, — кивок в сторону Сириуса. — А это…

Взгляд его остановился на Верноне. Гоблин приподнял бровь — насколько вообще может приподнять бровь существо с такой длинной физиономией.

— Мой дядя, мистер Вернон Дурсль, — спокойно сказал Гарри. — Я пригласил его как консультанта по финансовым вопросам.

Корбин молчал несколько секунд, разглядывая Вернона. Тот выдержал взгляд с достоинством, хотя лоб его покрылся лёгкой испариной.

— Маггл, — наконец произнёс гоблин. Голос его звучал ровно, без осуждения, но с ноткой удивления. — Впервые вижу маггла в этом кабинете.

— Мистер Дурсль — успешный бизнесмен, — твёрдо ответил Гарри. — Он руководит компанией, которая экспортирует продукцию в Советский Союз. Я доверяю его суждениям.

Корбин помолчал ещё немного, потом кивнул — коротко, по-деловому.

— Садитесь, господа. Раз мистер Поттер вам доверяет, мы будем работать в вашем присутствии.

Он указал на стулья, и они уселись. Вернон аккуратно поставил портфель на колени и огляделся с видом человека, который впитывает обстановку, чтобы потом проанализировать.

— Начнём с главного, — Корбин развернул один из свитков и пододвинул к Гарри. — Завещание вашего деда, Флимонта Поттера. Оно содержит ряд условий, которые вы должны знать.

Гарри взял свиток, пробежал глазами по строкам, написанным изящным, старомодным почерком. Корбин терпеливо ждал.

— Я могу стать Лордом Поттер только после получения статуса подмастерья в любой магической дисциплине, — резюмировал Гарри, поднимая взгляд. — До этого я лишь наследник, но не глава рода.

— Верно, — кивнул Корбин. — Регалии рода — печать и фамильный гримуар — будут переданы вам либо после выполнения этого условия, либо по особому решению совета рода. Пока они хранятся в нашем сейфе.

— А совет рода… это кто? — подал голос Вернон.

Корбин с интересом посмотрел на него.

— Обычно — старейшины семьи. Но Поттеры… — он сделал паузу, — Поттеры всегда были немногочисленны. Фактически совет состоит из двух человек: мадам Августы Лонгботтом, как ближайшей родственницы по боковой линии, и… — он замялся, — одного мага, чьё имя я не уполномочен разглашать без его согласия.

Гарри и Сириус переглянулись. Загадки множились, но сейчас не время было их разгадывать. Корбин тем временем достал другой свиток — на этот раз запечатанный зелёным сургучом.

— Это отдельный пункт завещания, — сказал он, протягивая свиток Гарри. — Здесь указаны координаты так называемой «лакуны Певереллов». Я не знаю, что это такое. Мой предшественник передал мне этот свиток с наказом: отдать наследнику, когда тот проявит интерес к делам рода. Сам я там не был и не знаю, что внутри.

Гарри взял свиток, чувствуя, как под пальцами пульсирует слабая магия. Певереллы. Братья с холма, создатели Даров Смерти. Если это связано с ними, значит, дело серьёзное.

— Где это находится? — спросил он.

— В Долине Годрика. Вход скрыт за старым камином в руинах одного из домов. Для активации нужна кровь Певереллов. А у вас она есть, мистер Поттер — по линии отца.

Гарри спрятал свиток во внутренний карман. Это было на потом.

— Теперь о финансах, — Корбин разложил на столе целую стопку свитков и пергаментов. — Ваше текущее состояние, мистер Поттер.

Он принялся зачитывать цифры, и чем дальше он читал, тем больше вытягивалось лицо Вернона.

— Двести тринадцать тысяч четыреста семьдесят восемь галеонов на основном счёту. Ежегодные роялти от патента на «Простоблеск» — в среднем от пяти до десяти тысяч галеонов. Также имеются доли в нескольких инвестиционных фондах, но они, скажем так, не очень доходны — гоблины, ведущие их, слишком консервативны. Кроме того примерно 80000 галеонов находятся в сейфе благотворительных сборов и пожертвований для Гарри Поттера. Ранее этим фондом управлял Альбус Дамблдор, но я полагаю, что вы вправе после его отстранения от опекунства распоряжаться им самостоятельно.

Он закончил и откинулся на спинку стула. Вернон молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом медленно произнёс:

— Простите, сколько, вы сказали, стоит один галлеон в фунтах?

— Примерно пять фунтов, — ответил Корбин. — Курс колеблется, но в среднем так.

Вернон быстро зашевелил губами, подсчитывая в уме. Глаза его округлились.

— Примерно полтора миллиона фунтов, — выдохнул он. — У тебя полтора миллиона фунтов, Гарри!

— Я знаю, дядя Вернон, — спокойно ответил Гарри. — Но это не просто деньги. Это капитал, который должен работать.

Вернон посмотрел на него с новым уважением.

— Правильно мыслишь, мальчик. Совершенно правильно.

Он повернулся к Корбину и, к удивлению гоблина, заговорил на том языке, который понимают банкиры всего мира — магические они или нет.

— Скажите, мистер Гриммори, а что за инвестиционные фонды вы упомянули? Какова их доходность? Насколько они ликвидны? И есть ли возможность диверсифицировать риски, вложившись, скажем, в разные сектора?

Корбин замер. Его длинные пальцы перестали барабанить по столу. Он смотрел на Вернона так, будто перед ним сидел не маггл, а реинкарнация какого-то древнего гоблинского финансиста.

— Вы… вы разбираетесь в этом? — спросил он с неподдельным интересом.

— Я двадцать лет руковожу компанией, — ответил Вернон, и в его голосе звучала гордость. — И если вы думаете, что маггловские деньги чем-то отличаются от ваших, то глубоко ошибаетесь. Прибыль, риски, ликвидность, рентабельность — законы везде одни.

Корбин молчал долго, потом вдруг… улыбнулся. Для гоблина это зрелище было почти пугающим — длинная физиономия расползлась в нечто, отдалённо напоминающее добродушие.

— Мистер Дурсль, — произнёс он торжественно, — я работаю в Гринготтсе триста сорок семь лет. За это время я встречал много магглов. Но чтобы маггл задавал такие вопросы… — он покачал головой. — Вы уникум.

Вернон, польщённый, но не подавая виду, кивнул.

— Ближе к делу, мистер Гриммори. Что вы можете предложить?

Корбин развернул несколько свитков и начал объяснять. Говорил он подробно, с цифрами и графиками, то и дело поглядывая на Вернона. Тот слушал, кивал, изредка задавал уточняющие вопросы, и постепенно из хаоса цифр начал вырисовываться план. Сириус и Гарри сидели молча, наблюдая за этим диалогом двух профессионалов, и чувствовали себя учениками на уроке высшей математики. Через час, когда основные вопросы были обсуждены, Вернон подвёл итог:

— Значит, так. Часть денег оставляем на текущем счету — ну, тысяч пятьдесят галлеонов на всякий случай. Остальное делим: треть вкладываем в недвижимость, треть — в золотой резерв (это надёжно), и треть — в эти ваши облигации Министерства, под шесть процентов. Через год посмотрим, что сработало лучше, и скорректируем стратегию.

Корбин кивнул и что-то быстро записал в своём свитке.

— Блестящий план, мистер Дурсль. Я подготовлю все документы к концу недели.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. На прощание он протянул руку Вернону — жест, которого гоблины обычно удостаивали лишь самых уважаемых клиентов.

— Был рад знакомству. Редко встречаешь человека, который понимает цену деньгам независимо от их природы.

Вернон пожал руку с достоинством.

— Взаимно, мистер Гриммори.

Когда последний свиток с инвестиционными предложениями был изучен, подписан и аккуратно уложен в драконью кожу портфеля, а Корбин, сделав финальные пометки в своём гроссбухе, откинулся на спинку резного кресла, в кабинете повисла та особенная, густая тишина, какая всегда наступает после завершения по-настоящему важных дел. Вернон, шумно выдохнув, ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и с нескрываемым удовольствием оглядел присутствующих — теперь уже не как чужак в враждебном мире, а как человек, только что успешно проведший сложнейшие переговоры.

— Никогда бы не подумал, что скажу это, — произнёс он, обращаясь к Гарри, и в его голосе звучала непривычная теплота, — но ваши гоблины — отличные специалисты. Голова у них варит не хуже, чем у наших лондонских банковских воротил. А уж хватка... я таких цепких пальцев давно не встречал.

Корбин, услышав этот комплимент, чуть склонил длинную голову, принимая похвалу как должное, но в уголках его тонких губ промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворённую улыбку.

— Мы занимаемся этим триста сорок семь лет, мистер Дурсль, — ответил он с достоинством. — За это время, волей-неволей, научишься понимать, где деньги лежат мёртвым грузом, а где они только кажутся лежащими, а на самом деле уже готовы работать на тебя.

Сириус, до этого молча наблюдавший за финансовым действом с выражением человека, присутствующего при сложном хирургическом вмешательстве, довольно потянулся, хрустнув суставами.

— Ну что ж, кажется, наши финансы в надёжных, даже я бы сказал, в цепких руках, — заметил он, покосившись на Вернона с новым уважением. — Гарри, ты доволен?

Гарри кивнул, но в глубине его зелёных глаз мелькнула тень — какая-то давняя, не отпускающая мысль, которая последние дни точила его изнутри, не давая покоя. Он помолчал, собираясь с духом, потом повернулся к Вернону и спросил с той особенной, спокойной прямотой, которая всегда заставала дядю врасплох, пробивая его броню самоуверенности:

— Дядя Вернон, вы человек честный. Скажите мне прямо: как вы относитесь к... неверности в браке?

Вернон поперхнулся воздухом, закашлялся, и краска — багровая, густая, как вечерняя заря — бросилась ему в лицо, заливая щёки, лоб и даже шею выше воротничка. Но на этот раз это был не гнев, а искреннее, глубокое возмущение самой постановкой вопроса.

— Я? К неверности? — он выпрямился в кресле, расправил плечи, и в его голосе зазвучали те самые стальные нотки, с какими он обычно читал нотации провинившимся подчинённым или слишком наглым торговцам подержанными автомобилями. — Я Петунии верен был и буду! Двадцать три года брака, и ни разу, слышишь, ни разу даже мысли не допустил! Это же семья, Гарри, это святое дело! А эти... — он махнул рукой куда-то в сторону окна, подразумевая, видимо, всех грешников мира, которые посмели бы усомниться в его принципах, — пусть сами потом расхлёбывают, что натворили. Верность — это основа всего, понял? Без неё и дом — не дом, и семья — так, одно название.

Сириус, слушавший эту пламенную тираду с кривой, понимающей усмешкой, вдруг напрягся. Он перевёл взгляд на Гарри, и в его глазах мелькнуло тревожное понимание — кажется, он догадался, куда клонит его друг, и эта догадка была ему неприятна.

— Гарри, — тихо спросил Сириус, — ты о чём? Зачем ты спрашиваешь?

Гарри помедлил, чувствуя, как в груди шевельнулось что-то тяжёлое, давно забытое — та самая боль, которую он носил в себе ещё с первой жизни, когда истина оказывалась горькой, а правда — неудобной. Потом повернулся к Корбину, который с любопытством наблюдал за этой сценой, и сказал:

— Маэстро Корбин, у меня к вам есть ещё один вопрос. Не финансовый. Личный. И, возможно, очень важный.

Гоблин поднял бровь и жестом предложил продолжать, отложив в сторону перо.

— Мой отец, Джеймс Поттер, — Гарри говорил ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал, но в каждом слове чувствовалось напряжение натянутой струны, — каким он был человеком? Я имею в виду... до женитьбы на маме. До того, как они поженились.

Сириус вздохнул и отвёл глаза, уставившись в узор на мраморном полу. Корбин, ничего не понимая, переводил взгляд с одного на другого, и его длинные пальцы перестали барабанить по столу.

— Я не знал вашего отца лично, мистер Поттер, — осторожно, взвешивая каждое слово, ответил гоблин. — Но в наших архивах хранятся записи обо всех сделках, завещаниях, брачных контрактах и... — он сделал паузу, — ...запросах, так или иначе связанных с родом. Мы храним тайны клиентов, но если речь идёт о прямом наследнике...

Гарри кивнул, будто именно этого и ждал, именно этого ответа, который открывал дверь в неизвестность.

— Я хочу, чтобы вы проверили архивы, — сказал он твёрдо. — Мне нужно знать: не поступало ли за эти годы запросов на установление отцовства. От женщин, которые могли иметь связь с Джеймсом Поттером. Особенно... — он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, — особенно в тысяча девятьсот восьмидесятом или начале восемьдесят первого года. До гибели родителей.

В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают магические светильники под потолком. Даже они, казалось, перестали мерцать, застыв в ожидании.

Сириус открыл рот, хотел что-то сказать, возразить, остановить, но не нашёл слов — только сжал кулаки так, что побелели костяшки. Вернон смотрел на Гарри с выражением, в котором смешались ужас, сочувствие и какое-то странное, глубинное понимание — словно он вдруг увидел в этом мальчишке не просто племянника, а человека, готового смотреть правде в глаза, какой бы горькой она ни была.

Корбин молчал несколько долгих, бесконечных секунд. Его тёмные глаза изучали Гарри с тем особым вниманием, с каким гоблины рассматривают редкие, ценные артефакты. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Я проверю, мистер Поттер, — сказал он, и в его скрипучем голосе прозвучала непривычная мягкость. — Такие запросы... они редки, но они есть. Они хранятся в особых разделах архива. Если что-то найдётся, я сообщу вам незамедлительно. Но должен предупредить сразу: даже если найдётся, это может быть... непросто. Для вас. Для тех, кто окажется в этом замешан.

— Я знаю, — ответил Гарри, и в его голосе не дрогнула ни одна жилка. — Но я должен знать правду. О своей семье. Какой бы она ни оказалась.

Прошло три дня…

Три дня, миновавшие после этого разговора, тянулись для Гарри медленно, как патока. Он старался заниматься сборами, читать учебники, помогать Сириусу по дому, но мысли то и дело возвращались к тому, что сказал Корбин. Что, если у отца действительно была другая женщина? Что, если где-то живёт мой брат или сестра, ничего не знающие о своём происхождении? Воспоминания о прошлых жизнях подсказывали ему, что такое случалось сплошь и рядом: у Херихора были дети от храмовых жриц, которых он никогда не признавал официально; у Гелиодора — внебрачный сын от рабыни, проданной на невольничьем рынке; даже Орацио, при всей его любви к порядку, знал о существовании нескольких незаконнорожденных отпрысков флорентийской знати. Но одно дело — знать о таких вещах умом, и совсем другое — столкнуться с этим в собственной семье.

Он сидел в своей комнате, глядя на закатное небо за окном — багровое, с длинными перистыми облаками, похожими на следы от мётел, — когда внизу раздался резкий звонок. Гарри замер, прислушиваясь. Голоса, шаги, приглушённый разговор, а через минуту в дверь постучали — коротко, настойчиво.

— Гарри, — голос Сириуса звучал взволнованно, — нам нужно ехать. Сейчас. Корбин нашёл что-то важное.

В Гринготтсе их встретили с той особенной, почтительной торжественностью, какая бывает лишь в тех случаях, когда дело касается глубочайших тайн рода. Молодой гоблин-провожатый, который ждал их у входа, молча поклонился и повёл не к общему залу, а длинными, извилистыми коридорами, мимо дверей, охраняемых заклинаниями, которые Гарри чувствовал кожей. Корбин ждал их в том же кабинете, но на этот раз на его столе лежал лишь один-единственный свиток — старый, пожелтевший от времени, с выцветшей сургучной печатью, на которой едва угадывался герб.

— Я проверил архивы, мистер Поттер, — без предисловий начал Корбин, едва они уселись. Голос его звучал глухо, словно он сообщал не просто факт, а нечто, что сам до конца не мог осознать. — И нашёл запрос. Он поступил в августе тысяча девятьсот восемьдесят первого года, за несколько месяцев до гибели ваших родителей.

Гарри замер, превратившись в слух. Сердце застучало где-то в горле, мешая дышать.

— От кого? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим.

— От женщины по имени Сара Уилсон, урождённой Браун, — Корбин развернул свиток, пробежал по нему глазами. — Она обращалась с официальной просьбой об установлении отцовства. Утверждала, что её дочь, Элинор Уилсон, родившаяся в феврале тысяча девятьсот восемьдесят первого года, зачата от Джеймса Поттера. Запрос был подкреплён магической клятвой и образцом крови.

В комнате стало очень тихо. Тишина эта давила на уши, заполняла собой всё пространство, не оставляя места ни для слов, ни для мыслей. Сириус побледнел так, что веснушки на его лице стали похожи на россыпь тёмных пятен. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но только выдохнул:

— Февраль восемьдесят первого... Это значит, она была зачата весной или летом восьмидесятого. Когда Лили уже была беременна тобой, Гарри.

Гарри кивнул, чувствуя, как внутри, в самой глубине, что-то обрывается и падает в холодную пустоту. Лицо его, однако, оставалось спокойным — маска, выработанная веками, не позволяла проявлять слабость, — но пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, побелели так же, как у Сириуса.

— Почему запрос не был удовлетворён? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Корбин покачал головой, и в этом жесте было что-то почти человеческое — сожаление.

— Он и был удовлетворён. Формально. Мы провели ритуал подтверждения крови, это стандартная процедура. Девочка действительно носит кровь Поттеров, сомнений быть не может. Но... — он помедлил, — мать отказалась от дальнейших разбирательств. Она не требовала алиментов, не настаивала на включении дочери в род, не просила признания. Запрос просто... завис в архиве, не получив завершения. А после гибели Джеймса Поттера его уже некому было рассматривать. Совет рода не собирался, опекуны не назначались, ребёнок остался в тени.

— Кто она? — Гарри говорил тихо, но в этом голосе, лишённом интонаций, чувствовалась сталь, та самая, что позволяла Херихору принимать решения, от которых зависели судьбы целых провинций. — Сара Уилсон. Что с ней сейчас?

— Сквиб, — ответил Корбин, заглядывая в свиток. — Родилась в семье Браунов, довольно старинном, но небогатом роду. Лет двадцать назад, когда у неё не проявился дар, её исключили из рода — формально, но по сути вычеркнули. Живёт в маггловском Лондоне, работает медсестрой в какой-то больнице. Её дочь, Элинор, проявила магические способности в пять лет. Сара пыталась обратиться в Министерство магии, зарегистрировать ребёнка, получить помощь... но вы, наверное, знаете, как там относятся к полукровкам от неизвестных отцов, да ещё и от сквиба. Девочку зарегистрировали, выдали палочку, когда подошёл возраст, но никакой поддержки, ни финансовой, ни социальной, не оказали. Живут скромно, но, судя по всему, достойно.

Гарри молчал долго, переваривая услышанное. Перед его внутренним взором проносились картины: молодая женщина, отвергнутая собственной семьёй, одна с ребёнком на руках, пытающаяся добиться справедливости и натыкающаяся на глухую стену бюрократического равнодушия. Он знал это чувство. Знал слишком хорошо.

— Где они живут? — спросил он наконец.

— В Хэмпстеде, — Корбин назвал адрес и добавил, помедлив, с намёком на ту самую странную улыбку, что появлялась у него в редкие минуты расположения: — Недалеко от той девочки, с которой вы познакомились в Косой аллее, мистер Поттер. Мир, как говорится, тесен.

На следующее утро Гарри, Сириус и Вернон (который, узнав о деле, категорически настоял на своём присутствии — «мало ли что, а я всё-таки глава семьи, и если там женщина с ребёнком, то без меня вы, маги, такого наворочаете, что потом не расхлебаешь») стояли перед аккуратным двухэтажным домиком на тихой, зелёной улочке Хэмпстеда. Домик был ухоженным, с палисадником, где цвели розы, и свежевыкрашенной калиткой — ничего общего с нищетой или запустением, которые Гарри почему-то ожидал увидеть.

— Выглядит прилично, — одобрительно хмыкнул Вернон, оглядывая фасад взглядом опытного оценщика. — По крайней мере, не какие-нибудь трущобы. Сайдинг, кажется, новый, крышу недавно чинили... Живут небогато, но с головой.

Сириус толкнул калитку, и они подошли к двери. Гарри, не позволяя себе колебаться, нажал на звонок. Дверь открыла женщина. Лет тридцати с небольшим, с усталым, но приятным лицом, тёмные волосы, собранные в простой, но аккуратный пучок, и глаза — серые, настороженные, в которых застыла готовность к любой опасности. Она смотрела на незнакомцев с явным напряжением, и рука её лежала на дверной ручке так, чтобы в любой момент захлопнуть створку.

— Миссис Уилсон? — спросил Гарри.

Женщина вздрогнула, услышав свою фамилию. Взгляд её заметался по лицам пришельцев, пытаясь угадать, кто они и зачем пожаловали.

— Кто вы? — голос её дрогнул, но в нём чувствовалась решимость защищать свой дом и свою семью до конца.

— Меня зовут Гарри Поттер, — сказал Гарри, глядя ей прямо в глаза. — Я... — он запнулся, подбирая слова, которые могли бы смягчить удар, но понял, что любые слова будут лишними, — я сын Джеймса Поттера.

Сара Уилсон побелела так, что Вернон, недолго думая, шагнул вперёд и подхватил её под руку, не давая осесть на пол.

— Миссис, вы бы присели, что ли, — проворчал он, входя в дом без приглашения, но с той грубоватой заботливостью, на которую был способен только в критических ситуациях, и усадил женщину на пуфик в прихожей. — А то на вас лица нет. И руки холодные. Гарри, закрой дверь, сквозняк.

Сириус и Гарри вошли следом, оказавшись в небольшой, но чистой и уютной прихожей. В доме пахло чистотой, свежей выпечкой, яблоками и ещё чем-то неуловимо домашним, тем запахом, который бывает только в жилищах, где живут женщины, умеющие создавать уют. Из глубины квартиры доносились звуки пианино — кто-то неумело, но очень старательно разучивал гаммы, снова и снова повторяя одни и те же ноты. Сара смотрела на Гарри во все глаза, не мигая. В этом взгляде было всё: страх, надежда, многолетняя боль, отчаяние и что-то ещё, чему трудно подобрать название — может быть, благоговение перед неизбежным.

— Вы... вы знаете? — прошептала она, и голос её сорвался.

— Знаю, — кивнул Гарри, и в этом коротком слове прозвучало то, что нельзя было выразить иначе: понимание, принятие и, вопреки всему, прощение. — И я пришёл не судить, миссис Уилсон. Я пришёл познакомиться.

В этот момент из комнаты, откуда доносились гаммы, выбежала девочка. Лет десяти, худенькая, с тёмными, такими же непослушными волосами, как у Джеймса на старых фотографиях — они торчали в разные стороны, несмотря на тонкий ободок, пытающийся их удержать. И глаза — удивительные, серо-зелёные, в которых плескалось живое, неугомонное любопытство. Она замерла на пороге, увидев незнакомцев, заполнивших прихожую, и инстинктивно прижалась к матери, ища защиты.

— Мамочка, кто это? — спросила она, и в голосе её не было страха, только удивление и детская прямота.

Сара обняла дочь, прижимая к себе, словно пытаясь защитить от целого мира, который столько раз уже её обижал.

— Это... это, Элли... это... — она не могла найти слов, только смотрела на Гарри влажными глазами.

Гарри шагнул вперёд, медленно, чтобы не напугать девочку.

— Привет, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Меня зовут Гарри. Я... я твой брат.

Девочка смотрела на него долго, очень долго, изучая каждую чёрточку его лица, каждую морщинку, каждый блик в зелёных глазах. Потом перевела взгляд на Сириуса, на Вернона, застывших в напряжённом ожидании, и снова на Гарри.

— У меня есть брат? — спросила она, и в её голосе прозвучало такое неподдельное, искреннее удивление, что у Вернона перехватило горло. — Настоящий брат?

— Настоящий, — ответил Гарри. И, повинуясь внезапному порыву, который был сильнее всех его вековых мудростей, протянул ей руку ладонью вверх.

Элли помедлила всего секунду, потом доверчиво вложила свою тонкую, тёплую ладошку в его руку. Пальцы её были такими же длинными и нервными, как у Джеймса, и Гарри вдруг остро, до боли, почувствовал эту незримую связь — кровь, текущую в их жилах, общую, неразрывную.

— А почему ты раньше не приходил? — спросила она просто, с той детской непосредственностью, которая не знает обид, только любопытство.

Гарри почувствовал, как внутри, в той самой глубине, где жило когда-то сердце одинокого мальчика из чулана, что-то сжалось и разжалось, отпуская старую, застарелую боль, которая, оказывается, всё это время жила в нём, отравляя душу.

— Я не знал о тебе, — ответил он честно, глядя ей в глаза. — Совсем не знал. Никто мне не сказал. Но теперь я знаю. И я хочу, чтобы ты была в моей жизни, Элли. Если ты, конечно, не против.

Элли посмотрела на мать. Сара, по щекам которой текли слёзы — тихие, облегчающие, — чуть заметно кивнула, и в этом кивке было столько всего: и согласие, и благодарность, и надежда, которую она уже давно не смела иметь.

— Я не против, — сказала девочка и улыбнулась.

В этой улыбке было что-то такое светлое, такое чистое, что даже суровый Вернон, всю жизнь считавший сантименты бесполезной тратой времени, отвернулся и принялся усердно разглядывать узоры на обоях, шмыгая носом. Через час они сидели в маленькой, но очень уютной гостиной за круглым столом, накрытым клетчатой скатертью. Сара, немного успокоившись и выпив предложенный Верноном стакан воды, рассказывала свою историю — сбивчиво, но искренне, не пытаясь ничего скрыть или приукрасить.

— Я встретила Джеймса летом восьмидесятого, — говорила она, теребя в руках салфетку. — На вечеринке у общих знакомых в Лондоне. Он был... такой живой, весёлый, неотразимый. Мы проболтали весь вечер, а потом... — она замолчала, подбирая слова, — потом была ночь. Всего одна. Я не знала, что он женат, Гарри. Клянусь тебе, не знала. Он не говорил. А когда через пару месяцев я поняла, что беременна, и узнала правду... было уже поздно что-то менять.

Она замолчала, собираясь с мыслями. В комнате было слышно только тиканье старых напольных часов и дыхание Элли, которая сидела рядом, прижавшись к матери и внимательно слушая.

— Когда родилась Элли, я хотела обратиться в ваш банк, — продолжила Сара. — Добиться признания, чтобы у неё было имя, чтобы она знала, кто её отец. Но потом, в газетах... я увидела сообщение о Джеймсе и Лили. Что они погибли от руки какого-то тёмного мага. И я подумала: зачем теперь? Кому это нужно? Девочка вырастет и без этого. Имя Поттеров теперь связано с трагедией, с сиротой, о котором все говорят. Я не хотела создавать лишних проблем. Ни себе, ни ей.

— Вы не пытались связаться с министерством Магии? — спросил Сириус, и в его голосе не было осуждения, только понимание.

Сара покачала головой, и в этом жесте была вся её многолетняя усталость.

— Я сквиб, мистер Блэк. Моя собственная семья отказалась от меня, как только стало ясно, что магии во мне нет. Они просто вычеркнули меня из своей жизни, будто меня никогда не существовало. Я не знала, что делать, к кому идти, как объяснить этим важным магам, что у их внука или внучки есть я и моя дочь. Я думала, что Элли просто будет жить обычной жизнью, вырастет, станет кем-нибудь... Но когда у неё в пять лет проявился дар, я испугалась. Испугалась по-настоящему. В Министерстве только отмахнулись. Сказали, что раз отец неизвестен и не признан официально, то и помощь не положена. Зарегистрировали и всё. А больше ничего и не нужно, да? — в её голосе впервые прозвучала горечь.

Вернон, допивавший уже третью чашку чая, которую ему налила Сара, фыркнул так, что чай едва не выплеснулся на блюдце.

— Бюрократы, — проворчал он. — Они везде одинаковы, что у магов, что у нас. Бумажки им подавай, справки, разрешения, а до живых людей дела нет. Я таких насмотрелся в своей конторе...

Сириус посмотрел на Гарри долгим, вопросительным взглядом. В этом взгляде было всё: и тревога за друга, и сомнение в правильности дальнейших шагов, и готовность поддержать любое его решение.

— Что будем делать, Гарри? — тихо спросил он.

Гарри помолчал, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Потом повернулся к Саре, и в его глазах не было ни тени сомнения, только спокойная, твёрдая решимость.

— Вы позволите провести официальный ритуал подтверждения крови? — спросил он. — В Гринготтсе, как положено. Чтобы Элли была включена в род Поттеров официально, со всеми правами. У неё будет доступ к части наследства, она сможет учиться в Хогвартсе, носить наше имя, если захочет. И она никогда больше не будет одна.

Сара смотрела на него с таким удивлением и такой благодарностью, что, казалось, ещё немного — и она разрыдается снова.

— Вы... вы правда это сделаете? — прошептала она. — Для нас? Для Элли? Ведь мы вам чужие...

— Нет, — твёрдо сказал Гарри. — Не чужие. Мы — одна семья. Поттеры. А семья, миссис Уилсон, должна держаться вместе. Я знаю это лучше многих.

Элли, сидевшая рядом, вдруг подняла голову и посмотрела на Гарри с детской непосредственностью:

— А у тебя тоже есть дар? Ты волшебник?

Гарри улыбнулся — впервые за этот долгий, тяжёлый день улыбнулся по-настоящему, тепло и открыто.

— Да, Элли. И у тебя тоже есть дар. Мы будем учиться вместе. В одной школе.

— В одной? — глаза девочки загорелись. — А где эта школа? Она далеко?

— Хогвартс, — ответил Гарри. — Лучшая школа магии в нашей стране. Там учатся все волшебники Британии. Там замок, и озёра, и леса, и привидения, и волшебные лестницы, которые движутся сами собой.

— Правда? — выдохнула Элли, и в её голосе было столько восторга, что даже Вернон, никогда не веривший в магию, невольно улыбнулся в усы.

— Правда, — подтвердил Сириус. — И я там учился. И твой брат Гарри тоже будет учиться. А ты, если захочешь, будешь учиться вместе с ним.

Девочка просияла так, будто ей подарили все звёзды с неба. Сара, глядя на дочь, впервые за долгие годы улыбнулась по-настоящему — той улыбкой, которая не оставляет места ни для страха, ни для сомнений.

В Гринготтсе ритуал прошёл быстро и удивительно буднично, хотя торжественность, с которой Корбин отнёсся к процедуре, чувствовалась в каждом его жесте. Капля крови Элли, взятая с помощью тонкой серебряной иглы, несколько слов на древнем, гортанном языке гоблинов, который звучал как заклинание, и воздух над специальным пергаментом вспыхнул золотистым светом, сплетаясь в замысловатый узор.

— Кровь признана, — провозгласил Корбин, и в его голосе прозвучало удовлетворение мастера, выполнившего сложную работу. — Элинор Уилсон, отныне и навечно ты носишь имя Поттер, со всеми правами и обязанностями, которые налагает принадлежность к древнему и благородному роду.

Он торжественно вручил девочке новенький кошелёк из драконьей кожи, на котором золотом было вытиснуто её новое имя: Элинор Поттер, и небольшой свиток с гербовой печатью, подтверждающий её статус.

— Добро пожаловать в род Поттеров, мисс Элинор, — произнёс он с той особенной, редкой торжественностью, какую гоблины приберегали для действительно важных моментов.

Элли сжимала кошелёк в руках, не веря своему счастью, и смотрела на Гарри сияющими глазами, в которых отражался свет магических светильников.

— Я теперь Поттер? — переспросила она, словно пробуя новое имя на вкус. — Элинор Поттер?

— Теперь да, — ответил Гарри, и в его голосе звучала та же торжественность, что и у гоблина. — Моя сестра. Навсегда.

На выходе из банка, когда они спустились по мраморным ступеням и вышли на залитую солнцем улицу, Сириус положил руку на плечо Гарри, останавливая его.

— Ты уверен, что поступаешь правильно? — тихо спросил он, глядя на Элли, которая вертелась рядом, разглядывая прохожих и всё ещё сжимая в руках драгоценный кошелёк. — Она ведь... она могла бы стать проблемой, Гарри. Конкурентом за наследство. Претендентом на имя. В магическом мире такие вещи значат очень много.

Гарри покачал головой, глядя вслед девочке, которая вдруг подбежала к витрине магазина с летающими метлами и прилипла к стеклу, разинув рот от изумления.

— Послушай меня, Аурелио, — сказал он негромко, но с той убеждённостью, которая не терпит возражений. — За четыре долгих жизни я понял одну простую вещь. Богатство, власть, имя, титулы — всё это тлен. Всё это исчезает, рассыпается в прах, когда приходит время. Важны только люди, которых ты любишь и которые любят тебя. У этой девочки не было никого. Совсем никого, кроме матери, которая и сама была изгоем. А теперь у неё есть мы. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы она была счастлива. Чтобы у неё было детство, которого не было у меня. Чтобы она знала: она не одна.

Сириус долго смотрел на него — в этот ясный летний день, под голубым небом Лондона, — и в его глазах постепенно таяла тревога, уступая место той самой тёплой усмешке, какой когда-то, в далёкой Флоренции, он встречал своего молодого подмастерья Орацио.

— Ты не меняешься, — сказал он, качая головой. — Всё такой же идеалист. Даже после четырёх жизней.

— Нет, — Гарри улыбнулся, глядя на сестру, которая уже показывала пальцем на метлу в витрине и что-то взволнованно объясняла матери. — Я просто помню, что Маат — это равновесие. И справедливость. А справедливость, Аурелио, требует, чтобы каждый получил то, что заслуживает. Или хотя бы то, в чём нуждается.

Через неделю Элли Поттер, с небольшим чемоданом, в котором поместились все её нехитрые пожитки, переехала в дом на площади Гримо. Сара, скрепя сердце и утирая слёзы, отпустила дочь под присмотр Вальбурги Блэк, которая, к всеобщему изумлению, проявила к девочке неожиданную, почти пугающую нежность. Старая леди Блэк, видевшая на своём долгом веку многое — и взлёты, и падения, и предательства, и подвиги, — сразу признала в Элли ту самую «породу», ту неуловимую аристократическую косточку, которая была ей так близка и понятна.

— Хорошая девочка, — сказала она Гарри, когда они остались одни в гостиной, провожая взглядом Элли, убежавшую исследовать бесконечные коридоры дома. — Из неё выйдет толк. Мы сделаем из неё настоящую леди, мистер Поттер. Не сомневайтесь.

Элли, впервые в жизни оказавшаяся в настоящем магическом доме, с живыми портретами, которые обсуждали её появление, с ворчливым, но на удивление услужливым домовым эльфом Кричером, который сначала косился на «полукровку», но после короткого разговора с Гарри внезапно проникся к девочке странной симпатией, и с бесконечными таинственными коридорами, где за каждой дверью скрывалось что-то новое, — чувствовала себя так, будто попала в самую настоящую сказку. И в этой сказке у неё был брат — спокойный, мудрый не по годам, добрый, который всегда находил время, чтобы ответить на её бесконечные вопросы, показать очередной магический фокус или просто посидеть рядом, когда ей становилось грустно по маме.

Вечером того же дня, когда дом наконец затих, погрузившись в сон, Гарри сидел в своей комнате у открытого окна, глядя на звёзды, которые зажигались одна за другой в тёмном небе Лондона. Где-то внизу, в комнате, которую Вальбурга велела приготовить для Элли, спала его сестра — маленькая девочка с непослушными волосами и серо-зелёными глазами, в которых он с удивлением узнавал черты отца, которого никогда не знал по-настоящему.

Как странно устроена жизнь, — думал он, провожая взглядом падающую звезду. — Ещё год назад я был совершенно один. Чужой в доме Дурслей, изгой в собственной семье. А теперь у меня есть брат Дадли, который, оказывается, может быть не только задирой, но и другом; сестра Элли, о существовании которой я даже не подозревал; крёстный Сириус, ради которого я прошёл сквозь четыре жизни; друзья, которые ждут меня в Хогвартсе; и, кажется, настоящая семья — со всеми её сложностями, тайнами и неожиданными поворотами.

Лёгкий ветерок шевелил занавески, донося запахи ночного города — бензина, цветов из чьего-то палисадника и той особенной, ни с чем не сравнимой свежести, которая бывает только перед рассветом. Гарри улыбнулся своим мыслям, вспоминая, как сегодня Элли, уже лёжа в постели, вдруг спросила его: «Гарри, а у нас будут ещё братья и сёстры?» — и он, не зная, что ответить, просто пообещал, что они всегда будут вместе, что бы ни случилось.

Глава 19. Дар холмов

За несколько дней до первого сентября, когда чемоданы уже были собраны, а мантии, тщательно выглаженные Петунией, аккуратно разложены по полкам в шкафу, Гарри поймал себя на странном, не поддающемся логическому объяснению чувстве. Ему отчаянно захотелось сбежать из Литтл-Уингинга — не потому, что там стало плохо, о нет; после всех событий минувших месяцев Дурсли относились к нему с такой бережной, почти трепетной заботой, что это порой даже смущало, заставляя чувствовать себя неловко от непривычной теплоты. Дело было в другом: внутри, в той самой глубине, где жила память четырёх долгих жизней, набухало, зрело предчувствие скорой разлуки с чем-то очень важным, с чем-то, что он ещё не успел понять, но уже боялся потерять.

Солнце клонилось к закату, когда Гарри, убедившись, что его никто не видит, подошёл к камину в гостиной Дурслей — тому самому, который теперь был на постоянной связи с каминной сетью благодаря стараниям Сириуса. Пригоршня летучего пороха, зелёная вспышка, и через мгновение он уже шагал по кружащемуся водовороту каминных переходов, чувствуя, как знакомая магия щекочет пятки.

— Приезжай, конечно, — голос Ксенофилиуса Лавгуда в зелёном пламени звучал так, будто тот только что вернулся из увлекательнейшей экспедиции и был необычайно доволен жизнью, может быть, даже больше обычного. — Луна как раз собиралась кормить мозгошмыгов в саду. Без тебя ей одной скучно справляться.

Гарри усмехнулся, представив себе это занятие, и шагнул в зелёное пламя, чувствуя, как привычный круговорот уносит его прочь от тихой улицы Тисовой.

Дом Лавгудов встретил его всё тем же безумным, ни с чем не сравнимым уютом, который невозможно было спутать ни с одним другим местом на свете. Солнце, уже низкое, заливало круглую гостиную косыми золотыми лучами, играя на бесчисленных подвесках, хрустальных шарах и засушенных цветах, развешанных под самым потолком. Тени плясали по стенам, создавая причудливые узоры, и казалось, что сам воздух здесь напоён магией — не той, что требует палочки и заклинаний, а той древней, природной, что струится в жилах холмов и ручьёв. Пахло сушёными травами — мятой, зверобоем, ещё чем-то неуловимо терпким, — старым деревом, из которого была сложена мебель, и чем-то ещё, сладким и дразнящим, что Гарри про себя называл просто «запахом счастья». Здесь, в этом причудливом доме, счастье действительно, казалось, витало в воздухе, оседая на ресницах и согревая душу.

Луна ждала его у самой двери, словно чувствовала точный момент его появления. В своём обычном платье цвета утреннего неба, со странным ожерельем из пробок от сливочного пива и разноцветных перьев, она смотрела на Гарри с той особенной, лёгкой, словно парящей улыбкой, от которой у него всегда теплело на душе и куда-то уходили все тревоги.

— Ты пришёл, — сказала она просто, будто констатировала давно известный факт, не требующий доказательств. — Я знала. Вчера мне приснились три серебряные рыбы, а это всегда к гостям. Особенно к тем, кто живёт не только в этом мире.

— Я рад тебя видеть, Луна, — ответил Гарри, и это было чистой правдой, той редкой правдой, которую не нужно объяснять.

Они пошли гулять по полям, что раскинулись за домом Лавгудов, уходя к самому горизонту, где небо встречалось с землёй в золотисто-зелёной дымке. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая высокие травы в цвета расплавленного золота и старой меди, и ветер, тёплый и ласковый, шелестел в стеблях, словно пересказывал древние тайны, доверенные ему самими холмами. Гарри шёл рядом с Луной, слушая её тихий, немного отстранённый голос, и чувствовал, как уходит куда-то напряжение последних дней, растворяется в этом вечернем свете.

Луна болтала о всякой всячине — о том, что нарглы в этом году особенно активны и уже повытаскивали все шнурки из её ботинок, что её папа нашёл в Запретном лесу новый вид жаб с совершенно прозрачными животами, сквозь которые видно, как бьётся их крошечное сердце, и что ей немного грустно оставаться одной, когда Гарри уедет в школу, хотя она, конечно, рада, что он будет учиться.

— Но ты же будешь приезжать на каникулы? — спросила она, глядя на него своими серебристо-серыми глазами, в которых, казалось, отражалось всё небо сразу. — Обещай, что будешь.

— Обязательно, — пообещал Гарри, и это обещание далось ему легко, потому что он знал: он действительно будет приезжать, будет рваться сюда, в этот странный, безумный, тёплый дом, где его ждут. — И ты можешь писать мне. Совы летают быстро, даже через полстраны.

Луна кивнула, удовлетворённая ответом, и они пошли дальше, уже молча, наслаждаясь тишиной и близостью друг друга — той особенной близостью, которая не требует слов.

Когда они вернулись, солнце уже почти село, и в доме зажглись тёплые, живые огоньки магических светильников, разгоняющие вечерний полумрак. Ксенофилиус ждал их в гостиной, и вид у него был необычайно таинственный — тот самый вид, с каким он, наверное, сообщал о существовании очередного невиданного зверя. Он сидел в своём любимом кресле, сложив длинные руки на коленях, и смотрел на маленькую плетёную корзинку, стоявшую на столике перед ним, с таким выражением, будто в ней хранилось сокровище, способное изменить мир.

— А вот и наши путешественники, — произнёс он с довольной, чуть загадочной улыбкой. — Гарри, подойди поближе. У меня есть для тебя подарок. Вернее, не совсем подарок — скорее, спутник, который сам выбрал тебя задолго до нашей встречи.

Гарри приблизился, чувствуя, как внутри шевельнулось острое любопытство, смешанное с предчувствием чего-то необычного. Он уже знал, что Ксенофилиус редко делает подарки просто так, без глубинного смысла, — обычно за этим стояло нечто большее, чем просто проявление дружеской щедрости.

— Садись, — Ксено указал на кресло напротив себя, и Гарри опустился в него, ощущая, как мягкие подушки принимают его вес. — И слушай внимательно. Ты, наверное, уже знаешь, что наш род не совсем обычный. Мы, сиды, храним много тайн, доставшихся от предков, и одна из самых древних и важных — Кат Ши.

Он откинул плетёную крышку корзинки, и Гарри заглянул внутрь. На мягкой подстилке из сухой, душистой травы, свернувшись клубочком, спал чёрный котёнок. Шерсть его отливала вороновым крылом, и только на груди белело аккуратное, правильной формы пятнышко, похожее на каплю утренней росы, застывшую на чёрном камне. И глаза — когда котёнок, почувствовав взгляд, приоткрыл их, Гарри увидел такой яркий, изумрудный свет, что на мгновение показалось, будто в корзинке зажглись два маленьких зелёных солнца. В этом взгляде было что-то древнее, понимающее гораздо больше, чем положено обычному котёнку.

— Это Кат Ши, — торжественно произнёс Ксено, и в его голосе зазвучали нотки, каких Гарри никогда раньше не слышал — будто он читал древнее заклинание или передавал знание, доставшееся от предков. — Кошка сидов, вестница Иного Мира. В наших краях их называют котами-феями, а в Шотландии — Кат Ши. Говорят, они приходят из-за холмов, из самой глубины волшебной страны, чтобы присматривать за теми, кто того стоит, кто способен видеть дальше обычного.

Котёнок, словно понимая, что речь идёт о нём, зевнул, демонстрируя острые, но пока ещё крошечные, как иголочки, клыки, и принялся неторопливо вылизывать переднюю лапу, делая вид, что вся эта торжественность его совершенно не касается.

— Легенда гласит, — продолжил Ксено, поглаживая котёнка по спинке длинным пальцем, и тот довольно зажмурился, — что Кат Ши — это не просто кошки. Это духи, оборотни, способные менять свой размер по желанию или по необходимости. В спокойном состоянии они вот такие, — он указал на котёнка, который теперь целиком сосредоточился на вылизывании, — маленькие, домашние, почти как обычные котята. Однако если почувствуют опасность, угрожающую хозяину, или сами захотят защитить его, могут вырасти до размеров доброй пумы, а то и больше. Говорят, в старину они провожали души умерших в мир иной, сидя у изголовья, и благословляли дома в ночь Самайна, если хозяева оставляли им на пороге блюдце молока и кусочек хлеба.

Луна, присевшая на подлокотник кресла Гарри и обвившая рукой его плечо, добавила тихо, почти шёпотом:

— Они видят то, что скрыто от обычных глаз, Гарри. То, что прячется в тенях, и то, что только собирается прийти. Они чувствуют опасность задолго до того, как она появится на горизонте. Он будет тебе не просто другом, а хранителем. Самым верным из всех.

Котёнок тем временем закончил умываться и теперь смотрел на Гарри с явным, неподдельным любопытством, склонив голову набок. В его зелёных глазах читалась работа мысли — да, именно мысли, не просто животный интерес, а осмысленное, глубокое изучение. Потом, к полному изумлению Гарри, он встал на задние лапы, уцепившись передними за край корзинки, и произнёс низким, чуть хрипловатым, словно прокуренным голосом, в котором, однако, слышалась удивительная мягкость:

— Тот, кто пахнет пустыней и древним камнем. Тот, в ком живёт память многих жизней. Я пойду с ним.

Гарри замер, боясь пошевелиться. Котёнок говорил. И не просто мяукал, подражая человеческой речи, — он говорил на чистом английском, с едва уловимым, певучим акцентом, в котором слышались древние, давно забытые ноты, будто сам ветер холмов шептал эти слова.

— Они все умеют говорить, — буднично, словно речь шла о погоде, пояснил Ксено, заметив реакцию Гарри. — Просто хотят делать это не со всеми. Обычно они молчат годами, если рядом те, кому не стоит слышать их голос. Но с теми, кому доверяют, говорят охотно. И судя по тому, что он заговорил с тобой сразу, не дожидаясь даже знакомства, ты ему очень понравился.

Котёнок, словно в подтверждение этих слов, ловко выбрался из корзинки, легко, почти невесомо спрыгнул на пол и, подойдя вплотную к Гарри, потёрся о его ногу, оставляя на ткани джинсов невидимые метки своего запаха. Потом, будто проверяя на прочность, вдруг зашипел на мгновение, выпустив крошечные, но острые коготки, и даже попытался цапнуть за шнурок ботинка, но тут же убрал оружие и снова потёрся, уже доверчивее, громко замурлыкав.

— Он тебя принимает, — улыбнулась Луна, и в её глазах заплясали серебристые искорки. — Видишь? Он проверял, не боишься ли ты его, не отшатнёшься ли. Ты не испугался, даже не дёрнулся. Значит, свой. Для него это главное.

Гарри осторожно, боясь спугнуть это хрупкое доверие, протянул руку и коснулся чёрной, мягкой, как самый дорогой шёлк, шёрстки. Котёнок замурлыкал громче — так громко, что казалось, будто в комнате завёлся маленький, но очень довольный жизнью моторчик. Он запрыгнул Гарри на колени, потоптался, выбирая место, устроился поудобнее, свернулся тугим клубочком и почти сразу закрыл глаза, продолжая мурлыкать.

— У него есть имя? — спросил Гарри, поглаживая тёплую спинку и чувствуя, как от котёнка исходит едва заметная, приятная вибрация — не то мурлыканье, не то магия, спокойная и глубокая, как лесной омут.

— Ты должен дать ему имя сам, — ответил Ксено, и в его голосе послышалась древняя мудрость. — Это право и обязанность того, кого выбрал Кат Ши. Но если хочешь подсказку... В старину, в шотландских кланах, их часто называли Бри — это значит «сила», или Фьонн — «светлый», в честь белого пятна на груди, которое считалось знаком удачи и защиты.

Гарри посмотрел на спящего котёнка. Тот вздрагивал во сне, перебирал лапами, словно кого-то догонял в своих кошачьих снах, и тихо попискивал. Потом приоткрыл один зелёный глаз, зевнул, показав розовый язычок, и снова уснул, уткнувшись носом в собственный хвост.

— Фьонн, — решил Гарри, попробовав имя на вкус. — Слишком длинно для такого малыша. Буду звать его просто Фи. Коротко и тепло.

Котёнок, услышав своё новое имя, дёрнул ухом во сне, но глаз не открыл, лишь мурлыканье стало чуть громче, довольно урчащим. Луна довольно кивнула, и её длинные светлые волосы качнулись в воздухе:

— Он согласен. Слышишь, как довольно урчит? Он говорит тебе спасибо.

— Кат Ши растут медленно, очень медленно по сравнению с обычными кошками, — добавил Ксено, откидываясь в кресле и довольно поглядывая на эту идиллическую картину. — Он будет с тобой все твои школьные годы, а может, и дольше. Он научится аппарировать, следуя за твоими мыслями и желаниями, будет чувствовать опасность за милю и предупреждать тебя. Но помни, Гарри: они своенравны, как сам Иной Мир. Если Фионн решит, что ты не прав, что поступаешь против его чувства справедливости, — не настаивай. У кошек сидов своё понятие о добре и зле, и оно часто глубже и древнее нашего.

Гарри погладил тёплую, доверчиво прильнувшую к нему шёрстку и почувствовал, как в груди разливается странное, уютное тепло. В памяти вдруг всплыли картины из прошлых жизней: в Египте, при храме богини Бастет, он видел таких же чёрных кошек, которых жрецы считали священными, способными отгонять злых духов. Тогда, в облике Херихора, он с уважением относился к этим грациозным созданиям, но никогда не думал, что у него самого может появиться такой спутник. А теперь — вот он, маленький, тёплый, доверчиво сопящий на коленях.

— Спасибо, — сказал он искренне, глядя на Ксено и Луну. — Я буду беречь его. Честно.

— Он будет беречь тебя, — поправил Ксено, и в его глазах блеснула мудрая, понимающая усмешка. — Это главное. А ты просто будь рядом. Этого достаточно.

Уже в глубоких сумерках, когда небо за окнами стало совсем чёрным, усыпанным яркими, холодными звёздами, Гарри собрался уходить. Фионн по-прежнему сидел у него на плече, вцепившись крошечными, но цепкими коготками в ткань куртки, и смотрел на мир с высоты своего положения с явным одобрением, поводя ушами и принюхиваясь к новым запахам. Луна проводила его до камина, и в её серебристых глазах, освещённых пляшущими огоньками, читалась та особенная грусть, которая бывает только при расставании с теми, кого по-настоящему любишь.

— Ты будешь счастлив в Хогвартсе, Гарри, — сказала она уверенно, без тени сомнения. — Я знаю. Там тебя ждут настоящие друзья и большие приключения. И Фионн будет рядом, он никогда не оставит тебя.

— А ты? — спросил Гарри, чувствуя, как что-то сжимается внутри. — Ты не будешь грустить здесь одна?

Луна покачала головой, и её светлые волосы рассыпались по плечам:

— Мы ещё обязательно увидимся. И потом... — она загадочно улыбнулась, и в этой улыбке было столько тайны, что Гарри на мгновение показалось, будто он смотрит в глаза самой судьбе. — Я иногда буду приходить к тебе во снах. Не удивляйся. Просто знай, что это я.

Гарри не стал спрашивать, что это значит. В этом не было смысла — он уже понял, что Луна живёт в мире, где границы между сном и явью, между этим миром и Иным, гораздо тоньше, чем кажется обычным людям. Он просто обнял её на прощание — крепко, тепло, чувствуя, как от неё пахнет сушёными травами и тем самым неуловимым «счастьем», — и шагнул в зелёное пламя, придерживая свободной рукой котёнка на плече.

...

Дома его встретила Петуния, которая как раз протирала пыль в гостиной, готовясь ко сну. Увидев котёнка на плече Гарри, она только вздохнула — тем особым вздохом, каким женщины сопровождают неизбежное, но не слишком страшное.

— Ещё одно магическое существо в нашем доме, — пробормотала она, но в голосе её не было прежней злости, только усталое смирение. — Ладно, надеюсь, он хотя бы не разговаривает при Верноне за завтраком? А то у бедного Вернона и так давление скачет.

— Он разговаривает, — честно ответил Гарри, глядя Петунии прямо в глаза. — Но только с теми, кому доверяет. И, кажется, он уже решил, что вы — та, кому можно доверять.

Фионн, словно в подтверждение этих слов, ловко спрыгнул с плеча, мягко приземлившись на ковёр, подошёл вплотную к Петунии, потёрся о её ноги, оставляя на домашних тапках невидимые метки, и, подняв мордочку вверх, произнёс своим низким, чуть хрипловатым голосом:

— Ты пахнешь заботой и чистотой. Я останусь в этом доме. Не бойся, я не буду охотиться на твоих птичек за окном.

Петуния замерла, глядя на говорящего котёнка широко раскрытыми глазами. Потом, медленно, словно во сне, опустилась на корточки и осторожно, будто боясь обжечься, погладила чёрную шёрстку. В её глазах, к удивлению Гарри, блестели слёзы — настоящие, живые, тёплые.

— Добро пожаловать, Фионн, — сказала она тихо, и в этом коротком приветствии было столько всего: и принятие, и удивление, и, кажется, даже благодарность за то, что этот маленький зверёк не побоялся подойти к ней.

Котёнок довольно мурлыкнул и, деловито виляя хвостом, отправился исследовать новый дом, обнюхивая углы, мебель и заглядывая во все щели. А Гарри, глядя ему вслед, вдруг понял, что сегодня, в этот тёплый летний вечер, он обрёл ещё одного друга. Самого необычного из всех, что у него были, — маленького, чёрного, с зелёными глазами и белым пятнышком на груди, но такого родного, словно они знали друг друга тысячу лет.

Впереди был Хогвартс — огромный, таинственный, полный опасностей и открытий. Но теперь, чувствуя на себе пристальный взгляд Фионна, устроившегося на подоконнике и наблюдавшего за звёздами, Гарри знал: он готов ко всему. Потому что настоящий друг — даже если этот друг ростом с ладонь и покрыт чёрной шерстью — стоит целой армии.

Последний штрих

Наступило тридцать первое августа — последний день лета, последний день перед тем, как всё изменится. За окнами дома на Тисовой улице шумел ветер, срывая с кленов и берёз первые жёлтые листья, и в этом шорохе, в этом тихом, настойчивом шелесте чудилось что-то прощальное, словно само лето, уходя, шептало: «Пора, пора, дитя, тебя ждут иные берега». Гарри сидел в своей комнате, глядя на собранный чемодан, на клетку с Филином — старый школьный филин, доставшийся ему от бабушки Елены, важно чистил перья, поглядывая на хозяина круглым жёлтым глазом, — и чувствовал, как внутри нарастает странное, липкое, почти забытое волнение.

Он провёл ладонью по волосам — вечно торчащим, непослушным, вечно лезущим в глаза, словно назло всем попыткам привести их в порядок. Память Гарри Поттера, настоящего мальчика, жившая где-то на задворках сознания, помнила, как Петуния когда-то, в первые годы, пыталась их пригладить мокрой расчёской, но они всё равно вставали дыбом, протестуя против любой попытки их укротить, будто сама магия, бурлившая в его крови, не желала подчиняться маггловским правилам приличия. Херихор же в прошлых своих воплощениях привык к иному: жрецы в Фивах брили головы наголо, оставляя лишь тонкую косичку — знак посвящения богам; советники в Константинополе носили короткие, строгие стрижки, подобающие их высокому сану; в Багдаде, при дворе халифа, полагалось быть гладко выбритым, чтобы тюрбан сидел ровно и не сбивался; а во Флоренции... О, во Флоренции причёскам придавали огромное, почти сакральное значение. Локоны, ниспадающие на плечи, тщательно завитые пряди, благородные линии, обрамляющие лицо, — всё это было частью образа, частью той высокой эстетики, которую Орацио дель Соле впитал с юности, наблюдая за тем, как знатные синьоры и синьориты проводят часы у своих парикмахеров, добиваясь совершенства, а сейчас он сидел в комнате, заставленной маггловской мебелью, и ловил себя на том, что нервно теребит прядь, которая снова упала на лоб, закрывая почти незаметный, тонкий, как паутинка, шрам.

— Гарри! — раздался голос Сириуса из коридора, звонкий и энергичный, разрушающий тишину раздумий, и через секунду крестный уже стоял в дверях, облокотившись о косяк и глядя на него с той особенной, тёплой усмешкой, которая была так знакома ещё по далёкой Флоренции, по тем временам, когда мастер Аурелио подшучивал над своим молодым подмастерьем. — Твои волосы стоят дыбом, ты всё больше становишься похож на рассерженного ёжика, который только что повстречал лису. Знаешь, что надо делать, чтобы по-настоящему освободиться от прошлого и с чистой душой приготовиться к будущему?

Гарри вопросительно поднял бровь, ожидая подвоха.

— Сходить и, наконец, постричься, — торжественно объявил Сириус, входя в комнату и жестом фокусника выхватывая из кармана куртки какую-то бумажку. — Мама, представь себе, подсказала мне, что в Лондоне есть одна удивительная парикмахерская для волшебников. Вальбурга, конечно, терпеть не может маггловские заведения и всегда пользовалась только магическими. Так вот, там не просто стригут — там, говорят, придумывают новый облик, новую судьбу. Идём немедленно!

Он подхватил Гарри под руку, не слушая возражений, и потащил вниз, к камину в гостиной, который теперь, благодаря стараниям Сириуса и разрешению Дурслей, был подключён к магической каминной сети. Петуния, возившаяся на кухне, услышав их шаги и возню, выглянула в коридор, вытирая руки о фартук, и, увидев сборы, только вздохнула — тем особым вздохом, которым женщины сопровождают неизбежное.

— Только не задерживайтесь там надолго, — сказала она, и в голосе её не было прежней раздражённости, только усталая забота. — Завтра поезд, Гарри. Надо ещё всё проверить, упаковать, не забыть бы ничего...

— Вернёмся через пару часов, миссис Дурсль, не волнуйтесь! — крикнул Сириус, уже хватая с полки банку с летучим порохом и увлекая Гарри в зелёное пламя, которое мгновенно вспыхнуло в камине, поглощая их обоих.

Они вывалились из камина в помещение, где пахло так божественно, так умопомрачительно, что у Гарри мгновенно заурчало в животе, напоминая, что завтрак был давно. Свежая выпечка, ваниль, корица, карамель, шоколад и ещё сотни оттенков, которые невозможно было различить по отдельности, — этот запах обволакивал, манил, заставляя забыть обо всём на свете, даже о цели их визита. Они стояли в уютном зале кондитерской, с деревянными, чуть тронутыми временем столиками, накрытыми клетчатыми скатертями в красно-белую клетку, и длинными витринами, заставленными пирожными всех возможных форм, размеров и цветов. За стеклом, подсвеченные мягким магическим светом, поблёскивали кремовые розочки, шоколадные завитки, фруктовые желе, безе, эклеры, корзиночки и ещё сотни сладостей, названий которых Гарри не знал, но от одного вида которых рот наполнялся слюной.

— Это «Кондитерская Флоси», — пояснил Сириус, отряхивая с куртки каминную сажу и поправляя растрепавшиеся волосы. — На Горизонтальной аллее, если ты понимаешь, о чём я. Лучшие пирожные во всём Лондоне, честное слово мага. Потом обязательно посидим здесь, отпразднуем твой новый образ, но сначала — дело.

Он указал на дверь с витражным стеклом, ведущую на улицу. Они вышли на неширокую, мощеную булыжником улочку, застроенную невысокими, аккуратными домиками в викторианском стиле, с яркими вывесками и цветочными горшками на подоконниках, и сразу увидели то, что искали. На противоположной стороне, между лавкой старых книг и магазинчиком магических безделушек, висела вывеска, выполненная в виде огромного серебряного зеркала в изящной, литой раме, украшенной завитками и цветами. Надпись, мерцающая и переливающаяся, словно написанная жидким лунным светом, гласила: «Локон Елены. Салон магических причёсок». Буквы то вспыхивали, то гасли, привлекая внимание прохожих.

Витрина салона манила и завораживала: на вращающихся подставках из полированного дерева красовались манекены с причёсками самых невероятных форм и фасонов — от строгих античных пучков, какие носила знать в Риме, до фантастических конструкций, напоминающих птичьи гнёзда, увитые живыми цветами, которые, казалось, только что распустились. В центре витрины, в большом хрустальном шаре, наполненном мерцающей дымкой, медленно кружилась миниатюрная женская головка с длинными, ниже пояса, волосами, которые сами собой, без чьей-либо помощи, заплетались в тугую косу, потом расплетались, рассыпаясь по плечам, и снова заплетались, демонстрируя виртуозное мастерство местных умельцев.

Они вошли внутрь. В салоне царил приятный, расслабляющий полумрак, разбавленный мягким, тёплым светом магических ламп, заключённых в матовые колбы из цветного стекла. Стены были обиты тёмно-синим бархатом, поглощающим лишние звуки, отчего в помещении стояла та особенная, уютная тишина, которая располагает к доверительной беседе. Вдоль стен тянулись длинные, изогнутые стойки красного дерева, заставленные рядами флаконов, щёток, гребней, ножниц и прочих инструментов, многие из которых, кажется, сами собой двигались, поворачивались, подстраиваясь под руки невидимых мастеров. В глубине зала, в нишах, обитых всё тем же бархатом, стояли высокие, удобные кресла перед огромными зеркалами в тяжёлых, резных рамах, и в каждом зеркале, помимо собственного отражения, виднелись какие-то смутные, полупрозрачные тени — прошлые клиенты, оставившие здесь частичку своей ауры, своей истории, своей судьбы.

К ним навстречу, из-за бархатной портьеры, вышел мужчина средних лет, невысокий, элегантный, в безупречном тёмно-вишнёвом сюртуке с серебряными пуговицами, с аккуратно подстриженной бородкой клинышком и волосами, уложенными в сложную, затейливую причёску, которая, казалось, жила своей собственной жизнью: отдельные пряди слегка шевелились, словно приветствуя посетителей, и переливались на свету.

— Мистер Блэк! Как я рад вас снова видеть! — узнал он Сириуса, и лицо его расплылось в профессионально-приветливой улыбке. — А это, должно быть, тот самый юный джентльмен, о котором вы говорили вчера по совиной почте? Прошу вас, присаживайтесь, чувствуйте себя как дома.

Он указал на кресло перед самым большим, самым роскошным зеркалом в тяжёлой золочёной раме, украшенной амурами и цветочными гирляндами. Гарри послушно сел, утонув в мягком бархате сиденья, и увидел в отражении своё привычное, взъерошенное лицо, вечно торчащие в разные стороны волосы и тонкий, почти незаметный шрам на лбу.

— Что желаете? — спросил мастер, щёлкая пальцами, и из воздуха, словно по волшебству, материализовалась сантиметровая лента, которая сама собой, без чьей-либо помощи, принялась обвивать голову Гарри, тщательно измеряя окружность, высоту лба, расстояние от висков до макушки. — Классическая стрижка? Что-то более смелое, авангардное? Может быть, хотите добавить цвета? Сейчас в моде пепельные и серебристые оттенки...

Сириус подошёл ближе, встал за спиной Гарри и, глядя на их общее отражение в зеркале — тёмные волосы Сириуса, уже тронутые ранней сединой, и вечно взлохмаченная голова Гарри, — вдруг сказал задумчиво, словно вспоминая что-то очень давнее и дорогое:

— Знаешь, Гарри, а давай-ка вспомним Флоренцию. Там ведь, в те времена, умели делать настоящие причёски. Помнишь те портреты, что висели в палаццо Медичи, у Синьории? Боттичелли, Гирландайо, даже у Леонардо в набросках... Эти благородные, ниспадающие локоны, обрамляющие лицо, придающие образу мягкость, достоинство и какую-то неуловимую аристократическую тонкость.

Гарри посмотрел на своё отражение и представил. Да, он помнил. Помнил, как Орацио дель Соле, будучи молодым подмастерьем в мастерской Верроккьо, завидовал богатым заказчикам, синьорам и синьоритам, с их изысканными, тщательно уложенными причёсками, которые требовали часов кропотливого труда. Помнил, как дамы и господа проводили время у парикмахеров, добиваясь идеальных локонов, которые потом закреплялись душистыми восками и маслами, и как эти причёски становились частью их образа, их репутации, их места в обществе.

— Вы хотите что-то в духе итальянского Возрождения? — уточнил мастер, и в его глазах, подведённых, кажется, сурьмой, зажглось острое, жадное профессиональное любопытство. — Редкий, очень редкий запрос в наше время, но невероятно интересный. Позвольте, я покажу вам несколько вариантов.

Он щёлкнул пальцами уже иначе, более замысловато, и в зеркале, рядом с отражением Гарри, начали появляться объёмные, словно живые изображения — причёски с картин великих мастеров эпохи Кватроченто, сошедшие с полотен и замершие в воздухе, готовые к примерке. Гарри рассматривал их — вот локоны Симонетты Веспуччи, обрамляющие нежное лицо, вот более строгая, но не менее благородная причёска флорентийского патриция, с короткой стрижкой сзади и длинными, вьющимися прядями спереди, вот сложная конструкция из кос и лент, которую носила одна из Медичи, — и чем дольше смотрел, тем больше понимал: да, это именно то, что нужно. Не просто стрижка, не просто приведение волос в порядок, а создание образа. Способ соединить в себе все свои прожитые жизни, все свои воплощения в единое целое, в одного человека, который помнит всё, но идёт дальше.

— Да, — сказал он твёрдо, чувствуя, как решение окончательно созрело внутри. — Что-то такое. Но без излишней вычурности, без этой театральности. Чтобы было естественно, благородно, но при этом просто. Чтобы я мог ходить так каждый день и не думать о причёске.

Мастер понимающе кивнул и взмахнул палочкой — длинной, тонкой, из какого-то светлого дерева. Гарри почувствовал лёгкое, приятное покалывание на коже головы, и его волосы, к его изумлению, начали расти прямо на глазах. Короткие пряди удлинялись, вытягивались, опускаясь ниже плеч, тяжелея, приобретая здоровый, живой блеск, которого раньше не было. Мастер колдовал над ними, не касаясь руками, лишь направляя палочкой: волосы завивались в тугие локоны, потом распрямлялись, потом снова завивались, пока не достигли нужной, идеальной формы. Гарри чувствовал, как каждая прядь ложится на своё место, как магия проникает в самую структуру волос, изменяя их, делая послушными и красивыми.

— Вы позволите добавить чуть более тёплый, медовый оттенок? — спросил мастер, склонив голову набок и оценивающе прищурившись. — У вас прекрасный природный каштановый цвет, но если добавить лёгкие, едва заметные золотистые нотки, локоны будут просто играть на свету, переливаться, как дорогой бархат.

Гарри кивнул, уже не в силах оторвать взгляд от зеркала. Ещё одно движение палочки — и по волосам пробежала едва заметная золотистая волна, оставляя после себя тёплые, солнечные отблески, которые делали причёску живой, объёмной, дышащей. Когда мастер закончил, убрав палочку и довольно отступив на шаг, чтобы полюбоваться делом своих рук, Гарри смотрел на своё отражение и не верил собственным глазам.

Из зеркала на него глядел юный аристократ эпохи Возрождения, сошедший, кажется, прямо с портрета кисти Боттичелли. Тёмно-каштановые волосы, мягкие, пышные, чётко очерченные крупные локоны обрамляли лицо, придавая ему ту самую благородную мягкость, о которой говорил Сириус. Они не были длинными — скорее средней длины, до плеч, но уложены так искусно, так естественно, что казались произведением искусства, созданным самой природой. Каждая прядь лежала на своём месте, но при этом причёска выглядела абсолютно живой, словно такой и была всегда, с самого рождения.

Яркие, изумрудно-зелёные глаза смотрели из-под аккуратной, слегка вьющейся чёлки, уложенной набок и открывающей высокий, чистый лоб. Тонкие, точеные черты лица — прямые брови, чётко очерченные скулы, волевой подбородок, — которые раньше терялись за вечно торчащими, хаотичными волосами, теперь стали главным акцентом, приковывали взгляд, заставляли всматриваться. И только на лбу, едва заметный, почти прозрачный, как паутинка, виднелся тонкий шрам в форме зигзага — словно напоминание о прошлом, о боли, о страданиях, которые уже не властны над ним, но которые нельзя забыть.

Гарри повернул голову влево, вправо. Локоны послушно качнулись, взметнулись и плавно легли на место, не рассыпаясь, сохраняя заданную форму. Он провёл по ним рукой — волосы были мягкими, шёлковыми, живыми.

— Потрясающе, — выдохнул он, и в этом коротком слове поместилось всё: и удивление, и восхищение, и благодарность.

Сириус, глядя на их отражения в зеркале, улыбнулся той особенной, тёплой, понимающей улыбкой, с какой смотрят на удавшееся творение, на воплотившуюся мечту.

— Теперь ты похож на себя, Орацио, — сказал он тихо, одними губами, но Гарри услышал. — На того, кем ты всегда был. На того, кем стал.

Мастер, довольно потирая руки и довольно улыбаясь, принялся убирать инструменты, складывая их в деревянный ящик, обитый изнутри бархатом. Остриженные волосы — те, что были срезаны в процессе и лежали на полу тёмной, безжизненной кучкой, — сиротливо чернели на светлом мраморе. Гарри посмотрел на них и вдруг, повинуясь внезапному, почти инстинктивному порыву, который был сильнее разума, достал свою палочку — яблоневую, тонкую, уже ставшую продолжением руки.

— Позволите? — спросил он у мастера, встречаясь с ним взглядом в зеркале.

Тот удивлённо поднял бровь, не понимая, зачем юному клиенту понадобилась палочка в парикмахерской, но профессиональная вежливость взяла верх — он кивнул, с любопытством отступая в сторону.

Гарри навёл палочку на кучку волос, сосредоточился, вспоминая те редкие моменты в прошлых жизнях, когда ему приходилось уничтожать ненужное, чтобы освободить место для нового, и тихо, но твёрдо произнёс:

— *Excinis. *

Волосы вспыхнули — но не обычным, жёлто-оранжевым пламенем, а холодным, серебристо-белым светом, ярким, но не обжигающим. Они мгновенно превратились в тончайший, почти невесомый серый пепел, который ещё секунду покоился на полу, поблёскивая миллионами искорок, а потом и вовсе исчез, растворился в воздухе без следа, словно его никогда и не было.

Мастер замер с открытым ртом. Палочка, которую он держал в руке, выпала из внезапно ослабевших пальцев и с глухим стуком покатилась по мраморному полу, но он даже не заметил.

— Это... это же... — пробормотал он, глядя на Гарри круглыми от ужаса и восхищения глазами. — Молодой человек, вы только что применили заклинание полного уничтожения органики! Я такое видел всего один раз в своей долгой жизни, да и то у древнего алхимика, который заходил к нам лет пятьдесят назад, когда я ещё подмастерьем был! Это же высшая магия превращения!

— Просто хотел, чтобы ничего не осталось, — спокойно ответил Гарри, убирая палочку во внутренний карман куртки и чувствуя, как странное, освобождающее тепло разливается по груди. — Знаете, символизм. Прощание с прошлым.

Парикмахер смотрел на него с благоговением, смешанным с лёгким, почтительным ужасом, и в этом взгляде читалось, что он только что стал свидетелем чего-то гораздо более значительного, чем просто удачная стрижка. Сириус тихо, довольно рассмеялся и хлопнул Гарри по плечу — фамильярно, по-дружески, как в старые добрые времена во Флоренции.

— Идём, символизм, — сказал он весело. — Нас ждут пирожные и чай. А мастеру, я думаю, надо прийти в себя и переварить увиденное.

В кондитерской Флоси было всё так же уютно, пахло всё так же умопомрачительно, и мягкий свет магических светильников создавал атмосферу покоя и безмятежности. Они устроились за столиком у самого окна, откуда открывался чудесный вид на неширокую улочку Горизонтальной аллеи, по которой неспешно прогуливались волшебники и ведьмы, останавливаясь у витрин, переговариваясь, смеясь. Сириус, не глядя в меню, щёлкнул пальцами, подзывая разносчика, и заказал большой фарфоровый чайник с чаем, тарелку горячих, только что из печи круассанов и целый набор пирожных — «на пробу», как он выразился, чтобы выбрать самые лучшие.

— Завтра ты отбываешь в Хогвартс, — сказал Сириус, разливая дымящийся, ароматный чай по тонкостенным чашкам и пододвигая одну из них Гарри. — Как себя чувствуешь, если честно? Без бравады, без этой твоей вековой мудрости.

Гарри задумался, откусывая кусочек от нежного, тающего во рту эклера. Странно, но то самое липкое волнение, что мучило его утром, исчезло бесследно, растворилось где-то в процессе превращения, в магии, в этом уютном кафе. Осталось только спокойное, ясное предвкушение чего-то большого и важного.

— Хорошо, — ответил он, и это была чистая правда. — Спокойно. Наверное, я действительно готов.

— Ты всегда готов, — усмехнулся Сириус, прихлёбывая чай и жмурясь от удовольствия. — Просто иногда забываешь об этом. Забываешь, сколько всего ты уже пережил, сколько преодолел. А новая школа — это всего лишь новый этап. Ты справишься.

Они пили чай, ели пирожные, пробуя по кусочку от каждого, и болтали о пустяках — о том, что не имело значения, но что создавало ту самую ткань обычной, человеческой жизни. О том, как Сириус в детстве, будучи первокурсником, пытался сбежать из Хогвартса на метле ночью и чуть не врезался в Гремучую иву, которая до сих пор, говорят, помнит этот случай. О том, какие предметы Гарри будет изучать в первую очередь и какой учебник по зельям самый лучший. О том, что в Хогвартсе, говорят, самые вкусные пирожные с тыквой подают только по субботам, и надо успеть, пока не разобрали.

Перед самым уходом Гарри подошёл к длинному прилавку из полированного дерева, за которым высились горы сладостей, и попросил завернуть с собой большую, красивую коробку, перевязанную алой лентой, с небольшими пирогами. В коробку продавщица положила по несколько пирожков каждого вида и наложила чары сохранности. Там лежали:

Корнуоллский пирог. Это был Аккуратный пирожок в форме полумесяца, защипанный по краю толстым жгутом теста . Его D-образная форма — дань традиции корнуоллских шахтёров: за толстую корочку было удобно держать грязными руками, а саму корочку потом выбрасывали . Тесто плотное, чуть слоистое, золотисто-коричневое. Внутри — начинка из говядины, картофеля, репы и лука . Мясо и овощи нарезаны крупными кусками, чтобы чувствовать текстуру. Пирог тяжёлый, сытный, пахнет перцем и травами.

Лестерширский пирог со свининой. Это был Небольшой круглый пирог, чуть расширяющийся книзу, с неровной, «луковичной» формой — его пекут без формы, поэтому он всегда немного кривоват . Тесто замешано на горячей воде, оно прочное и бледное, матово-бежевое. На срезе видно тёмно-розовое мясо, нарезанное кубиками, а между кусочками — прозрачное золотистое желе, залитое после выпечки . Это желе (галантир) не дает пирогу черстветь и делает его сочным . Вкус насыщенный, мясной, с лёгкой пряностью. В Англии такие пироги едят холодными, с горчицей или маринованным луком .

Пирог с говядиной и почками. Это была классика британских пабов . Глубокий, закрытый пирог, запечённый в керамической форме. Сверху — тонкая хрустящая корочка, а под ней — густое тёмное рагу из кусочков говядины и телячьих почек в насыщенной подливке. Почки нарезаны так, что их почти не отличить от мяса — только нежный, чуть сладковатый привкус выдаёт их присутствие. Известно, что Рон Уизли обожал такие пироги . Гарри оценит их за основательность и отсутствие сладости.

— В поезде пригодится, — пояснил он, расплачиваясь галлеонами и чувствуя себя почти взрослым. — Перекусить с новыми друзьями. Не с пустыми же руками появляться.

— Отличная мысль, — одобрил Сириус, наблюдая за ним с тёплой, чуть ироничной улыбкой. — Дружба, Орацио, всегда начинается с угощения. Так было во все времена, во всех мирах. Помнишь, как ты впервые пришёл ко мне в мастерскую и принёс те пирожки с ливером от той старухи с рынка? Я тогда и подумал: этот парень знает толк в правильных поступках.

Они вышли из кондитерской, держа в руках коробку с пирожными и ощущая на губах сладкий привкус ванили и счастья, и направились к каминной сети, чтобы вернуться домой, на Тисовую улицу, где их ждали последние сборы и прощание с летом. Вечерний Лондон медленно окутывали сиреневые сумерки, зажигались первые фонари, и в их магическом свете новая причёска Гарри отливала тёплым золотом, напоминая о Флоренции, о прошлых жизнях и о том, что впереди — целая вечность, полная открытий.

Они уже собрались уходить, когда Гарри, достав из кармана смятую записку, вдруг остановился.

— Сириус, нам нужно заглянуть ещё в одно место. Совсем рядом.

Сириус удивлённо поднял бровь:

— Зачем? Мы, кажется, всё купили. Или ты хочешь ещё пирожных?

— Нет, — Гарри развернул пергамент. — Олливандер говорил, что может найти кое-что для меня. Сказал, если буду в Лондоне, обязательно зайти, а мы ведь рядом.

Внутри лавки было всё так же сумрачно и торжественно. Тысячи коробочек с палочками громоздились до самого потолка, и в воздухе витал тот особенный запах — дерева, лака и древней магии. Из глубины, бесшумно ступая, появился Гаррик Олливандер. Его бледные глаза остановились на Гарри, и на тонких губах мелькнула лёгкая улыбка.

— Мистер Поттер, — произнёс он своим тихим, вкрадчивым голосом. — Благодарю, что пришли. Я надеялся, что вы ещё в городе. Проходите, проходите.

Он жестом пригласил их пройти вглубь лавки, туда, где за прилавком виднелась дверь, ведущая, видимо, в подсобные помещения. Гарри и Сириус переглянулись и последовали за ним. Они оказались в небольшой комнате, заставленной шкафами со старыми, пыльными коробками. Олливандер подошёл к одному из шкафов, достал с верхней полки длинную, узкую коробку из тёмного дерева и осторожно сдул с неё пыль.

— Эта палочка, — сказал он, поворачиваясь к Гарри, — была создана моим дедом, Гервином Олливандером, более ста лет назад. Он сделал её по особому заказу, но заказчик так и не пришёл. Палочка осталась у нас, и с тех пор мы хранили её, ожидая достойного владельца. Я искал её много лет — она затерялась среди тысяч других, но после нашей первой встречи я перерыл все архивы, все старые записи... и нашёл. Он открыл коробку.

На бархатной подушке лежала палочка необычного вида. Тёмное, почти чёрное дерево с едва заметным красноватым отливом, покрытое тонкой резьбой, в которой угадывались древние символы — Гарри узнал некоторые из них: анх, глаз Гора, иероглиф «жизнь». Длина примерно тринадцать дюймов, гибкая, но в то же время производящая впечатление прочности и надёжности.

— Тамариск, — тихо произнёс Олливандер, поглаживая древко. — Редчайшее дерево. Оно не растёт в Европе, его привозят из далёких пустынь. Тамариск выбирает тех, кто связан с древними тайнами, с магией жизни и смерти. А сердцевина...

Он сделал паузу, загадочно глядя на Гарри.

— Сердцевина — перо Бенну. Вы знаете, кто это, мистер Поттер?

Гарри почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Бенну. Египетская птица, подобная фениксу, символ солнца, возрождения и вечного круговорота. В его первой жизни жрецы храмов Ра почитали Бенну как воплощение утреннего солнца.

— Бенну, — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то такое, отчего Олливандер удовлетворённо кивнул. — Птица, возрождающаяся из пламени.

— Именно так, — подтвердил мастер. — Моему деду удалось раздобыть это перо у одного путешественника, побывавшего в Египте. Он сразу понял, что оно особенное. И создал палочку, которая ждала своего часа больше ста лет.

Он протянул палочку Гарри.

— Возьмите. Не бойтесь. Она сама решит, ваша или нет.

Гарри осторожно взял палочку в руку. И в тот же миг по его пальцам пробежало тёплое, пульсирующее тепло, словно палочка узнала его, словно они были знакомы тысячи лет. Из кончика вырвался не свет, а что-то иное — золотистые искры, которые закружились вокруг Гарри, образуя причудливые узоры, напоминающие иероглифы, и медленно опали на пол, погаснув. Олливандер смотрел на это с благоговением.

— Никогда такого не видел, — прошептал он. — Палочка не просто приняла вас — она приветствовала вас как старого друга. Мистер Поттер, я не знаю, кто вы на самом деле, но эта палочка создана для вас.

Гарри сжал древко, чувствуя, как оно пульсирует в такт его сердцу.

— Почему вы не отдали её в прошлый раз? — спросил он. — И почему на ней нет... — он запнулся, — обычных чар слежки? Все палочки регистрируются в Министерстве.

Олливандер усмехнулся — впервые за всё время знакомства он позволил себе нечто похожее на улыбку.

— Эта палочка создана задолго до того, как Министерство ввело обязательную регистрацию. Мой дед не ставил на неё никаких меток. А те чары, что сейчас ставят... — он пренебрежительно махнул рукой, — они бы просто сгорели от пера Бенну. Эта палочка не терпит надзора. Она для свободного волшебника. И в прошлый раз я не мог её отдать — я сам не знал, где она. Я только недавно понял, в какой именно коробке её спрятал дед. Я знаю, что вы необычный мальчик, мистер Поттер. Я чувствую это, и я прошу вас: не подведите старика. Храните эту палочку, используйте её, когда потребуется настоящая магия. Не для школы, не для экзаменов — для жизни. И, если спросят, откуда она, скажите, что нашли в сейфе Поттеров. Договорились?

Гарри посмотрел на Сириуса. Тот кивнул — коротко, но многозначительно. Они вышли из лавки, и вечерний воздух показался Гарри особенно свежим. Он коснулся кармана, чувствуя тепло палочки, и улыбнулся. Они вернулись в кондитерскую и шагнули в камин, чтобы вернуться домой. Дома его встретила Петуния, которая, увидев новую причёску Гарри, замерла на мгновение, а потом медленно произнесла:

— Гарри... ты выглядишь... превосходно. Твоя мама была бы горда.

Гарри улыбнулся и обнял её. В комнате, на подушке, свернувшись клубочком, спал Фионн. Маленький чёрный котёнок приоткрыл один глаз, увидел хозяина, довольно мурлыкнул и снова уснул.

Глава 20. Поезд в Хогвартс.

Утро первого сентября выдалось на удивление ясным. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, заливая Тисовую улицу мягким золотистым светом, и в этом свете было что-то особенное — словно сам день обещал перемены. Гарри проснулся рано, как привык за годы жизни в чулане, когда каждая лишняя минута сна могла обернуться окриком или пинком. Но теперь всё было иначе.

Он сел на кровати, оглядывая комнату. Чемодан стоял у двери, аккуратно закрытый. На стуле висела мантия, ещё пахнущая новой тканью, а на столике у окна лежала книга, которую Гарри взял у Гринграссов во время последнего визита: «Le Langage des Fleurs» Шарлотты де ла Тур в английском переводе.

Он взял книгу в руки, перелистнул несколько страниц. В его представлении волшебники, при всей их магии, удивительно отстали в социальном развитии — те же этикет и правила чистой крови, которым они следовали, казались ему пережитками прошлого. А язык цветов... кто знает, может быть, какая-нибудь юная ведьма на первом курсе будет изъясняться букетами, как это делали флорентийские дамы? Херихор усмехнулся про себя: в Фивах послания передавали иероглифами на папирусе, и это было куда надёжнее.

Вчера вечером Сириус заходил, предлагал отправиться на Кинг-Кросс через каминную сеть — быстро, удобно, без толкотни. Но Гарри покачал головой. Дадли и без того нервничал, метался по комнате, перепроверяя чемодан, и бросал на брата отчаянные взгляды. Оставлять его одного в такой день было нельзя. К тому же Дурслям предстояло забирать Дадли на каникулах, и знать, как попасть к поезду, было жизненно необходимо. В итоге договорились встретиться уже на вокзале — Сириус прибудет своим ходом, а они поедут все вместе на машине Вернона.

Внизу запахло яичницей и беконом. Петуния, как всегда в важные дни, готовила сытный завтрак. Гарри спустился, и они сели за стол — все четверо: Вернон во главе, Петуния рядом, Дадли напротив Гарри. Ели быстро, почти молча, но в этом молчании не было прежней напряжённости. Вернон то и дело поглядывал на часы, а Дадли, хоть и наворачивал яичницу с обычным аппетитом, то и дело замирал с вилкой в руке, глядя в одну точку.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал Гарри, касаясь его руки. — Ты не один.

Дадли кивнул, и в его глазах мелькнула благодарность. После завтрака погрузились в машину Вернона — большой «Форд», который он содержал в идеальной чистоте. Гарри устроился на заднем сиденье рядом с Дадли, Фионн, маленький чёрный котёнок, свернулся у него на коленях, довольно мурлыча. Петуния села спереди, и Вернон, крякнув, вырулил с Тисовой улицы на шоссе.

Было воскресенье, первое сентября, и дороги в этот ранний час оказались на удивление пустыми. Вернон вёл машину уверенно, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида на мальчиков. Полдороги он проворчал о том, что в другие годы, в будний день, добираться до Лондона будет куда сложнее — пробки, суета, нервотрёпка. Но сейчас, слава богу, воскресенье, можно доехать с комфортом. Гарри слушал его вполуха, глядя в окно на проплывающие мимо поля и деревушки. Английская сельская местность в это утро казалась особенно красивой — зелёные холмы, аккуратные изгороди, редкие фермерские домики с черепичными крышами. Он думал о том, что через несколько часов окажется в замке, о котором столько слышал, и что там, среди древних стен, его ждёт не просто учёба, а встреча с теми, кто станет частью его новой жизни.

На вокзал Кинг-Кросс прибыли ближе к одиннадцати. Вернон припарковался на стоянке, и они вышли, разминая затёкшие ноги. Вокзал встретил их прохладой и негромким гулом — большинство рейсов уходило днём и вечером, так что пока здесь было тихо, лишь редкие пассажиры с чемоданами спешили к платформам. У главного входа, опираясь на трость, их ждал Сириус. На нём был безупречный маггловский костюм — тёмно-синий пиджак, светлые брюки, шляпа, которую он носил с той особенной элегантностью, какая бывает у людей, привыкших к вниманию. В петлице алела гвоздика, и Гарри невольно улыбнулся — Аурелио всегда любил такие детали.

— Все в сборе? — Сириус приподнял шляпу, приветствуя Петунию и Вернона. — Тогда идёмте. Проход на платформу не так прост, но вы справитесь.

Он повёл их через зал ожидания к боковым платформам. Гарри шёл следом, держась рядом с Дадли, и вдруг заметил на стене указатель, которого не замечал раньше: аккуратная стрелка с надписью «Платформа 9¾» и пояснением «проход через барьер». Стрелка мерцала слабой магией, видимой лишь тем, в ком текла волшебная кровь. Гарри обернулся к Вернону и Петунии — оба смотрели на указатель, и в их глазах читалось то самое узнавание, какое бывает у людей, внезапно осознавших свою причастность к тайне.

— Значит, вы действительно видите, — тихо сказал Сириус. — Я надеялся, но теперь уверен. В вас достаточно волшебной крови Петуния и в вас Вернон тоже.

Вернон хмыкнул, но промолчал. Петуния лишь сжала губы, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость. Они вышли на открытую площадку между платформами девять и десять. Здесь было людно — носильщики с тележками, семьи с детьми, суетящиеся пассажиры. Но никто не обращал внимания на странную группу у стены. Сириус остановился и указал тростью на кирпичную кладку между платформами.

— Вот здесь, — сказал он. — Стена зачарована так, что люди, обладающие хотя бы искрой магического дара, могут сквозь неё пройти. Обычные же просто увидят кирпичи и пойдут дальше. Сначала пропустим мальчиков, а потом вы, Вернон, и вы, Петуния. Идите смело, не бойтесь.

Вернон мрачно посмотрел на стену. Кирпичи как кирпичи, старые, потёртые, с пятнами копоти. Но где-то внутри него, в самой глубине, что-то ёкнуло — память крови, о которой говорил Арктурус. Он не мог ударить в грязь лицом, не мог позволить себе испугаться какой-то магии перед этим щёголем Блэком. Он только кивнул, сжав челюсти.

Гарри подошёл к стене вплотную. Уаджет на его груди нагрелся, показывая насыщенность чар — они были старыми, сильными, но добрыми, не несущими угрозы. Он оглянулся на Дадли, подбодрил его взглядом, сжал покрепче ручку чемодана и, зажмурившись, шагнул вперёд. На мгновение его окутала прохлада, словно он нырнул в воду, но уже через секунду он открыл глаза и оказался на платформе, залитой солнечным светом, пробивающимся сквозь застеклённую крышу. И замер.

Он видел автомобили. Много раз. Вернон с гордостью демонстрировал свой «Форд» — блестящие бока, запах бензина, рёв мотора. Гарри-Гелиодор видел колесницы, запряжённые четвёрками лошадей, и роскошные носилки римских патрициев. Гарри-Орацио наблюдал за экипажами флорентийских аристократов и тяжёлыми повозками, что везли товары в лавки, но это... Это была не просто повозка. Это был монстр из чёрного металла, дышащий паром и шипением. Его красная окраска казалась вызовом серому камню вокзала, а длинная вереница вагонов уходила вдаль, теряясь за поворотом, будто железная змея, уснувшая на путях.

Херихор, жрец, помнивший строительство величественных храмов из камня, оценил масштаб. Гелиодор, советник императора, увидел в нём символ мощи и организованной силы. Абу Исхак, учёный из Багдада, задумался о математике, позволившей такой махине двигаться. Орацио, алхимик и механик, почувствовал почти благоговейный трепет перед инженерной мыслью. Из нутра паровоза вырывались клубы пара — белые, плотные, они поднимались к закопчённому потолку и таяли. Гарри слышал, как внутри что-то ухало и звенело, будто огромное металлическое сердце билось в ожидании пути. Колёса, выше его роста, казались неподвижными, но в них чувствовалась скрытая мощь, готовая сорваться с места.

Он перевёл взгляд на рельсы — две блестящие стальные ленты, уходящие в туннель. Как русло высохшей реки, по которому потечёт этот железный змей. За спиной послышался шум, и из стены вышел Дадли. Он на мгновение замер, ослеплённый ярким светом, потом увидел Гарри и, улыбнувшись, подошёл. Вежливо, но твёрдо приобнял брата за плечи и сдвинул его в сторону от прохода, освобождая путь для других.

— Ну и древность! — удивлённо воскликнул Дадли, разглядывая паровоз. Он успел поездить на современных поездах — с отоплением, мягкими сиденьями и кондиционерами, — но такое чудо столетней давности видел впервые. — Это же настоящий музей! И на нём поедем?

— На нём, — ответил Гарри, всё ещё не в силах оторвать взгляда от этой махины.

Вскоре из стены показались Вернон и Петуния. Вернон выглядел слегка ошеломлённым, но пытался сохранять достоинство. Он оглядывался на кирпичную стену, за которой только что была платформа девять, и бормотал себе под нос что-то невнятное про «фокусы» и «галлюцинации». За ними, невозмутимо поправляя шляпу, вышел Сириус.

— Я протолкнул его, — доверительно шепнул он Гарри, кивая на Вернона. — Он стоял и смотрел на стену минуты три. Пришлось просто взять и подтолкнуть. Ничего, переживёт.

Вернон, услышав это, побагровел, но смолчал. Петуния, напротив, оглядывала платформу с живым интересом — паровоз, суетящихся волшебников, детей с совами и кошками, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на ностальгию, словно она вспоминала рассказы Лили о Хогвартсе.

Платформа гудела, как растревоженный улей. Семейства прощались, студенты постарше тащили чемоданы к вагонам, первокурсники жались к родителям. Гарри заметил знакомые лица: вон там, у четвёртого вагона, стояла Гермиона, махая кому-то рукой; вон мелькнула рыжая шевелюра — кажется, кто-то из Уизли; а в глубине платформы Гарри разглядел фигуру в тёмной мантии, которая показалась ему смутно знакомой, но прежде чем он успел присмотреться, видение исчезло.

— Ну что, мальчики, — Сириус положил руки на плечи Гарри и Дадли. — Вам пора. Дадли, ты помнишь: как приедете, ищите старосту, он подскажет, куда идти. Гарри, пригляди за братом.

— Пригляжу, — пообещал Гарри.

Петуния вдруг шагнула вперёд и обняла его — крепко, по-матерински. Потом так же обняла Дадли. Вернон, помявшись, протянул руку сначала Гарри, потом сыну. Пожатие было крепким, мужским, и в этом жесте читалось больше, чем в любых словах.

— Пишите, — сказала Петуния, вытирая глаза. — Мы будем ждать.

— Обязательно, — ответил Гарри.

Они с Дадли подхватили чемоданы, клетку с Филином (котёнок Фионн сидел на плече Гарри, вцепившись коготками в ткань куртки) и направились к ближайшему вагону. Проводник — пожилой волшебник с густыми бакенбардами — выдал им серебряные багажные бирки, сообщил, что их надо привязать к рукояти багажа и написать свои фамилии. Затем ог указал им на второй и третий вагоны. Именно в нем поближе к вагону старост должны были ехать первокурсники.

…

Гарри и Дадли наконец отыскали свободное купе в третьем вагоне. Дверь была приоткрыта, и, заглянув внутрь, Гарри увидел ту самую девочку с фиолетовыми глазами. МаоМао сидела у окна, поджав под себя ноги, и читала книгу в тёмном переплёте. Рядом с ней, на соседнем сиденье, развалилось нечто, что можно было назвать котом лишь с некоторой натяжкой. Голубовато-серебристая шерсть переливалась в свете вагонного фонаря, фиолетовые глаза смотрели на вошедших с выражением глубокого и презрительного превосходства, какое бывает только у существ, знающих о мире гораздо больше, чем положено знать котам.

На боку животного Гарри заметил странные знаки —это был не простой кот. Уаджет на его груди слабо завибрировал, подтверждая: перед ним существо древнее и опасное, даже если сейчас оно выглядит как ленивый пушистый комок. Фионн, сидевший на плече Гарри, вдруг напрягся. Маленькие коготки впились в ткань куртки, но не больно, а скорее предупреждающе. Котёнок смотрел на голубовато-серебристого кота с тем особым вниманием, с каким один маг смотрит на другого, оценивая силу.

Лань Мао — а это был именно он — лениво приоткрыл один глаз, скользнул взглядом по Фионну и... едва заметно кивнул. Совсем по-человечески. Фионн в ответ дёрнул ухом и чуть слышно мурлыкнул — коротко, вопросительно. В купе повисла тишина, наполненная беззвучным диалогом двух существ, для которых слова были лишь несовершенной заменой истинного понимания.

Около двери стоял старый дорожный сундук, каких Гарри не видел даже в антикварных лавках. Тёмно-коричневый, почти чёрный, с потёртыми бронзовыми накладками по углам и массивной защёлкой в виде стилизованного дракона, он выглядел так, будто повидал не одно столетие. Дерево — возможно, вяз или старое камфорное дерево — было исцарапано долгими путешествиями, но начищено до мягкого блеска, словно за ним ухаживали с той особенной тщательностью, какая бывает у людей, ценящих каждую вещь в своей жизни. На крышке красовалась инкрустация перламутром: иероглиф «Ла» и ветка бамбука, тонкая, изящная, словно выведенная одним движением кисти. От сундука исходил едва уловимый запах сандала и чего-то древнего, напоминающего библиотеку в старом монастыре, где время течёт иначе. Сундук был заперт на витиеватый замок, и Гарри подумал, что ключ от него, наверное, хранится в потайном кармане, как водится у людей, привыкших к долгим путешествиям.

МаоМао подняла голову от книги и, увидев Гарри, отложила её в сторону. Движения её были плавными, выверенными, словно она танцевала, даже когда просто вставала с места. Она поднялась и сделала шаг навстречу, и Гарри сразу отметил, что поклон её будет не просто вежливостью, а ритуалом. Так и вышло.

— Месье Поттер, — произнесла она, и голос её звучал ровно, но с той особенной музыкальностью, какая бывает у людей, выросших среди поэтов и музыкантов. — Какая приятная неожиданность. Я уже начала опасаться, что в этом вагоне не окажется ни одного знакомого лица, способного оценить прелесть интеллектуальной беседы.

Она склонила голову ровно настолько, чтобы обозначить уважение, но не подобострастие. Левая рука её при этом чуть коснулась правого локтя — жест, который во флорентийских салонах означал «я открыта для разговора». Гарри, внутренне усмехаясь, ответил поклоном, выученным ещё Орацио при дворе Медичи. Он знал, что выглядит со стороны как маленький аристократ, и это забавляло его самого.

— Мадемуазель Мао, — ответил он, и в его голосе зазвучали те ноты, которые Гелиодор когда-то использовал, чтобы расположить к себе византийских сановников. — Встреча с вами — лучшее, что могло случиться со мной в этом путешествии. Надеюсь, вы простите нам вторжение в ваше уединение. Мой брат и я ищем убежище от хаоса первого сентября.

МаоМао чуть приподняла бровь — жест, который у неё, видимо, означал лёгкое удивление.

— Убежище? — переспросила она. — Месье Поттер, в таком возрасте искать убежище? Скорее, это хаос ищет убежища от вас. Но прошу, входите. Места достаточно, а компания, как говорится, красит путешествие.

Она отступила в сторону, пропуская их в купе. Гарри шагнул внутрь, и Фионн, спрыгнув с его плеча, тут же направился к Лань Мао. Маленький чёрный котёнок и огромный голубовато-серебристый кот уставились друг на друга с тем выражением, какое бывает у двух магов перед дуэлью. Лань Мао лениво приподнял голову и произнёс — да, именно произнёс, хотя губы его почти не шевелились:

— Малыш, ты кто такой?

Фионн, не ожидавший, что с ним заговорят так прямо, на мгновение замер, но быстро взял себя в руки.

— Я Фионн, — ответил он таким же ментальным голосом. — А ты, я смотрю, не просто кот.

— Лань Мао, — представился голубовато-серебристый. — Ты прав, мы не просто кошки. Но об этом позже. Садись, не стой. На подоконнике тепло.

Фионн грациозно запрыгнул на подоконник и устроился рядом с Лань Мао, всем своим видом показывая, что готов к долгой и важной беседе. Лань Мао одобрительно шевельнул ухом. Тем временем Дадли, оставшийся в коридоре с чемоданами, решил, что самое время проявить себя. Он легко подхватил свой чемодан и чемодан Гарри и, крякнув, принялся водружать их на верхнюю багажную полку. Делал он это с той сосредоточенностью, с какой обычно выполнял сложные упражнения в додзё, и вскоре оба чемодана и сундук девочки уже лежали на месте. Гарри и МаоМао тем временем продолжали свою куртуазную беседу.

— Вы, как я понимаю, интересуетесь алхимией? — спросил Гарри, кивая на книгу. — «Collectanea Chemica» — серьёзный труд. Не каждый взрослый решится его осилить.

МаоМао улыбнулась — тонко, с намёком на тайну.

— Алхимия, месье Поттер, это не просто наука. Это искусство понимания мира через его превращения. Мой приемный отец говорил, что тот, кто не постиг алхимии, не постиг ничего. А вы, судя по вашим вопросам в лавке, тоже не чужды этому искусству.

— Скажем так, — Гарри чуть наклонил голову, — у меня был... опыт. В прошлой жизни, если можно так выразиться.

МаоМао прищурилась, и в её фиолетовых глазах мелькнуло понимание.

— О, я не сомневаюсь, что у вас богатый опыт. Такие глаза, как у вас, бывают только у тех, кто видел больше, чем положено видеть в этом возрасте.

— Ваши глаза, мадемуазель, тоже не выдают вашего возраста, — парировал Гарри. — В них, кажется, отражается вечность.

МаоМао рассмеялась — тихо, мелодично, словно колокольчик.

— Месье Поттер, вы опасный собеседник. Такой комплимент может вскружить голову любой девушке, но я, как видите, держусь.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил Гарри.

Дадли, закончивший с багажом, стоял в дверях и смотрел на эту сцену с выражением человека, который пытается понять, на каком языке они говорят.

— Гарри, — позвал он негромко, — я всё положил. Мы тут остаёмся?

— Да, Дадли, заходи, — ответил Гарри, отступая в сторону. — Мадемуазель Мао любезно согласилась разделить с нами купе.

Дадли шагнул внутрь и тут же наткнулся взглядом на Лань Мао. Кот смотрел на него с тем же выражением, с каким обычно смотрел на людей, — снисходительно и чуть насмешливо.

— Это... это кот? — спросил Дадли, не вполне уверенный, что вообще стоит задавать такие вопросы в этом поезде.

— Лань Мао, — представила МаоМао. — Мой друг и спутник. Не бойтесь, он не кусается. По крайней мере, без повода.

— Я не боюсь, — буркнул Дадли, но всё же сел подальше от кота.

Фионн, заметив движение хозяина, спрыгнул с подоконника и устроился у Гарри на коленях, демонстративно поглядывая на Лань Мао свысока. Тот лишь фыркнул: «Молодёжь». В этот момент в коридоре послышались шаги, и в дверях купе появилась Дафна Гринграсс. Она была в дорожном платье тёмно-зелёного цвета, с небольшим изящным сундучком в руке. Увидев компанию, она на мгновение замерла, а потом улыбнулась — той своей сдержанной, но тёплой улыбкой.

— Гарри! — она шагнула внутрь. — А я ищу свободное место. Все купе уже забиты, но, может, у вас найдётся местечко?

— Конечно, Дафна, — Гарри поднялся. — Заходи. Места хватит.

Дафна поставила сундучок на пол и с сомнением посмотрела на верхнюю полку.

— Только вот... не поможешь? Самой мне не справиться.

Дадли, уже доказавший свою полезность, шагнул вперёд:

— Давайте, мисс. Я помогу.

Он легко подхватил сундучок Дафны — тот оказался куда легче чем принадлежавший МаоМао — и водрузил его на полку рядом с остальными. Дафна с интересом наблюдала за ним, а когда он закончил, спросила, кивнув в сторону, где сидела МаоМао:

— И давно они так?

Дадли, невозмутимо отряхивая руки, ответил с той безупречной серьёзностью, какая бывает у английских джентльменов, когда они сообщают, что чай подан:

— Минут пятнадцать. Раскланивались, как при дворе. Я даже заскучал стоять.

Дафна фыркнула, прикрывая рот ладошкой, и опустилась на свободное место напротив Гарри.

— Гарри, представь меня своей новой знакомой, — попросила она.

— Мадемуазель Мао, — Гарри сделал приглашающий жест, — позвольте представить: Дафна Гринграсс, моя... — он запнулся, подбирая слово, — моя добрая знакомая. Дафна, это МаоМао, мы встретились в аптекарской лавке месяц назад.

МаоМао снова проделала свой изящный поклон, но на этот раз чуть более расслабленный — для ровесницы.

— Очень приятно, мисс Гринграсс. Я слышала о вашей семье. Говорят, Гринграссы славятся своей мудростью и древними традициями.

— А я слышала, что на Востоке умеют не только мудрость хранить, но и комплименты делать, — ответила Дафна с лёгкой улыбкой. — Рада познакомиться.

Лань Мао, наблюдавший за этой сценой с подоконника, лениво зевнул и произнёс мысленно для Фионна:

— Смотри, малыш, как люди умеют. А мы, кошки, проще. Если нравится — трёмся, если нет — шипим.

Фионн, устроившийся на коленях Гарри, фыркнул в ответ:

— У каждого свои методы.

В коридоре послышался топот, и в проходе показались двое студентов постарше — на их мантиях поблёскивали значки старост. Высокий парень с рыжими волосами заглянул в купе:

— Первое предупреждение! Через пять минут отправление! Все, кто провожает, покиньте поезд! Проверьте багаж, закройте окна! Второе предупреждение — первокурсникам приготовиться, скоро подъедем к Хогсмиду! Не волнуйтесь, там вас встретят!

Они пробежали дальше, и в вагоне сразу стало как-то тише. За окном засуетились провожающие, замахали руками, закричали напутствия. Дафна выглянула в коридор и увидела, как Астория, оставшаяся на платформе с матерью, машет ей рукой. Она помахала в ответ. Поезд дёрнулся.

Сначала едва заметно, потом сильнее, и вот уже платформа поплыла назад, провожающие превратились в пёструю ленту, а потом и вовсе исчезли за поворотом. Колёса застучали по рельсам, набирая ход, и в купе воцарилась та особенная атмосфера, какая бывает только в начале долгого пути, когда всё впереди — загадка, а позади остаётся привычный мир.

Гарри посмотрел на своих спутников: Дадли, всё ещё слегка напряжённый, но уже успокаивающийся; Дафна, с задумчивой улыбкой глядящая в окно; МаоМао, вновь открывшая свою книгу, но поглядывающая поверх страниц с любопытством. И два кота — один голубовато-серебристый на подоконнике, другой чёрный, с белым пятном, на его коленях, — которые, кажется, уже нашли общий язык.

— Ну что, — сказал Гарри, обращаясь ко всем сразу. — Кажется, наше путешествие начинается. Добро пожаловать в Хогвартс-экспресс.

Фионн на его коленях мурлыкнул довольно громко, и Лань Мао, покосившись на него, одобрительно шевельнул ухом. Поезд набирал скорость, унося их на север, в неизвестность, которая обещала стать самой удивительной главой в их жизни.

…

Поезд мерно покачивался на стыках рельсов, за окном проплывали зелёные холмы, редкие фермерские домики и перелески, окрашенные первыми красками осени. В купе установилась та особенная, лёгкая тишина, когда каждый занят своим делом, но присутствие других не тяготит, а скорее успокаивает. Дафна листала какой-то журнал мод, то и дело поглядывая на свои идеально уложенные волосы в отражении окна. МаоМао, устроившись поудобнее, вновь углубилась в «Collectanea Chemica», изредка что-то помечая карандашом на полях. Дадли, откинувшись на спинку сиденья, с интересом разглядывал проплывающие пейзажи — он впервые путешествовал так далеко от дома, и всё вокруг казалось ему новым и удивительным. Гарри, с Фионном на коленях, смотрел в окно, но мысли его были далеко.

Котёнок, впрочем, тоже не дремал. Он то и дело косился на Лань Мао, который, развалившись на подоконнике, лениво наблюдал за пролетающими птицами, изредка вздрагивая кончиком хвоста. Два существа, явно не простые кошки, уже успели обменяться несколькими ментальными фразами, и теперь между ними установилось нечто вроде вооружённого нейтралитета — с оттенком взаимного любопытства.

Где-то через полчаса дверь купе скользнула в сторону, и на пороге появился рыжий мальчишка. Веснушки густо покрывали его лицо, одежда выглядела потрёпанной и слегка великоватой, а руки он то и дело засовывал в карманы, явно пытаясь казаться непринуждённым.

— Привет, — сказал он, окидывая взглядом сидящих. — Я Рон Уизли. Вы не знаете, где едет Гарри Поттер?

Гарри почувствовал, как Уаджет на его груди нагрелся — не сильно, но ощутимо. Он перевёл взгляд на ауру мальчика и едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. На ней, словно щупальца огромного спрута, расползлось мутное, багровое клеймо. Оно пульсировало, жило своей жизнью, и это была не просто родовая метка или проклятие вроде того, что тяготело над Гринграссами. Это было нечто иное — печать, поставленная самой Магией, самим Маат. То, что предки этого мальчика совершили, должно быть, поистине ужасало.

Пока я не пойму, что это значит, и не увижу остальных его родственников, от него лучше держаться подальше, — решил Херихор, и Гарри согласно кивнул внутренне.

Он вежливо улыбнулся и, опередив готовую ответить Дафну, произнёс:

— Рад познакомиться. Я Генрих Дёрсли, а Гарри Поттер, кажется, едет в другом вагоне. Мы его не видели.

Рон разочарованно вздохнул и перевёл взгляд на остальных. Дафна, сидевшая напротив, скорчила такую мину, словно перед ней появилось нечто неприличное. Девочка из очень хорошей семьи, с безупречными манерами и аристократической выправкой, смотрела на Уизли так, как смотрели бы на бродягу, случайно забредшего в великосветский салон. Рон узнал её — это было видно по тому, как он дёрнулся, будто от пощёчины. Лицо его вспыхнуло, и он пробормотал себе под нос:

— Чистокровные гниды...

Развернулся и выскочил в коридор, громко хлопнув дверью. В купе повисла тишина. Дафна невозмутимо поправила воротничок и вернулась к журналу, но Гарри заметил, как дрогнули её пальцы. МаоМао, отложив книгу, посмотрела на Гарри своими фиолетовыми глазами с нескрываемым интересом.

— Ты что-то увидел, — сказала она негромко, но утвердительно. Это был не вопрос, а констатация факта. — Твоё лицо изменилось на мгновение, когда ты смотрел на него.

Гарри помедлил, но решил, что от МаоМао, с её проницательностью, скрывать бесполезно. К тому же в купе были только свои.

— Есть у меня одна способность, — ответил он так же тихо. — Видеть то, что скрыто. У этого мальчика на ауре... печать. Не родовое проклятие, а нечто иное. Будто сама магия отметила его род. Багровое, тяжёлое клеймо.

Дафна подняла глаза от журнала.

— Уизли, — произнесла она с лёгким презрением. — Их семья известна тем, что пресмыкается перед магглами и предаёт кровь. Моя мама говорила, что они якшаются с кем попало и гордятся своей «бедностью». Но чтобы сама магия... — она задумалась. — Наверное, не зря их называют предателями крови.

— Магия не ставит клейма просто так, — заметила МаоМао. — Значит, предки этого мальчика совершили нечто, что нарушило само равновесие. И теперь расплачиваются поколения.

Гарри кивнул, но ничего не добавил. Тема была слишком серьёзной для первого дня знакомства. В коридоре вдруг послышался шум, топот, а затем отчётливые звуки возни и глухие удары. Кто-то ссорился, и ссора стремительно перерастала в драку. Гарри и Дадли переглянулись. Вздохнув синхронно, они поднялись и вышли в коридор.

Картина была масштабной: недавний рыжий гость и щуплый мальчик с белоснежными волосами, одетый с иголочки, катались по полу, размахивая кулаками. Рыжий явно пытался нанести урон, но его противник, хоть и уступал в весе, отбивался с каким-то отчаянным упорством. Гарри мельком глянул на ауру блондина — она оказалась чистой, без тёмных пятен, лишь обычные для аристократического рода отблески.

Дадли, недолго думая, шагнул в самую гущу и, ухватив обоих за шкирки, разнял дерущихся с лёгкостью, которую дали тренировки в додзё. Рон, тяжело дыша, вырвался и, бросив что-то вроде «я всё расскажу братьям», кинулся прочь по коридору, исчезнув в конце вагона. Белокурый мальчик остался стоять, прижимая ладонь к скуле. На лице его уже наливался синяк, а из ссадины сочилась кровь.

— Пойдём с нами, — коротко сказал Гарри, кивая на дверь купе. — Надо обработать.

Мальчик посмотрел на него с подозрением, но, видимо, оценив отсутствие враждебности, кивнул и вошёл. В купе все уже смотрели на вошедшего. Дафна, увидев его, чуть приподняла бровь, но промолчала. МаоМао отложила книгу и оценивающе оглядела незнакомца. Гарри усадил мальчика на свободное место, достал свою палочку и, коснувшись ссадины, тихо произнёс:

— Эпискей.

Кровь остановилась, ранка затянулась, оставив лишь розоватый след. МаоМао тем временем, попросив Дадли помочь снять её сундук с полки, открыла крышку и извлекла небольшую баночку с тёмной мазью. Не спрашивая разрешения, она аккуратно нанесла немного средства на синяк, который уже начал расползаться под глазом. Мазь приятно пахла травами и чем-то смолистым.

— Спасибо, — произнёс мальчик, ощупывая скулу. — Это вы здорово...

Он выпрямился, поправил воротник и представился с той особенной торжественностью, какая бывает у людей, привыкших к церемониям:

— Драко Малфой, наследник Малфой.

Гарри внутренне усмехнулся. Малфои. О них он слышал много — и от Сириуса, и от Гринграссов. Семьи, с которыми он был связан, относились к Малфоям настороженно, но Драко был его дальним родственником — то ли троюродным братом, то ли дядей по какой-то запутанной линии. Кровь Блэков и Поттеров пересекалась с Малфоями в нескольких поколениях.

Он поднялся и поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет при встрече равных.

— Наследник Поттер, — ответил Гарри. — Гарри Джеймс Поттер.

Драко на мгновение замер, глаза его расширились, но он быстро взял себя в руки. Он явно не ожидал встретить здесь, в этом купе, самого знаменитого мальчика Британии.

— Поттер, — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Я слышал о вас. То есть... мы даже родственники, кажется.

— Кажется, — согласился Гарри.

Драко оглядел остальных. Дафна смотрела на него с лёгким интересом, МаоМао — с любопытством, Дадли — с настороженностью.

— А это мои друзья, — представил Гарри. — Дафна Гринграсс, МаоМао и мой брат Дадли.

— Гринграсс, — Драко кивнул Дафне с должным почтением. — МаоМао... восточное имя?

— Издалека, — уклончиво ответила та.

Драко, убедившись, что в купе нет маглорождённых (о чём он, видимо, успел подумать), расслабился и даже позволил себе улыбнуться. Минут пятнадцать они проговорили о пустяках — о поезде, о предстоящей учёбе, о том, на какой факультет кто хочет попасть. Драко, разумеется, метил на Слизерин, и говорил об этом с такой уверенностью, словно выбор уже был сделан за него. Потом он поднялся, поблагодарил за помощь и ушёл в свой вагон — первый, разумеется, где ехали те, кто смог оплатить очень дорогие и самые лучшие из купе.

— Заносчивый, — прокомментировал Дадли, когда дверь за ним закрылась.

— Но не злой, — заметила МаоМао. — Просто воспитанный в определённых рамках.

Гарри кивнул. Он чувствовал то же самое. Прошло ещё полчаса. Поезд мерно постукивал. Вдруг дверь снова скользнула в сторону, и на пороге появилась Гермиона. Рядом с ней, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял пухлый мальчик с круглым лицом и несчастным выражением.

— Гарри! — обрадовалась Гермиона. — А мы ищем... ну, точнее, он ищет свою жабу. Невилл Лонгботтом. Ты не видел здесь жабу?

Невилл шмыгнул носом и ещё больше сник. МаоМао, до этого мирно читавшая, отложила книгу и окинула взглядом купе. Её фиолетовые глаза скользнули по углам, по багажным полкам, по вентиляционной решётке внизу, у самого пола.

— В вашем купе, — сказала она негромко, но уверенно, — есть такая же лавка, как здесь. Под ней, возле вентиляции, должно быть тёплое место. Жабы любят тепло и темноту. Посмотрите там.

Невилл уставился на неё с надеждой.

— Вы думаете?

— Я не думаю, — спокойно ответила МаоМао. — Я знаю. Бегите, пока не ускакала дальше.

Невилл и Гермиона переглянулись и выскочили в коридор. Топот их ног быстро стих.

Гарри посмотрел на МаоМао с уважением:

— Дедукция?

— Наблюдательность, — поправила она. — В «Павильоне» нас учили замечать всё. Каждая мелочь может стать ключом.

Дверь купе они предусмотрительно закрыли. Гарри, вспомнив одну из чар, которую Орацио использовал в своей мастерской во Флоренции, достал палочку и, очертив ею в воздухе замысловатый узор, тихо произнёс на латыни:

— Claudo ostium, ut non intret nisi volentes. [1]

Дверь чуть заметно мерцала и замерла — теперь открыть её снаружи можно было только по желанию тех, кто внутри. Не сговариваясь, все четверо полезли в свои сумки. Дадли извлёк щедрые сэндвичи, заботливо приготовленные Петунией, Дафна — изящные пирожные из кондитерской, Гарри — коробку с теми самыми пирожками, что они купили с Сириусом. МаоМао, поколебавшись, достала маленькую баночку с маринованными овощами и рисовые колобки, завёрнутые в листья.

— Угощайтесь, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на смущение. — Это домашнее.

Они ели, передавая друг другу еду, и в этом простом обеде было что-то особенное — первая трапеза в компании новых друзей, которые, возможно, станут больше чем просто попутчиками.

Фионн, учуяв запах, спрыгнул с колен Гарри и принялся тереться о ноги МаоМао, выпрашивая что-нибудь вкусное. Лань Мао, наблюдавший за этим с подоконника, фыркнул и демонстративно отвернулся к окну, но Гарри заметил, как он покосился на рисовый колобок.

За окном уже совсем стемнело. Поезд мчался сквозь ночь, унося их навстречу неизведанному, а в купе было тепло, уютно и спокойно.

— Интересно, каким будет Хогвартс? — задумчиво произнесла Дафна, грызя печенье.

— Местом, где мы найдём себя, — ответил Гарри.

И почему-то никто не усомнился в его словах.

…

[1] Это заклинание 15 века. Тогда они были длиннее. Перевод: Я закрываю дверь, чтобы не вошел, если ты не захочешь.

Глава 21. Здравствуй, Хогвартс

Вечерело. За окнами поезда давно сгустилась тьма, и лишь редкие огоньки далёких деревень напоминали о том, что где-то там, за стёклами, ещё существует обычный мир. В купе горел мягкий свет, отбрасывая тени на лица притихших путников. Даже Фионн, обычно непоседливый, свернулся клубочком на коленях Гарри и лишь изредка подрагивал ушами, прислушиваясь к звукам за дверью. За закрытой дверью кто-то стремительно прошёл по коридору, и почти сразу же раздался громкий стук в соседнее купе, а затем голос, усиленный магией:

— Мы прибываем в Хогсмид! Переодевайтесь в мантии! Вещи можно оставить на месте, их доставят в замок! Фамильяров брать с собой! Птиц — в совиную башню!

Гарри поднялся, мягко ссадив Фионна на сиденье, и сделал пасс рукой, развеивая запирающее заклинание, которое наложил ещё в начале пути. Дверь чуть заметно дрогнула и вернулась в обычное состояние.

— Нам лучше выйти, — сказал он, обращаясь к девочкам. — Дадим вам переодеться.

Дафна кивнула с достоинством, МаоМао просто улыбнулась уголками губ. Гарри снял с верхней полки багаж девочек, и они вышли в коридор, прикрыв за собой дверь. Здесь уже было шумно — из всех купе высыпали студенты, кто-то спешил переодеться прямо в коридоре, кто-то, как они, терпеливо ждал своей очереди. За окнами мелькали редкие огни — поезд явно сбавлял ход.

Дадли заметно нервничал. Он то поправлял воротник рубашки, то теребил пуговицы, и взгляд его метался по сторонам, ни на чём не задерживаясь. Гарри положил руку ему на плечо, заставляя остановиться и посмотреть на себя.

— Дад, — сказал он тихо, но твёрдо, — не волнуйся. Скорее всего мы попадём на разные факультеты, но мы всё равно останемся братьями, как бы оно ни пошло. Это не школа решает, кто мы друг другу. Это мы сами.

Дадли кивнул, соглашаясь, но в глазах его всё равно плескалось беспокойство. Слишком многое менялось в его жизни за последний год, слишком быстро всё происходило. Гарри понимал это лучше, чем кто-либо.

Из соседнего купе вышли двое мальчиков. Оба темноволосые и черноглазые, но на этом сходство заканчивалось. У одного кожа имела тот особенный золотистый оттенок, какой бывает у людей, в чьих жилах течет солнечная кровь Средиземноморья. Второй же был бледен той самой аристократической бледностью, что отличала старые чистокровные семьи — в нём угадывалось что-то от Вальбурги Блэк, тот же рисунок лица, та же порода. Гарри, повинуясь инстинкту, активировал Уаджет. Татуировка на груди привычно потеплела, и он увидел ауру бледного мальчика. Она оказалась глубокого сине-фиолетового цвета с серебряными искрами, что само по себе было редкостью, но главное — она бурлила завихрениями эмоций, словно внутри этого юного аристократа кипел настоящий ураган, тщательно скрываемый за внешней невозмутимостью.

Гарри шагнул к ним и поклонился с той лёгкой, почти невесомой грацией, которой Орацио научился при дворе Медичи.

— Добрый вечер, — произнёс он ровно. — Гарри Поттер. Поскольку нам, кажется, предстоит учиться вместе, позвольте представиться.

Смуглый мальчик ответил поклоном — чуть более сдержанным, но вполне уважительным.

— Блейз Забини, — представился он, и в его голосе чувствовалась та особенная уверенность, какая бывает у людей, с детства знающих себе цену.

Бледный мальчик помедлил мгновение, но тоже поклонился.

— Джейми Вэнс, — сказал он. Голос его звучал глуше, чем у спутника, и Гарри уловил в нём нотку настороженности.

— Приятно познакомиться, — ответил Гарри. — Это мой брат, Дадли.

Дадли, вспомнив наставления, кивнул — коротко, но вполне дружелюбно. В этот момент дверь их купе открылась, и девочки вышли в коридор. Дафна, как всегда, выглядела безупречно — тёмно-зелёная мантия сидела на ней идеально, волосы были аккуратно убраны. МаоМао же, напротив, казалась в своей мантии немного чужой, но это была та особенная чужеродность, которая привлекает внимание, а не отталкивает.

МаоМао, увидев Блейза, чуть заметно улыбнулась и приветствовала его лёгким кивком, в котором чувствовалась давняя привычка. Блейз ответил тем же, и Гарри понял: они знакомы, и знакомы неплохо.

— Нам тоже нужно переодеться, — напомнил Гарри, и они с Дадли скользнули в опустевшее купе.

Переодевание заняло несколько минут. Мантии сидели хорошо — мадам Малкин знала своё дело. Фионн, недовольный тем, что его побеспокоили, ворча запрыгнул Гарри за пазуху, оставив снаружи лишь усатую мордочку и внимательные зелёные глаза. Когда они вышли, поезд уже практически остановился. В коридоре образовалась настоящая пробка из студентов, но постепенно людской поток вынес их на перрон маленькой станции, утопающей в темноте осеннего вечера. Воздух здесь был совершенно иным, чем в Лондоне. Холодный, чистый, с нотками хвои и дыма, он пьянил и бодрил одновременно. Гарри глубоко вдохнул, чувствуя, как по телу разливается приятная дрожь. Где-то рядом, в темноте, шумел лес, а над головой раскинулось невероятное звёздное небо — такое ясное, каким оно бывает только вдали от больших городов.

Большая часть студентов шумной толпой направилась куда-то в центр городка, где виднелись огни и слышались голоса. Но на другом конце перрона Гарри заметил монументальную фигуру, рядом с которой все остальные люди казались карликами. Это был настоящий великан — огромный, косматый, в длинном меховом плаще, с фонарём в руке. Он помахивал этим фонарём, привлекая внимание, и его голос, низкий и гулкий, перекрывал шум толпы:

— Первокурсники! Первокурсники, ко мне! Идите сюда, не бойтесь!

— Это Хагрид, — негромко сообщила Дафна, подходя ближе. — Он полувеликан. Хранитель ключей и егерь в Хогвартсе. — Она помолчала и, слегка покраснев, добавила: — Не могу себе представить, как его отец, а он был человеком, и его мать… ну, вы понимаете.

МаоМао чуть заметно улыбнулась, но ничего не сказала. Первокурсники собирались вокруг Хагрида, как цыплята вокруг наседки. Великан пересчитал их, довольно хмыкнул и махнул рукой в сторону тропы, уходящей в темноту:

— За мной, не отставайте! Там недалеко!

Двинулись гуськом — Хагрид впереди, широко шагая и освещая путь фонарём, за ним — вереница первокурсников, многие из которых испуганно озирались по сторонам. Гарри, Дадли, Дафна и МаоМао держались вместе, чуть позади основной группы. Тропа вела вниз, к озеру. Гарри, вспомнив одну из простых чар, которым Гелиодор научился ещё во Александрии, достал палочку и тихо произнёс:

— Фос [1].

На конце палочки вспыхнул яркий, ровный свет, разгоняя темноту перед ними. Дадли покосился на него с лёгкой завистью — сам он пока не умел даже этого.

Тропа вывела их к берегу огромного озера. Вода была тёмной, почти чёрной, но в ней отражались тысячи звёзд, создавая иллюзию, что они идут по краю бесконечности. А вдалеке, на высокой скале, возвышался замок. Гарри замер на мгновение, разглядывая его. Хогвартс был прекрасен в своей эклектичной, нелепой, величественной красоте. Множество башен, шпилей, арок и переходов, освещённые сотнями окон, они взмывали в ночное небо, создавая силуэт, который невозможно было забыть. Как и положено джентльмену, Гарри протянул руку Дафне, помогая ей спуститься к самой воде. Дафна приняла руку с лёгкой улыбкой, и в этом жесте не было ничего, кроме простой вежливости. Дадли, увидев это, спохватился и, слегка смущаясь, предложил руку МаоМао. Та посмотрела на него с лёгким удивлением, но руку приняла, и они вместе сошли к пристани, где у берега покачивался десяток небольших белых лодок.

Хагрид, уже стоявший у воды, махнул рукой:

— Не больше четырёх в лодку! Садитесь, не бойтесь, они надёжные!

Их как раз было четверо. Они устроились в одной из лодок — Гарри и Дафна на одной скамье, Дадли и МаоМао напротив. Едва они сели, лодка без всякого видимого движения отчалила от пристани и поплыла по тёмным водам озера. Плавание было беззвучным. Лодки скользили по воде, не производя ни всплеска, ни ряби, и в этой тишине было что-то волшебное, почти священное. Замок на скале приближался медленно, вырастая на глазах, и чем ближе они подплывали, тем более нереальным он казался.

— Никогда не видела ничего подобного, — тихо сказала МаоМао, и в её голосе впервые прозвучало неподдельное восхищение.

Лодки подплыли к скале, и Гарри увидел тёмный зев туннеля, уходящего внутрь. Голос Хагрида проревел из темноты:

— Пригнитесь!

Все послушно пригнулись, хотя запаса высоты было более чем достаточно — разве что самому Хагриду пришлось бы согнуться в три погибели.

Лодки скользнули в туннель, и на несколько мгновений их окутала тьма. А потом туннель кончился, и они оказались у подножия замка, возле небольшой каменной пристани, освещённой факелами. Гарри помог Дафне выбраться, Дадли — МаоМао, и они влились в толпу первокурсников, которая уже карабкалась по широкой каменной лестнице к массивным дубовым дверям замка.

Хагрид, оказавшийся рядом, подмигнул им и гулко произнёс:

— Ну, ребята, добро пожаловать в Хогвартс!

Двери распахнулись, впуская их внутрь. Вся толпа подростков ввалилась в достаточно большой холл за вратами замка. Здесь было прохладно и торжественно — каменные стены, высокий сводчатый потолок, факелы, отбрасывающие пляшущие тени. Первокурсники жались друг к другу, разглядывая мрачноватое великолепие древнего здания. Кто-то нервно хихикал, кто-то, наоборот, замер с открытым ртом. Из боковой двери появилась женщина, и Гарри сразу узнал её — профессор Макгонагалл, та самая строгая ведьма, которую он видел с Гермионой. Сейчас она выглядела ещё более внушительно: высокая, подтянутая, в изумрудно-зелёной мантии, с чёрными волосами, собранными в тугой пучок, и очками-половинками на переносице. Взгляд её, скользнув по первокурсникам, был острым и оценивающим, но не злым.

Она коротко кивнула Хагриду:

— Благодарю, Хагрид. Дальше я сама.

Хагрид улыбнулся детям, помахал огромной ручищей и исчез в той же двери, откуда появилась Макгонагалл. Профессор повернулась к первокурсникам, и в холле instantly стало тише.

— Студенты, — произнесла она, и голос её, хоть и негромкий, отчётливо разнёсся под сводами. — Через несколько минут внутренние двери Большого зала, перед которыми вы стоите, распахнутся. Вы войдёте внутрь. Там вас ждут четыре факультета нашей школы: Гриффиндор, Пуффендуй, Когтевран и Слизерин.

Она сделала паузу, обводя взглядом притихших детей.

— Каждый факультет — это ваша семья на ближайшие семь лет. За победы начисляются баллы, за проступки — снимаются. В конце года факультет, набравший больше всего очков, получает Кубок школы. Ваши достижения будут приносить честь вашему факультету, а ваши ошибки — позор. Выбирайте друзей с умом, учитесь прилежно, и, возможно, именно ваш факультет станет для вас вторым домом.

Она замолчала, давая словам улечься.

— Через несколько минут я вернусь за вами. Пока можете осмотреться.

С этими словами Макгонагалл развернулась и скрылась в той же боковой двери, которая была обычного, человеческого размера — в отличие от главных врат. Едва за ней закрылась дверь, в холле началось нечто невообразимое. Из стен, прямо сквозь каменную кладку, начали проступать полупрозрачные фигуры. Они выходили бесшумно, одна за другой, и через минуту холл заполнился призраками всех мастей и эпох. Толстый монах в рясе, тощий рыцарь в доспехах со стрелой в шлеме, леди в старинном платье, седой старик в длинной мантии и многие другие.

Первокурсники шарахнулись. Кто-то взвизгнул, кто-то прижался к стене. Дадли, увидев проплывающего сквозь стену призрака, побледнел, но не от страха — скорее от неожиданности. Гарри почувствовал, как Уаджет на его груди слабо пульсирует, но опасности не было — эти существа не несли вреда.

Особенно выделялась одна призрачная фигура — высокая, стройная женщина с длинными тёмными волосами и печальным лицом. Её платье было старинным, с высоким воротником и длинным шлейфом, который, впрочем, не касался пола, а струился в воздухе.

— Это Серая Дама, — прошептала Дафна. — Призрак Когтеврана. Говорят, она никогда не улыбается.

Серая Дама медленно плыла вдоль стены, разглядывая первокурсников с выражением глубокой задумчивости. Когда она приблизилась к группе, где стояли Гарри, Дадли, Дафна и МаоМао, её взгляд вдруг остановился на Дадли. Призрачная леди замерла. Её полупрозрачные глаза расширились, и в них мелькнуло нечто, похожее на узнавание.

— Ты... — произнесла она тихо, и голос её звучал как шелест сухих листьев. — Ты не просто маг. Ты... отмеченный. На тебе благословение богини перекрёстков.

Дадли сглотнул, но взгляда не отвёл.

— Я... я не знаю, о чём вы, — сказал он, стараясь говорить ровно.

Серая Дама покачала головой:

— Ты узнаешь. Когда придёт время, ты узнаешь. Таких, как ты, здесь не было уже много столетий. Береги свой дар, мальчик.

Она проплыла дальше, оставив Дадли в состоянии лёгкого шока. Другие призраки тоже поглядывали на него с интересом, но никто больше не подошёл. Гарри, наблюдая за этой сценой, подумал, что Геката, видимо, не шутила, когда отмечала Дадли. Дар медиума проявлялся даже здесь, среди призраков.

Тем временем мысли его вернулись к предстоящему распределению. Он не верил, что простая шляпа может справедливо судить о судьбах. Слишком многое в этом мире зависело от предрассудков, амбиций родителей и случайностей. Он должен был вмешаться. Обращение к богам Херихора требовало сложного ритуала, времени, пространства и использования жезла Уас, но у него была и другая возможность — короткая молитва, обращённая к той, кто следит за справедливостью и равновесием.

Он отступил на шаг, оказавшись за широкой спиной Дадли, и, убедившись, что никто не смотрит в его сторону, прошептал, едва шевеля губами:

Дике [2], дочь Фемиды, весы правды держащая, Чей меч воздаяния тьму разит, побеждая, Взгляни на собравшихся в этом зале — Пусть истина будет в их судьбах, не в скрижалях.

Не род, не богатство, не просьбы властителей, А суть и заслуги — вот меры ревнителей. Пусть каждый получит свой путь по достоинству, Восстанови равновесье, богиня, и с ним торжество!

На миг ему показалось, что воздух вокруг загустел. Где-то в вышине, над замком, мелькнула тень, и Гарри почувствовал, как что-то огромное, древнее и беспристрастное обратило свой взгляд на Хогвартс. Дике не была самой сильной из богинь Олимпа, но её сила многократно превышала силу любой магии, заключённой в стенах этого замка.

В Большом зале, где уже собрались преподаватели и старшекурсники, профессор Филиус Флитвик вдруг вздрогнул. Маленький магистр зельеварения, в жилах которого текла кровь ульдра [3] — фейри, обладающих невероятной чувствительностью к потустороннему, — ощутил прикосновение божественного внимания. Он поднял голову и посмотрел на потолок, но, разумеется, ничего не увидел.

— Что-то не так, Филиус? — тихо спросила сидящая рядом Спраут.

— Нет-нет, всё в порядке, — поспешно ответил Флитвик. — Просто показалось.

Но его рука, сжимавшая палочку, слегка дрожала, а профессор Квиррелл, сидевший в дальнем конце стола, внезапно побелел как мел. Тень, что пряталась за его тюрбаном, — тёмная, липкая сущность Волдеморта — буквально вжалась в глубь его сознания, пытаясь спрятаться от того, что только что коснулось замка. Квиррелл схватился за голову, но никто не обратил на это внимания — все смотрели на дверь, ожидая начала церемонии.

Дверь, в которую ушла Макгонагалл, отворилась, и профессор вернулась. В руке её был длинный свиток пергамента.

— Построиться парами, — скомандовала она. — Идём за мной. Не толкаться, не шуметь.

Она взмахнула палочкой, и огромные внутренние двери, ведущие в Большой зал, бесшумно распахнулись. Гарри зажмурился на мгновение, когда свет ударил в глаза. А когда открыл их, увидел то, что запомнил на всю жизнь. Зал был огромен. Настолько, что потолок терялся где-то в вышине, и казалось, что над головой не каменные своды, а настоящее небо — тёмное, звёздное, с плывущими по нему редкими облаками. Вдоль стен горели тысячи свечей, плавающих в воздухе, а в центре, на возвышении, стоял длинный стол преподавателей. Ещё четыре длинных стола тянулись перпендикулярно ему, и за каждым сидели студенты в мантиях цветов своих факультетов: алый Гриффиндор, жёлтый Пуффендуй, синий Когтевран, зелёный Слизерин.

У стола преподавателей, на отдельном табурете, лежала старая, потрёпанная шляпа. Шляпа, которая, как знал Гарри, умела говорить и распределять студентов по факультетам. Макгонагалл подвела первокурсников к этому табурету и жестом приказала остановиться. Шляпа зашевелилась, на её «лице» прорезалась складка, похожая на рот, и она запела — негромко, но отчётливо:

«Меня вы все узнать успели, Я — шляпа старая, друзья. Меня когда-то основатель Здесь для распределенья создал зря ль? Вас четверо: Гриффиндор — для храбрых, Пуффендуй — для верных и трудолюбивых, Когтевран — для тех, кто мудростью богат, Слизерин — для хитрых и амбициозных. Я каждый год сюда прихожу, Чтоб в нужный дом вас проводить. Наденете меня — и я решу, Где лучше вам учиться и дружить!»

Зал взорвался аплодисментами. Шляпа важно поклонилась и замерла.

Макгонагалл развернула свиток и начала вызывать имена в алфавитном порядке.

— Аббот, Ханна!

Ханна, краснея до корней волос, подбежала к табурету. Шляпа едва коснулась её русых волос.

— ПУФФЕНДУЙ!

Пуффендуйский стол взорвался аплодисментами. Ханна с облегчением побежала к новым однокурсникам, которые встретили её приветственными улыбками.

— Браун, Лаванда!

Лаванда вспорхнула на табурет, поправляя кудряшки и явно надеясь на что-то особенное. Шляпа думала не больше трёх секунд.

— ГРИФФИНДОР!

Львы радостно загомонили, приветствуя новую соседку. Лаванда просияла и убежала к алым мантиям.

— Броклхерст, Мэнди!

Мэнди с серьёзным лицом уселась на табурет, и зал затих — шляпа молчала долго. Наконец раздалось:

— КОГТЕВРАН!

За синим столом несколько человек вежливо похлопали. Мэнди, кажется, именно этого и ждала — она улыбнулась и направилась к орлам.

— Булстроуд, Миллисент!

Миллисент, девочка с тяжёлой челюстью, грузно опустилась на стул. Шляпа, едва коснувшись её головы, выкрикнула:

— СЛИЗЕРИН!

С зелёного стола донеслись сдержанные, но одобрительные хлопки.

— Бут, Терри!

Терри с любопытством оглядывал зал, надел шляпу и сразу же услышал:

— КОГТЕВРАН! — и, явно довольный, отправился к своим новым однокурсникам.

— Голдштейн, Энтони!

Энтони спокойно сел на табурет, шляпа задумчиво пошепталась с ним, но затем провозгласила:

— КОГТЕВРАН!

— Грейнджер, Гермиона!

Гермиона выбежала вперёд, чуть не споткнувшись о собственную мантию. Шляпа опустилась на её густые волосы, и зал затаил дыхание. Девочка что-то услышала, нахмурилась, но потом кивнула.

— КОГТЕВРАН! — объявила шляпа.

Гермиона удивлённо посмотрела на синий стол, где её встретили аплодисментами, но прежде, чем пойти, встретилась взглядом с Гарри и улыбнулась. Он кивнул в ответ.

— Дёрсли, Дадли!

По залу пронёсся шёпот. Фамилия была незнакома, но сам Дадли, плотный и решительный, шагал к табурету с видом человека, который не боится ничего. Шляпа опустилась на его коротко стриженную голову и задумалась.

«Хм... сложный случай, — прошелестело в его сознании. — В тебе есть сила, но она еще не раскрылась до конца. Упрямство, верность, страх перед новым... Но и готовность меняться. Ты будешь упорно трудиться, если тебя направят... Пожалуй, тебе подойдёт... ПУФФЕНДУЙ!»

Дадли выдохнул и направился к жёлтому столу. Пуффендуйцы встретили его дружелюбно, кто-то похлопал по плечу.

— Забини, Блейз!

Красивый смуглый мальчик с королевским достоинством подошёл к табурету. Шляпа думала недолго:

— СЛИЗЕРИН!

Блейз сдержанно кивнул и сел рядом с другими слизеринцами, среди которых Гарри заметил Теодора Нотта.

— Крэбб, Винсент!

Крэбб, неуклюже переваливаясь, дотопал до табурета. Шляпа, кажется, колебалась.

«Гм... верность, но без амбиций. Послушание. Не Слизерин, нет... ПУФФЕНДУЙ!»

Крэбб озадаченно посмотрел на Гойла, но послушно пошёл к пуффендуйскому столу, где его встретили с обычным добродушием.

— Ла, МаоМао!

Маленькая фигурка в мантии с двумя шпильками в волосах, одна из которых чуть длиннее, бесшумно подошла к табурету. Шляпа опустилась на её голову, и вдруг замерла.

«О... любопытно. Очень любопытно. Восток... древние традиции... и что-то ещё. Что-то, что я не могу до конца понять. Ты будешь искать знания, девочка. Глубокие, скрытые, настоящие. КОГТЕВРАН!»

МаоМао с каменным лицом направилась к синему столу, но Гарри заметил, как довольно блеснули её глаза.

— Лонгботтом, Невилл!

Невилл, спотыкаясь и краснея, побрёл к табурету. Шляпа долго молчала, что-то шептала ему, спорила сама с собой. Зал затих. Наконец раздалось:

— ГРИФФИНДОР!

Невилл, с круглыми от удивления глазами, побрёл к красному столу, где его встретили аплодисментами.

— Малфой, Драко!

По залу пронёсся отчётливый шёпот. Драко, с гордо поднятым подбородком, чеканя шаг, направился к табурету. Он был уверен в своём будущем — все знали, что Малфои веками учились на Слизерине. Шляпа опустилась на его белобрысую голову, и вдруг Драко дёрнулся. Шляпа шептала ему что-то долго и настойчиво, а лицо мальчика бледнело с каждой секундой.

Наконец, шляпа крикнула на весь зал:

— ГРИФФИНДОР!

В зале повисла мёртвая тишина. Драко, с каменным, ничего не выражающим лицом, поднялся и направился к гриффиндорскому столу. Рон Уизли смотрел на него с открытым ртом, Перси Уизли поспешно подвинулся, освобождая место. Драко сел, не глядя ни на кого, и замер, словно статуя.

— Поттер, Гарри!

Гул прокатился по залу, когда Гарри вышел вперёд. Он шёл спокойно, с тем внутренним достоинством, которое было в нём от всех прожитых жизней. Шляпа опустилась на его голову, и он услышал тихий, задумчивый голос:

«Ах, какой интересный случай... Я помню Джеймса, помню Лили... Но ты... ты другой. В тебе есть и храбрость, и амбиции, и огромная жажда знаний. И ещё что-то... древнее. Очень древнее. И очень сильное. Куда же мне тебя определить?»

«Я знаю, — мысленно ответил Гарри. — И я выбираю знания».

Шляпа удивлённо замолчала, а потом вдруг усмехнулась:

«Что ж, ты сам знаешь свой путь. Редко, очень редко встречаю таких. Тогда... КОГТЕВРАН!»

Гарри снял шляпу и направился к синему столу, где его уже ждали Гермиона и МаоМао. Гермиона радостно захлопала, МаоМао чуть заметно улыбнулась. Дафна, сидевшая там же, приветственно кивнула.

— Уизли, Рон!

Рон, с вечно взъерошенными рыжими волосами, подбежал к табурету. Шляпа, едва коснувшись его головы, мгновенно выкрикнула:

— ГРИФФИНДОР!

Рон с облегчением рванул к братьям, которые уже вовсю махали ему руками.

Профессор Макгонагалл свернула свиток. Первокурсники разошлись по своим столам. Зал гудел, обсуждая невероятные события этого вечера: Малфой в Гриффиндоре, Крэбб в Пуффендуе, а Поттер в Когтевране. Год обещал быть интересным. Гарри сел между Гермионой и МаоМао, напротив Дафны. Фионн, всё это время просидевший у него за пазухой, высунул мордочку и с интересом оглядел стол, уставленный золотыми тарелками и кубками.

— Ну что, — тихо сказал Гарри, глядя на звёздный потолок. — Кажется, мы на месте.

Гермиона сияла, МаоМао была невозмутима, Дафна улыбалась. А в зале, над головами студентов, парили призраки, и Серая Дама смотрела на них с высоты с тем же печальным, задумчивым выражением. Впереди была целая ночь, полная чудес, и семь лет учёбы, которые должны были изменить всё.

…

Зал гудел, как растревоженный улей. Студенты перешёптывались, то и дело поглядывая то на гриффиндорский стол, где с каменным лицом сидел Драко Малфой, то на синий стол Когтеврана, где Гарри Поттер спокойно раскладывал салфетку. Гермиона рядом с ним сияла, МаоМао, напротив, выглядела задумчивой, а Дафна, как всегда, держалась с безупречным достоинством. Гарри оглядел зал. За столом преподавателей, в центре, в высоком кресле с резной спинкой, восседал Альбус Дамблдор. Директор выглядел именно так, как описывали его в книгах: длинная серебряная борода, очки-половинки на носу, сверкающая мантия, расшитая звёздами. Но Гарри, глядя на него, чувствовал лишь холодную настороженность. Уаджет на его груди оставался спокоен, но где-то внутри, в той глубине, где жил Херихор, звучал тихий голос предостережения.

Дамблдор поднялся, и зал затих. Директор раскинул руки, словно желая обнять всех собравшихся, и произнёс с той особенной, чуть насмешливой интонацией, которая была его визитной карточкой:

— Добро пожаловать! Добро пожаловать в начало нового учебного года в Хогвартсе! У меня есть несколько слов, которые я должен сказать, и, как всегда, они будут крайне важны и, надеюсь, запомнятся вам надолго. Первое: лес на территории школы запрещён для посещения всем ученикам, кроме тех, кто не прочь познакомиться с его обитателями поближе — уверяю, это знакомство будет кратким и незабываемым. Второе: список запрещённых предметов пополнился новыми артефактами из Зоната — они не только не работают, но и норовят укусить владельца за палец. Третье: всем ученикам настоятельно рекомендуется не посещать коридор на третьем этаже со стороны правого крыла. Те, кто не желает умереть мучительно и неожиданно, сделают правильный выбор, оставив этот коридор в покое. Четвёртое: мистер Филч, наш уважаемый завхоз, просил напомнить, что пользование туалетами на третьем этаже строго регламентировано, а список запрещённых заклинаний вывешен на доске объявлений. И, наконец, пятое... — он хитро прищурился, — ПРОСИМ ВСЕХ ПОЛУЧАТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ ПИРА!

По залу прокатился смех, и Дамблдор взмахнул палочкой. В тот же миг пустые золотые тарелки перед студентами наполнились яствами. Жареные цыплята, горы картофеля, овощи всех сортов, пудинги, пирожные, фрукты — столы ломились от изобилия.

Гарри оглядел это великолепие и задумался. Херихор, жрец и некогда фактический правитель Египта, привыкший к изысканным яствам на пирах — жареным быкам, откормленной птице, хлебу из лучшей муки и сладостям на мёде, — счёл бы это пиршество чрезмерным, но не из-за аскетических привычек, а скорее из презрения к пище, лишённой ритуальной чистоты, и к нарушению тех табу, что отделяли его касту от простых смертных. Гелиодор, советник, знавший толк в пирах, но предпочитавший умеренность, выбрал бы что-то лёгкое. Абу Исхак, выросший в культуре ислама, никогда бы не прикоснулся к свинине, да и к рыбе относился настороженно, если не знал точно, как она приготовлена. Орацио, тот съел бы всё подряд, но его вкусы были флорентийскими — изысканными, но не слишком разборчивыми.

Гарри решил, что сегодня он последует примеру Абу Исхака и Херихора. Он взял немного овощей, лепёшку, кусок сыра и несколько оливок. К сладкому он никогда не питал особой любви — в первой жизни сладости были редкостью, а фиников на столе не было, а во второй он привык к фруктам, а не к пирожным. Тыквенный сок, который пили все вокруг, казался ему приторным и неприятным на вкус. Гермиона, напротив, пыталась попробовать всё понемногу. Она накладывала себе на тарелку цыплёнка, картошку, салат, потом потянулась за пирожным, но, заметив, что Гарри ест очень скромно, засомневалась:

— Ты что, не голоден? — спросила она с набитым ртом и тут же смутилась.

— Голоден, — ответил Гарри. — Но я привык к другой пище.

Дафна ела с той изящной аккуратностью, какой учат в лучших домах. Она отрезала маленькие кусочки, жевала медленно, не проронив ни крошки. Иногда она поднимала глаза на Гарри, и в них читалось одобрение — он вёл себя за столом безупречно, что для человека, выросшего у магглов, было удивительно.

МаоМао же сидела, глядя на изобилие европейской кухни с плохо скрываемой тоской. Она подцепляла вилкой кусочки овощей, но без особого энтузиазма. Её взгляд то и дело обращался к столу, где стояли блюда, совершенно ей незнакомые, и в фиолетовых глазах читалось: «Где рис? Где соевый соус? Где нормальная еда?»

— Что-то не так? — тихо спросил Гарри, заметив её состояние.

МаоМао вздохнула:

— Я выросла на другой кухне. У нас всё иначе. Рис, лапша, овощи, приготовленные на воке, рыба в кисло-сладком соусе... А здесь... — она обвела рукой стол, — мясо, мясо, мясо, и всё такое тяжёлое. И сладкое. Очень много сладкого. Она поковыряла вилкой кусок пирога и отложила его.

— Но ты же должна что-то есть, — заметила Дафна. — До завтрака ещё долго.

МаоМао оглядела стол повнимательнее и наконец отыскала блюдо с варёным рисом — просто рис, без добавок. Рядом стояли овощи на пару. Она положила себе немного того и другого, добавила зелени и принялась есть с видимым удовольствием.

— Это сойдёт, — пробормотала она. — Хотя рис мог бы быть и рассыпчатее.

Гарри улыбнулся и, достав палочку, коснулся пустого кубка, стоявшего перед ним.

— Fonsimplex [4], — тихо произнёс он.

Из палочки вырвалась тонкая струйка прозрачной воды и наполнила кубок до краёв. Гарри отпил — вода была чистой, прохладной, с лёгким привкусом родниковой свежести. Именно такую он пил в детстве Херихора у Нила, такую же находил в источниках во время странствий Гелиодора. МаоМао посмотрела на него с удивлением, а затем с лёгкой застенчивостью попросила:

— Гарри... не мог бы ты и мне? Эта вода выглядит заметно лучше того оранжевого сока.

Он кивнул и наполнил её кубок. МаоМао отпила, и на её лице появилось выражение глубокого удовлетворения.

— Как дома, — сказала она тихо. — У нас в горах такая же. Спасибо.

Гермиона с интересом наблюдала за этим и, когда Гарри предложил и ей, с готовностью протянула свой бокал.

— Это какое-то особенное заклинание? — спросила она. — Я не читала о нём в учебниках.

— Простое бытовое, — ответил Гарри. — Из тех, что не всегда включают в программу. Оно создаёт чистую воду из ничего — полезно в походах.

— Надо запомнить, — кивнула Гермиона и достала блокнот.

Дафна тоже попробовала и одобрительно кивнула. Пир продолжался. Дамблдор то и дело поднимался и объявлял что-то забавное, профессора переговаривались между собой, студенты старших курсов обсуждали новости. Гарри краем глаза наблюдал за гриффиндорским столом — Драко сидел, не прикасаясь к еде, и, кажется, о чём-то напряжённо думал. Рядом с ним, с другой стороны, устроился Рон Уизли, который то и дело косился на нового соседа с выражением крайнего недоумения. Наконец, когда тарелки опустели, а пирожные исчезли, Дамблдор снова поднялся. Зал затих.

— А теперь, после того как мы подкрепились, — произнёс директор, — позвольте представить вам наших новых преподавателей. Профессор Квиррелл будет вести защиту от тёмных искусств. — Он указал на бледного человека в тюрбане, который нервно улыбнулся. — Профессор Снейп, как всегда, возглавляет кафедру зельеварения и не прощает небрежности. Профессор Флитвик готов принять самых любознательных на своих уроках чар. И, конечно, наш уважаемый хранитель ключей и егерь — Рубеус Хагрид, который, надеюсь, в этом году не будет терять своих подопечных в Запретном лесу.

Хагрид, сидевший в углу, помахал огромной ручищей и смущённо улыбнулся.

— Кроме того, — Дамблдор сделал паузу, — я хочу сказать несколько слов, которые, надеюсь, вы запомните на все семь лет. В этом замке вас ждут не только уроки и экзамены. Вас ждут друзья, приключения и, возможно, опасности. Помните: в трудную минуту вы всегда можете обратиться к преподавателям, к старостам и друг к другу. Хогвартс — это дом. А в доме, как известно, нужно беречь тех, кто рядом.

Он сел, и зал взорвался аплодисментами. Пир закончился. Тарелки опустели, свечи начали тихо меркнуь, и студенты начали расходиться. К первокурсникам подошли двое — юноша и девушка в мантиях с синими оторочками и бронзовыми значками старост на груди. Юноша был строен, среднего роста, с аккуратно уложенными каштановыми волосами и проницательным взглядом серых глаз за тонкой оправой очков. Он выглядел книжным, но в его улыбке чувствовалось обаяние.

— Первокурсники Когтеврана, прошу внимания, — сказал он негромко, но отчётливо. — Я Роберт Сейджфилд, староста нашего факультета, а это моя коллега, Сильвия Роули.

Девушка рядом с ним была чуть ниже ростом, с короткими тёмными волосами, обрамляющими живое, подвижное лицо. В её карих глазах светился острый ум и лёгкая насмешливость. Держалась она уверенно, но без излишней строгости.

— Следуйте за нами, — добавила Сильвия. — Постарайтесь не отставать и не теряться. Лестницы в Хогвартсе, как вы скоро узнаете, имеют привычку менять направление, а коридоры — длину. Держитесь вместе, и, ради всего святого, не пытайтесь запоминать дорогу с первого раза — это бесполезно. Просто доверьтесь нам.

Первокурсники поднялись и гуськом направились за старостами. Гарри, Гермиона, МаоМао и Дафна держались рядом. Путь лежал через Большой зал, через боковую дверь и дальше, в лабиринт коридоров.

— Сейчас мы поднимемся в башню Когтеврана, — объяснял Роберт на ходу. — Это одно из самых высоких мест в замке. Вид оттуда открывается потрясающий, особенно на озеро и Запретный лес. Чтобы попасть внутрь, нужно ответить на вопрос — у нас нет пароля, как у других факультетов. У нас загадка или логическая задача. Но сегодня, в честь первого дня, мы вас пропустим без испытания. Но на будущее — готовьтесь шевелить мозгами.

Сильвия усмехнулась:

— Не пугай их сразу, Роберт. Пусть сначала освоятся. Кстати, девочки и мальчики живут в разных спальнях, но общая гостиная у нас одна. Там вы будете проводить свободное время, делать домашние задания и, надеюсь, заводить друзей. И да, вид из окон — наша гордость. Иногда можно увидеть, как в озере плещется кальмар.

Они поднимались по бесконечным лестницам, которые действительно двигались, заставляя первокурсников то и дело оглядываться. Рыцари в доспехах провожали их взглядами, портреты на стенах перешёптывались. Где-то вдали ухала сова, и слышались шаги привидений.

— Распорядок дня у нас стандартный, — продолжала Сильвия. — Подъём в семь, завтрак в восемь. Первый урок начинается в девять. Обед в час, ужин в семь вечера. После ужина свободное время, но в одиннадцать — отбой. Старосты проверяют, чтобы все были в постелях. За нарушение — баллы с факультета, так что не подводите нас.

— И ещё, — добавил Роберт, останавливаясь перед портретом женщины в синем платье, которая читала книгу. — Наша гостиная. Сейчас я скажу код, но запомните: каждый раз он будет меняться. Сегодня вопрос: «Что всегда перед нами, но мы не можем этого увидеть?»

Гермиона мгновенно выпалила:

— Будущее!

Портрет улыбнулся и отворился, открывая проход в круглую комнату, залитую мягким светом звёзд, проникающим через огромные окна-арки. Вдоль стен стояли удобные кресла и столики, на полках теснились книги, а в центре возвышался мраморный бюст какого-то древнего мага.

— Добро пожаловать в Когтевран, — сказала Сильвия. — Ваш новый дом. Спальни наверху — девочки направо, мальчики налево. Ваши чемоданы уже там. Спокойной ночи, первокурсники. Завтра будет трудный день.

Гарри задержался на мгновение, глядя на звёздное небо за окнами. Где-то там, далеко, осталась его прошлая жизнь. А здесь начиналась новая.

Фионн высунул мордочку из-за пазухи и довольно мурлыкнул.

…

[1] — Фос это полный аналог люмоса, но на греческом языке.

[2] — Дике (др.-греч. Δίκη — «право, справедливость, правда») — в древнегреческой мифологии ора, богиня правды и справедливости, понимаемой как единый закон мироустройства. Её атрибутом служили весы, символизировавшие равновесие и гармонию.

[3] — Ульдра (норв. huldra, также хульдра, улла) — существо из норвежского фольклора, лесная или горная нимфа необыкновенной красоты. Выглядит как молодая женщина (часто в синем или зелёном платье) со светлыми волосами; отличительная черта — коровий хвост (который она скрывает) либо полая спина. Обитает в лесах и горах, пасёт стадо безрогих коров. Может вступать в контакт с людьми: добра к тем, кто относится к ней с уважением, но способна навредить или запутать того, кто пытается её покинуть или проявляет неуважение. По поверью, если ульдра обвенчается в церкви, она теряет хвост и становится обычной женщиной.

[4] — Заклинание Fonsimpleo (Фонсимплео). Заклинание из бытового арсенала эллинистической магии, которое Гелиодор (вторая жизнь) мог узнать от греческих жрецов-целителей. В отличие от Агуаменти, создающего мощный поток воды, Fonsimpleo призывает чистую, «живую» воду непосредственно в сосуд, имитируя родниковую воду. В четвёртой жизни Орацио использовал его для алхимических опытов, где требовалась особо чистая вода. Выбранный сосуд наполняется доверху чистейшей родниковой водой. Вода появляется не струёй, а как бы «вырастает» из дна, заполняя ёмкость снизу вверх. Она всегда прохладная, прозрачная и имеет слабый, едва уловимый привкус чистого источника.

Глава 22. Дорога к знаниям

Гостиная Когтеврана встретила первокурсников торжественным полумраком и сиянием звёзд. Высокий куполообразный потолок был расписан так искусно, что казалось, будто над головой не камень, а настоящее ночное небо с россыпью созвездий, и эти звёзды отражались в тёмно-синем ковре под ногами, создавая иллюзию бесконечности. Вдоль стен, в нишах, стояли удобные кресла с голубой обивкой, а между ними — столики, заваленные пергаментами и книгами. В центре комнаты возвышалась мраморная статуя Кандиды Когтевран — женщина с тонкими чертами лица, в ниспадающих одеждах, с диадемой на челе, смотрела куда-то вдаль с выражением глубокой задумчивости.

Роберт Сейджфилд остановился у подножия статуи и обвёл взглядом притихших первокурсников.

— За статуей, — сказал он, указывая на проход, скрытый в тени, — начинается лестница. Слева от неё — вход в спальни девочек, справа — в спальни мальчиков. Дороги туда охраняют заклинания и, как видите, два рыцарских доспеха, которые ни за что не пропустят ни одну девушку в мужскую часть, и наоборот. Не пытайтесь нарушить — они очень строги.

Сильвия Роули, стоявшая рядом, усмехнулась:

— Поверьте, за долгие годы никто не сумел их обмануть. Так что даже не пытайтесь. А теперь, мальчики, идите за Робертом. Девочки — за мной. Ваши чемоданы уже на местах, так что можете устраиваться. Завтрак в восемь, но я советую проснуться пораньше, чтобы успеть освоиться.

Группа разделилась. Гарри, мельком взглянув на Дафну, Гермиону и МаоМао, шагнул вслед за Робертом за статую. Там действительно обнаружилась винтовая лестница, узкая и крутая, высеченная прямо в толще камня. Подниматься пришлось долго — башня была высокой, и на каждом пролёте встречались двери с табличками: «2 курс», «3 курс» и так далее. Наконец они добрались до площадки с табличкой «1 курс». Роберт остановился и распахнул дверь.

— Прошу, джентльмены. Ваши апартаменты.

Комната оказалась круглой, как и гостиная, но меньше и уютнее. Три кровати с балдахинами из тёмно-синего шёлка стояли вдоль стен на небольших возвышениях, каждая — со своим столиком, полками для книг и сундуком в изножье. Огромное арочное окно выходило на восток — за ним чернело озеро и угадывались далёкие горы. У окна стояло удобное кресло, а на подоконнике уже примостилась чья-то сова, с интересом разглядывая вошедших. Гарри огляделся. Чемоданы действительно уже были здесь — его, с медной табличкой, стоял у ближайшей кровати. Фионн, всё это время сидевший у него за пазухой, спрыгнул на пол и с важным видом принялся обнюхивать углы.

Двое других мальчиков, Энтони Голдштейн и Терри Бут, тоже вошли в комнату. Энтони, темноволосый, с аккуратными чертами лица, сразу подошёл к своей кровати и принялся раскладывать книги на полке — стопка фолиантов по нумерологии, несколько томиков по этике, «История магии» Бэгшот в новом переплёте. Терри, светловолосый и чуть растрёпанный, с любопытством оглядывал комнату, заглядывая во все углы.

— Ничего себе, — выдохнул он, выглядывая в окно. — Отсюда озеро как на ладони. И горы... А вон там, кажется, Запретный лес?

— Он самый, — подтвердил Роберт из дверей. — Но советую не заглядываться, особенно по ночам. Там водятся твари, с которыми даже профессора не всегда хотят встречаться. Ладно, устраивайтесь. Если что-то понадобится — я на пятом курсе, комната направо по лестнице. Спокойной ночи.

Дверь за ним закрылась, и мальчики остались одни. Гарри подошёл к своей кровати. Фионн уже запрыгнул на балдахин и оттуда наблюдал за происходящим с высоты. Гарри открыл сундук, достал несколько вещей, но потом, поколебавшись, коснулся своего кармана — Теневой ларец отозвался знакомым теплом. Он извлёк из тени несколько свитков, аккуратно перевязанных бечёвкой, и положил их на полку у изголовья. На свитках были ритуалы, имена богов, схемы звёздного неба, которые он записывал ещё в первой жизни и дополнял в последующих. Энтони, раскладывавший книги, вдруг замер, увидев эти древние пергаменты.

— Что это? — спросил он, подходя ближе. В его глазах горел неподдельный интерес. — Это похоже на очень старые записи. Можно посмотреть?

Гарри кивнул, и Энтони осторожно взял один из свитков, развернул его. По пергаменту бежали столбцы иероглифов и рисунки созвездий.

— Это… это же астрономические карты! — выдохнул он. — Но такие древние… Я видел нечто подобное в книге по истории астрономии. Откуда у тебя это?

— Семейное наследие, — уклончиво ответил Гарри. — Передавалось из поколения в поколение.

Терри тоже подошёл, заглядывая через плечо Энтони.

— Круто, — сказал он. — А у меня ничего такого нет. Только учебники. И, кстати, — он указал на книги Энтони, — я тоже интересуюсь нумерологией. Это правда, что с её помощью можно предсказывать будущее?

— Не совсем предсказывать, — оживился Энтони. — Скорее, вычислять вероятности. Если знать формулы и правильно интерпретировать числа, можно многое понять о мире.

Гарри слушал их разговор и чувствовал, как в груди разливается приятное тепло. Здесь, в этой комнате, собирались люди, которые действительно хотели знать, учиться, понимать. Именно таких он искал.

Тем временем в спальне девочек происходило нечто похожее. Сильвия привела их в такую же круглую комнату, только с видом на запад — там сейчас догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Три кровати, так же укрытые голубым шёлком, стояли вдоль стен. Дафна, как истинная аристократка, сразу оценила обстановку, Гермиона принялась рассматривать полки с книгами, а МаоМао бесшумно скользнула к окну и замерла, глядя на горизонт. Сильвия, пожелав спокойной ночи, оставила их. Девочки принялись раскладывать вещи, но вскоре остановились, чувствуя неловкость первой встречи, и тогда МаоМао, обычно молчаливая и сдержанная, вдруг произнесла:

— Вы заметили, что все мы трое связаны знакомством с Гарри, а остальные три девочки, которые сидели с нами за столом, с ним не знакомы?

Дафна подняла голову от своего сундучка:

— Ты права. Я знаю Гарри давно, через семью. Он лечит мою сестру и пожалуй он мой друг, а ты, Гермиона, познакомилась с ним в Косой аллее?

— Да, — кивнула Гермиона, присаживаясь на кровать. — Мы встретились в книжном магазине. Он помог мне выбрать книги. Он… необычный. Очень умный, но при этом простой в общении.

— Он действительно необычный, — тихо сказала МаоМао. — Я встретила его в лавке с травами. Он сразу понял, что я разбираюсь в растениях. И говорил со мной как с равной. Не как с ребёнком.

Дафна улыбнулась:

— Гарри вообще умеет разговаривать с людьми. Мой отец говорит, что у него дар располагать к себе. Но главное — он надёжный. Если он что-то обещал, то сделает.

— Интересно, почему нас троих поселили вместе? — задумалась Гермиона. — Ведь наверняка могли распределить иначе. Может, это случайность, а может…

— Может, в этом есть какой-то смысл, — закончила МаоМао. — Я верю, что случайности не случайны.

Они замолчали, каждая думая о своём, но в этой тишине чувствовалось зарождающееся доверие, первая ниточка, связывающая их в нечто большее, чем просто соседки по комнате. За окном догорал закат, а в башне Когтеврана начиналась новая жизнь.

…

Гарри проснулся ещё до рассвета. В этом не было ничего удивительного — его тело, прошедшее за год череду исцеляющих ритуалов Исиды, накопило столько внутренней энергии, что спать дольше просто не хотелось, но была и другая причина: четыре жизни, каждая со своим ритмом, наложили отпечаток на его внутренние часы. Херихор, жрец, привык вставать с первыми лучами солнца, чтобы встретить Ра в час его рождения — это было священное время, когда бог поднимался над горизонтом и мир наполнялся светом. Гелиодор, советник при дворе, приучил себя подниматься ровно в шесть утра, чтобы успеть сделать разминку и привести мысли в порядок до того, как начнутся бесконечные приёмы и интриги. Абу Исхак, хранитель Дома Мудрости, тоже вставал рано — утренние часы были лучшими для работы с рукописями, пока солнце не начинало слепить глаза, и только Орацио, флорентийский алхимик, любил поспать, засиживаясь за экспериментами далеко за полночь, а потом нежиться в постели до позднего утра, но сегодня Орацио проиграл — тело, напитанное магией, требовало движения.

Гарри бесшумно поднялся с кровати, стараясь не разбудить соседей. Энтони спал, свернувшись калачиком и что-то бормоча во сне — видимо, продолжал решать нумерологические задачи. Терри раскинулся на кровати звездой, свесив одну ногу, и похрапывал. Фионн, устроившийся в изножье, приоткрыл один глаз, но, поняв, что хозяин не зовёт, снова уснул. Гарри наскоро умылся в ванной — вода здесь была мягкой, с легким оттенком горных минералов — и, накинув мантию, вышел в коридор. Лестница вела наверх, и он решил подняться как можно выше, чтобы встретить рассвет там, где небо ближе всего к земле.

На самом верху башни обнаружилась крытая терраса — просторное помещение с балконом, откуда открывался вид, от которого захватывало дух. Чёрное озеро внизу казалось зеркальным, в его глади отражались последние звёзды. Запретный лес тёмной стеной уходил к горизонту, а далеко-далеко, там, где небо начинало светлеть, угадывались горные вершины. Воздух здесь был чист и прозрачен, с лёгкой горчинкой утреннего тумана. Гарри глубоко вдохнул, чувствуя, как энергия разливается по телу. Он скинул мантию, оставшись в лёгкой рубашке и штанах, и начал разминку.

Движения панкратиона, которым его научили ветераны-борцы в Александрии, были плавными и текучими, как вода, но в каждом таилась скрытая мощь. Гарри начал с базовых упражнений — повороты головы, круговые движения плечами, наклоны корпуса. Потом перешёл к стойкам: ноги на ширине плеч, колени слегка согнуты, руки выставлены вперёд, ладони раскрыты. Он перемещался по террасе мелкими шагами, не отрывая стоп от пола, словно танцуя, но в каждом движении чувствовалась готовность к атаке или защите. Затем последовала серия ударов — не в полную силу, а скорее обозначая форму. Прямые удары кулаком, удары ребром ладони, локтями, коленями. Гарри работал с тенью, представляя перед собой невидимого противника, и каждый выдох сопровождался коротким, резким звуком, который в панкратионе называли «крик силы» — он помогал концентрировать энергию в ударе. Он перешёл в партер — отработал перекаты, уходы, захваты. Тело слушалось идеально, мышцы пели от напряжения, и Гарри чувствовал, как внутренняя энергия, накопленная за год, находит выход в этих древних движениях, завещанных ему Гелиодором.

Когда небо на востоке окрасилось розовым, он закончил разминку долгой растяжкой, сидя на полу и касаясь лбом коленей. Потом поднялся, отряхнулся и, накинув мантию, ещё несколько минут стоял, глядя, как первые лучи солнца касаются вершин гор. Внизу, в спальне, было уже почти семь. Гарри разбудил соседей — сначала Энтони, который открыл глаза мгновенно, словно и не спал, потом Терри, который долго мычал и пытался натянуть одеяло на голову.

— Вставайте, — сказал Гарри спокойно. — Через час завтрак. Надо успеть привести себя в порядок.

Сам он принял душ, тщательно уложил волосы — причёска, созданная в парикмахерской, требовала ухода, но Гарри быстро научился с ней обращаться, — и надел свежую мантию. Когда он спустился в гостиную, там уже было несколько старшекурсников, но своих ещё не было. Он сел в кресло у окна и достал одну из книг по нумерологии, которые вчера заметил у Энтони. Интересно было посмотреть, как эта наука соотносится с теми знаниями, что он получил в Доме Мудрости.

Тем временем в спальне девочек кипела своя жизнь. Дафна поднялась ровно в половине седьмого, как привыкла дома. Она бесшумно собралась, заплела волосы в аккуратную косу, надела мантию и только потом бросила взгляд на соседние кровати. Гермиона спала, раскинувшись и приоткрыв рот, а МаоМао, как ни странно, уже не было в постели — она сидела за своим столиком у окна, перебирая пучки сухих трав и что-то помечая в маленьком блокноте. Лань Мао, развалившийся на подоконнике, лениво следил за её движениями. Ровно в семь раздался первый будильник. Гермиона дёрнулась, но не проснулась — только натянула одеяло на голову. Лань Мао, раздражённый пронзительным писком, перебрался с подоконника на шкаф, откуда и продолжил наблюдение. В пять минут восьмого зазвенел второй будильник. Дафна, уже полностью готовая, подошла к кровати Гермионы и слегка потрясла её за плечо.

— Грейнджер. Твой чай остынет.

Гермиона что-то промычала в подушку, но даже не пошевелилась. МаоМао, не отрываясь от своих трав, спокойно заметила:

— Если она не встанет сейчас, придётся тащить её в Большой зал на себе.

Дафна вздохнула. Она отошла к окну и решительно отдёрнула штору. Солнце, уже поднявшееся над горизонтом, ударило прямо в лицо Гермионе.

— Я ВАС НЕНАВИЖУ! — раздался приглушённый вопль из-под подушки.

— Ты будешь говорить это каждое утро? — невозмутимо спросила Дафна, поправляя мантию.

МаоМао, пряча улыбку в чашку с чаем, тихо фыркнула. Лань Мао с шкафа одобрительно прищурился и, кажется, даже мурлыкнул что-то одобрительное. Гермиона, наконец, села на кровати, щурясь и пытаясь привести в порядок спутанные волосы. Вид у неё был такой, словно она всю ночь сражалась с драконом и чудом выжила.

— Сколько времени? — спросила она хрипло.

— Пятнадцать минут восьмого, — ответила Дафна. — У тебя есть время умыться и привести себя в порядок, если не будешь копаться.

Гермиона простонала что-то нечленораздельное, но встала и поплелась в ванную. Через несколько минут оттуда донесся звук льющейся воды. МаоМао допила чай и аккуратно убрала травы в шкатулку. Дафна ещё раз поправила причёску перед зеркалом. Лань Мао, убедившись, что всё идёт по плану, спрыгнул со шкафа и направился к двери, всем своим видом показывая, что пора бы уже и позавтракать. Когда Гермиона вышла из ванной — уже вполне человеческий вид, только волосы всё ещё немного вились, — все трое были готовы к выходу.

— Ну что, идём? — спросила Дафна. — Гарри, наверное, уже ждёт в гостиной.

— Идём, — кивнула МаоМао.

Гермиона, вздохнув, подхватила сумку с учебниками — на всякий случай — и последовала за ними. В гостиной их действительно ждал Гарри. Он сидел в кресле у окна, залитый утренним светом, и читал книгу. Фионн устроился у него на коленях и при виде девочек лениво шевельнул ухом.

— Доброе утро, — сказал Гарри, поднимаясь. — Хорошо спалось?

— Кому как, — ответила Дафна с лёгкой улыбкой, покосившись на Гермиону.

Гермиона сделала вид, что не заметила. Они вышли из гостиной и направились в Большой зал. Впереди был первый полный день в Хогвартсе, первый завтрак, первые уроки. И, как подумал Гарри, глядя на своих новых друзей, — первые настоящие приключения.

…

Утро в гостиной Когтеврана наполнилось голосами и шорохами. Первокурсники собирались небольшими группами, разглядывая друг друга и обмениваясь первыми впечатлениями. Гарри сидел в кресле у окна, дожидаясь девочек, когда к нему подошли Роберт и Сильвия.

— Доброе утро, первокурсники! — бодро объявила Сильвия, привлекая всеобщее внимание. — У нас для вас две новости. Первая: первые две недели мы с Робертом будем сопровождать вас в замке и эскортировать с урока на урок. Лестницы здесь коварные, а времени на поиски кабинетов у вас пока нет. Вторая: сейчас мы раздадим вам временное расписание занятий. Через неделю оно может измениться, так что не торопитесь вышивать его на мантиях.

Роберт, усмехнувшись собственной шутке, принялся раздавать свитки пергамента с аккуратно выписанными названиями предметов. Гарри мельком глянул на свой — первым уроком значилось зельеварение, подземелье, профессор Снейп. Он внутренне собрался, понимая, что этот урок будет непростым.

— И ещё, — добавила Сильвия, когда все получили расписания, — после обеда мы устроим для вас экскурсию по замку с посещением самого интересного места — библиотеки! Так что приготовьтесь запоминать, потому что спрашивать дорогу у привидений — удовольствие сомнительное.

По толпе первокурсников прокатился одобрительный гул, и все двинулись к выходу из гостиной. Путь до Большого зала оказался неблизким — старосты вели их длинными коридорами, то и дело останавливаясь, чтобы указать на важные ориентиры: поворот к подземельям, лестницу к башне астрономии, дверь в кабинет трансфигурации.

В Большом зале было уже многолюдно. Завтрак, в отличие от вчерашнего пира, оказался вполне обычным: на золотых блюдах дымились яичница с беконом, тосты, овсяная каша, стояли кувшины с молоком, соком и чаем. Никаких излишеств — обычная утренняя трапеза, от которой веяло домашним уютом. Гарри сел рядом с Дафной, напротив Гермионы и МаоМао. Энтони и Терри пристроились чуть дальше, но тоже за своим столом. Фионн, устроившийся на коленях Гарри, лениво принюхивался к запахам, но от еды отказался — видимо, ждал чего-то более изысканного.

— Как спалось? — спросила Дафна, аккуратно намазывая масло на тост.

— Нормально, — ответил Гарри, накладывая себе овсянки. — А вы?

— Гермиону пришлось будить артиллерией, — усмехнулась Дафна, кивая на девочку, которая с сонным видом пыталась справиться с яичницей.

— Я слышала, — пробормотала Гермиона, но беззлобно.

МаоМао, как всегда, молчала, лишь изредка поглядывая на Гарри с тем особенным, изучающим выражением, которое он уже начал замечать. Завтрак прошёл быстро. Едва последние крошки исчезли с тарелок, Роберт поднялся и махнул рукой когтевранцам:

— Первокурсники, за мной! Зельеварение в подземелье. Не отставайте и постарайтесь не врезаться в стены — тут темновато.

Дорога в подземелья оказалась долгой и запутанной. Они спускались по каменным лестницам, проходили мимо кухонь, откуда доносились аппетитные запахи и звон посуды, сворачивали в узкие коридоры, освещённые факелами. С каждым шагом становилось прохладнее, воздух делался тяжелее, пропитанный сыростью и древним камнем. Наконец Роберт остановился перед массивной дубовой дверью с металлической табличкой: «Класс зельеварения».

— Профессор Снейп не любит опозданий, — предупредил он. — И вообще много чего не любит. Будьте осторожны.

Он открыл дверь, и первокурсники гуськом вошли внутрь. Класс оказался именно таким, каким Гарри его представлял, — мрачным, холодным, с высокими сводчатыми окнами, выходящими куда-то под землю, так что света они почти не давали. Вдоль стен тянулись каменные столы с закопчёнными горелками, медными котлами и рядами стеклянных банок с мутными жидкостями. В воздухе витал сложный запах — травы, металл, что-то кислое и что-то сладковатое одновременно. Студенты рассаживались по местам, стараясь не шуметь. Гарри выбрал место в среднем ряду, рядом с Энтони. Дафна села чуть дальше, МаоМао и Гермиона — напротив. В классе повисла тишина, когда дверь у дальней стены бесшумно отворилась.

Профессор Северус Снейп вошёл так, как входят люди, привыкшие к тому, что их появление всегда замечают, — плавно, экономично, с той особенной грацией, которая выдаёт в нём не просто преподавателя, а опытного дуэлянта. Он был высок, худощав, с бледной, почти алебастровой кожей, которая резко контрастировала с чёрными как смоль волосами. Те — чистые, гладкие, до плеч, чуть вьющиеся на концах — были аккуратно зачёсаны назад, открывая лицо с острыми, резкими чертами. Крупный нос, тонкие губы, которые редко улыбались, и глаза — чёрные, глубокие, пронзительные, в которых чувствовалась постоянная работа мысли. На нём был строгий чёрный сюртук, белая рубашка с высоким воротом и длинная мантия из тяжёлой ткани. Чёрные ботинки на шнуровке блестели, отражая свет факелов.

Он остановился у кафедры и обвёл класс долгим, изучающим взглядом. Казалось, он видит каждого насквозь, и от этого взгляда хотелось спрятаться под парту. Снейп взял список и начал перекличку. Фамилии звучали одна за другой, и на каждую следовал короткий кивок или простое «здесь». Но когда он дошёл до «Поттер, Гарри», его чёрные глаза остановились на мальчике с той особенной интенсивностью, от которой у нормального человека поджилки бы затряслись.

— Ах да, — произнёс он тихо, но в наступившей тишине его голос прозвучал отчётливо. — Гарри Поттер. Наша новая… знаменитость.

Он медленно обошёл кафедру и остановился напротив Гарри, буравя его взглядом.

— Поттер! Что получится, если добавить измельчённый корень асфоделя в настойку полыни?

В классе воцарилась мёртвая тишина. Никто из первокурсников, конечно, не мог знать ответ на этот вопрос — зелье относилось к программе шестого курса, но Гарри не был обычным первокурсником. Он спокойно выдержал взгляд Снейпа и ответил ровным голосом, в котором не было ни тени сомнения:

— «Напиток Живой Смерти», профессор. Однако в трактатах эллинистических алхимиков это зелье называлось «Сон Персефоны». Они добавляли в настойку полыни не просто корень, а пепел сожжённого асфоделя, собранного в период убывающей луны, чтобы усилить погружение в «тень смерти». В этом виде оно не только усыпляет, но и стирает память о последних минутах бодрствования — если, конечно, добавить каплю росы с листьев чёрного тополя.

В классе стало тихо, как в склепе. Снейп замер на мгновение — лишь желвак дрогнул на скуле. Его чёрные глаза расширились ровно настолько, чтобы Гарри заметил это.

— Любопытный ответ, Поттер, — наконец выдохнул он, и в его голосе послышались нотки, которых никто из учеников никогда не слышал. — Пять баллов Когтеврану… за то, что вы прочитали учебник наперёд. Однако не думайте, что это избавит вас от необходимости слушать меня. Садитесь.

Гарри, однако, не сел. Он продолжал смотреть на Снейпа спокойным, немигающим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего профессор, привыкший контролировать любую ситуацию, вдруг почувствовал себя неуютно.

— Профессор, если позволите… — голос Гарри звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная глубина, которая появлялась у Херихора в важные моменты. — У меня тоже есть вопрос. В старых травниках пишут, что если к асфодели и полыни добавить веточку белой сирени и лист шалфея, получится совсем другой отвар. Вы знакомы с таким рецептом?

Снейп побелел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Его пальцы, сжимавшие палочку, побелели до прозрачности. На секунду показалось, что он сейчас взорвётся, но вместо этого он тихо, едва слышно произнёс:

— Сядьте, Поттер. И помните: даже самые старые рецепты не гарантируют безопасность.

Это был ответ. Гарри понял: Снейп услышал послание, зашифрованное в языке цветов. Белая сирень — первая любовь, воспоминания о юности. Шалфей — уважение и хранение тайны. Вместе с асфоделем, что означает «мои сожаления последуют за тобой в могилу», и полынью — символом горькой разлуки — это складывалось в одно: «Я знаю о твоей первой любви, о твоей горечи. Я храню эту тайну». Снейп медленно развернулся и направился к кафедре. Студенты, затаившие дыхание, выдохнули, но всё ещё боялись шелохнуться.

— Итак, — произнёс Снейп, и голос его снова стал ледяным, — на этом уроке мы будем варить самое простое зелье — отвар от фурункулов. Инструкции на доске. Не ошибитесь — последствия могут быть болезненными. Приступайте.

Гарри склонился над котлом, но краем глаза заметил, что Снейп ещё несколько раз бросил на него быстрый, изучающий взгляд. Лёд был пробит. Теперь оставалось ждать, что из этого выйдет.

…

Снейп медленно обвёл взглядом притихший класс. Его чёрные глаза, казалось, видели каждого насквозь, и ни у кого не возникло желания шелохнуться или кашлянуть. Он стоял перед кафедрой, прямой как копьё, и тишина в подземелье стала такой плотной, что её можно было резать ножом для ингредиентов.

— Зельеварение, — начал он, и голос его, негромкий, но отчётливый, заполнил всё помещение, — это не детские игры с палочками. Это точная наука, сочетающая в себе элементы химии и кулинарии, но многократно сложнее того, что вы могли видеть в мире маглов. Ошибка в зелье может стоить вам зрения, конечностей, а в некоторых случаях — и жизни. Поэтому с первого занятия вы усвоите несколько непреложных правил. Запомните их раз и навсегда.

Он сделал паузу, давая словам улечься, и медленно прошёлся вдоль первого ряда. Полы его мантии бесшумно скользили по каменному полу.

— Правило первое: головные уборы и причёски. — Он остановился напротив Лаванды Браун, которая нервно поправила свои кудряшки. — Ваши волосы — источник опасности. Волос, упавший в котёл, может не только испортить зелье, но и вступить в реакцию с ингредиентами. В лучшем случае получится безвредная дрянь, в худшем — ядовитый газ или взрыв.

Он взмахнул палочкой, и в воздухе материализовалась стопка сероватых колпаков, которые тут же разлетелись по партам.

— Все обязаны покрывать голову специальным колпаком. Мальчики — простые шапочки, которые закрывают волосы полностью. Девочки с длинными волосами должны убирать их в тугой пучок или косу и затем надевать колпак. Никаких распущенных волос, никаких торчащих прядей. — Его взгляд задержался на Гермионе, которая тут же схватилась за свою густую шевелюру. — Это не прихоть, а требование техники безопасности. За нарушение — минус десять баллов и отработка.

Колпаки оказались из плотного льна, слегка шершавые на ощупь, с вышитой фамилией владельца. Гарри надел свой, чувствуя себя немного странно, но Фионн, сидевший у него на коленях, одобрительно фыркнул. Снейп тем временем продолжил. На столах одна за другой появились стопки перчаток — тонких, из мягкой кожи, с едва заметным матовым блеском.

— Правило второе: перчатки. Руки — ваш главный инструмент. Но многие ингредиенты ядовиты или едки. Поэтому работать мы будем в перчатках. — Он взял одну пару, демонстрируя классу. — Тонкая драконья кожа, зачарованная, чтобы обеспечить чувствительность пальцев, но защитить от ожогов и кислот. Перчатки выдаются индивидуально, подписываются и после каждого занятия моются. Если на них появятся пятна или повреждения — немедленно сообщить мне. Никогда не касайтесь голыми руками зелий, ингредиентов или внутренней поверхности котла.

Гарри взял свои перчатки, примеряя. Они сидели идеально, словно были сделаны по его руке. Фионн с интересом потрогал их лапой, но, почувствовав слабый запах магии, отвернулся. Снейп вернулся к кафедре и продолжал вещать — ровно, монотонно, но каждое слово врезалось в память:

— Правило третье: концентрация внимания. Зельеварение требует абсолютной сосредоточенности. Одно лишнее движение, одно неверное слово — и результат может быть непредсказуем. Во время работы запрещается разговаривать с соседями, крутить головами, отвлекаться на посторонние звуки, покидать своё место без разрешения, пробовать зелье на вкус, даже если оно кажется готовым. Я буду следить за каждым вашим движением. И поверьте, я замечаю всё.

Кто-то из пуффендуйцев нервно сглотнул, но Снейп не обратил на это внимания.

— Правило четвёртое: работа в парах. Вы будете работать вдвоём за одним столом. Напарники — это не просто компания для болтовни. Вы отвечаете друг за друга. Если ваш сосед что-то упустил — вы обязаны его остановить. Если он пострадал — должны немедленно вызвать помощь. В конце каждого урока вы сдаёте общий результат. Оценка ставится обоим. Учитесь взаимодействовать, и горе той паре, которая рассорится и испортит зелье из взаимной неприязни.

Он обвёл взглядом пары, и Гарри почувствовал, как на мгновение его глаза задержались на нём и его соседе Энтони.

— Правило пятое, и я прошу отнестись к нему с особым вниманием. — Голос Снейпа стал тише, но от этого ещё более весомым. — Строжайший запрет на вмешательство в чужие зелья. Запомните раз и навсегда: никогда, ни при каких обстоятельствах не пытайтесь испортить зелье на соседнем столе. Неважно, кто там сидит — ваш злейший враг или просто человек, который вам неприятен. Зельеварение — не место для шалостей, сведения счётов или мести.

Он замолчал, медленно обводя каждого ученика долгим, пронизывающим взглядом. Тишина стала абсолютной.

— Пар зелья может быть ядовитым, взрыв — разрушительным, а неудачная реакция — убить не только того, кто варит, но и всех, кто находится рядом. В этом классе вы — одна команда, хотите вы того или нет. И если я поймаю кого-то за попыткой навредить чужой работе…

Пауза затянулась на несколько ударов сердца.

— …это будет стоить вашему факультету пятидесяти баллов. Вы получите месяц ежедневных отработок под моим личным надзором. И, поверьте, эти отработки не будут связаны с мытьём склянок. Я найду для вас занятия куда более… познавательные. Кроме того, ваше имя будет внесено в специальный список нарушителей, и ни один уважаемый мастер зелий в будущем не возьмёт вас в ученики. А если последствия окажутся серьёзными — я лично добьюсь, чтобы вас исключили из Хогвартса без права восстановления.

Он снова обвёл класс взглядом.

— Надеюсь, я выразился достаточно ясно.

Правила сыпались одно за другим: чистота рабочего места, обращение с ингредиентами, экстренные ситуации, утилизация остатков. К концу инструктажа у многих первокурсников головы шли кругом, но Снейп, казалось, не замечал их состояния.

— Вопросы? — спросил он, выдержав паузу. — Нет? Тогда открываем учебники на странице пять и начинаем конспектировать правила техники безопасности. У вас на это двадцать минут. Кто не успеет — останется после урока.

По классу пронёсся шелест страниц и скрип перьев. Гарри открыл учебник и уже собрался писать, как вдруг почувствовал лёгкое шевеление на коленях. Фионн, его маленький чёрный котёнок с белым пятном на груди, ловко подхватил перо лапой и, к удивлению Гарри, начал выводить на пергаменте аккуратные буквы. Почерк у него был мелкий, но на удивление разборчивый. Снейп, прохаживавшийся между рядами, заметил это. Он остановился прямо за спиной Гарри и, чуть склонив голову, произнёс с едва уловимой насмешкой:

— Поттер, почему вместо вас пишет конспект ваш котёнок? Кстати, у него неплохой почерк.

Гарри обернулся и встретился с чёрными глазами профессора. В них не было злости — скорее любопытство.

— Он помогает, профессор, — спокойно ответил Гарри. — У него это хорошо получается.

Снейп хмыкнул, но ничего не сказал и двинулся дальше. Через минуту он снова оказался рядом.

— Поттер, почему пока ваш котёнок впитывает мудрость безопасного зельеварения, вы пялитесь на мисс Ла?

Гарри действительно на мгновение задержал взгляд на МаоМао, которая сидела через ряд и сосредоточенно выписывала правила. Он перевёл взгляд на Снейпа и ответил ровно:

— Я проверял, не нужна ли ей помощь, профессор, но она, кажется, прекрасно справляется.

Снейп скривил губы в подобии усмешки и отошёл. Вскоре его внимание привлекли перешёптывания в другом конце класса, но Гарри продолжал спокойно сидеть, наблюдая, как Фионн старательно выводит строку за строкой. Котёнок, чувствуя важность момента, даже высунул язык от усердия.

— Поттер, — раздался голос Снейпа уже от кафедры, куда он успел вернуться, — перестаньте подсказывать мистеру Дёрсли. Он умеет писать и способен справиться с конспектом сам.

Гарри и не думал подсказывать Дадли — тот сидел далеко, за соседним столом, и старательно выводил буквы, изредка поглядывая на своего брата. Но Гарри заметил, что Дадли запнулся на каком-то слове, и машинально шевельнул губами, беззвучно проговаривая правильное написание. Видимо, Снейп обладал не только магическим зрением, но и невероятной наблюдательностью.

— Виноват, профессор, — коротко ответил Гарри, и Снейп удовлетворённо кивнул.

Когда двадцать минут истекли, Снейп собрал пергаменты, бегло просмотрел несколько и удовлетворённо хмыкнул.

— На сегодня всё. На следующем уроке вы приступите к варке. Не забудьте колпаки и перчатки. А вы, мистер Поттер, — он перевёл взгляд на Гарри, и класс затаил дыхание, — задержитесь. Зайдите ко мне сегодня вечером после шести.

В голосе Снейпа звучала обычная ледяная вежливость, но Гарри, глядя ему в глаза, понял то, что было скрыто от остальных: это не наказание. Это приглашение. Желание поговорить наедине.

— Хорошо, профессор, — спокойно ответил Гарри.

Класс начал расходиться. Дадли, проходя мимо, тревожно посмотрел на брата, но Гарри чуть заметно покачал головой: «Всё в порядке». Гермиона хотела что-то спросить, но МаоМао тронула её за рукав, и они вышли вместе с остальными. Гарри остался в пустом классе, глядя, как Снейп убирает пергаменты в ящик стола. Профессор не оборачивался, но его спина выражала напряжение.

— В шесть, Поттер, — бросил он, не поворачиваясь. — Не опаздывайте.

Гарри вышел в коридор, где его ждали друзья. Вопросы сыпались со всех сторон, но он только улыбнулся и сказал:

— Всё хорошо. Просто профессор хочет поговорить. Наверное, о книгах.

Они направились на урок истории магии, но Гарри думал о вечере. О том разговоре, который должен был состояться. О том, что он наконец сможет передать слова, которые Лили просила сказать.

Глава 23. Серебряные нити

Зельеварение осталось позади, и первокурсники, всё ещё взбудораженные недавней встречей со Снейпом, потянулись по коридорам следом за старостами. Гарри шёл рядом с Дафной, чувствуя, как её взгляд то и дело обращается к нему — с тем особым вниманием, которое он уже начал различать. В душе он грустно усмехнулся: она не скрывала, что следит за ним, и он прекрасно понимал почему. Предварительное соглашение о помолвке с Асторией, подписанное этим летом, делало его для семьи Гринграсс кем-то вроде будущего зятя, и Дафна, как старшая сестра, считала своим долгом присматривать за ним. Херихор, помнивший сложные семейные узы ещё с первой жизни, относился к этому с пониманием, но где-то внутри, в той части, где жил одиннадцатилетний мальчик, шевелилась лёгкая неловкость.

— Ты так и не рассказал о своём котёнке, — заметила Дафна, когда они поднимались по широкой лестнице на третий этаж. — Я вчера видела, как он писал конспект. Это не обычный книзл, верно?

— Фионн — Кат Ши, — ответил Гарри, и на лице Дафны отразилось узнавание. — Подарок Ксенофилиуса Лавгуда. Сказал, что ему пора обзавестись хозяином.

— Кат Ши, — повторила Дафна, и в её голосе прозвучало уважение. — Я читала о них. Они выбирают хозяина сами, верно? И чувствуют опасность задолго до того, как она появится.

Фионн, сидевший у Гарри на плече, услышав своё имя, довольно прищурился и мурлыкнул.

— Видимо, я ему подошёл, — улыбнулся Гарри.

Они вошли в класс истории магии — просторную, полукруглую аудиторию с высокими окнами, выходившими на запад. Вдоль стен тянулись портреты древних волшебников, которые, впрочем, спали или делали вид, что спят. Стулья были расставлены парами, и Гарри с Дафной заняли места во втором ряду. Гермиона, вошедшая следом, бросила на них быстрый взгляд и села чуть дальше, рядом с МаоМао. Энтони и Терри устроились с другой стороны прохода. Рядом с когтевранцами, за соседними столами, рассаживались пуффендуйцы. Гарри узнал Ханну Аббот, которая приветливо кивнула ему, и Эрни Макмиллана, деловито раскладывавшего пергаменты. Дадли сидел в третьем ряду, сосредоточенно листая учебник, и Гарри почувствовал гордость: брат старался. Вскоре над дверью раздался мелодичный перезвон волшебного колокольчика, и в аудитории мгновенно стало тихо. Профессор вошёл сквозь стену.

В прямом смысле слова — он просто просочился сквозь каменную кладку, не потревожив ни единого кирпича. Это был призрак, и призрак древний: тощий, сгорбленный, в старомодной мантии, которая, казалось, вот-вот рассыплется в прах. Его лицо, бледное и полупрозрачное, хранило выражение вечной скуки. Длинная седая борода струилась в воздухе, не подчиняясь законам тяготения. Профессор Кутберт Бинс — живая легенда Хогвартса, и легенда эта, судя по всему, была мертва уже несколько столетий.

Студенты зашептались, но Бинс не обратил на это никакого внимания. Он проплыл к кафедре, пройдя сквозь неё насквозь, и остановился, глядя куда-то поверх голов. Казалось, он вообще не замечает присутствия живых людей.

— История магии, — начал он голосом, похожим на шорох осенних листьев, — это наука о прошлом нашего мира. Наука, которую маглы считают вымыслом, а мы — основой своего существования. В отличие от магловской истории, полной войн и переделов земель, наша история хранит память о том, как магия вплеталась в ткань бытия, как меняла судьбы народов и отдельных людей. И одна из самых ярких страниц этой истории — Гоблинские войны.

Он запнулся, словно наткнулся на невидимое препятствие, и, кажется, забыл, о чём только что говорил. А потом начал рассказывать о Гоблинских войнах. Гарри слушал с интересом. Четыре жизни сделали его свидетелем многих событий, которые здесь, в этом классе, называли историей. Гелиодор видел падение языческих храмов, Абу Исхак держал в руках свитки, написанные за тысячу лет до него, Орацио общался с людьми, которые помнили, как строились первые палаццо Флоренции. И вот теперь он сидел за партой и слушал о том, как гоблины боролись за свои права, как создавались законы, навсегда разделившие магическое общество на тех, у кого есть палочка, и тех, у кого её нет.

Бинс говорил ровно, монотонно, не меняя интонации. Он ни разу не посмотрел на учеников, ни разу не задал вопроса, не спросил, понимают ли они. Он просто вещал — час за часом, год за годом, десятилетие за десятилетием. Где-то на двадцатой минуте Гарри почувствовал, как на него наваливается усталость. Не та, что приходит после бессонной ночи, а какая-то липкая, вязкая, словно из него тянули силы. Он нахмурился и, не привлекая внимания, активировал Уаджет.

Татуировка на груди нагрелась, и мир перед его глазами изменился. Серебристые нити. Тонкие, почти невидимые, они тянулись от каждого ученика к профессору Бинсу. Десятки нитей, пульсирующих тусклым светом, впивались в призрачную фигуру, и Гарри видел, как по ним перетекает что-то живое — жизненная сила, Ка, энергия, которую он научился различать ещё в первой жизни.

Сопротивлялись немногие. Над головой Гермионы сиял символ Тота — серебряный ибис, расправивший крылья. Его свет отсекал нити, не давая им коснуться девочки. МаоМао была защищена иначе: Лань Мао, свернувшийся у неё на коленях, открыл глаза, и в них вспыхнуло золотое пламя, перед которым серебряные нити отступали. Сам Гарри чувствовал, как Фионн, до этого дремавший у него на плече, напрягся, и его шерсть встала дыбом. Когти котёнка впились в ткань мантии, и вокруг них образовалась невидимая, но прочная преграда.

Остальные дети не видели ничего. Дафна, сидевшая рядом, уже клонила голову к его плечу, веки её тяжелели. Энтони замер с открытыми глазами, но взгляд его был пуст. Терри беззвучно шевелил губами, повторяя слова Бинса, не в силах остановиться. Гарри сжал кулак под партой. Он не знал, намеренно ли Бинс вытягивает жизненную силу учеников или это просто свойство его призрачной природы, но результат был один: дети теряли силы, а вместе с ними — способность сопротивляться. Идти с этим к Дамблдору? Гарри отмёл эту мысль сразу. Директор, чьи тени прошлого тянулись слишком далеко и слишком подозрительно, не был тем, кому он готов довериться. Но был другой путь. Филиус Флитвик, декан Когтеврана, чью чувствительность к потустороннему он уже замечал. Сначала нужно поговорить с ним, но прежде — защитить тех, кто не мог защитить себя сам.

Он поднял ладонь — резкий, властный жест, который в панкратионе означал «стоп». Потом плавно опустил руку вниз, словно закрывая невидимую преграду. Фионн на его плече замер, а Гарри, склонив голову так, чтобы никто не видел движения губ, прошептал слова на греческом языке Восточной Римской империи — те самые, которые Гелиодор выучил у философов-неоплатоников в Александрии:

«Замыкаю эти места крайними стигийскими печатями. Да не наступит сила, пожирающая души, но да разделится живое от мёртвых. Геката, трёхдорог, строительница стен, Услышь меня, круг невредимый утверди, да будет ограда из нерушимых камней. Да свершится по воле моей, завершено».

Между учительским столом и дверью, отделяющей класс, возникла серебристая мембрана. Она была почти прозрачной — её могли бы увидеть лишь те, кто обладал истинным магическим зрением. Но среди детей таких не было. Дафна уже дремала, её голова покоилась на плече Гарри, дыхание было ровным и спокойным. Фионн довольно мурлыкнул, чувствуя, как опасные нити, тянувшиеся к хозяину, лопнули и исчезли. Гарри перевёл дух. Серебристая мембрана мерцала слабо, но надёжно отделяла живых от мёртвого профессора. Бинс, кажется, ничего не заметил — он продолжал вещать о третьей Гоблинской войне, не повышая и не понижая голоса. Студенты за его спиной постепенно приходили в себя — кто-то моргал, кто-то потягивался, кто-то удивлённо оглядывался, не понимая, почему вдруг стало легче дышать.

Гарри почувствовал на себе взгляд. Он обернулся и встретился глазами с Гермионой. Девочка смотрела на него широко открытыми глазами, в которых читалось изумление. Она всё видела — и его жест, и его шепот, и серебристую мембрану, отделившую их от Бинса. В её взгляде было и любопытство, и восхищение, и немой вопрос: «Откуда ты это умеешь?» Гарри чуть заметно покачал головой: «Потом».

Гермиона кивнула, но глаз не отвела. Она смотрела на него с тем особым выражением, которое появляется у людей, только что обнаруживших, что мир куда больше и куда интереснее, чем они думали. Символ Тота над её головой сиял всё ярче, и Гарри понял: сегодня вечером у него будет как минимум один разговор.

Бинс, не подозревая о случившемся, продолжал лекцию. Гоблины сражались, волшебники отступали, гоблины вновь наступали. Студенты слушали — кто с трудом, кто с интересом, — и никто не знал, что только что, в этой древней аудитории, произошло нечто, что не описывалось ни в одном учебнике. Дафна тихонько вздохнула во сне и прижалась к плечу Гарри чуть плотнее. Он не стал её будить. Фионн свернулся клубочком и закрыл глаза. А Гарри сидел, глядя на серебристую мембрану, и думал о том, что первый день в Хогвартсе оказался куда сложнее, чем он предполагал.

Звонок прозвенел резко, на высокой ноте, и Гарри едва успел отвести плечо, чтобы не разбудить Дафну слишком резко. Она подняла голову, моргая спросонья, и на её лице отразилось смущение — она не привыкла показывать слабость при посторонних.

— Извини, — пробормотала она, поправляя мантию. — Я не заметила, как…

— Устала с непривычки, — мягко ответил Гарри. — Это нормально.

Но договорить он не успел. Гермиона, ещё до того, как последние слова профессора Бинса растворились в воздухе, уже была рядом. Она подскочила к Гарри с такой стремительностью, что её мантия взметнулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который появлялся у неё, когда она сталкивалась с чем-то неизведанным и необъяснимым.

— Гарри! — воскликнула она полушепотом, стараясь, чтобы её голос не разнёсся по всему классу. — Что это было? Ты что-то сделал! Я видела! Эти нити, и потом эта стена… Что ты произнёс? Это был греческий? Ты знаешь греческий? Откуда?

Вопросы сыпались градом, и Гарри, глядя на её сияющее, взволнованное лицо, почувствовал, что поединок со Снейпом был лёгкой прогулкой по сравнению с тем, что его ждёт. Рядом с Гермионой стояла МаоМао. Она не задавала вопросов — она просто смотрела. В её фиолетовых глазах цвет сменился на холодный, глубокий синий, и в этом взгляде читалось не меньше вопросов, чем в словах Гермионы, но МаоМао умела ждать. Лань Мао сидел у её ног, прижавшись к хозяйке, и тоже смотрел на Гарри — с тем особым выражением, какое бывает у существ, понимающих больше, чем хотят показывать. Гарри оглянулся. Класс пустел, студенты потянулись к выходу, старосты уже стояли в дверях, ожидая, чтобы отвести первокурсников на обед. Дафна рядом с ним всё ещё приходила в себя, и вокруг было слишком много людей.

Он наклонился к девочкам и прошептал так тихо, чтобы слышали только они:

— Вечером я вам всё расскажу. Прошу. Потерпите. Ну не при всех же.

Гермиона открыла было рот, чтобы возразить, но МаоМао тронула её за рукав. В её синих глазах мелькнуло понимание.

— Вечером, — повторила она спокойно. — Хорошо.

Гермиона вздохнула, но кивнула, и Гарри с облегчением перевёл взгляд на Дафну, которая смотрела на эту сцену с лёгким недоумением, но спрашивать ни о чём не стала.

— Нам пора, — сказал Гарри, мягко касаясь её локтя. — Старосты ждут.

Они вышли в коридор, где их уже поджидали Роберт и Сильвия. Гарри заметил, что Дадли, вышедший из класса чуть раньше, тревожно оглядывается, и кивнул ему: всё в порядке. Дадли кивнул в ответ и двинулся дальше в компании пуффендуйцев.

Экскурсия по замку.

Обед прошёл быстро. Гарри почти не притронулся к еде, обдумывая предстоящий разговор с Флитвиком. Гермиона то и дело бросала на него многозначительные взгляды, МаоМао молчала, но в её глазах, снова ставших фиолетовыми, чувствовалось терпеливое ожидание. Дафна, кажется, что-то заподозрила, но, следуя семейному воспитанию, не стала задавать вопросов при всех.

После обеда старосты объявили экскурсию по замку. Каждому первокурснику выдали поэтажные планы — не полные, конечно, но достаточно подробные, чтобы не заблудиться в основных коридорах. Гарри мельком глянул на карту и сразу отметил, где находятся теплицы, библиотека, класс трансфигурации и, конечно, подземелья. Старосты водили их по замку не спеша, показывая всё, что нужно знать новичкам: где проходят уроки чар, где — трансфигурации, где — травологии. Заглянули в теплицы профессора Спраут, где Гарри на мгновение задержался, вдыхая знакомый запах земли и зелени — Помона была здесь, и это чувствовалось. Прошли мимо поля для квиддича, где несколько старшекурсников уже тренировались, рассекая воздух на мётлах.

Но главной целью экскурсии была библиотека. Мадам Ирма Пинс встретила их на пороге с таким видом, будто собиралась защищать каждый свиток ценой собственной жизни. Она была маленькой, сухонькой, но еще не старой на вид женщиной с лицом, напоминающим черешню, и очками на длинном носу. Когтевранцы, как и положено воронятам, тут же принялись заполнять личные карточки, изучать каталоги и рассматривать бесконечные стеллажи, уходящие вверх, насколько хватало глаз. Гермиона, забыв о своих вопросах, с благоговением бродила между рядами, касаясь корешков книг кончиками пальцев. МаоМао нашла раздел с травами и замерла, изучая названия.

Гарри тоже получил карточку, заполнил её, сделал вид, что изучает каталог, а потом, улучив момент, шепнул девочкам:

— Мне нужно к профессору Флитвику. Я скоро вернусь.

Гермиона подняла голову от картотеки, но МаоМао, не оборачиваясь, чуть заметно кивнула. Дафна, стоявшая рядом, только приподняла бровь, но ничего не сказала. Гарри вышел из библиотеки и направился к кабинету Флитвика.

В кабинете декана.

Кабинет декана Когтеврана находился на шестом этаже, недалеко от башни. Дверь была приоткрыта, и Гарри, постучав, услышал звонкий, чуть скрипучий голос:

— Войдите!

Филиус Флитвик сидел за столом, заваленным свитками, и что-то быстро писал крошечным пером, которое, казалось, жило своей жизнью. Увидев Гарри, он отложил перо и улыбнулся — тепло, с той особенной, лёгкой мудростью, которая чувствовалась в его глазах.

— Мистер Поттер, — произнёс он, вставая. — Я думал, вы зайдёте. Садитесь, пожалуйста.

Гарри сел в кресло напротив, и Флитвик, помедлив, тоже опустился на свой стул. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и в этой тишине Гарри чувствовал, как декан оценивает его, но без напряжения, без подозрительности — скорее с интересом.

— Профессор, — начал Гарри, — я хотел поговорить с вами. Профессор Спраут, когда приезжала к нам в Литтл-Уингинг, сказала, что в Хогвартсе я могу доверять вам и ей.

Флитвик кивнул — просто, без ложной скромности.

— Помона — добрая душа. И она редко ошибается в людях. Если она сказала вам это, значит, вы заслужили её доверие, а я, в свою очередь, доверяю ей.

Гарри сделал глубокий вдох. Он знал, что сейчас скажет то, что изменит их отношения навсегда.

— Профессор, я должен рассказать вам кое-что. То, что я не рассказывал никому, кроме крестного. Летом тысяча девятьсот девяностого года я умер.

Флитвик замер. Его лицо, обычно живое и подвижное, стало серьёзным, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.

— Я был в чулане под лестницей. Дядя Вернон... он был не в себе. Ментальные чары, которые наложили на Дурслей, сделали своё дело. Я не выдержал. Моё сердце остановилось от нежелания больше жить, но я не ушёл окончательно. Господин Смерть призвал ко мне на помощь из своих владений древнего мудреца, и тот вошёл в моё тело. Теперь я помню его предыдущие жизни. Все четыре жизни.

Флитвик слушал, не перебивая. Его глаза, обычно весёлые, стали глубокими и серьёзными.

— Тот, кто пришёл, — его звали Херихор, жрец из Фив и он прожил четыре жизни. Я помню Египет, помню Александрию, помню Багдад, помню Флоренцию. Я помню, как строили пирамиды и как сжигали книги. Я вижу то, что не видят другие.

Гарри коснулся груди, туда, где под тканью мантии скрывалась татуировка.

— У меня есть Око Гора. Оно позволяет мне видеть суть вещей. И сейчас, глядя на вас, профессор, я вижу...

Он замолчал, потому что Уаджет нагрелся, и перед его внутренним взором над головой Флитвика вспыхнул знакомый символ — серебряный ибис, расправляющий крылья. Тот же самый, что он видел над Гермионой.

— Вы носите знак Тота, — тихо сказал Гарри. — Бога знаний, мудрости и письма. Как и Гермиона. И я чувствую в вас родство.

Флитвик медленно выдохнул. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, узнавание, что-то ещё, чему Гарри не мог подобрать названия.

— Тот, — повторил он тихо. — Я изучал древние культуры, мистер Поттер. Я знаю, кто это. И я знаю, что в нашем мире почти никто не помнит о нём. Но вы помните. Вы правда помните.

Он поднял руку, и Гарри почувствовал, как по его телу скользнуло несколько диагностических заклинаний — лёгких, почти невесомых. Флитвик смотрел на результат, и на его лице отражалось всё большее удивление.

— Для моей магии вы — обычный мальчик-волшебник, мистер Поттер. Да, с большим потенциалом, да, с необычной структурой ауры, но ничего такого, что объяснило бы ваши слова. Современная магия не умеет различать те тонкие слои души, о которых вы говорите. Египетские представления о Ка, Ба, Ах, Рен — всё это слишком тонко для наших диагностических чар. Он опустил палочку и посмотрел на Гарри с новым выражением — уважения, смешанного с осторожным любопытством.

— Вы сказали, что обратились к богине Дике. Это вы почувствовали её присутствие во время распределения?

Гарри кивнул.

— Я просил её о справедливости. О том, чтобы каждый получил свой путь по достоинству, а не по происхождению и не по уговорам. Я думаю, что раньше Шляпу можно было уговорить. Убедить определить не по наклонностям, а по политическим соображениям. Я не хотел, чтобы этот год стал таким же.

Флитвик долго молчал, перебирая пальцами край стола. Потом медленно произнёс:

— Вы правы, мистер Поттер. Шляпа — артефакт великой силы, но она не всесильна. Её можно... направлять. Не обманывать, но направлять. Я видел распределение много лет. И то, что случилось в этом году, — Малфой в Гриффиндоре, Крэбб и Гойл в Пуффендуе, вы в Когтевране, — это необычно. Но я не могу сказать, что это неправильно. Напротив... возможно, впервые за долгое время Шляпа действительно выбирала сама. Он помолчал и добавил:

— Я заметил ту волну. Ту, что прошла по залу. Я почувствовал прикосновение чего-то очень древнего и очень справедливого. Я не знал, что это была Дике. Но теперь понимаю.

Гарри посмотрел на него и, собравшись с духом, перешёл к самому важному.

— Профессор, сегодня на уроке истории я кое-что увидел. Профессор Бинс... он вытягивает из учеников жизненные силы. Я видел серебристые нити, которые тянулись от каждого из нас к нему. Те, кого защищали фамильяры, были в безопасности. Остальные — нет.

Флитвик побледнел. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрогнули.

— Вы уверены? Бинс — призрак. Он ведёт этот урок больше ста лет. Никто никогда...

— Я уверен, — твёрдо сказал Гарри. — Я видел это своими глазами. Я поставил защиту, чтобы прервать связь. Но это лишь временное решение.

Флитвик долго смотрел на него, и в его глазах читалась борьба — между привычным доверием к старому профессору и доверием к мальчику, который только что открыл ему такие тайны.

— Я разберусь с этим, — наконец сказал он. — Обещаю. Я присмотрю за уроками Бинса. Если вы правы... — он покачал головой, — это меняет многое.

Он встал, подошёл к окну и некоторое время стоял, глядя на залитый солнцем двор. Потом обернулся.

— Мистер Поттер, я хочу попросить у вас разрешения отложить продолжение нашей беседы до того момента, когда к нам сможет присоединиться профессор Спраут. Помона должна это слышать. И я хочу дать вам слово, что всё, что вы рассказали мне о своих прошлых жизнях, останется между нами. Никто не узнает от меня.

Он поднял палочку, и Гарри увидел, как вокруг них на мгновение сгустился воздух — клятва была произнесена, и магия приняла её.

— Я благодарю вас, профессор, — сказал Гарри.

— Это я должен благодарить вас, — ответил Флитвик. — За доверие. И за то, что защитили однокурсников. Не каждый на вашем месте поступил бы так.

Он помолчал и добавил:

— А теперь, наверное, вам пора к друзьям. Они, кажется, ждут вас.

Гарри поднялся, и уже у двери Флитвик окликнул его:

— Мистер Поттер... те знания, которые вы носите, — это дар и проклятие одновременно. Берегите себя. И помните: в этой башне у вас есть тот, кто готов слушать.

Гарри кивнул и вышел в коридор.

Друзья ждали его у библиотеки. Гермиона, как только увидела, рванулась было с вопросами, но МаоМао, взглянув на лицо Гарри, тронула её за руку.

— Вечером, — тихо сказала она. — Он обещал.

Гермиона вздохнула, но кивнула. Они пошли к башне Когтеврана, и Гарри, глядя на их спины, подумал, что сегодняшний день был слишком длинным. Но впереди был вечер, а за ним — долгая ночь, полная разговоров, которые нужно было вести.

Беседа с подругами.

День медленно угасал за высокими окнами башни Когтеврана. Солнце клонилось к закату, окрашивая озеро и далёкие горы в багровые и золотистые тона, и в гостиной становилось всё тише. Старшекурсники разошлись по своим делам, первокурсники бродили по башне, осваиваясь, а Гарри, улучив момент, подошёл к Сильвии Роули.

— Сильвия, можно спросить? — начал он. — Есть ли в башне место, где можно спокойно поговорить с друзьями? У нас с парой однокурсниц есть идея для совместного проекта, но в спальне это неудобно — там только девочки или только мальчики.

Староста окинула его быстрым взглядом, и на её губах мелькнула понимающая улыбка.

— Эркеры, — ответила она, кивнув в сторону окон. — Вдоль северной стены. Там есть несколько уютных ниш с полукруглыми столами и скамьями. Каждую можно закрыть шторой, которая изолирует звук. Если штора задвинута — место занято. Надеюсь, вы не засидитесь допоздна, завтра уроки.

— Спасибо, — кивнул Гарри. — Мы постараемся.

Он нашёл Дафну, Гермиону и МаоМао в гостиной — они сидели у камина, разглядывая какой-то старинный глобус, который, кажется, сам вращался и менял очертания материков в зависимости от эпохи. Гермиона что-то увлечённо рассказывала, МаоМао слушала, Дафна поправляла причёску, глядя в отражение медной вазы.

— Пойдёмте, — сказал Гарри, подходя. — Я нашёл место, где можно поговорить.

Они поднялись по лестнице, ведущей к северной стене. Там, в глубоких оконных проёмах, действительно обнаружились эркеры — уютные полукруглые ниши, где вдоль стеклянных стен тянулись удобные скамьи, покрытые тёмно-синим бархатом. В центре стоял небольшой полукруглый стол, на котором уже лежали старые книги и чернильница — видимо, предыдущие обитатели башни тоже любили эти уединённые уголки.

Гарри осмотрел несколько эркеров. В одном сидел старшекурсник, углубившись в чтение, задвинутая штора светилась изнутри, не пропуская звуков. В другом было пусто. Гарри заглянул — скамьи пустовали, стол чист.

— Здесь, — сказал он, пропуская девочек вперёд.

Дафна села у окна, откуда открывался вид на закат. Гермиона — напротив, у внутренней стены, положив перед собой блокнот, который, кажется, таскала с собой повсюду. МаоМао выбрала место с краю, где можно было видеть и окно, и дверь. Лань Мао, её голубовато-серебристый кот, бесшумно запрыгнул на подоконник и устроился там, прикрыв глаза. Фионн, до этого дремавший у Гарри на плече, спрыгнул на стол и с важным видом уселся в центре, поглядывая на кота с легким вызовом. Гарри задвинул штору — плотную, бархатную, с вышитыми звёздами и созвездиями, — и в эркере сразу стало тише, словно их отрезало от всего мира. Свет магических ламп, встроенных в стену, мягко освещал их лица. Он сел с краю, чтобы видеть всех, и глубоко вздохнул.

— Прежде чем я начну, — сказал он, глядя на Гермиону, — я должен попросить тебя об одной вещи. Дать клятву магией.

Гермиона удивлённо вскинула брови.

— Клятву? Зачем? Я и так никому не расскажу, если ты попросишь...

— Дело не в твоей воле, — мягко ответил Гарри. — Я верю тебе, но есть вещи, которые не зависят от твоей воли. Зелья правды, легилименция, случайное ментальное воздействие... Клятва защитит не меня, а прежде всего тебя. Чтобы никто не смог использовать тебя, чтобы добраться до того, что я скажу.

Он обвёл взглядом всех троих.

— Дафне клятва не нужна. Регалии наследницы рода, которые она носит, — он кивнул на изящные серьги, мерцающие в ушах Дафны, — уже дают ей защиту, сравнимую с клятвой, а МаоМао... — он перевёл взгляд на девочку с фиолетовыми глазами, — её защищают особое устройство разума и Лань Мао. Они не позволят никому проникнуть в её память без её воли.

МаоМао чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Лань Мао, сидевший на подоконнике, приоткрыл один глаз и снова закрыл. Гермиона помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Что я должна сказать?

Гарри взял её руку и положил свою ладонь сверху. Кожа её была тёплой, пальцы чуть дрожали.

— Повторяй за мной: «Клянусь своей магией, что всё услышанное сейчас здесь останется между нами и теми, кому я Гарри позволит говорить об этом. Да будет моя магия защитой от тех, кто захочет похитить эти слова, и да лишится она силы, если я нарушу клятву».

Гермиона повторила слова чётко, не запинаясь. В тот же миг Гарри почувствовал, как между ними проскочила тонкая, почти невесомая искра — клятва была принята. Гермиона вздрогнула и посмотрела на свою руку, но ничего не увидела.

— Теперь ты в безопасности, — сказал Гарри, убирая ладонь.

Он помолчал, собираясь с духом. Три пары глаз смотрели на него — зелёные Дафны, карие Гермионы, фиолетовые МаоМао. Фионн на столе умывался с совершенно невозмутимым видом, словно ничего особенного не происходило.

— Летом тысяча девятьсот девяностого года, — начал Гарри, — я умер.

Тишина в эркере стала такой плотной, что, казалось, можно было её потрогать. Дафна побледнела, Гермиона открыла рот, но ничего не сказала. МаоМао замерла, и её фиолетовые глаза стали ещё ярче.

— Я не выдержал побоев и издевательств моих родственников опекунов. Тело было слишком слабым, и сердце остановилось от нежелания жить, но меня не стало не навсегда. Мрачный Жнец — Смерть, если хотите — решил, что ещё не время. Он вернул меня, но не таким, каким я был. Он призвал из своих владений душу, которая прошла четыре жизни, и позволил ей войти в моё тело.

Он замолчал, давая словам улечься. Дафна сидела, не двигаясь, её пальцы сжимали край скамьи. Гермиона смотрела на него так, словно он только что рассказал ей, что луна сделана из зелёного сыра.

— Та душа — Херихор, — продолжил Гарри. — Жрец из Фив, живший в конце Нового царства. Он был правителем Верхнего Египта, хранителем тайн, жрецом-чтецом. Потом он умер, но его душа не исчезла. Она прожила ещё три жизни.

Он рассказывал долго. О Гелиодоре, советнике при дворе императора Константина, который учился у неоплатоников и тайно служил Исиде. Об Абу Исхаке аль-Мисри, хранителе Дома Мудрости в Багдаде, который переводил древние свитки и вписывал между строк иероглифы. Об Орацио дель Соле, алхимике при дворе Медичи, друге Марсилио Фичино [1] и Пико делла Мирандола [2].

— Я помню всё, — сказал он в конце. — Как строили храмы в Фивах, как горели книги в Александрии, как алхимики искали философский камень во Флоренции. Но я также помню, что не знаю многого. Мои знания устарели на пятьсот лет. Я не знаю маггловской техники, не знаю современной магии и истории за последние 500 лет. Я учусь заново, как и вы.

Он замолчал и посмотрел на них. Дафна первой нарушила молчание. Она выпрямилась, поправила воротник и сказала ровно, почти бесстрастно:

— Значит, когда мы танцевали павану в нашем поместье, это был не просто мальчик, который выучил старинный танец. Это был тот, кто танцевал его при дворе Медичи.

— Орацио танцевал, — кивнул Гарри. — Но я — Гарри, и я помню тот вечер. Мне было... хорошо с тобой.

Дафна чуть заметно покраснела, но ничего не сказала. Её воспитание не позволяло показывать слишком много эмоций, но Гарри видел, как дрогнули её пальцы. Гермиона, напротив, эмоций не скрывала. Она смотрела на Гарри с выражением, в котором смешивались восторг, смятение и жгучее любопытство.

— Ты... ты помнишь, как работали алхимики в Египте? Как переводили свитки в Багдаде? Ты помнишь древнегреческий? Арамейский? Древнеегипетский? Ты можешь прочитать на древних языках? Это же... это же невероятно! Это целая библиотека знаний, которая считалась утерянной! Ты должен всё записать, систематизировать, опубликовать... — Она вдруг осеклась, заметив лёгкую улыбку Гарри. — Что? Что не так?

— Все в порядке, — ответил он. — Просто я рад, что ты есть. Кто-то должен меня тормошить, чтобы я не зарылся в старых свитках и не забыл, что вокруг — тоже жизнь.

Гермиона смутилась, но её глаза продолжали гореть. МаоМао молчала всё это время. Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела на Гарри спокойно, почти отстранённо. Но в её глазах, фиолетовых, как сумерки, Гарри видел работу мысли — быструю, чёткую, неумолимую.

— Ты умер, — сказала она наконец. — Тебя вернули, но не таким, каким ты был. Ты говоришь, что Смерть призвала из своих владений душу, прожившую четыре жизни. Но это не всё.

Она сделала паузу, и в эркере снова стало тихо.

— Ты не просто «вспомнил» прошлые жизни. Ты — тот, кого выбрала Си-ван-му [3]. Не случайно. Не просто так. Твоя первая жизнь была жрецом в Египте, где учили, как обращаться к силе богов. Вторая — советником в Александрии, где смешивались культуры. Третья — хранителем знаний в Багдаде. Четвёртая — алхимиком во Флоренции, где наука и магия встречались. Каждая жизнь дала тебе что-то, а теперь ты здесь, в Хогвартсе, где назревает какой-то конфликт невероятной силы, но ты стоишь на его пути.

Она замолчала, и Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ты не просто ученик, Гарри. Ты — один из бессмертных Сянь [4] защитников справедливости, — закончила МаоМао. — Я права?

Гарри долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.

— Я не знал, как это назвать, но, кажется, ты права.

Гермиона смотрела на МаоМао с новым уважением. Дафна тоже — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.

— И поэтому ты чувствуешь то, что не чувствуют другие, — продолжила МаоМао. — Видишь то, что скрыто. И поэтому профессор Флитвик поверил тебе сегодня.

Гарри снова кивнул.

— Он обещал помочь. И профессор Спраут тоже. Я им доверяю [5].

В эркере повисла тишина. За шторой, где-то в башне, слышались приглушённые голоса, смех, шаги. Но здесь, в этом уютном полукруге, время будто остановилось. Гермиона первой нарушила молчание.

— Я... я хочу помочь. Если я могу. Я не умею так, как ты, я не вижу нитей и не знаю древних заклинаний, но я могу искать, читать, систематизировать. Если у тебя есть свитки, которые нужно перевести, или книги, которые нужно найти...

— Спасибо, — сказал Гарри. — Мне понадобится твоя помощь. Очень скоро.

Дафна, сидевшая у окна, чуть заметно улыбнулась.

— А я, если понадобится, помогу тебе разобраться в чистокровной политике. Ты знаешь древнюю магию, но в современных интригах, боюсь, ты не сильнее меня. А там, где Гринграссы, там и связи.

— Тоже пригодится, — кивнул Гарри.

МаоМао ничего не сказала. Она просто протянула руку и коснулась его запястья — лёгким, едва заметным жестом. В её глазах было всё: и принятие, и обещание, и та особая тишина, которая бывает между теми, кто понимает друг друга без слов. Фионн, всё это время сидевший на столе, вдруг потянулся, зевнул и спрыгнул на колени Гарри. Лань Мао на подоконнике приоткрыл один глаз, посмотрел на котёнка и снова закрыл — одобрительно, как показалось Гарри.

— Значит, договорились, — сказал Гарри. — Мы помогаем друг другу. И храним тайну.

— Договорились, — ответила Гермиона.

Дафна кивнула. МаоМао чуть заметно улыбнулась. Гарри отодвинул штору. За окнами уже совсем стемнело, в башне зажглись магические светильники, и звёзды, настоящие, проступали сквозь стёкла, смешиваясь с отражениями свечей. Они вышли из эркера, и в гостиной их никто не ждал — все были заняты своими делами. Гермиона первой попрощалась, сославшись на книги, которые нужно просмотреть до завтра. Дафна, чуть задержавшись, тихо сказала:

— Гарри... спасибо, что рассказал. Я знаю, это было нелегко.

— Легче, чем я думал, — ответил он.

Она ушла. МаоМао задержалась у лестницы, ведущей в спальни девочек. Лань Мао сидел у её ног, и в полумраке его глаза светились золотом.

— Ты не боишься? — спросил Гарри.

Она посмотрела на него, и в её фиолетовых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

— Боюсь? Чего? Того, что ты прожил четыре жизни? Того, что видел, как рождались и умирали империи? — она чуть покачала головой. — Я выросла в месте, где прошлое не уходит, а остаётся рядом. Где предки говорят с потомками, а духи живут в камнях. Ты не пугаешь меня, Гарри. Ты — объяснение того, что я чувствовала с первой встречи.

Она развернулась и бесшумно скользнула вверх по лестнице. Лань Мао, бросив на Гарри последний взгляд, последовал за ней. Гарри остался один в гостиной. Фионн на его плече мурлыкал, и в этом мурлыканье слышалось что-то успокаивающее, древнее, как мир. Он подошёл к окну и долго смотрел на звёзды, думая о том, что сегодняшний вечер изменил всё. Не потому, что он открыл тайну, а потому, что нашёл тех, кто готов её разделить. В башне Когтеврана горели огни, и завтрашний день обещал быть нелегким. Но сегодня можно было просто стоять у окна, смотреть на звёзды и знать, что ты не один. Пора было идти к профессору Снейпу.

…

[1] — Марсилио Фичино (лат. Marsilius Ficinus, итал. Marsilio Ficino; 19.10.1433, Фильине‑Вальдарно — 1.10.1499, Кареджи, близ Флоренции) — итальянский философ‑неоплатоник, гуманист и переводчик эпохи Возрождения, основатель флорентийской Платоновской академии. Фичино способствовал возрождению платонизма в Европе, противостоянию схоластическому аристотелизму и формированию ренессансного мировоззрения. Его труды повлияли на Пико делла Мирандолу, Джордано Бруно и европейскую философию XVII–XVIII вв.

[2] — Джованни Пико делла Мирандола (итал. Giovanni Pico della Mirandola; 24.02.1463, Мирандола — 17.11.1494, Флоренция) — итальянский философ эпохи Возрождения, гуманист, видный представитель флорентийского неоплатонизма. Учился в университетах Болоньи, Феррары, Падуи, Павии и Парижа, освоил множество языков (в т. ч. еврейский, арабский, халдейский) и изучил разные философские и религиозные традиции. Был связан с флорентийской Платоновской академией и дружил с Марсилио Фичино.

[3] — Си‑ван‑му (кит. 西王母, пиньинь Xī Wáng Mŭ, «Царица‑мать Западного рая») — китайская богиня, одна из наиболее почитаемых в даосском пантеоне. В ранних мифах предстаёт грозной владычицей Запада и Страны мёртвых, хозяйкой небесных кар, болезней (в т. ч. чумы) и стихийных бедствий. Изображалась с телом и лицом человека, хвостом барса и когтями тигра, с растрёпанными волосами, скреплёнными заколкой; сидела на треножнике в пещере, а пищу ей приносили три синие (зелёные) трёхногие священные птицы. МаоМао ошибочно приравнивает Мрачного Жнецы и Си-ван-му, но мы простим одинадцатилетней девочке небольшую ошибку.

[4] — Сянь (кит. 仙, пиньинь xiān — «бессмертный; небожитель») — в китайской традиции (прежде всего в даосизме) человек или дух, достигший бессмертия и сверхъестественных способностей через духовные практики, алхимию и нравственное совершенствование. Они помогают людям, вмешиваются в мирские дела, защищают справедливость.

Глава 24. Эликсир памяти

Вечер опускался на Хогвартс медленно, как тягучий мёд, растекающийся по тёмным коридорам. Гарри шёл по подземельям один — Фионн остался в башне, почувствовав, что хозяину нужно одиночество. Свет факелов отбрасывал пляшущие тени на каменные стены, и в этом танце чудилось что-то древнее, что-то, что помнило тех, кто ходил здесь задолго до него. Воздух был прохладен и сыр, пахло камнем, сыростью и едва уловимо — травами, чей запах, казалось, въелся в стены за многие годы.

Гарри не знал, как примет его циничный и желчный зельевар, которого он видел всего раз, но за четыре жизни он успел выработать характер настоящего стоика. «Делай, что должно, и свершится, чему суждено». Эти слова древних философов стали его путеводной нитью ещё во времена Гелиодора, когда каждый день мог стать последним, а правду приходилось скрывать за маской верноподданного. Он остановился перед дверью класса зельеварения. Класс был темен и пуст — лишь первый день учёбы, и студенты ещё не успели получить отработок. Дверь у дальней стены была приоткрыта, и узкая полоска света из дальней комнаты падала на столы острым, режущим клином.

— Заходите, Поттер, — послышался голос профессора из-за приоткрытой двери.

Гарри решительно выдохнул, толкнул дверь и вошёл. Северус Снейп стоял у длинного стола, занятый сортировкой ингредиентов по подписанным коробкам. Его длинные чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая бледное, с резкими чертами лицо. На нём был всё тот же строгий чёрный сюртук, белая рубашка с высоким воротом. Движения его были точны и экономны — он брал склянку, читал этикетку, ставил на полку, и в каждом жесте чувствовалась многолетняя привычка к порядку.

— Доброго вечера, сэр, — сказал Гарри, и голос его прозвучал ровно, без той детской робости, которую профессор, должно быть, ожидал от первокурсника. — У меня есть очень важное для меня и, смею надеяться, для вас поручение. Могу ли я воспользоваться одним из котлов и несколькими не слишком редкими ингредиентами, чтобы сварить зелье, которое поможет мне это сделать?

Снейп замер на мгновение, потом медленно повернулся. Его чёрные глаза впились в лицо Гарри с той же пронзительностью, что и утром. Он молчал долго, слишком долго, и в этом молчании Гарри чувствовал, как зельевар пытается разгадать его, понять, что скрывается за вежливой просьбой.

— Поручение, — повторил Снейп, и в его голосе скользнула лёгкая, едва уловимая насмешка. — Какое громкое слово для первокурсника, который вчера ещё не знал, с какой стороны подходить к котлу.

Он сделал паузу, ожидая, видимо, что Гарри смутится или начнёт оправдываться. Но Гарри молчал, глядя ему прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Снейп чуть заметно напрягся.

— Что ж, — произнёс он наконец и махнул рукой в сторону ещё одной двери, которую Гарри не заметил сразу. — Проходите. Посмотрим, на что вы способны, если не на уроках.

Он толкнул дверь, и Гарри шагнул в личную лабораторию мастера зельеварения. Это было помещение, которое могло принадлежать только человеку, для которого зельеварение было не просто работой, а призванием, искусством, смыслом жизни. Вдоль стен тянулись стеллажи из тёмного дуба, уставленные сотнями склянок, банок и пузырьков. Каждая была подписана изящным, каллиграфическим почерком — названия ингредиентов на латыни и английском, даты сбора, места происхождения. В воздухе витал сложный, многоголосый аромат: сушёные травы, смолы, эфирные масла, что-то кислое и что-то сладкое, и поверх всего этого — чистый, стерильный холод камня.

В центре комнаты стоял массивный рабочий стол из полированного гранита, на котором разместились три котла разного размера — от маленького, для тонких работ, до огромного, способного варить зелья промышленных объёмов. Над столом, на кожаных ремнях, висели десятки ложек, шумовок, стеклянных палочек и прочих инструментов, значение которых Гарри даже не сразу мог определить. В углу, под стеклянным колпаком, хранилась коллекция особенно редких ингредиентов: глаза саламандры, слёзы феникса в крошечных ампулах, несколько кусочков какого-то минерала, пульсирующего слабым внутренним светом.

У дальней стены стоял книжный шкаф, забитый томами в кожаных переплётах. Многие из них выглядели так, будто их переписывали от руки, и Гарри заметил несколько книг на латыни, греческом и даже на каком-то восточном языке, который он не узнал. Над шкафом висели засушенные пучки редких трав, а под потолком, на невидимых нитях, покачивались стеклянные модели молекул, преломляющие свет настольной лампы.

Снейп молча наблюдал за реакцией Гарри, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Видимо, он ожидал, что мальчик будет разглядывать всё с открытым ртом. Гарри, впрочем, смотрел с интересом, но без излишнего восторга. Он видел похожие лаборатории — в Александрии, где Гелиодор работал с алхимиками, и во Флоренции, где Орацио смешивал составы для Медичи. Эта была чище, строже, но в ней чувствовалась та же страсть к знанию, то же стремление к совершенству.

— Чем могу служить? — спросил Снейп, и в его голосе проскользнула тень насмешки. — Что за зелье вы собрались варить в моей лаборатории, Поттер? «Напиток Живой Смерти»? Или, может быть, что-то посложнее?

— «Эликсир Памяти», профессор, — ответил Гарри. — Memoria Extractum.

Снейп замер. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло, и Гарри заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край стола.

— Откуда вы знаете это зелье? — спросил он тихо, и в этом тихом голосе чувствовалась скрытая, едва сдерживаемая сила.

— Старые книги, профессор. Очень старые книги, — ответил Гарри. — Его варят, когда нужно передать воспоминание, которое не доверишь бумаге. Или когда слова бессильны.

Снейп смотрел на него долго, очень долго. В его чёрных глазах отражался свет настольной лампы, и Гарри видел в них что-то, что редко кто замечал: усталость, боль и ту особенную, глухую тоску, которая бывает у людей, потерявших слишком много.

— Ингредиенты на полках, — наконец произнёс он. — Не ошибитесь. У меня нет желания хоронить первокурсников.

Он отошёл к окну, встал спиной, и Гарри понял: сейчас он останется здесь, будет смотреть и слушать, но вмешиваться не станет. Гарри подошёл к стеллажам. Он знал, что нужно. Серебряная вода — вода, настоянная на лунном свете, стояла в высоком графине, и этикетка на нём гласила: «Lunae Aqua, plenilunium, 1987». Он взял нужное количество, чувствуя, как холод стекла проникает сквозь перчатки. Корень валерианы лежал в плетёной корзине — высушенный, тёмный, с тонкими, как волосы, отростками. Пыльца лунного цветка хранилась в крошечном пузырьке из синего стекла, и стоило Гарри открыть пробку, как в лаборатории разлился тонкий, приторно-сладкий аромат ночных фиалок.

Он выбрал средний котёл — медный, начищенный до блеска, — поставил его на огонь и начал варку. Основа ушла в котёл первой. Серебряная вода, нагреваясь, начала мерцать — слабо, едва заметно, но Гарри видел, как в глубине жидкости рождаются и гаснут звёзды. Корень валерианы он измельчил в пыль, добавил, помешивая серебряной ложкой, которую нашёл на столе. Пыльцу лунного цветка бросил следом. Он варил на медленном огне, и смесь постепенно становилась прозрачной, чистой, как горный ручей. В ней мерцали искры — лунный свет, запечатанный в воде.

Гарри достал из кармана маленький пузырёк. Внутри была слеза. Своя слеза, пролитая в тот день, когда он впервые увидел на фотографии лицо Лили Поттер — рыжие волосы, зелёные глаза, улыбку, которая была адресована не ему, а маленькому Гарри, но он чувствовал её тепло через десятилетия. В тот день Херихор понял, что сердце мальчика, которое он принял, бьётся в его груди и помнит то, что не помнил он сам. Он открыл пузырёк и добавил слезу в котёл. Жидкость вздрогнула. Цвет её изменился мгновенно — от прозрачного к серебристо-золотистому, и в глубине котла, в этих струящихся волнах света, Гарри на миг увидел лица. Свои. Не свои. Те, что принадлежали другим жизням. Он заставил себя не отвлекаться.

Следующим шагом была капля крови. Гарри достал обсидиановый нож — тот самый, из Теневого ларца, помнивший тепло его рук ещё с первой жизни, — и сделал маленький надрез на подушечке безымянного пальца. Кровь выступила алой каплей, упала в котёл и растворилась без следа. Он размешал три раза по часовой стрелке. В голове его, в том месте, где хранились все четыре жизни, сплетались нити. Лицо Лили в день, когда она держала на руках новорождённого Гарри. Её голос, поющий колыбельную. Её слёзы в день, когда она поняла, что их нашли. И последние слова, которые она просила передать.

Нити сплетались воедино, и зелье в котле начало густеть, становиться тягучим, текучим, как расплавленное серебро. Гарри снял котёл с огня и выждал положенное время. Потом, найдя на полке маленький стеклянный флакон с притёртой пробкой, начал переливать готовый эликсир. Жидкость текла медленно, густо, и в каждой капле отражался свет. Она была похожа на воспоминания из Омута Памяти — серебристая, текучая, живая. Когда флакон наполнился, Гарри закрыл его пробкой и повернулся к Снейпу.

Профессор не двигался от окна. Он стоял, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрел на флакон в руках Гарри так, словно от этого зависела его жизнь.

— Это, — сказал Гарри, протягивая флакон, — слова, которые ваша подруга просила передать. Те самые, которые не доверишь бумаге.

Снейп взял флакон. Его пальцы дрожали, но он сжал стекло так, будто боялся уронить.

— Лили, — произнёс он, и это имя прозвучало так, словно он выдохнул его после долгих лет молчания.

…

Снейп держал флакон в руке, поворачивая его так, чтобы свет падал на густую серебристую жидкость. Она переливалась, струилась внутри стекла, словно живая, и в её глубине, если пристально вглядеться, угадывались едва заметные тени — не сформированные образы, но их обещание. Профессор молчал долго, и в этом молчании Гарри чувствовал, как в нём борется гордость мастера, не привыкшего признавать, что кто-то знает больше него, и искреннее, почти жадное любопытство учёного.

— Это было... интересно, — наконец произнёс Снейп, и в его голосе проскользнуло нечто, чего Гарри не ожидал услышать: уважение. — Рецепт, судя по всему, старинный. Из тех времён, когда ещё не были изобретены думосборы. Век четырнадцатый или пятнадцатый. Я бы осмелился предположить, что это итальянская школа зельеварения.

Он поднял глаза на Гарри, и в их глубине читался вопрос, который он не хотел задавать, но не мог не задать.

— Как его использовать, Поттер?

Гарри выпрямился и ответил тем спокойным, ровным тоном, который Орацио перенял у флорентийских аристократов, когда нужно было говорить о вещах серьёзных и не терпящих суеты:

— Пары этого зелья вдыхают. Чаще всего для этого его наливают в небольшую керамическую миску. Впрочем, опытные адепты чтения разума могут прочитать эту жидкость, не открывая флакона, — словно бы она была разумом живого существа.

Снейп посмотрел на него с выражением, в котором смешались недоверие и… понимание. Он не знал этого зелья, но знал себя. И знал, что сейчас ему не хватит терпения ждать ни минуты. Он махнул рукой в сторону стула, стоявшего у чистого стола для работы с документами.

— Садитесь, Поттер. И не мешайте.

Гарри повиновался, опустившись на жёсткое деревянное сиденье. Снейп тем временем устроился в своём кресле во главе стола, сжал флакон в кулаке и прикрыл глаза. Его лицо, всегда бледное, стало ещё бледнее, пальцы побелели, сжимая стекло, и Гарри на мгновение показалось, что профессор не дышит, а потом он увидел, как серебристая жидкость во флаконе начала светиться — сначала слабо, едва заметно, потом всё ярче. Свет этот был тёплым, золотистым, и в нём чувствовалось что-то такое, от чего у Гарри сжалось сердце: нежность, боль, память о чём-то, что было потеряно навсегда. Он сидел неподвижно, стараясь не издавать ни звука, и наблюдал.

Чертоги разума Северуса Снейпа.

В сознании Северуса Снейпа не было ничего, кроме света. Сначала он не понимал, где находится, — это было не похоже на обычную легилименцию, когда чужие мысли врываются в твой разум, как холодная вода. Здесь всё было иначе. Он плыл, словно в тёплом море, и вокруг него, медленно, как утренний туман над озером, начинали проявляться образы. Он узнал это место сразу. Река, петляющая между холмами, старый мост из серого камня, вереск на берегу, который пах летом и свободой. Паучий Тупик был недалеко отсюда. Здесь, в этих местах, он был счастлив И она была здесь. Лили шла по тропинке, её рыжие волосы развевались на ветру, и она смеялась — тем самым смехом, который он помнил даже спустя пятнадцать лет. Серебряная жидкость во флаконе пела, и в этом пении он слышал её голос.

— Северус! Северус, смотри, что я нашла!

Она бежала к нему, и в руках её была маленькая лягушка — зелёная, с огромными глазами. Лили смеялась, и её смех был самым прекрасным звуком в мире. Он стоял, смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается тепло, которого не испытывал никогда ни до, ни после.

— Это просто лягушка, Лили, — сказал он, и его собственный голос показался ему чужим — молодым, звонким, ещё не сломленным.

— Не просто лягушка! — возразила она, прижимая находку к груди. — Она волшебная! Я чувствую!

Он подошёл ближе, и она протянула ему лягушку. Их пальцы встретились. Её рука была тёплой, маленькой, и он запомнил это прикосновение на всю жизнь.

Сцены сменяли одна другую, как кадры старого фильма, и каждая была пропитана светом, которого больше не было в его жизни. Вот они сидят на берегу реки, и он показывает ей, как заставить цветы раскрыться. Вот она учит его названиям деревьев, потому что он вырос среди фабричных труб и не знал, как называется тот, с красными листьями. Вот они лежат в траве, смотрят на облака, и она говорит, что хочет стать целительницей, чтобы лечить всех-всех-всех.

— Даже тех, кто нас ненавидит? — спрашивает он.

— Особенно тех, — отвечает она, и в её глазах горит тот свет, который позже, много лет спустя, он будет искать в чужих лицах, не находя.

А потом они стали старше. Он купил ей подарок на день рождения — маленький стеклянный цветок, который светился изнутри, когда на него падал лунный свет. Она смотрела на него с таким восторгом, что ему показалось, будто он подарил ей весь мир. Она обняла его, и в этом объятии было всё: благодарность, нежность и что-то ещё, что он не смел назвать.

— Северус, — сказала она тихо, — ты мой самый лучший друг. Ты знаешь?

— Знаю, — ответил он, и его голос дрогнул.

Воспоминания текли быстрее. Вот они в Хогвартсе, и он показывает ей всё, что узнал, а она смеётся над его серьёзностью. Вот он рассказывает ей о чистокровных семьях, о Слизерине, о том, как важно быть сильным, и она слушает, но в её глазах появляется тень, а потом пришёл тот день. День, когда он всё испортил.

Серебристая жидкость во флаконе потемнела на миг, и Снейп почувствовал, как в него вливается чужая боль — не его, её. Он видел себя со стороны — каким он был тогда: тощим, злым, полным ненависти к тем, кто смеялся над ним, кто не понимал его. Видел, как она пыталась защитить его, как стояла между ним и теми, кто его обижал. И слышал своё собственное, выплюнутое в гневе слово, которое уничтожило всё.

Снейп дёрнулся в кресле, но не открыл глаз. Жидкость во флаконе снова засветилась ровным золотистым светом, и видения сменились. Она плакала. Плакала на берегу Чёрного озера, и он стоял в отдалении, не смея подойти. Он приходил к ней каждый день, но она отворачивалась. А потом она перестала приходить. Прошли годы. Он видел её в Большом зале — она сидела за гриффиндорским столом, рядом с ними. С ним. С Джеймсом Поттером, который задирал его с первого дня. Снейп чувствовал, как внутри него закипает ненависть, но в то же время — что-то ещё, что-то, что он отказывался признавать. Ревность. Жгучая, беспомощная, унизительная ревность.

Воспоминания Лили были нежны и полны любви, когда она смотрела на Джеймса. Но там, глубоко внутри, в уголке, который она не показывала никому, жила память о другом. О нём. Снейп видел это. Видел, как она иногда оглядывалась в надежде увидеть его в толпе. Как вздыхала, когда его не было. Как хранила в шкатулке стеклянный цветок, который он подарил ей на день рождения.

Он видел её свадьбу. Она была прекрасна в белом платье, и Джеймс смотрел на неё так, будто она была солнцем. И в этот момент, в глубине её памяти, Снейп почувствовал, как что-то в ней навсегда закрылось. Прощание. Не с Джеймсом. С ним, а потом были счастливые годы. Гарри родился — маленький, с её глазами. Джеймс был рядом, и она была счастлива. Или почти счастлива. Потому что где-то в самой глубине её сердца, в той комнате, которую она не открывала никому, всё ещё хранился тот мальчик, который показал ей, что она не одна в этом мире. Снейп чувствовал, как по его щекам текут слёзы. Он не пытался их остановить.

Жидкость во флаконе засветилась ярче, и в ней проступила последняя сцена. Она знала, что умрёт. Знала, что Волдеморт идёт. И в этот последний миг она думала о нём — о Северусе, о том мальчике, который был её первым другом. О том, кто предал её, но кого она всё равно не могла ненавидеть.

— Прощай, — прошептала она в темноту. — Прости меня. Я любила тебя. Не так, как его, но по-своему. Ты был моим первым. Моим самым верным. Я никогда не переставала думать о тебе.

А потом она передала эти слова, эти воспоминания, эту боль и любовь тому, кто должен был их донести.

…

Снейп открыл глаза. Флакон в его руке успокоился и потух. Он знал что будет еще не раз просматривать эти видения снова и снова. На его щеках всё ещё блестели дорожки слёз, и он не пытался их скрыть. Он смотрел на Гарри, и в его глазах, обычно пустых и холодных, сейчас было что-то такое, от чего у мальчика перехватило дыхание. Боль. Благодарность. И, кажется, первый проблеск того, что можно было назвать надеждой.

— Это было... настоящее, — сказал он, и его голос звучал хрипло, сломленно. — Она действительно просила тебя. Ты видел её?

— Я видел её дух в ночь когда она пришла ненадолго из-за грани. Попрощаться и передать последние просьбы. Одна из них была просьба это сделать, — ответил Гарри тихо. — Она была счастлива, и она просила передать, что прощает вас. За всё. Она помнила вас. Всегда.

Снейп опустил флакон на стол и прикрыл глаза. Когда он снова открыл их, его лицо было спокойно, но Гарри видел, как дрожат его пальцы.

— Она... — начал он и замолчал.

— Она говорила, что вы были её первым другом, — сказал Гарри. — Что вы показали ей, что она не одна. Что она никогда не забывала вас. Даже когда всё пошло не так.

Снейп смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно поднялся, подошёл к окну и долго стоял, глядя в темноту. Его плечи были напряжены, но Гарри не слышал ни всхлипа, ни вздоха.

— Вы можете идти, Поттер, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — И... благодарю.

Гарри поднялся. У двери он остановился.

— Профессор... она сказала, что любила вас. По-своему. Но любила.

В лаборатории воцарилась тишина, и Гарри вышел, тихо притворив за собой дверь. Он шёл по коридорам подземелья, и в его душе было странное, непривычное чувство — исполненного долга. Он сделал то, что обещал. И теперь, что бы ни случилось дальше, он знал: слова были переданы, память сохранена, а там, где когда-то была пропасть, теперь теплился крошечный, но живой огонёк.

Встреча в коридорах.

Гарри вышел из подземелий и долго шёл по пустеющим коридорам, стараясь не думать о том, что только что произошло в кабинете Снейпа. Мысли сами собой ускользали, уступая место усталости — той особенной, тягучей усталости, которая наваливается после долгого дня, наполненного самыми разными переживаниями. Факелы на стенах горели тусклее обычного, словно день тоже выдыхался, и тени от рыцарских доспехов, стоящих в нишах, тянулись к нему длинными, цепкими пальцами. Он уже миновал лестницу, ведущую к Большому залу, и повернул в коридор, где за высокими окнами уже сгущалась ночь, когда услышал плач.

Звук был глухим, сдавленным, словно тот, кто плакал, пытался спрятаться не только от чужих глаз, но и от самого себя. Гарри остановился, прислушиваясь. Плач доносился из ниши за статуей рыцаря — старой, потускневшей от времени фигуры в доспехах, державшей меч, направленный остриём в пол. Гарри узнал это место: здесь всегда было тихо, сюда редко заглядывали старшекурсники, и первокурсники, заблудившись, проходили мимо, не замечая ниши. Он подошёл ближе. Рыдания стали отчётливее — надрывные, переходящие в хриплый всхлип, и Гарри понял, что это не минутная слабость. Человек в нише плакал уже давно, и слёзы, кажется, не собирались кончаться.

Гарри заглянул за статую. В нише, на полу, съёжившись в маленький, жалкий комок, сидел Драко Малфой. Его дорогая мантия была перепачкана пылью, белокурые волосы растрёпаны и слиплись от слёз, лицо покраснело, опухло, и он трясся — всем телом, мелко, не переставая, хотя вечер был тёплым. Он пытался унять дрожь, сжимая кулаки, но тело не слушалось. Голова его была опущена, и он, кажется, не заметил Гарри.

Гарри не стал спрашивать, что случилось. Он просто присел рядом, прислонившись спиной к холодному камню статуи, и замер. Он сидел неподвижно, не глядя на Драко, давая ему время осознать чужое присутствие и решить, хочет ли он остаться или прогонит его. Драко вздрогнул, когда заметил его. Рыдания на миг затихли, он попытался взять себя в руки — выпрямиться, вытереть лицо, — но нервы не выдержали, и слёзы хлынули с новой силой. Он закрыл лицо руками, плечи его затряслись, и он снова зарыдал — глухо, безнадёжно, как человек, который больше не видит выхода. Гарри не двигался. Он не смотрел на Драко, давая ему пространство, и только сидел рядом, молчаливый и надёжный, как камень. Он знал: сейчас не нужны слова. Нужно просто быть здесь.

Плач стих не сразу. Драко всхлипывал, затихал, потом снова вздрагивал, и так продолжалось несколько минут, пока дыхание его не стало более ровным. Он всё ещё дрожал, но уже не так сильно, и Гарри, наконец, повернулся к нему. Молча, не спрашивая разрешения, он достал из кармана чистый носовой платок — белый, аккуратно сложенный, из тех, что Орацио всегда носил с собой во Флоренции, где чистота была признаком не только опрятности, но и достоинства. Рядом он поставил небольшую флягу с водой, которую прихватил перед уходом из башни. Просто поставил рядом, не касаясь Драко.

Драко сначала отвёл взгляд. Потом, убедившись, что Гарри не насмехается, не ждёт благодарности, не собирается ни о чём спрашивать, протянул руку и взял платок. Он долго вытирал лицо, стараясь не смотреть на Гарри. Потом отпил воды — жадно, большими глотками, словно только сейчас понял, как пересохло в горле. Вода помогла. Дыхание стало глубже, плечи перестали вздрагивать, и он наконец смог говорить.

— Ты, наверное, рад, — выдавил он хрипло, не глядя на Гарри. — Отец… он не простит… Он меня убьёт…

Гарри повернулся к нему. Говорил он спокойно, твёрдо, без тени жалости, но и без насмешки — так говорят с равным, который попал в беду, но не нуждается в сочувствии.

— Твой отец — умный человек, — сказал он. — Он должен понимать, что с решением Шляпы не поспоришь. В Гриффиндоре всегда были сильные маги, а Малфои не трусы.

Драко поднял на него глаза — красные, опухшие, но в них мелькнуло что-то, похожее на удивление.

— Ты не опозорил семью, — продолжил Гарри, не отводя взгляда. — Ты получил шанс доказать, что Малфои — не просто богатые слизеринцы. Что они могут быть героями. Это история, которую можно рассказать. Сделать из этого не позор, а силу.

Драко молчал, слушая, и в его лице, ещё мокром от слёз, начало проступать что-то новое — не надежда, но её слабый, робкий проблеск.

— И посмотри вокруг, — добавил Гарри. — Крэбб, Гойл, Гринграсс… Шляпа сегодня перепутала всех. Ты не один такой. Скажешь отцу, что Шляпа сошла с ума, а ты просто принял вызов. Он поймёт.

Драко смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Слёзы высохли, дыхание выровнялось, но в глазах ещё плескалась тревога — глубокая, въевшаяся, как старая боль. Гарри видел это. Он знал, что слова не всегда помогают. Иногда нужно что-то большее. Он положил руку на плечо Драко — лёгкое, уверенное касание, без давления, но и без неуверенности. Потом тихо, почти шёпотом, чтобы не нарушить тишину коридора, произнёс:

— Mentemlenio, corsedo. [1]

Тёплое, мягкое тепло разлилось от его пальцев по плечу Драко, проникло в грудь, успокаивая колотящееся сердце, разгоняя липкий страх, заставляя мысли течь ровно, спокойно, без паники. Драко вздохнул — глубоко, всей грудью, — и напряжение, которое держало его в узле, начало отпускать. Он почувствовал, как перестали дрожать руки, как ровнее забилось сердце, как в голове прояснилось. Это не было усыплением, не было подчинением — просто мягкое, успокаивающее тепло, возвращающее способность дышать ровно. Он поднял глаза на Гарри. В них больше не было страха. Только удивление и робкая, осторожная надежда.

Гарри убрал руку, оглядел мантию Драко, перепачканную пылью, и, достав свою учебную палочку, тихо произнёс:

— Tergeo.

Грязь исчезла, мантия снова стала чистой, как в начале дня. Потом Гарри коснулся кончиком палочки его лица — там, где на скуле алела свежая царапина, а под глазом начинал расплываться синяк.

— Episkey.

Кожа затянулась, синяк побледнел и исчез. Драко провёл пальцами по щеке, чувствуя гладкую, чистую кожу, и посмотрел на свои руки — они перестали дрожать.

— Ты… — начал он и запнулся. — Ты никому не расскажешь?

Гарри убрал палочку и посмотрел на него спокойно, без тени насмешки.

— Нет, — ответил он. — Если только ты сам не захочешь рассказать. Своим — по-своему.

Драко долго молчал. Потом медленно поднялся, отряхнул мантию и, не глядя на Гарри, спросил:

— Ты… проводишь меня? Я не знаю, как найти этот чёртов портрет.

— Провожу, — кивнул Гарри.

Они шли по коридорам молча, но рядом. Гарри не торопился, не оглядывался, просто шагал размеренно, уверенно, и Драко держался чуть позади, но не отставал. По пути Гарри, не оборачиваясь, заметил:

— В Гриффиндоре не все враги. Невилл, например, знает, что такое, когда на тебя давят ожидания семьи.

Драко не ответил, но и не перебил. Они остановились у портрета Полной Дамы, которая дремала, прислонившись к раме. Драко долго смотрел на закрытый вход, потом повернулся к Гарри. В его глазах всё ещё была тревога, но теперь она казалась не такой огромной, не такой всепоглощающей.

— Поттер… — начал он и замолчал.

— Увидимся на трансфигурации, Малфой, — ответил Гарри.

Драко кивнул, повернулся к портрету и, назвав пароль, скрылся за ним. Портрет закрылся, и в коридоре снова стало тихо. Гарри постоял ещё минуту, глядя на закрытый проход, потом развернулся и пошёл дальше — в башню Когтеврана. Коридоры были пусты, факелы догорали, и в этой тишине шаги его звучали гулко и одиноко, но усталость, которая тяготила его после разговора со Снейпом, куда-то ушла. Вместо неё в груди было ровное, спокойное тепло. Он сделал то, что должен был сделать. И теперь мог идти дальше.

…

[1] Mentemlenio, corsedo. Мэ́нтэм лэ́нио, ко́р сэ́до. Ударения: на первый слог в каждом слове. Произносится медленно, певуче, с мягкой интонацией. Жест: Плавное движение палочкой, рука описывает полукруг от груди к лицу цели, затем лёгкое касание лба. Визуализация: тёплый золотистый свет, исходящий от ладони и окутывающий голову и грудь человека. Эффект: Заклинание временно гасит острые эмоции: страх, панику, гнев, отчаяние, сильную боль от утраты. Не усыпляет, не подавляет сознание, а просто смягчает переживания, позволяя человеку сохранить ясность ума и способность принимать решения. Действие длится около часа, после чего чувства возвращаются, но уже не с прежней остротой, а постепенно.

Глава 25. Тень над тюрбаном

Кабинет трансфигурации на третьем этаже был залит утренним светом, падавшим из высоких стрельчатых окон. Парты стояли ровными рядами, на каждой — чернильница, перо и тонкая деревянная спичка, похожая на обломанный кончик чуда. Гарри сел между Гермионой и Дафной. Слева от него Гермиона уже разложила учебник, пергамент и перья в идеальном порядке. Справа Дафна, холодная и безупречная, даже спичку не тронула — смотрела на неё с таким выражением, будто та была незнакомым насекомым. Профессор Макгонагалл вошла, когда часы на башне начали бить девять. Её мантия была изумрудно-зелёной, очки сверкали, а губы сжаты в тонкую линию, как всегда перед тем, как сказать что-то важное. Она взмахнула палочкой, и на доске проступили формулы, ряды иероглифов магической математики, столбцы значений, которые никто из первокурсников ещё не умел читать.

Профессор Макгонагалл вошла, когда часы на башне начали бить девять. Её мантия была изумрудно-зелёной, очки сверкали, а губы сжаты в тонкую линию, как всегда перед тем, как сказать что-то важное. Она взмахнула палочкой, и на доске проступили формулы, ряды иероглифов магической математики, столбцы значений, которые никто из первокурсников ещё не умел читать.

— Трансфигурация, — начала она, не оборачиваясь, — отличается от чар. Чары накладывают свойства на предмет. Трансфигурация меняет его природу. Вы не заставляете спичку стать иголкой. Вы превращаете её в иголку. Разницу понимают не сразу.

Она повернулась к классу, и её взгляд прошёлся по рядам, задержался на секунду у Гермионы, скользнул по Гарри, остановился на Роне.

— Чтобы понять, как это работает, нужно знать формулу трансфигурации. Запомните её раз и навсегда. — Она указала палочкой на доску. — t = (w × c) / (v × a) × Z

Она выдержала паузу, давая студентам записать.

— *t* — результат. Ваше превращение. То, насколько точно и устойчиво новая форма заменила старую. *w* — сила вашей палочки. Не думайте, что мощная палочка делает всё за вас. Она лишь канал. *c* — концентрация. Ваша способность удерживать образ того, что вы создаёте. Без неё палочка бесполезна.

Макгонагалл прошлась вдоль первого ряда, и её голос стал жёстче:

— *v* — это viciousness. «Злобность» превращаемого объекта. Не пугайтесь слова. Оно означает, насколько вещь сопротивляется изменению. Живое сопротивляется сильнее неживого. Предметы, связанные с огнём, — сложнее тех, что связаны с землёй. Спичка, которая рождена для огня, будет сопротивляться иначе, чем камень.

Она остановилась у парты Шеймуса, и тот инстинктивно спрятал обгоревшую спичку под ладонь.

— *a* — вес. Чем тяжелее объект, тем больше усилий требуется для трансфигурации. И, наконец, Z. Неизвестный фактор. То, что нельзя измерить. Воля. Упорство. Вера в то, что у вас получится. Без него формула превращается в мёртвую запись.

Она вернулась к доске и обвела формулу палочкой:

— Вы видите: сила палочки и концентрация в числителе. Чем они выше, тем лучше результат. А в знаменателе — злобность и вес объекта. Чем они выше, тем сложнее превращение. И всё это умножается на неизвестный фактор, который есть только у вас.

Класс зашевелился. Гермиона уже выводила формулу на пергаменте, повторяя её трижды, чтобы запомнить навсегда. Дафна переписала один раз, аккуратно, но потом отложила перо и задумалась, глядя на спичку.

— Поэтому слова и жесты здесь — лишь подпорки, — продолжала Макгонагалл. — Жест слева направо напоминает вам о пути превращения. Слова — если вы решите их использовать — задают направление, но не являются командой. Основное — ваша воля и ясность образа. Формула лишь описывает, но не заменяет действия.

Она взяла со стола спичку, подняла её между пальцами.

— Попробуйте. Не торопитесь. У вас есть весь урок.

Класс зашевелился. Раздался скрип скамеек, стук палочек о дерево, тихие шёпоты — те, кто уже придумал себе заклинание. Гарри не тронул спичку. Он смотрел, как Гермиона подносит палочку к своей, как её губы беззвучно шевелятся, как спичка дёргается, заостряется с одного конца, но остаётся деревянной. Она хмурилась, повторяла движение, и каждый раз кончик становился чуть острее, но превращения не случалось. Дафна повертела спичку в пальцах, потом положила обратно и уставилась на неё с холодным любопытством. Её палочка описала в воздухе идеальную дугу, но спичка осталась спичкой. Она не выглядела расстроенной — скорее изучающей, словно запоминала, как не надо.

Гарри перевёл взгляд на гриффиндорскую половину класса. Рон Уизли орудовал палочкой так, будто пытался забить гвоздь. Его спичка дымилась, выпускала искры, но не меняла формы. Он злился, краснел, переставал дышать, и от этого спичка начинала дымиться сильнее. Невилл Лонгботтом сидел прямо, но его палочка дрожала. Он смотрел на спичку с таким отчаянием, будто она была его личным врагом. Спичка не слушалась, не менялась, только слегка вибрировала под его взглядом. Он сжал губы, попробовал снова, и палочка выстрелила снопом серебряных искр, от которых он сам отшатнулся. Шеймус Финниган поднёс палочку к своей спичке, и та вспыхнула. Не превратилась — сгорела, оставив на парте чёрный пепел. Он выругался по-ирландски, сдул пепел на пол и вытащил новую спичку из коробки, которую предусмотрительно прихватил. Вторая вспыхнула тоже. Третья. Макгонагалл, проходя мимо, бросила на него такой взгляд, что Шеймус замер, и четвёртая спичка только задымилась, но не загорелась.

Гарри заметил, что хуже всех было тем, кто родился в чистокровных семьях. Они не знали, что такое игла. Драко Малфой держал свою на расстоянии вытянутой руки, словно боялся, что она взорвётся. Его палочка двигалась уверенно, но спичка не реагировала. Он нахмурился, повторил жест — и спичка чуть согнулась, как будто ей было неловко. Драко сжал челюсти, но ничего не сказал. Лаванда Браун пыталась представить хоть что-нибудь, закрыв глаза и раскачиваясь на стуле. Её спичка покрылась рябью, стала похожей на сморщенный лист, но не более того. Парвати Патил шептала что-то на хинди, и её спичка слегка удлинилась, но на конце появился тупой закруглённый наконечник, похожий на булавку для броши. Гермиона, закончив с очередной попыткой, отложила палочку и с уважением посмотрела на Гарри.

— У тебя не получается? — спросила она тихо.

— Я не пробую, — ответил Гарри.

Она удивилась, но не стала спрашивать. Дафна покосилась на него, в её глазах мелькнуло любопытство, но она тоже промолчала. В классе нарастало напряжение. Макгонагалл обходила ряды, и её каблуки выбивали сухой, раздражённый ритм. Она поправляла жесты, подсказывала, но в голосе уже прорезалась сталь.

— Мистер Уизли, ваша спичка не дрова для камина. Сосредоточьтесь. Мисс Браун, не пытайтесь представить иголку, которую видели на картинке. Представьте настоящую. Мистер Финниган, если вы подожжёте ещё одну, вы будете отрабатывать превращение пепла в иголки до конца месяца.

Шеймус покраснел и убрал палочку под парту. Макгонагалл дошла до середины класса, остановилась у парты Рона, чья спичка дымилась сильнее всех. Рон, бледный и злой, сжимал палочку так, что костяшки побелели.

— Мистер Уизли, — голос Макгонагалл был тихим, но таким, от которого стынет кровь. — Вы пытались превратить спичку в иголку или в головешку? Ваша работа напоминает мне то, что остаётся от учебников по заклинаниям после вашего брата Фреда.

Рон дёрнулся, палочка выстрелила снопом искр, и спичка почернела, рассыпалась в труху.

— Очень показательно, — Макгонагалл повернулась к классу. — Я вижу, что большинство из вас не понимает даже того, что они пытаются превратить. Спичка — это не просто палочка с красной головкой. Игла — не просто блестящий предмет. Вы должны знать, что вы меняете, прежде чем менять.

Она перевела взгляд на Гарри, который сидел, не касаясь палочки.

— Мистер Поттер, вы, кажется, не приступили. Надеюсь, вы не считаете, что вам не нужно это упражнение?

Гарри поднял голову. В его взгляде не было вызова, только спокойствие, которое казалось неуместным для одиннадцатилетнего мальчика.

— Профессор, я ждал, когда вы детально объясните, что такое спички, из чего их головки и дадите настоящие иглы, чтобы их можно было рассмотреть, потрогать, понять. Без этого превращение невозможно.

Макгонагалл замерла. Класс затих. Гермиона перестала дышать. Дафна медленно повернулась к Гарри.

— Объяснитесь, — сказала Макгонагалл.

— Спичка — это сложный состав из серы, бертолетвой соли, а также клеящих и красящих веществ на кончике, который вспыхивает от трения, и дерево, которое горит, но не плавится. Игла — это чаще всего сталь, твёрдая, холодная, с ушком для нити, отличающее ее от булавки. Если человек никогда не держал в руках настоящую иглу, он не может представить её достаточно ясно, чтобы превратить. Если он никогда не видел, как горит спичка, он не знает, из чего она состоит и что в ней надо изменить.

Макгонагалл молчала. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду — на себя.

— Вы правы, мистер Поттер. — Она взмахнула палочкой, и на каждой парте появилась горстка настоящих игл — стальных, блестящих, с аккуратными ушками. — Рассмотрите их. Запомните, как они выглядят, как ощущаются в руках. Спички можете взять в руки сейчас.

Класс зашевелился. Гермиона схватила иглу, повертела, поднесла к свету. Дафна взяла свою с тем же холодным любопытством, с каким рассматривала спичку, но теперь её лицо стало чуть живее. Драко, поколебавшись, поднял иглу и долго смотрел на неё, словно видел впервые. Гарри не торопился. Он взял спичку, понюхал, провёл пальцем по серной головке, почувствовал шершавость. Потом поднял иглу, повертел её в пальцах, ощутил холод металла, гладкость, остроту. Положил обратно. Поднял палочку.

Макгонагалл, проходя мимо, замедлила шаг, но Гарри не смотрел на неё. Он сделал плавный жест слева направо — медленный, размеренный, как проводник, открывающий путь и мысленно произнёс древнее слово. «Серэт» [1]. Не вслух, а внутри, там, где рождаются имена вещей. И в конце, как удар печати, как последний штрих, запечатлевающий форму навсегда, добавил: «Джет» [2].

Спичка вспыхнула серебристым светом. Не огнём — светом, который был холодным и жёстким, как зимнее утро. Она изогнулась, вытянулась, и через секунду на парте лежала идеальная стальная игла с тонким ушком и острым концом. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Макгонагалл подошла, взяла иглу, поднесла к глазам. Повертела. Потом медленно опустила её на парту и посмотрела на Гарри. В её взгляде было удивление, смешанное с чем-то ещё, возможно, с сожалением, что она не заметила этого раньше.

— Безупречно, мистер Поттер. — Её голос был ровным, но в нём не было привычной строгости. — Десять баллов Когтеврану. И… вы правы. Знание предмета важнее формулы.

Она вернулась к доске, и класс снова зашевелился, но уже тише, чем прежде. Гермиона смотрела на иглу Гарри, потом на свою спичку, и в её глазах загорался тот самый огонь, который двигал ею всю жизнь — желание понять, как это сделано, и сделать так же. Дафна Гринграсс, холодная и безупречная Дафна, на мгновение задержала взгляд на Гарри, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. Она взяла иглу, повторила его жест — неторопливо, точно, и её спичка дрогнула, стала серебриться, вытягиваться. Не идеально, но намного лучше, чем у всех до этого.

Драко Малфой, сидевший через два ряда от Гарри, смотрел на свою иглу и на свою спичку, и впервые за день его лицо было не злым и не растерянным. Он думал. О том, что никогда не держал в руках иглу. О том, что отец никогда не учил его таким вещам. И о том, что Поттер, который должен был быть врагом, только что показал ему не магию, а то, что важнее: как смотреть на мир. Он поднял палочку, и его спичка, поколебавшись, начала меняться. Медленно, неуверенно, но меняться.

Тень над тюрбаном

Кабинет Защиты от тёмных искусств располагался в восточном крыле замка, куда солнечный свет проникал неохотно, словно сам сомневался, стоит ли ему здесь появляться. Высокие узкие окна выходили на внутренний двор, где вековые деревья отбрасывали густые тени, и даже в середине дня в помещении царил полумрак, который, казалось, сгущался с каждым шагом вглубь. Стены были обиты тёмным дубом, вдоль них тянулись стеллажи с заспиртованными существами в банках — мутные глаза, скрюченные конечности, не опознаваемые формы, — и всё это пахло чесноком, старыми книгами и ещё чем-то кислым, въевшимся в портьеры и ковры.

Стулья здесь стояли амфитеатром, рядами поднимаясь от кафедры к задней стене, и каждый стол был рассчитан на двоих. Когтевранцы, как и полагалось самым любознательным, заняли передние ряды, пуффендуйцы расположились сзади, и Гарри, оглянувшись, заметил, как Дадли, войдя в класс, на мгновение замялся, выбирая место подальше, у окна. Гарри сел за один из первых столов вместе с Гермионой, Дафной и МаоМао. Гермиона, как всегда, разложила пергаменты в идеальном порядке, Дафна поправила мантию и достала перо с серебряным наконечником, МаоМао бесшумно скользнула на место у окна, положив перед собой маленький блокнот. Фионн устроился на столе перед Гарри, деловито положив перед собой свиток чистого пергамента, пристально глядя на кафедру. В его зелёных глазах чувствовалась та же настороженность, что и у хозяина.

В задних рядах пуффендуйцы рассаживались своей обычной шумной группой. Гарри заметил, как Дадли, выбрав место у стены, опустился на стул, стараясь не привлекать внимания, но Сьюзен Боунс, девочка с короткими русыми волосами и живыми карими глазами, уже шла к нему. Она поколебалась мгновение, потом решительно подошла и села рядом.

— Тут свободно? — спросила она, и в её голосе не было и тени сомнения.

Дадли кивнул, и она опустилась на стул, аккуратно разложив перед собой пергамент. Ханна Аббот села чуть дальше, рядом с Эрни Макмилланом, Меган Джонс и Джастин Финч-Флетчли заняли другие столы, и класс постепенно заполнялся приглушённым говором. Дверь за кафедрой отворилась, и в класс вплыл — иного слова нельзя было подобрать — профессор Квиррелл. Он был в той же тёмно-лиловой мантии, что и на пиру, но сейчас она казалась ещё более мешковатой, а тюрбан, завязанный туго и высоко, выглядел так, будто его намотали второпях. Квиррелл двигался неуверенно, спотыкаясь о собственные ноги, и, когда он наконец добрался до кафедры, на его лбу выступили капли пота.

— Д-доброе утро, — заикаясь, произнёс он, обводя класс бегающим взглядом. — Сегодня мы начнём… начнём с важной темы. К-классификация… опасных существ.

Он повернулся к доске и дрожащей рукой начал выводить мелом строки. Голос его был тихим, монотонным, и слова то и дело проглатывались, превращая лекцию в подобие заклинания, которое он читал наизусть, не вникая в смысл.

— Министерство магии… выделяет… пять категорий…

Гарри слушал вполуха, наблюдая. Фионн старательно принялся конспектировать каждое слово профессора и Гарри решил внимательно слушать и наблюдать. Гермиона старательно выводила строки, Дафна писала изящным, каллиграфическим почерком, а МаоМао делала короткие пометки в своём блокноте, иногда поднимая глаза на профессора.

— Категория X, — диктовал Квиррелл. — Н-неопасные… могут быть приручены… Флоббер-червь, Джарви…

Гарри приоткрыл Уаджет. Татуировка на груди нагрелась, и мир перед его глазами изменился. Он видел ровное, ослабленное свечение Ка профессора — жизненная сила в нём была, но какая-то тусклая, словно её постоянно что-то тянуло. Ба — душа-личность — была целостной, без разрывов, и Гарри понял: Квиррелл не одержим. Это не та тьма, что вселяется в тело и вытесняет волю. Здесь было иначе, а потом он поднял взгляд выше, к тюрбану.

Над ним, в воздухе, пульсировало нечто. Гарри не сразу нашёл слова, чтобы описать это: сплетение мыслеобразов, тяжёлое, липкое, как смола, тянуло тонкие нити вниз, под ткань тюрбана, в сознание профессора. У этой структуры не было Рен — имени, которое можно было бы произнести. Она не могла обрести Ах, просветлённую сущность. Это была ложная память, внедрённая извне, живущая своей жизнью и питающаяся тем, что находила в Квиррелле.

— Категория XX, — голос профессора дрогнул. — Безвредные… могут быть приручены… но иногда опасны для детей… Книззл, Гриндилоу…

Тюрбан работал как изолятор. Гарри не видел, что скрывается под ним, — только то, что над ним. Жезл Уас, лежавший в Теневом ларце, оставался далеким. Гарри не чувствовал его, но он чувствовал другое: как чужеродная структура над тюрбаном пульсирует, дышит, и каждое её движение отзывается в ауре профессора слабой, но ощутимой болью.

В заднем ряду Дадли почувствовал это раньше, чем понял. Сначала ему показалось, что он просто замёрз. Потом — что кто-то стоит за спиной. Холодный, тяжёлый взгляд, который не имел глаз, но был направлен прямо на него. Дадли сжал край парты, пытаясь сосредоточиться на словах Квиррелла, но лекция распадалась на обрывки, теряла смысл, и в ушах начинал шуметь ветер — тот самый ветер, который он слышал в ночь Самайна, когда Геката коснулась его. Сьюзен Боунс, сидевшая рядом, заметила это сразу. Дадли побледнел так, что его лицо стало одного цвета с бумагой, лежащей перед ним. Дыхание сбилось, пальцы вцепились в край стола, и он весь подался вперёд, словно собираясь встать.

— Ты в порядке? — тихо спросила она, касаясь его руки.

Он не ответил. Он чувствовал Её. Геката была здесь, где-то совсем рядом, и смотрела на тюрбан профессора. Дадли не видел её, но знал: она стоит у него за спиной, в том самом месте, где всегда стояла в его снах после Самайна, и смотрит. Квиррелл тоже почувствовал это. Его голос сорвался, слова запутались, он поправил тюрбан дрожащей рукой и уставился куда-то в пустоту, поверх голов студентов. Геката, наткнувшись на препятствие в виде тюрбана, посчитала это любопытным и усилила воздействие на смешного человека в старинном головном уборе. Майклу Корнеру и Меган Джонс начало казаться, что из аудитории не один выход, а три. Запах чеснока сменился сладковато-пряным, медным ароматом шафрана.

— Категория XXX… — пробормотал он, и в голосе его зазвучало что-то новое — не заикание, а страх. — Компетентный волшебник может… может справиться…

Он замолчал. По лбу его катился пот, он всё время поправлял тюрбан, словно тот давил, мешал дышать. Дадли сидел, не двигаясь, и Сьюзен чувствовала, как дрожит его рука под её пальцами.

— Тебе нужно выйти? — спросила она, но он покачал головой.

За пятнадцать минут до звонка Квиррелл побледнел ещё сильнее. Он схватился за кафедру, потом, не удержавшись, осел на пол, ударившись головой о край стола. Книги посыпались вниз, зазвенели склянки, и класс зашумел, вскакивая с мест. Гарри поднялся, но Дафна, сидевшая рядом, резко положила руку ему на плечо.

— Не подходи, Поттер, — сказала она тихо, но твёрдо. — Это должен сделать кто-то из взрослых.

МаоМао, не слушая, уже бежала к кафедре. Она опустилась на колени рядом с Квирреллом, достала из рукава маленькую баночку с едким, резким запахом и поднесла к его носу. Квиррелл не пришёл в себя, только дёрнулся, но пульс, который она проверила, прижав пальцы к его шее, был ровным. Гермиона уже выбежала в коридор, и через несколько минут в класс влетела мадам Помфри в сопровождении Филча. Медик склонилась над профессором, быстро провела диагностику, нахмурилась.

— Проверить что все ученики покинули класс. Привести в порядок бумаги на столе профессора, — распорядилась она, и Филч, принялся вытворять студентом из класса. Сама же Помфри взмахом палочки сотворила чару Левикорпус и спешно отбыла в лазарет.

Студенты начали расходиться, гомоня и перешёптываясь. Гарри задержался у выхода, глядя, как выносят Квирелла. МаоМао подошла к нему, её фиолетовые глаза сузились.

— Ты видел, — сказала она негромко. — Над тюрбаном. Я видела, как ты смотрел.

Гарри кивнул, но ничего не сказал. В коридоре Сьюзен не отпускала Дадли. Она вела его под руку, и он не сопротивлялся, только лицо его всё ещё было бледным, а дыхание — неровным. Она усадила его на скамью у окна, откуда лился серый свет, и села рядом, не убирая руки.

— Ты как? — спросила она, и в её голосе не было ни любопытства, ни жалости — только твёрдая, спокойная забота.

— Нормально, — ответил Дадли, но она не поверила.

Гарри подошёл к ним. Сьюзен не отодвинулась, только подняла голову и посмотрела на него с тем особенным выражением, которое бывает у людей, готовых слушать и не задавать лишних вопросов. Дадли попытался отмахнуться, выпрямиться, но Сьюзен мягко, но настойчиво положила ладонь на его руку.

— Ты побледнел как полотно, — сказала она. — Я не уйду, пока не убежусь, что всё в порядке.

Гарри сел напротив, на подоконник, и, помедлив, заговорил тихо, так, чтобы Сьюзен тоже слышала. Скрываться не было смысла.

— Дадли, это Геката. Она чувствует ложное в Квирелле, и её присутствие давит на тебя. Я научу тебя короткой молитве, которую можно шепнуть, чтобы успокоиться, когда она рядом.

Сьюзен смотрела на Гарри, потом перевела взгляд на Дадли. В её карих глазах мелькнуло удивление, но она не перебила. Дадли только кивнул, не споря.

— Геката? — переспросила Сьюзен, и в её голосе прозвучало то, что бывает, когда сталкиваешься с тем, что считала мифом. — Это… богиня? Ты её чувствуешь?

Дадли нехотя кивнул.

— Иногда. Она помогает… ну, я не знаю, как объяснить.

Сьюзен смотрела на него с новым интересом, и её голос стал мягче.

— Я читала о ней в «Легендах о магии Эллады». Думала, это давно уже просто предания, а ты… — она помолчала, — ты необычный, да?

В этот момент к ним подошли Гермиона, Дафна и МаоМао. Гермиона, запыхавшаяся после беготни за мадам Помфри, спросила:

— Что случилось? С профессором всё будет хорошо?

— Мадам Помфри сказала, что ему нужен покой, — ответила Дафна, поправляя мантию. — Неудивительно, учитывая его состояние.

МаоМао, стоявшая чуть поодаль, коротко бросила:

— Там что-то есть. Тюрбан что-то скрывает. Я видела, как ты смотрел, Гарри.

Гарри оглядел их — Гермиону с горящими любопытством глазами, Дафну с её ледяным спокойствием, МаоМао, чьи фиолетовые глаза, казалось, видели больше, чем она говорила, и Сьюзен, которая всё ещё сидела рядом с Дадли, не собираясь уходить.

— Профессор не контролирует себя, — сказал он наконец. — Он находится под воздействием чего-то чужого. Я не знаю, что это, но он может быть опасен. Нам нужно быть осторожными.

Гермиона открыла рот, чтобы спросить, но Гарри жестом остановил её.

— Дадли здесь ни при чём. Он просто оказался чувствителен к… тому, что там происходит.

МаоМао кивнула, словно ожидала этого ответа.

— Я тоже кое-что видел, — добавил Гарри, глядя на неё. — Но пока не понимаю, что это. Нам нужно больше информации.

Сьюзен слушала, не перебивая. Когда Гарри замолчал, она повернулась к Дадли и сказала спокойно, без нажима:

— Если хочешь, я могу проводить тебя до гостиной. И… если это повторится, дай знать. Я не буду задавать лишних вопросов.

Дадли посмотрел на неё, и в его глазах, всё ещё тревожных, мелькнула благодарность.

— Спасибо, — сказал он, и они вместе поднялись со скамьи.

Сьюзен взяла его под руку, и они пошли по коридору, оставив когтевранцев. Гарри смотрел им вслед, чувствуя, как Фионн на его плече успокаивающе мурлычет.

— Ты правда думаешь, что профессор опасен? — спросила Гермиона, когда они остались одни.

— Я думаю, — что нам нужно узнать больше. Пока у нас слишком мало информации. — Гарри поднялся с подоконника и добавил. — Пойдёмте. Попробуем поискать ответы в библиотеке.

Они пошли в сторону башни, и Гарри на мгновение задержался, глядя в окно на серое небо. Фионн тихо мурлыкал, и в этом мурлыканье чувствовалось: запись лекции сохранена. Знания будут, но этого было мало. Нужно было понять, что прячется за тюрбаном профессора Квирелла.

В кабинете директора.

В это время в кабинете директора происходило то, о чему суждено было остаться тайной для учеников. Минерва Макгонагалл вошла в кабинет Дамблдора без стука — она была слишком взволнована для формальностей. В руке она держала иглу, самую обыкновенную швейную иглу, но смотрела на неё так, словно та могла взорваться в любую минуту.

— Альбус, — сказала она, кладя иглу на стол перед директором. — Посмотрите. Это сделал Поттер на уроке трансфигурации. Я дала задание превратить спичку в иглу. У него получилось с первого раза.

Дамблдор отложил перо, снял очки и взял иглу в руки. Вертел её, поднося к свету, взвешивал на ладони. Макгонагалл ждала, и в её глазах читалось напряжение.

— Я попробовала контрзаклинания, — добавила она. — Finite Incantatem, Reparifarge. Ничего не сработало. Игла не возвращается в спичку.

Дамблдор медленно кивнул. Он достал из ящика стола небольшой кейс — экспресс-набор для химического анализа, подарок кем-то из маггловских учёных на одной из конференций. Быстрый тест, пара капель реактива, и результат был готов.

— Чистая сталь, — произнёс он задумчиво. — Без следов магии.

Макгонагалл побледнела.

— Это не временная трансфигурация, Альбус. Это… вообще что такое? Как такое возможно?

Дамблдор молчал. Он вертел иглу в пальцах, и в его глазах, обычно таких ясных и проницательных, мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Потом он открыл ящик стола и убрал иглу туда.

— Оставьте её у меня, Минерва. Я разберусь.

Макгонагалл хотела возразить, но передумала. Она кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Дамблдор остался один. Он снова достал иглу, поднёс к глазам, потом перевёл взгляд на портрет Финеаса Блэка, висевший на стене. Но старый Блэк спал, свернувшись в кресле, и будить его не имело смысла. Он бы всё равно не смог помочь. Дамблдор убрал иглу в сейф, запер его и надолго застыл у окна, глядя на темнеющий двор. В голове его крутились слова: «постоянная трансфигурация», «без следов магии», «с первого раза». Он думал о мальчике, который сегодня на уроке зельеварения знал то, чего не знали даже опытные мастера. О мальчике, который говорил со Снейпом на языке, понятном лишь им двоим. О мальчике, который изменил распределение, и о мальчике, который, по словам Амелии Боунс, жил в чулане под лестницей, а неожиданно стал заметно сильнее.

Он не успел додумать эту мысль — в кабинете вспыхнул огонь, и из камина вылетело серебристое сияние Патронуса. Это была мадам Помфри, и голос её звучал встревоженно:

— Альбус, профессор Квирелл без сознания. Я подозреваю инсульт. Нужно снять защиту с тюрбана, иначе я не могу осмотреть голову.

Дамблдор резко обернулся. На его лице промелькнуло выражение, которого никто из учеников не видел никогда: тревога, смешанная с чем-то, похожим на досаду.

— Я сейчас буду. Никого не впускайте.

Он вышел из кабинета быстрым, почти бегущим шагом.

В лазарете.

Лазарет был пуст, если не считать Квирелла, лежащего на койке, и мадам Помфри, хлопотавшей над ним. Она уже сняла с профессора мантию, расстегнула ворот, проверила пульс, дыхание, зрачки. Всё говорило об одном: ишемический инсульт. Она попыталась снять тюрбан, чтобы осмотреть голову, но едва пальцы её коснулись ткани, как её руку ударило слабым электрическим разрядом. Она отдёрнула пальцы, шипя от боли.

— Защита, — пробормотала она. — Что за глупости, Квирелл, зачем тебе защита на голове?..

Она попробовала снова — тот же разряд, сильнее. Тюрбан не поддавался. Помфри выпрямилась, понимая: это не просто ткань, это магический артефакт, и снять его может только тот, кто его надел, или тот, кто знает, как обойти защиту. А Квирелл был без сознания.

Она достала из кармана маленькое зеркальце с Протеевыми чарами — связь с Дамблдором.

— Альбус, профессор Квирелл без сознания. Я подозреваю инсульт. Нужно снять защиту с тюрбана, иначе я не могу осмотреть голову.

Ответ пришёл почти сразу.

— Я сейчас буду. Никого не впускайте.

Через две минуты Дамблдор был в лазарете. Он подошёл к койке, наклонился над Квиреллом, и Помфри заметила, как изменилось его лицо. Он был бледен, и в глазах его, обычно таких спокойных, горело что-то тяжёлое.

— Я заберу его к себе, — сказал он, накладывая Mobilicorpus. Тело Квирелла приподнялось в воздухе.

— Альбус, ему нужна немедленная помощь! — воскликнула Помфри. — Инсульт не ждёт!

— У меня есть артефакты, которые помогут, — ответил Дамблдор, и в голосе его зазвучали нотки, не терпящие возражений. — Позаботьтесь об учениках.

Дамблдор вышел, унося с собой тело Квирелла. Помфри осталась одна. Она смотрела на закрывшуюся дверь, и в душе её росло глухое, нехорошее беспокойство. Что-то здесь было не так. Что-то она не понимала. Но спорить с Дамблдором она не смела.

…

В кабинете директора Дамблдор уложил Квирелла на кушетку. Он помедлил, глядя на тюрбан, потом решительно снял его. Защита его не ударила — видимо, признала хозяина. Под тюрбаном оказалась бритая голова, бледная, с выступившими венами. На коже, там, где обычно прятался тюрбан, не было ничего, что объяснило бы странное поведение профессора. Дамблдор нахмурился, провёл над головой Квирелла палочкой, читая диагностику. Ишемический инсульт, тромб в бассейне левой средней мозговой артерии. Время ещё есть, но терять нельзя.

Он начал с Episkey — заклинание, призванное лечить мелкие травмы, на голове Квирелла не сработало. Vulnera Sanentur — заклинание Снейпа, которое тот использовал для заживления глубоких ран, — Дамблдор знал, но не владел им в полной мере. Попытка вышла слабой, и рана, которой не было видно, не откликнулась. Дамблдор подошёл к шкафу, достал несколько зелий — укрепляющие, общевосстанавливающие, те, что всегда держал под рукой на случай, если кто-то из учеников пострадает на занятиях. Он приподнял голову Квирелла, влил зелье в рот. Тот давился, но глотал, и это было единственным признаком жизни, который Дамблдор видел сейчас.

Правая сторона тела Квирелла обмякла, лицо перекосило, речь пропала. Дамблдор понимал: он не справится сам. Он достал из сейфа хрустальный флакон, подошёл к Квиреллу и, на мгновение заколебавшись, провёл рукой над его головой. Серебристая субстанция — тягучая, живая — потянулась из висков Квирелла, собираясь в руке Дамблдора, и он сжал её во флаконе. Ложная память. Та самая, что жила над тюрбаном. Она была здесь, в стекле, пульсируя слабым светом. Дамблдор запечатал флакон и спрятал в сейф.

Потом он вызвал Патронуса — серебристую птицу, сорвавшуюся с его палочки, — и отправил сообщение Гиппократу Смитвику, главному целителю Мунго:

— Гиппократ, прошу срочно прибыть в Хогвартс. Профессор Квирелл потерял сознание. Я не могу его вылечить.

Смитвик появился в кабинете через двадцать минут, выйдя из камина с разрешения Дамблдора. Это был невысокий, крепкий мужчина с седеющими волосами и быстрыми, уверенными движениями. Он сразу подошёл к Квиреллу, не тратя времени на приветствия.

— Рассказывайте, — бросил он, проводя палочкой над телом профессора.

Дамблдор коротко изложил ситуацию. Смитвик кивал, не перебивая, и его лицо становилось всё серьёзнее.

— Ишемический, — констатировал он, закончив диагностику. — Тромб в бассейне левой средней мозговой артерии. Время ещё есть.

Он достал из саквояжа несколько флаконов, выбрал один — зелье-активатор, магический аналог тканевого активатора плазминогена. С помощью зачарованной иглы он ввёл его Квиреллу внутривенно, потом добавил укрепляющие составы.

— Это поможет растворить тромб, — объяснял он, накладывая стабилизирующие чары, чтобы снизить отёк мозга. — Но мне нужна более точная диагностика. МРТ-совместимая. Я знаю одного маггловского врача, он поможет уточнить объём поражения.

Дамблдор кивнул, и Смитвик, не теряя времени, связался с консультантом.

В Мунго.

Стивен Стрэндж [3] прибыл в Мунго через час. Он был молод, но в его движениях чувствовалась та уверенность, которая бывает у людей, привыкших к сложным операциям. Смитвик провёл его в палату, где уже лежал Квирелл, и объяснил ситуацию.

— Магическое лечение начато, — сказал он. — Нужно уточнить зону поражения.

Стрэндж провёл МРТ — аппарат был адаптирован для работы в условиях магической больницы, Смитвик обеспечил отсутствие помех. Снимки показали зону ишемии, тромб, частично растворившийся благодаря зелью, и очаг поражения, который, к счастью, не был критическим.

— Правая сторона будет восстанавливаться, — сказал Стрэндж, разглядывая снимки. — Но быстро не получится. Нужна длительная реабилитация: логопедические упражнения, физиотерапия, эрготерапия. Я помогу с методиками и контролем.

Он и Смитвик договорились о совместном ведении пациента. Квирелла перевели в отделение Мунго под наблюдение Смитвика. Дамблдор остался один в своём кабинете, глядя на где кщк недавно лежало тело Квирелла и на сейф, где лежали теперь и игла Гарри, и флакон с серебристой субстанцией. Он долго сидел, перебирая в памяти события этого дня. Спичка, ставшая иглой. Игла, не пожелавшая вернуться в спичку. Мальчик, который, знал и умел слишком многое и вел себя очень уверенно, когда должен был быть диким зверьком и есть у него с рук, а теперь — еще и Квирелл, ставший бесполезным. Дамблдор открыл сейф, достал иглу. Вертел её в пальцах, чувствуя холод металла. Потом подошёл к окну и долго стоял, глядя на звёзды, которые одна за другой загорались над замком. Что-то менялось. Что-то, чего он не понимал.

Стремительно проведенное в присутствии деканов расследование показало, что барсучата ничего странного не заметили, а кто бы сомневался, что они так заявят, а воронята уверяли на перебой что читали учебник, пытаясь самостоятельно освоить тему урока и запомнить ее так как профессор, по их мнению, был плох прямо с начала занятия.

В башне Когтеврана, на круглой веранде на вершине Башни, Гарри сидел на скамье, глядя на те же звёзды. Фионн свернулся у него на коленях, и котёнок, обычно такой непоседливый, сейчас молчал, чувствуя, что хозяину не до игр. Гарри думал о сегодняшнем дне — о Квирелле, о его тюрбане, о ложной памяти, которую он видел, и о том, что, возможно, это только начало, а рядом с ним молча сидела понимающая слишком многое МаоМао. Гарри знал: завтра придут новые уроки, новые знания, новые загадки. Но сегодня можно было просто смотреть на звёзды и ждать.

…

[1] — Согласно академическому словарю Thesaurus Linguae Aegyptiae, слово «игла» (швейная игла или металлическая шпилька для волос) в древнеегипетском языке записывается иероглифами и читается как sr.t (произносится примерно «серэт», с ударением на второй слог.

[2] — Джет (ḏt) — статичная вечность, неизменность, остановленное время. Если маг закладывает в заклинание принцип джет, он стремится сделать превращение вечным, незыблемым, как пирамида или мумия.

[3] — Стивен Винсент Стрэндж: период работы нейрохирургом в Англии (в этой книге)

В этой книге Стивен Стрэндж после медицинского образования в США проходит стажировку и работает нейрохирургом в ведущих клиниках Великобритании — в том числе в Королевском госпитале Лондона, Национальном госпитале неврологии и нейрохирургии (Квин сквер), Оксфордском университетском госпитале и Эдинбургском королевском госпитале.

Он становится признанным специалистом по минимально инвазивной нейрохирургии и операциям на основании черепа, получает должность старшего консультанта в Национальном госпитале, входит в Британскую ассоциацию нейрохирургов и читает лекции в Лондонском и Оксфордском университетах. Коллеги ценят его мастерство, но критикуют за высокомерие и недостаток эмпатии. Стрэндж ведёт престижный образ жизни в районе Мэйфэр и выступает на международных конференциях.

Глава 26. Ветер перемен

Дни в Хогвартсе складывались в ровную, размеренную череду, и Гарри, привыкший за четыре жизни к разным распорядкам, находил в этом успокоение. Каждое утро — подъём, завтрак в Большом зале, потом уроки, и в этой повторяемости было что-то древнее, почти ритуальное, что напоминало ему о храмовых службах в Фивах или о часах, проведённых в багдадской библиотеке.

Уроки травологии стали для него настоящей отдушиной. Профессор Спраут, круглолицая, с седыми волосами, собранными в пучок, встречала их в теплицах с неизменной улыбкой, и от неё веяло той особенной, земной мудростью, которая не нуждается в доказательствах. Гарри работал с растениями с тем бессознательным мастерством, которое даётся только многолетним опытом. Детство, проведённое в саду тёти Петунии, дало ему привычку к земле, к тому, как нужно касаться стеблей, чтобы не повредить их. Но было и другое: память Херихора, который в Фивах лично ухаживал за священными рощами, где росли акации и тамариски, посвящённые богам. Гелиодор в Александрии разбил небольшой сад лекарственных трав, и его мята до сих пор, наверное, растёт где-то среди руин. Абу Исхак в Багдаде засушивал редкие образцы, привозимые из Индии и Китая, и составлял каталоги, которые позже сожгли вместе с ним. И даже Орацио, алхимик, больше привыкший к ретортам и тиглям, находил покой в маленьком флорентийском садике, где выращивал базилик для своих зелий.

Работа с растениями, даже с самыми непослушными и кусачими, была для него не учебой, а возвращением к себе. Мандрагоры, которые другие первокурсники опасались пересаживать, он вынимал из горшков одним уверенным движением, чувствуя, как корни тянутся к нему, доверчивые, как звери. Скрабберы, вечно пытающиеся ущипнуть за палец, замирали, когда он касался их листьев, и затихали. Спраут смотрела на него с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она встречала ученика с настоящим даром.

— Вы чувствуете их, мистер Поттер, — сказала она однажды, когда они остались вдвоём в теплице. — Это редкий дар. Берегите его.

Гарри кивнул, не объясняя, что этот дар достался ему от тех, кто веками знал язык земли и корней.

Уроки чар оказались иными. Профессор Флитвик, маленький, подвижный, с пронзительным голосом, требовал от них точности — в каждом жесте, в каждом слоге. И здесь Гарри чувствовал себя почти как дома. Времена Орацио были временами расцвета палочковой магии, когда жесты были длиннее, а заклинания тягуче-мелодичны, но основа оставалась той же. Он быстро освоил современные пассы, и Флитвик, заметив его успехи, всё чаще задерживался у его парты. В один из дней, когда они отрабатывали «Люмос», Гарри, повинуясь внутреннему порыву, сделал жест — тот самый, который помнил ещё со времён Александрии, — и тихо произнёс:

— Φῶς.

Свет зажёгся. Тот же самый, что и у всех, но в этом свете было что-то иное — более тёплое, более живое, словно он рождался не из палочки, а из самого воздуха. Флитвик, стоявший рядом, замер.

— Очень интересно, — сказал он, и в его голосе прозвучало то самое любопытство, которое Гарри уже научился распознавать. — Греческий, мистер Поттер?

— Среднегреческий, профессор, — ответил Гарри. — Вариант восточной Римской империи.

Дафна, сидевшая рядом, только чуть приподняла бровь. МаоМао, за соседним столом, сделала пометку в своём блокноте. А Гермиона…

Гермиона буквально взорвалась.

— Греческий! — воскликнула она, и в её голосе слышалось что-то среднее между восторгом и отчаянием. — Ты знаешь древнегреческий? И ты никогда не говорил? А ты можешь читать на нём? Писать? А какие ещё заклинания ты знаешь? Почему профессор Флитвик не требует, чтобы мы использовали оригинальные формулировки? Это же увеличивает эффективность, я читала, что…

Гарри поднял руку, останавливая поток слов.

— Гермиона, — сказал он мягко. — Я объясню. Потом. В спокойной обстановке.

Она открыла было рот, но Дафна тронула её за рукав, и Гермиона, вздохнув, кивнула. Флитвик, усмехаясь, отвёл Гарри в сторону.

— Вы удивительный молодой человек, мистер Поттер. Но, пожалуйста, не сбивайте с толку однокурсников. Им пока рано задумываться о том, что «Люмос» можно произнести иначе.

— Я понял, профессор, — ответил Гарри, и они вернулись к занятию, но вопрос Гермионы остался висеть в воздухе, и Гарри знал, что вечером ему придётся отвечать.

Урок полетов.

Пятница началась с того, что Гарри проснулся раньше обычного. За окнами башни ветер гнал тучи, обещая дождь, и он вспомнил: сегодня первый урок полётов на метле. Когтевран и Гриффиндор, раннее утро, и никакой погоды, которая могла бы отменить занятия. Так сказал староста, и Гарри не сомневался: Хогвартс относился к этому предмету со всей серьёзностью.

Для Гарри полёты были в новинку. Четыре жизни, и ни в одной он не поднимался в воздух на палке. Херихор знал иное: волшебные ладьи, скользящие по Нилу быстрее ветра, зачарованные парусами, на которых были написаны имена богов. Гелиодор носил сандалии, позволявшие бежать со скоростью скакуна, и его шаги были легки, как у антилопы. Абу Исхак владел летающим ковриком — маленьким, тихоходным, на котором можно было сидеть, скрестив ноги, и читать, пока внизу проплывают багдадские улицы. Орацио же умел призывать ночного коня из пламени костра — существо с огненной гривой и искрами, летящими из-под копыт, — но делал это редко. Сет, которому был посвящён этот конь, в те времена прочно оккупировал нишу главного злодея; христиане называли его Сатаной, и Орацио не любил объяснять, что за образом древнего бога скрывается всего лишь ярость песчаной бури. Метла была иной. Она была неуклюжей, неудобной, но в ней чувствовалась скрытая сила, и Гарри, спускаясь к полю, чувствовал странное волнение.

На поле их встретила мадам Роланда Трюк. Это была женщина с жёстким лицом, коротко стрижеными седыми волосами и жёлтыми глазами, которые, казалось, видели каждого насквозь. На ней была тёмно-синяя куртка, из-под которой торчала палочка, и высокие сапоги. Она стояла, скрестив руки на груди, и изучала выстроившихся перед ней первокурсников с выражением, не предвещавшим поблажек.

— Я — мадам Трюк, — сказала она, и голос её был резок, как свист ветра. — С этого дня и до Рождества каждую пятницу вы будете летать. В любую погоду. Моё слово — закон. Нарушителей буду отправлять к директору лично. Вопросы?

Вопросов не было. Гарри заметил, как побледнел Симус, стоявший в ряду гриффиндорцев, и как Драко, напротив, пытался изобразить на лице пренебрежение, хотя сам нервно теребил край мантии.

— Тогда берём метлы, — мадам Трюк махнула рукой в сторону кучи, сваленной у ограды. — Быстро, без паники.

Метлы, которые им достались, были старыми, потрёпанными. Гарри подошёл к куче последним и вытащил ту, что осталась последней. Прутья были растрёпаны, древко в царапинах, ручка потёрта — такое ощущение, что на ней летал ещё его дед. Чистокровные, разбиравшие метлы раньше, кривили губы. Дафна, получившая одну из лучших, всё равно смотрела на неё с брезгливостью — в поместье Гринграссов метлы были совсем иными. Драко, схвативший метлу чуть ли не с отвращением, громко заявил:

— Это что за хлам? Отец купил бы мне «Нимбус-2000», если бы знал, на чём нас заставят летать!

— Мистер Малфой! — рявкнула мадам Трюк. — Ваш отец может покупать вам что угодно, но на моих уроках вы будете летать на том, что я даю. Ещё одно слово — и вы останетесь без полётов до Рождества.

Драко замолчал, но его лицо побагровело от обиды.

Гарри отошёл чуть в сторону, прячась за спину Дафны, которая, заметив его манёвр, слегка подвинулась, прикрывая его. Он достал палочку, быстро, пока мадам Трюк успокаивала Драко, и коснулся ею метлы, прошептав:

— Ad pristinam formam redi, memor temporis exorti.[1]

Он сделал сложный финт кистью — тот самый, которым Орацио когда-то восстанавливал старые ювелирные украшения, возвращая им первозданный блеск. Метла дрогнула. Прутья расправились, царапины на древке исчезли, ручка стала гладкой, и метла, казалось, выдохнула с облегчением, словно проснулась после долгого сна. Дафна, стоявшая рядом, услышала каждое слово. Она наклонилась к Гарри и прошептала:

— Мою тоже. Пожалуйста.

Гарри, не глядя, коснулся её метлы и повторил заклинание. Она преобразилась так же, как и его, — прутья выпрямились, древко засияло свежим лаком. Дафна кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность.

Мадам Трюк вернулась к классу, и Гарри спрятал палочку. Драко, всё ещё злой, принялся выкрикивать что-то о том, что его отец узнает, на каком хламе их заставляют летать, но его никто не слушал. Дадли, стоявший в ряду гриффиндорцев, поймал взгляд Гарри и ободряюще кивнул.

…

Метлы лежали на мокрой траве, и дождь, мелкий, осенний, уже начал моросить, обещая к концу урока превратиться в настоящий ливень. Двадцать два первокурсника стояли над своими метлами, и напряжение было таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом.

— Правую руку над метлой! — скомандовала мадам Трюк, прохаживаясь между рядами. — Не касаясь! И говорите: «Вверх!»

Класс загудел, зашептал, забормотал. У кого-то метла послушно взлетела в ладонь, у кого-то дёрнулась и снова упала, а у кого-то — как у Драко, чья метла была самой старой и растрёпанной, — лишь жалобно скребла прутьями по земле. Рон Уизли, стоявший в первом ряду гриффиндорцев, выкрикнул «Вверх!» так громко, что его услышали, наверное, в Хогсмиде, и метла, дёрнувшись, ударила его по лбу. Рон схватился за голову, а его братья-близнецы, летавшие на другой половине поля, засвистели и захлопали. Мадам Трюк метнула в их сторону грозный взгляд, но Уизли только посмеивались. Гермиона справилась со своей метлой со второй попытки. Она поймала её ловко, но держала так, будто та могла её укусить, и на её лице застыло выражение сосредоточенности, с которым она обычно решала сложные уравнения.

Дафна, как и следовало ожидать, справилась с первого раза. Её метла взлетела плавно, словно приветствуя старую знакомую, и Дафна взяла её с той лёгкой небрежностью, которая даётся годами тренировок в поместье. Она не смотрела на других, только чуть заметно коснулась древка, проверяя, хорошо ли оно лежит в руке. Гарри, чья метла после заклинания выглядела как новая, поймал её сразу. Она легла в ладонь теплой, живой, и он почувствовал, как внутри разливается знакомое чувство — равновесия, готовности, той особенной тишины, которая бывает перед стартом.

Мадам Трюк дала команду подниматься. Дети неуверенно взлетали, кто-то едва отрываясь от земли, кто-то сразу взмывая на пару футов и тут же пугаясь собственной смелости. Гарри поднялся метра на два и завис, чувствуя, как тело само находит баланс. Панкратион, древнее искусство равновесия, подсказывал ему, где нужно чуть наклониться, где расслабить колени. Гермиона висела в воздухе, вцепившись в метлу обеими руками, и её лицо было белым как мел. Дафна держалась ровно, с тем же безупречным достоинством, с каким сидела за обеденным столом.

Невилл Лонгботтом взлетел последним. Его метла сначала не слушалась, потом вдруг рванула вверх, и Невилл, вскрикнув, взмыл на высоту добрых тридцати футов. Он повис там, трясясь от страха, а метла под ним, старая, растрёпанная, начала рассыпаться. Прутья лопались один за другим, и Гарри, глядя снизу, видел, как лицо Невилла становится белым, как его рубашка.

— Держись! — крикнул кто-то, но было поздно.

Метла разломилась пополам. Невилл закричал и полетел вниз. Гарри не думал. Он выхватил палочку — ту самую, яблоневую, что лежала в кобуре под левой мышкой, — и резким, коротким жестом вытянул руку вперёд. В голове, в той глубине, где жила память четырёх жизней, вспыхнуло имя.

— Шу [3]!

Короткое, резкое, как удар ветра. Божество воздуха и солнечных лучей, чьим атрибутом было перо, символ лёгкости и подъёма. Гарри не звал его, он требовал — тем самым древним тоном, который Херихор использовал, когда обращался к богам, зная, что они услышат. Падение Невилла замедлилось. Воздух под ним сгустился, стал плотным, как вода, и Невилл, всё ещё крича, опустился на газон — мягко, словно на перину. Он сел на траву, хватая ртом воздух, и смотрел перед собой круглыми от ужаса глазами.

На поле воцарилась тишина. Дети, зависшие в воздухе, повернулись к Гарри. В их глазах было уважение, смешанное с благоговением. Даже Драко, который только что пытался поднять свою рассыпающуюся метлу, замер с открытым ртом. Гермиона смотрела на Гарри так, будто видела его впервые. Дафна чуть заметно кивнула — одобрительно, без тени удивления. МаоМао, сидевшая на метле с невозмутимым видом, перевела взгляд на Гарри и улыбнулась — той лёгкой, едва заметной улыбкой, которая говорила: «Я знала».

Мадам Трюк приземлилась рядом с Невиллом быстрее, чем Гарри успел убрать палочку. Она опустилась на колено, провела над ним быстрые диагностические чары — простые, но точные, те, что опытная спортсменка знает наизусть.

— Цел, — выдохнула она. — Ни царапины.

Она поднялась, взяла свою метлу — новенькую, блестящую, с золотыми литерами SS-50 на древке — и протянула её Невиллу.

— Бери, Лонгботтом. И не бойся. Всё будет хорошо.

Невилл, всё ещё бледный, принял метлу дрожащими руками. Он поднялся, сжал древко и кивнул. Мадам Трюк повернулась к классу.

— Продолжаем, — сказала она, и голос её не дрогнул. — Высота — один метр. Не выше. Всем летать в круге. Кто вылетит — отработка.

Дети, всё ещё взбудораженные, начали опускаться. Гарри спустился первым, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Он украдкой сунул палочку в карман и оглянулся. Невилл, сидя на метле мадам Трюк, поднялся на фут от земли и замер. Рядом с ним, чуть поодаль, летали Драко и Рон — оба невысоко, оба с той особенной осторожностью, которая бывает у людей, только что видевших, как падает товарищ. Рон, обычно такой шумный, молчал, и его веснушчатое лицо было серьёзным. Драко, забыв о своей негодной метле, держался ровно, и в его глазах, впервые за день, не было злости — только тихая, сосредоточенная настороженность.

Гермиона летала, не отрывая взгляда от Гарри, и он видел, как её губы шевелятся, повторяя: «Шу. Шу. Что это было?» Дафна держалась рядом, и в её молчании чувствовалась защита. МаоМао, проплыв мимо, чуть заметно кивнула: «Хорошо». Когда урок закончился, мадам Трюк подозвала Гарри. Она смотрела на него долго, изучающе, и в её жёлтых глазах не было ни подозрения, ни страха — только то, что бывает у людей, знающих цену быстрым решениям.

— Мистер Поттер, — сказала она, протягивая руку. — За помощь однокурснику. Двадцать баллов Когтеврану.

Гарри пожал её руку. Рукопожатие было крепким, сухим, и в нём чувствовалось уважение.

— Спасибо, мадам, — ответил он.

Она кивнула и, не добавив больше ни слова, пошла собирать разбросанные по полю метлы.

И вновь кабинет директора.

В тот же вечер, когда Гарри сидел в башне Когтеврана, перебирая в памяти события дня, в кабинете директора Альбус Дамблдор сидел за столом и смотрел на две вещи, лежащие перед ним.

Одна была иглой — той самой, которую Минерва принесла ему несколько дней назад. Стальной, чистой, не поддающейся контрзаклинаниям. Он уже знал: мальчик, который превратил спичку в иглу, сделал это не по учебнику. Он сделал это иначе. Постоянно. Без магии.

Вторая вещь была метлой. Вернее, двумя. Их принесла мадам Трюк после урока, не сказав ни слова, только оставила на столе и вышла. Одна была старой, потрёпанной, с обломанными прутьями, на которой сегодня летал Невилл Лонгботтом. Вторая была такой же — те же золотые литеры SS-50 [3] на древке, тот же герб Хогвартса, — но выглядела так, будто только что сошла с завода. Дамблдор знал, что таких метел в школе не было. Он знал, что эти метлы выдали первокурсникам из старых запасов, и что все они были одинаково потрёпаны временем. И только две из них, метлы Поттера и его подружки Дафны стали новыми.

Дамблдор взял её в руки. Провёл пальцем по гладкому древку, по блестящим прутьям. Никакой магии. Никаких следов чар. Метла была просто... как новая. Он положил её на стол рядом с иглой и долго смотрел на них, перебирая в уме всё, что знал о трансфигурации, о ремонтных заклинаниях, о границах возможного. Иглу, превращённую из спички, нельзя было вернуть обратно. Метлу, старую, рассыпающуюся, нельзя было починить вот так просто на первом уроке полетов, но они были здесь. Чистые. Целые. Без магии.

Дамблдор откинулся на спинку кресла и посмотрел на портрет Финеаса Блэка. Старый директор, обычно такой язвительный, сегодня молчал, и в его глазах читалось то же, что и у Дамблдора: недоумение, смешанное с любопытством.

— Что вы думаете, Финеас? — спросил Дамблдор.

Блэк помолчал, потом ответил:

— Я думаю, Альбус, что вы недооцениваете этого мальчика. Или переоцениваете. Не знаю. Но загадок становится больше, а ответов — меньше.

Дамблдор кивнул. Он снова взял в руки иглу, вертя её в пальцах, и в свете камина она блеснула холодным, ровным блеском.

— Загадки множатся, — повторил он. — Да.

Он убрал иглу и метлы в ящик стола, запер его и надолго замер у окна, глядя на тёмное небо, где между тучами изредка проглядывали звёзды. Что-то менялось. Что-то, чего он не понимал. И это было и страшно, и… интересно, а самое главное мальчик не был жестоким и злым, как когда-то Томас. Неужели старому волшебнику наконец-то повезло?

Второй урок трансфигурации.

После урока полётов, когда дождь уже успел промочить мантии до нитки, а ветер растрепал волосы, Гарри, переодевшись в сухое, направился в класс трансфигурации. В голове ещё кружились обрывки полёта, но в груди, там, где четыре жизни складывались в пятую, уже зарождалось иное чувство — предвкушение. Он знал: Макгонагалл не зря смотрела на него на прошлом уроке так, будто видела что-то, чего не видела раньше.

Класс трансфигурации был строгим и светлым. Высокие окна выходили на восток, и в это время дня солнце заливало парты ровным, холодным светом. На каждой парте лежал камень — гладкий, серый, безликий. Студенты рассаживались по местам, и в тишине, предшествующей уроку, Гарри чувствовал, как Гермиона рядом с ним уже перебирает в уме формулы, а Дафна, чуть откинувшись на спинку стула, изучает камень с тем же холодным интересом, с каким рассматривала бы незнакомый артефакт. Минерва Макгонагалл вошла в класс, и её шаги прозвучали резко, отчётливо. Она была в зелёной мантии, с волосами, собранными в тугой пучок, и очками-половинками, которые она поправила, прежде чем заговорить.

— На прошлом уроке вы превратили спичку в иглу, — начала она, и голос её был сух, но в нём чувствовалась скрытая энергия. — Это была трансфигурация неживого в неживое. Сегодня мы сделаем следующий шаг.

Она взмахнула палочкой, и на доске загорелись формулы.

— Вы превратите камень в яйцо. — Она обвела класс взглядом, ища возражения. — Яйцо — это пограничный объект. Не живое, но содержащее в себе потенциал жизни. Ваша задача — не просто изменить форму, но заставить камень вспомнить, что он мог бы стать началом чего-то нового.

Она повернулась к доске, написала формулу, добавив к ней незнакомый коэффициент.

— V — жизненность, — пояснила она. — Для камня она ниже, чем для живого существа, но выше, чем для спички. Яйцо имеет внутреннюю структуру: скорлупа, белок, желток. Не ждите совершенства. Достаточно внешнего сходства и правильной формы. Приступайте.

Класс зашевелился. Гарри взял камень в руку — он был холодным, гладким, и в нём не чувствовалось ничего, кроме пустоты. Он знал, что должен сделать. Но знал и другое: то, что от него ждут, не сработает. Гермиона рядом сосредоточенно шептала формулу, и камень в её руке начал меняться, превращаясь в гладкое, ровное яйцо. Оно было красивым, идеальной формы, но когда она взяла его в руку, то поморщилась: яйцо было холодным и тяжёлым, как камень.

— Неплохо, мисс Грейнджер, — сказала Макгонагалл, проходя мимо. — Но в нём нет жизни.

Гермиона кивнула, сжав губы. Рядом с ней Рон, чей камень превратился в нечто, напоминающее печёное яйцо — тёмное, потрескавшееся, — тихо ругался. Дафна работала сосредоточенно, и её яйцо вышло гладким, но безжизненным, как и у Гермионы. МаоМао, чьё превращение удалось лучше всех, держала в руке яйцо, которое казалось почти живым, но стоило ей положить его на стол, как тепло исчезло, и оно стало просто камнем, принявшим форму. Гарри не спешил. Он держал камень в руке, закрыв глаза, и память четырёх жизней поднималась из глубины. Херихор, жрец, знал: камень может хранить Ка. В Фивах статуи богов были живыми, потому что в них вдохнули душу. Гелиодор, советник, видел, как герметисты в Александрии оживляли амулеты, читая над ними древние гимны. Абу Исхак, хранитель Дома Мудрости, переводил трактаты о том, что всё в мире имеет память о своём творении. А Орацио, алхимик, знал: жизнь не создаётся из ничего, она всегда уже есть, просто спит.

Гарри открыл глаза. Он не стал произносить заклинание. Он просто… напомнил камню. Вспомнил легенду о Бенну — птице, которая первой поднялась из водного хаоса и своим криком пробудила жизнь. Вспомнил принцип нехех — вечного возвращения, круговорота, в котором смерть всегда оборачивается рождением. Он мысленно произнёс: «Бенну». Камень в его руке дрогнул. Он начал светиться изнутри — тёплым, золотистым светом, который не был магией в том смысле, какой вкладывали в это слово в Хогвартсе. Это был свет памяти. Свет того, что было в начале.

Камень менял форму, становясь гладким, овальным. На скорлупе, когда превращение завершилось, проступили слабые, едва заметные тёмные узоры. Гарри взял яйцо в руки. Оно было тёплым. Тёплым, как живое. В классе стало тихо. Гермиона, глядя на яйцо, замерла с открытым ртом. Дафна чуть приподняла бровь. МаоМао смотрела, и в её фиолетовых глазах мелькнуло понимание. Макгонагалл подошла к парте. Она взяла яйцо, повертела в руках, ощупала скорлупу. Потом заглянула в глаза Гарри.

— Что вы делали иначе, мистер Поттер?

Гарри встретил её взгляд спокойно.

— Я представил, что камень помнит, каково это — быть живым. Что он просто… забыл. Я напомнил ему.

Макгонагалл смотрела на него долго, очень долго. В её глазах, обычно таких строгих, мелькнуло что-то, похожее на… понимание.

— Трансфигурация, как вы видите, — сказала она, поворачиваясь к классу, — не только наука, но и искусство. Мистер Поттер интуитивно почувствовал то, что некоторые постигают годами. Десять баллов Когтеврану. Она вернулась к кафедре, но бросила на Гарри ещё один быстрый взгляд.

— И ещё, мистер Поттер. Поскольку у вас это получается… нестандартно, я назначаю вас своим помощником на этом уроке. Поможете тем, у кого не получается.

Гарри кивнул, чувствуя на себе взгляды однокурсников. Гермиона смотрела с восхищением, смешанным с лёгкой завистью. Дафна — с холодным одобрением. Рон — с открытым ртом, а потом, когда урок закончился и класс опустел, Гарри остался сидеть, глядя на яйцо, которое лежало на парте. Макгонагалл, уже собиравшаяся уходить, вдруг вернулась, взяла яйцо, бережно, словно оно было хрупким.

— Я отнесу его профессору Кеттлберну, — сказала она, и в её голосе послышалась задумчивость. — Посмотрим, что из него вылупится.

Она вышла, и Гарри, оставшись один, смотрел ей вслед, чувствуя, что сегодняшний день принёс ему не только двадцать баллов, но и нечто большее. Вопрос.

В кабинете УЗМСю

Кабинет профессора Сильвануса Кеттлберна, преподавателя ухода за магическими существами, находился на первом этаже, рядом с выходом к теплицам. Внутри пахло кожей, сушёными травами и табаком. Сам Кеттлберн, седой, с морщинистым лицом и вечно дымящей трубкой в зубах, сидел за столом, разбирая какие-то записи, когда дверь отворилась и вошла Макгонагалл.

— Сильванус, — сказала она, кладя яйцо на стол. — Посмотрите на это.

Кеттлберн отложил бумаги, снял очки и наклонился к яйцу. Он повертел его в руках, постучал по скорлупе, поднёс к свету.

— Откуда это? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то новое — не любопытство, а скорее осторожность.

— Превратил один первокурсник на уроке трансфигурации, — ответила Макгонагалл. — Камень в яйцо, но это яйцо… оно тёплое. В нём чувствуется жизнь.

Кеттлберн молчал долго. Он закурил трубку, раскурил её, выпустил клуб дыма и только потом произнёс:

— Это яйцо кокатрикса [4], Минерва. Я таких раньше не видел, но по рисунку скорлупы… я почти уверен.

Макгонагалл замерла.

— Кокатрикс? Но это же…

— Чудовище, которое вылупляется из яйца, снесённого петухом и высиженного жабой, — закончил Кеттлберн. — Очень редкое, очень опасное. Но это яйцо… — он снова повертел его в руках, — оно не такое, как в старых книгах. В нём нет тьмы. В нём есть… тепло. Мне кажется, что старые книги описывали попытки воссоздать какое-то древнее существо и мы вскоре сможем его изучить. Кто этот первокурсник?

— Гарри Поттер, — ответила Минерва.

Кеттлберн кивнул, словно ожидал этого имени. Он поднялся, подошёл к инкубатору в углу, осторожно положил яйцо внутрь и закрыл крышку.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Макгонагалл.

Кеттлберн долго смотрел на яйцо, на котором при свете лампы проступали всё те же тёмные узоры.

— Я хочу увидеть, что из него вылупится, — сказал он наконец. — И каким он будет.

Макгонагалл кивнула и вышла, оставив его одного. Кеттлберн сел в кресло, закурил трубку и долго сидел, глядя на яйцо, которое тихо светилось изнутри. Загадки множились.

…

[1] — Заклинание «Ad pristinam formam redi, memor temporis exorti». Тип: ритуально-реставрационное, из арсенала Орацио (XV век). Длина: 7 слов (длиннее современных аналогов, как и положено для той эпохи). Принцип: возвращает магический предмет к его изначальной форме — той, что была в момент его создания (не просто к «новой», а к первозданной сущности). Ключевой элемент: предмет должен сохранять работоспособность хотя бы на момент наложения чар (иначе не «вспомнит» себя). Применение: реставрация артефактов, особенно тех, чья структура повреждена, но не уничтожена полностью. Ограничения: не работает с предметами, полностью лишёнными магической сути (например, сожжёнными адским огнём) или разрушенными проклятием, уничтожающим саму идею вещи.

[2] — Шу (др.-егип. Šw — «пустота» или «поднявшийся») — древнеегипетский бог воздуха и солнечных лучей, сын Атума (позднее — Ра), брат и супруг Тефнут. Атрибутом Шу является перо.

[3] — Метла модели ShootingStar 50. Произведена в 1955 году.

[4] — Кокатрикс — гибрид петуха и рептилии: у него петушиная голова с красным гребнем, острый жёлтый клюв и оливково‑зелёная чешуйчатая шкура с бронзовым отливом. Размах крыльев достигает 2 м, длина — около полутора метров (с хвостом), вес — 9 килограммов. Янтарные глаза с вертикальным зрачком могут парализовать жертву на 3–10 секунд. Ядовитый шип на хвосте вызывает паралич на 1–2 минуты, дезориентацию и временную потерю зрения на 30–60 секунд. Мощные клюв и когти наносят глубокие раны. Существо совершает прыжки на 10–15 м и короткие перелёты на 30–50 м, отлично маневрируя в пещерах и лесах. Его крик дезориентирует противников в радиусе 10 м на 2–5 секунд.

Активен в сумерках и ночью: видит в темноте в 3–4 раза лучше человека. Устойчив к обычным ядам и слабой магии, но уязвим к серебру, огню и сильным очищающим заклинаниям. Охотится из засады, сначала парализует взглядом, затем атакует — при сопротивлении использует крик и отступает для повторной атаки. Любит селится в пещерах, руинах, густых лесах и заброшенных шахтах, избегая открытых пространств и яркого света. Разумность умеренная. Типичный хищник. Когда сыт не атакует.

Глава 27. Уроки тишины

Осенний семестр катился по коридорам Хогвартса, как перекати-поле, подгоняемое ветрами перемен. Сентябрьские дожди мыли окна замка, оставляя на старинных стёклах разводы, похожие на иероглифы, а октябрь раскрасил Запретный лес в рыжие и золотые тона, словно кто-то невидимый прошёлся по кронам гигантской кистью, щедро окуная её в охру и киноварь.

Первые недели учёбы легли на плечи первокурсников тяжестью новых имён, расписаний и правил. Гарри — или, в тишине собственного сознания, Херихор — привыкал к размеренному ритму Хогвартса, находя в нём нечто успокаивающее. Каждое утро начиналось с завтрака в Большом зале, где потолочное небо меняло настроение вместе с погодой за стенами, а призраки проплывали сквозь скамьи, оставляя за собой ощутимый холодок. Каждый вечер заканчивался в спальне Когтеврана, где звёзды, проецируемые древними чарами на купол потолка, двигались в такт настоящему небу над Шотландией, но настоящая жизнь, та, что питала душу, начиналась по воскресеньям.

Филиус Флитвик, декан Когтеврана, оказался не тем профессором, каким его видели остальные студенты. Для большинства он оставался маленьким, суетливым человечком с высоким голосом, который вставал на стопку книг, чтобы его заметили из-за кафедры. Но Гарри видел иное.

Первое воскресенье после начала занятий выдалось пасмурным. Серое небо давило на башни замка, и ветер завывал в шпилях, как голодный зверь. Гарри поднялся в кабинет профессора чар после завтрака, неся под мышкой старую тетрадь в кожаном переплёте — ту самую, куда начал записывать воспоминания о прошлых жизнях, когда память о них ещё была свежа и болезненна.

Флитвик ждал его у окна. В этот час, когда ни один студент не мог застать врасплох, профессор сбросил маску «дедушки» — и перед Гарри предстал тот, кого Око Гора видело с первой минуты. Серебристые волосы струились по плечам, черты лица обрели точеную, почти скульптурную законченность, а глаза — огромные, переливающиеся от серого к синему и обратно — смотрели с той древней, несуетливой мудростью, которую невозможно сыграть.

— Входи, мистер Поттер, — голос Флитвика звучал чище, чем на уроках, в нём появилась музыкальность, которой не было в лекциях. — Или, может, мне называть тебя иначе? Ты ведь не просто мальчик, который выжил.

Гарри остановился на пороге, чувствуя, как в груди отозвалось что-то знакомое. Уаджет на его коже — татуировка, оставшаяся от первой жизни — едва заметно потеплела. Он давно понял, что перед этим существом нет смысла прятаться.

— Херихор, — сказал он, и имя прозвучало в тишине кабинета как удар священного систра. — В душе я — Херихор, жрец Маат, прошедший четыре перерождения.

Флитвик не удивился. Он лишь кивнул, и в этом кивке было столько понимания, что Гарри на мгновение показалось — перед ним стоит не профессор чар, а кто-то из древних, кто сам видел, как сменяются эпохи и рушатся царства.

— Моя мать была ульдрой из норвежских гор, — тихо сказал Флитвик, подходя к креслу и жестом приглашая Гарри сесть напротив. — Она прожила триста лет, прежде чем встретила отца, и ещё пятьдесят после того, как он ушёл. Я вырос среди существ, для которых время течёт иначе, чем для людей. Поверь, я умею распознавать старые души в молодых телах.

Кабинет профессора чар в этот ранний час казался иным, чем на уроках. Книжные стопки, казавшиеся хаотичными, открывали свою внутреннюю логику: фолианты по теории магии соседствовали с нотами, а трактаты по чарам были переложены листами с записями старинных мелодий. В углу, на подоконнике, несколько горшков с растениями тянулись к серому небу, и Гарри заметил, что листья одного из них двигались в такт его дыханию.

— Я хочу предложить вам кое-что, — Гарри положил тетрадь на стол между ними. — То, что, возможно, будет интересно и вам, и тем студентам, кто способен видеть дальше учебников. В Египте, во времена Нового царства, существовала традиция. Жрецы Тота, бога знаний, мудрости и письма, собирались в определённые дни в храмовых библиотеках. Они не читали молитв в обычном смысле — они работали. Писали, переводили, спорили о прочитанном. И считали это высшей формой служения. Потому что знание, добытое в тишине, осмысленное и переданное дальше, — это и есть молитва богу, который сам ничего не создавал, но всему дал имя.

Флитвик слушал, не перебивая. Его пальцы — длинные, тонкие, с идеально ровными ногтями — лежали на столе неподвижно, но Гарри видел, как под кожей перекатывается сила, сдерживаемая с той же тщательностью, с какой жрец сдерживает дыхание перед входом в святилище.

— Вы хотите создать нечто подобное здесь, в Хогвартсе, — сказал профессор. Это был не вопрос, а утверждение.

— Алтарь Тота, — Гарри коснулся пальцем иероглифа в тетради — ибиса, склонившего голову над папирусом. — Не храм в привычном смысле. Место, где те, кто ищет знания, могут заниматься своим делом, ощущая связь с тем, что стоит за гранью обыденной магии. Где работа становится ритуалом, а тишина — молитвой.

Флитвик встал. Его движения, обычно быстрые, почти порывистые, обрели плавность, которая выдавала в нём не человека, привыкшего к тесноте человеческих помещений, а существо, чьи предки скользили между деревьями древних лесов, не задевая ни одной ветки.

— Знаешь, — сказал он, подходя к книжному шкафу и проводя рукой по корешкам, отчего те слабо засветились, — в Когтевране есть традиция. Ей больше трёхсот лет, и о ней знают только деканы факультета. Когда-то, ещё при Кандиде Когтевран, в замке была создана комната. Не та, что является по потребности, — он усмехнулся, — хотя многие путают. Другая. Её основательница назвала её «Тишиной». Место, где можно работать, не опасаясь, что тебя найдут, прервут, осудят. Где книги сами открываются на нужных страницах, а мысли обретают ясность, недоступную в шумных библиотеках.

Гарри почувствовал, как сердце пропустило удар. Он знал такие места. В Фивах, за главным храмом Амона, существовала маленькая комната без окон, куда жрецы Тота приходили в ночи полнолуния. Там не было алтарей в обычном смысле — только каменная плита для свитков, чаша с чистой водой и тишина, такая плотная, что можно было услышать, как бьётся сердце мира.

— И она всё ещё существует? — спросил он, и в голосе, помимо воли, прозвучала надежда.

— Более того, — Флитвик обернулся, и в его глазах Гарри увидел отражение того же огня, что горел в нём самом, когда речь заходила о древних знаниях. — Она ждёт. Все эти годы кто-то из деканов заходил туда раз в месяц, чтобы поддерживать чары. Но настоящего хозяина у неё не было со времён Кандиды. До сих пор.

Следующие воскресенья обрели свой ритм. Каждое утро, перед тем как Хогвартс просыпался окончательно, Гарри поднимался в кабинет Флитвика. Они пили чай — зелёный, с жасмином, который профессор выписывал из Китая, — и говорили. Обо всём, что не укладывалось в рамки учебной программы. Флитвик оказался идеальным слушателем. Он не перебивал, не задавал вопросов, на которые уже знал ответ, и не пытался подвести разговор к тому, что казалось ему важным. Он просто слушал. И в этой тишине, полной внимания, Гарри мог говорить о том, что хранил глубоко внутри, куда не допускал никого.

О первой жизни, когда он был Херихором, жрецом-чтецом в Фивах, где магия слов могла остановить солнце и заставить статуи богов открыть рты. О том, как он держал в руках свитки, исписанные иероглифами, которые были не просто знаками, а живыми существами, каждое из которых несло частицу истины. О ритуале ушебти, когда глиняные фигурки на мгновение обретали дыхание, и грань между жизнью и смертью становилась тонкой, как папирус.

— Самое трудное, — говорил Гарри, глядя, как в его чашке остывает чай, — это не то, что ты умираешь. Это то, что после смерти ты помнишь. Не сразу, не всё. Память приходит слоями, как вода поднимается в колодце после долгой засухи. Сначала — только ощущения. Запах ладана в фиванском храме. Звук греческой речи на александрийском базаре. Затем — лица. И только потом — имена.

Флитвик кивнул. В его глазах плескалась понимающая грусть.

— Моя мать говорила, что ульдры помнят всё. Каждую жизнь, каждое дерево, которое видели, каждый ветер, который дул им в лицо. Она сказала, что это проклятие, но я не уверен. Возможно, проклятие — это забыть. Стать пустым сосудом, который можно наполнить чем угодно, даже тем, что не должно там быть.

Гарри поднял взгляд от чашки.

— Вы знаете, что во мне живёт не только Херихор.

Флитвик не отвел глаз.

— Я знаю, что ты носишь в себе больше жизней, чем должен носить один человек. И ещё я знаю, что ты победил Того-Чьё-Имя-Не-Называют не потому, что был младенцем, защищённым любовью матери. Ты победил его потому, что твоя душа старше и сильнее его. Потому что ты знаешь то, что забыли все.

— Имя, — тихо сказал Гарри. — Он забыл своё имя. То, что даётся при рождении и связывает душу с телом, с миром, с теми, кто был до. Он отбросил его, как ненужную оболочку, и остался ни с чем. С пустотой, которую пытается заполнить страхом.

Он замолчал, чувствуя, как в груди ворочается что-то тяжёлое. Жезл Уас, спрятанный в теневом ларце, отозвался слабой вибрацией — осколок души Волдеморта, запертый в древнем артефакте, всегда реагировал, когда речь заходила о его хозяине.

— В Египте, — продолжил Гарри, заставляя голос звучать ровно, — считалось, что знание истинного имени даёт власть над существом. Не только над человеком, но над любым духом, любым богом. Поэтому имена богов были тайными. Их знали только жрецы высших посвящений, и даже тогда произносили их шёпотом, в глубине святилища, куда не проникал свет. Тот, кто теряет имя, теряет всё. Становится тенью, которая может только отнимать, но не создавать.

Флитвик долго молчал. За окном начинался дождь — первые капли ударили в стекло, и звук этот был похож на шаги тысячи маленьких ног, идущих по крыше.

— Знаешь, — сказал он наконец, — в моём народе есть поверье. Когда ульдра умирает, её душа уходит в горы и становится эхом. Не тем, что повторяет слова, а тем, что помнит всё, что когда-либо было сказано в этих горах. Иногда, если долго сидеть на склоне в тихий день, можно услышать голоса тех, кого уже нет. Они не говорят ничего нового. Но в их повторениях вдруг открывается смысл, которого раньше не было.

Он подошёл к окну, положил ладонь на холодное стекло.

— Может быть, поэтому мы, полукровки, так ценим тишину. Мы слышим в ней то, чего не слышат другие.

…

Осень тем временем набирала силу. В начале октября листья в Запретном лесу стали такими яркими, что казалось, кто-то поджёг деревья изнутри, и огонь этот не гаснет, а только переливается оттенками — от медного до багряного. Воздух в замке сделался прозрачным и холодным, и в коридорах всё чаще стали появляться студенты, кутающиеся в шарфы цветов своих факультетов. По воскресеньям Гарри продолжал приходить к Флитвику. Иногда они говорили о прошлых жизнях, иногда — о настоящем. Профессор рассказывал о своём детстве в Норвегии, о матери-ульдре, которая учила его слышать музыку камней, и об отце-британце, который принёс в их горный дом любовь к порядку и дисциплине.

— Он был невысоким, — говорил Флитвик, и в его голосе звучала тёплая грусть. — Не выше меня. И когда они с матерью шли по деревне, люди оборачивались. Не потому, что видели что-то странное. А потому, что они были красивы. Та пара, в которой оба не подходили под мерки обычного мира, но идеально подходили друг другу.

Гарри слушал и думал о своём. Об Аурелио, который ждал его в доме Блэков, разбирая старые механизмы и строя планы побегов на случай, если придётся спасаться от очередного тирана. О Дадли, который каждую свободную минуту проводил на тренировках, готовясь к жизни в мире, где магия может быть и благословением, и проклятием. О сестре Элли, которая осталась с Блэками и каждое воскресенье присылала письма, полные рисунков и вопросов о школе. Однажды, в середине октября, когда дожди сменились первыми заморозками и трава по утрам хрустела под ногами, как тонкое стекло, Гарри рассказал Флитвику о своей четвёртой жизни. О Флоренции, где он был Орацио дель Соле, алхимиком при дворе Медичи, другом Марсилио Фичино и Пико делла Мирандола. О том, как создал голема из глины, который ожил на семь минут — жалкое подобие древних ушебти, но всё же чудо, которого не видели в Европе со времён герметических трактатов.

— Я пытался повторить то, что знал в первой жизни, — сказал Гарри, глядя, как в камине догорают поленья. — Но знание без веры — это мёртвый свиток. Я помнил слова, но забыл, что за ними стоит. Глина оживала, но душа не входила в неё. Только тень души, отражение, которое гасло через несколько минут.

— И что же изменилось теперь? — спросил Флитвик.

Гарри помолчал. В кабинете было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды с той неторопливой важностью, какая бывает у старых механизмов, переживших не одно поколение своих хозяев.

— Теперь я знаю, что нельзя заставить душу войти туда, где она не хочет быть. Раньше я думал, что магия — это инструмент. Молоток, который бьёт по гвоздю, или кисть, которая наносит краску на холст. Но это не так. Магия — это диалог. Ты предлагаешь, мир отвечает. Если ты просишь правильно, мир говорит «да». Если требуешь — молчит. Или отвечает тем, чего ты не ждал.

Флитвик долго смотрел на него, и в этом взгляде было что-то от того, как смотрит мастер на ученика, который вдруг сказал нечто, до чего мастер доходил годами.

— Ты говоришь о Маат, — сказал профессор. — О равновесии.

— Да. И о том, что настоящая сила не в том, чтобы заставить мир подчиниться. А в том, чтобы найти своё место в нём. Такое, где ты нужен. Где твоё присутствие не нарушает порядок, а восстанавливает его.

В последнее воскресенье перед Самайном, когда небо над Хогвартсом затянуло такой плотной пеленой облаков, что казалось — они вот-вот опустятся на башни и закроют замок от мира, Флитвик сказал:

— Пойдём. Я покажу тебе то, о чём говорил.

Они спустились по винтовой лестнице, минуя этажи, где спали ещё не проснувшиеся студенты. Профессор шёл впереди, и в его походке чувствовалась уверенность человека, который знает каждый камень этого замка, каждую тайную дверь и каждый скрытый проход.

Остановились они перед стеной на седьмом этаже, напротив гобелена с изображением танцующих троллей. Гарри знал это место — здесь, по слухам, находился вход в Выручай-комнату. Но Флитвик прошёл мимо, к неприметной нише, где в стене был едва заметный шов, похожий на трещину в штукатурке.

— Многие думают, что Кандида Когтевран создала только одну тайную комнату, — тихо сказал профессор, проводя рукой по стене. — Но их было две. Та, что даёт то, что просишь, и та, что хранит то, что есть. Первая — для всех. Вторая — только для тех, кто умеет слушать.

Он произнёс несколько слов на языке, которого Гарри не знал, но который отозвался в глубине памяти чем-то знакомым. Возможно, это был язык сидов — тот самый, на котором говорили существа, жившие в Британии задолго до того, как люди построили здесь первые дома. Стена бесшумно разошлась, открывая проход. За ним было темно, но темнота эта была не пустой, а плотной, почти осязаемой — такой же, как в святилищах Фив, где свет никогда не проникал в самое сердце храма, чтобы жрецы могли видеть то, что скрыто от глаз.

— Иди, — сказал Флитвик. — Я подожду здесь. Эта комната должна открыться тебе самому.

Гарри шагнул в темноту. Проход оказался короче, чем он ожидал. Через несколько шагов стена расступилась, и он оказался в комнате, которая не была похожа ни на одну из тех, что он видел в Хогвартсе. Сводчатый потолок терялся в темноте, но откуда-то сверху лился ровный, немерцающий свет, похожий на свет полной луны в пустыне, когда кажется, что можно разглядеть каждую песчинку, но нельзя сказать, откуда именно исходит сияние. Стены были покрыты деревянными панелями, на которых рукой, привыкшей к тонкой работе, были вырезаны звёздные карты, математические формулы и странные символы, в которых Гарри с удивлением узнал знаки, виденные им в Доме Мудрости Багдада.

В центре комнаты стоял каменный стол — низкий, широкий, с гладкой поверхностью, на которой не было ни пылинки. В углу — небольшой фонтан, из которого в тишине едва слышно струилась вода, падая в чашу из тёмного камня. Вдоль стен — пустые полки, ждущие свитков, и несколько кресел, таких старых, что их деревянные подлокотники отполированы до блеска сотнями рук, которых уже нет. Гарри подошёл к столу. Камень под его ладонью был прохладным, но не холодным. Он чувствовал, как в этом месте магия текла иначе, чем в остальном замке — не быстрыми, порывистыми потоками, а медленно, как подземная река, которая знает свой путь и не спешит к устью.

— Это то, что нужно, — сказал он тихо, обращаясь к тем, кто когда-то создал это место, и к тем, кто будет здесь после него.

Он закрыл глаза и позволил памяти подняться из глубин. Вот он, Херихор, жрец Тота, стоит в маленькой комнате без окон, держа в руках свиток, исписанный иероглифами. В воздухе пахнет папирусом и ладаном, и где-то далеко, за толстыми стенами храма, слышен голос муэдзина, зовущий на молитву. Но здесь, в этой тишине, есть только он и бог, чьё имя нельзя произносить вслух. Вот он, Абу Исхак аль-Мисри, переводит труды Платона на арабский, и между строк его рука выводит знаки, которые никто не должен увидеть. Иероглифы Тота, вписанные в текст комментариев к «Тимею», будут ждать столетиями, пока кто-то не узнает в них то, что сам когда-то знал. Вот он, Орацио дель Соле, сидит в библиотеке Медичи, переписывая герметические трактаты, и рядом с ним Марсилио Фичино, который думает, что они просто изучают древних философов, но на самом деле они пытаются вернуть миру то, что было потеряно вместе с Александрийской библиотекой.

Гарри открыл глаза. В комнате что-то изменилось. Воздух стал плотнее, и в нём, на грани слышимости, зазвучала музыка — не та, что играют на инструментах, а та, что возникает, когда мир настраивается на правильную ноту. Полки, ещё минуту назад пустые, теперь слабо светились, словно ждали, когда их заполнят.

— Ты принял это место, — сказал Флитвик, появляясь в проходе. — Я знал, что так будет.

Гарри обернулся. Профессор стоял на пороге, и в его глазах светилась та же древняя радость, которую Гарри видел в глазах жрецов, когда в храм возвращалась статуя бога, долгие годы пробывшая в изгнании.

— Мы создадим здесь алтарь, — сказал Гарри. — Не тот, где приносят жертвы. Тот, где работа становится священнодействием.

— Кандида назвала бы это библиотекой, — усмехнулся Флитвик.

— Она и была жрицей, просто не знала этого, — Гарри коснулся пальцами поверхности стола, и на камне проступили едва заметные иероглифы — те, что он мысленно начертал, когда стоял с закрытыми глазами. — Все, кто ищет знание ради самого знания, служат Тоту. Даже если молятся другому богу. Или не молятся никому.

Он повернулся к Флитвику.

— В Самайн, когда грань между мирами становится тоньше, я хочу провести здесь первый ритуал. Небольшой. Освящение места. Тот, кто хочет, может прийти. Но только тот, кто понимает, зачем.

Флитвик кивнул.

— Я буду. И, думаю, найдутся другие. Не многие, но те, кто ищет.

Гарри посмотрел на пустые полки, на стол, на фонтаны с водой, которая текла в полной тишине. Всё было правильно. Всё было на своих местах.

— Тогда ждите, — сказал он. — Самайн уже близко.

…

В ту ночь, вернувшись в спальню, Гарри долго не мог уснуть. Он лежал на кровати, глядя, как звёзды на потолке медленно движутся по своему вечному кругу, и думал о том, что начинается новый цикл. Не только в природе, где осень сменялась зимой, а Самайн отмечал границу между живыми и мёртвыми. Но в нём самом.

Четыре жизни. Четыре смерти. И вот — пятая, которая, возможно, станет последней. Или первой в новом ряду, о котором он пока ничего не знал. Он коснулся груди, где под одеждой скрывалась татуировка Уаджет. Око Гора, которое видело то, что скрыто от обычных глаз. В Фивах он носил его как знак посвящения. В Александрии — как защиту от тех, кто охотился на последних жрецов Исиды. В Багдаде — как напоминание о том, что истина не может быть уничтожена, даже если сжечь все книги. Во Флоренции — как связь с тем, что было до, и с тем, что будет после, а теперь здесь, в Хогвартсе, в теле одиннадцатилетнего мальчика, который должен учить заклинания и сдавать экзамены, но который помнит, как строил пирамиды, как сражался на арене, как переводил Платона и как создавал голема, простоявшего семь минут.

Где-то внизу, в подземельях Хогвартса, спал Дадли, его кузен, который год назад был его врагом, а теперь стал братом. Где-то в доме Блэков Сириус — нет, Аурелио — разбирал очередной механизм, готовясь к тому дню, когда понадобится его искусство побегов. Где-то в Уэльсе Астория Гринграсс, девятилетняя девочка с проклятой кровью, спала и, возможно, видела сны, в которых не было чёрных щупалец, душащих её жизненную силу, и где-то, в самом сердце Хогвартса, ждала комната, в которой можно было работать в тишине, зная, что каждый написанный знак, каждая прочитанная книга, каждая осмысленная мысль — это молитва. Тому, кто дал миру имена. Тому, кто ничего не создавал, но всему научил.

Гарри закрыл глаза. Завтра будет новый день. Уроки, коридоры, лица. Но сегодня, в эту ночь, когда за окнами шумел ветер, срывая последние листья с деревьев Запретного леса, он был просто собой. Тем, кто помнит. Тем, кто идёт дальше. Тем, для кого смерть — не конец, а дверь. Он улыбнулся в темноте и провалился в сон без сновидений — глубокий, спокойный, такой, какой бывает у тех, кто знает, что утро обязательно наступит.

Глава 28. Алтарь в зале Тишины

Осеннее солнце расчертило пол класса чар золотистыми прямоугольниками. Флитвик, взобравшись на стопку книг, с трудом скрывал возбуждение.

— Сегодня мы приступаем к одному из самых элегантных заклинаний первого курса. Вингардиум Левиоса.

Он взмахнул палочкой, и на ладони возникло куриное перо.

— Мы не приказываем предмету подняться. Мы убеждаем его стать легче. Всё в мире стремится к покою, к падению. Наша задача — временно приостановить это стремление.

Взмах — и перо взлетело, повисло на уровне глаз.

— Попробуйте.

Гарри взял палочку из яблони и волоса единорога. Закрыл глаза, вспоминая движение. Убедить. Не заставить.

— Вингардиум Левиоса.

Перо взлетело. Флитвик, проходивший мимо, остановился.

— Хорошо, мистер Поттер, но вы могли бы держать его чуть выше. Левитация не терпит сомнений.

Гарри чуть ослабил нажим, и перо поднялось выше. Он огляделся. Терри Бут с ожесточением размахивал палочкой, и перо подпрыгивало на парте. Гарри подошёл, сказал тихо:

— Не бей. Гладишь кошку, которая не уверена, хочет ли она, чтобы её гладили. Движение должно быть плавным. Слово начинается вместе с движением, а заканчивается чуть позже.

Терри повторил, медленнее. Перо взлетело. Гарри переходил от стола к столу, тихо подсказывая, поправляя жесты, помогая сосредоточиться на визуализации. Флитвик, помогавший девушкам, поглядывал в его сторону с одобрением. К концу урока перо взлетело у всех. Флитвик раздал баллы, в том числе пять Гарри за помощь. На следующем занятии академической пары по чарам вместо перьев на партах лежали маленькие подушечки для иголок. Флитвик объяснил, что убедить подушку стать лёгкой сложнее — у неё нет памяти о полёте. Гарри поднял подушку с первой попытки, но помогал одноклассникам только когда профессор просил. В конце урока Флитвик разбил студентов на две команды, достал волейбольный мяч.

— Только Вингардиум Левиоса. Забить мяч в корзину соперника.

Игра вышла весёлой. Мяч несколько раз лопался от противостоящих заклинаний, Флитвик чинил его Репаро и вбрасывал снова. Победили девочки со счётом 3:2. Профессор наградил команды баллами.

Когда класс опустел, Флитвик окликнул Гарри:

— Мистер Поттер, задержитесь.

Гарри подошёл. Профессор достал из ящика пергамент.

— Алтарь, который вы заказали у скульптора, прибыл. Он уменьшен Редуцио и находится в моем распоряжении. Будем ставить и освящать? — спросил Флитвик.

Гарри поднял взгляд.

— Да. Но сначала...

Он помедлил.

— Декан, профессор Снейп... у него на левом предплечье...

Флитвик поднял руку, останавливая, и кивнул. Кивок был тяжёлым.

— Это не моя тайна, но о ней знают все, кто был тогда. Десять лет назад в Англии была тёмная организация — Пожиратели Смерти. Начинали как политики, закончили террором. Их лидер, лорд Волдеморт, убил твоих родителей. В знак принадлежности он создавал на левом предплечье магическую татуировку. Много функций: связь, призыв, контроль, боль.

Флитвик помолчал.

— Профессор Снейп... у него была сложная жизнь. Он совершил ошибку, вступив в эту организацию, но осознал, насколько они чудовищны, и стал двойным агентом. Раб двух сил.

Гарри стоял неподвижно.

— Я узнал плетение этого клейма. Оно основано на рабском клейме Та Кемет. Древнего Египта. Родины Херихора. Судя по всему, плетение досталось создателю не через первые руки, но основа старая.

Флитвик замер.

— При помощи алтаря Тота я могу провести древний обряд. Снять метку Пожирателей. И сделать так, что ни одна другая метка больше не сможет быть нанесена.

Флитвик смотрел на него с благоговением.

— Вы уверены?

— Я делал это раньше. Не здесь, не в этом теле, но я знаю как и посвящение Тоту у меня есть. Мне нужна только его воля. Если Снейп согласится, я проведу ритуал. Если нет — ничего не будет. Клеймо можно снять только с того, кто хочет от него избавиться.

Флитвик кивнул.

— Я поговорю с ним. Сегодня же. Если он узнает, что Дамблдор не в курсе, что это ваша инициатива... я найду слова.

В кабинете Северуса Снейпа.

Флитвик нашёл Снейпа в подземельях. Профессор зелий сидел у камина, держась за левую руку, спрятанную под мантией.

— Северус, у меня к вам разговор. Деликатный.

— Если речь о том, что ваш первокурсник Поттер демонстрирует чудеса левитации, я уже слышал.

— Не только об этом. Я знаю о вашей метке. И о том, что она вас беспокоит.

Снейп медленно поднялся, подошёл к камину, встал спиной.

— Чего вы хотите?

— Помочь. Не я. Один мой студент. Поттер.

Снейп резко обернулся.

— Вы сошли с ума. Одиннадцатилетний мальчик...

— Который не просто мальчик, — перебил Флитвик. — Вы же чувствуете, Северус. Вы знаете, что в нём живёт то, что старше нас с вами. Он сказал, что знает это клеймо. Что оно основано на древнем рабском клейме. Что он может его снять.

Снейп усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Сколько раз я просил лучших целителей Европы? Никто не смог.

— Потому что они не жили в Египте, когда такие клейма и придумали. Он жил. Не в этой жизни. До этого.

Снейп молчал. В его взгляде, кроме недоверия, появилось что-то ещё.

— И вы верите?

— Я видел его глаза. Как он работает. Как говорит о вещах, которые одиннадцатилетний мальчик не может знать. Я верю.

Флитвик шагнул вперёд.

— Альбус не знает об этом. Поттер не хочет, чтобы он знал. Не потому, что скрывает, а потому, что не доверяет ему. Как и вы, Северус.

Снейп вздрогнул.

— Если вы согласитесь, ритуал проведут в Зале Тишины. Месте, которое Кандида Когтевран создала для тех, кто ищет истину. Никто не будет знать, кроме нас троих.

Снейп отвернулся к огню. Долго молчал.

— Если Дамблдор узнает...

— Не узнает. Если вы сами не скажете.

— Когда? — спросил он наконец.

— Сегодня. Если вы готовы. Поттер ждёт.

Снейп кивнул. Коротко, резко.

Зал Тишины встретил их ровным, немеркнущим светом. Сводчатый потолок терялся в полумраке, откуда-то сверху лилось сияние, похожее на лунный свет в пустыне. Флитвик подошёл к нише в стене, скрытой резной панелью с изображением звёздного неба. Коснулся палочкой одного из светильников, и панель бесшумно отъехала в сторону, открывая небольшой шкаф, вырубленный прямо в скальной породе. На полках, обтянутых бархатом, покоились древние артефакты — но профессора интересовал лишь один. Он извлёк миниатюрный алтарь размером не больше мужской ладони: тёмный гранит, золотые прожилки, едва различимые иероглифы на поверхности.

— Reducio, — прошептали уста курьера, когда готовую работу забирали у скульптора волшебника. Теперь настало время вернуть ей истинный облик.

Флитвик прошёл в центр круглого зала, ступая бесшумно по камню, поглощавшему каждый звук. Здесь, под звёздным куполом, даже дыхание казалось слишком громким. Он поставил алтарь на пол, ориентируя его строго по сторонам света: изображением ибиса на восток, пустым краем — на запад, туда, где должен был встать посвящаемый. Выпрямился, взмахнул палочкой, и с губ сорвалось:

— Finite.

Миниатюрная плита дрогнула. Камень загудел едва слышно, как туго натянутая струна, и начал расти. Медленно, величественно, с глухим камнепадом, от которого, казалось, должны были содрогнуться стены, но они остались немы. Алтарь набирал вес, ширину, высоту — и замер ровно на девяноста сантиметрах, полтора метра в длину, три четверти в ширину. Цельная плита тёмно-серого гранита с прожилками золотистого кварца, добытого когда-то в каменоломнях, помнивших фараонов.

Гарри стоял у колонны, наблюдая. В его груди Уаджет слабо пульсировал, узнавая формы, пропорции, иероглифы, вырезанные по краю алтаря. Джехути, великий ибис, счётчик звёзд и слов. Имя Тота, его символы — анх, джед, уас, — всё это было здесь, на своём месте, как если бы этот камень пролежал в Фиванском храме тысячелетия, а не был вырезан месяц назад лондонским скульптором по эскизу одиннадцатилетнего мальчика.

Флитвик обошёл алтарь, зажигая свечи. Четыре белых, из чистого пчелиного воска, в массивных подсвечниках по углам. Пламя вспыхивало от его палочки, и в их ровном свете иероглифы начинали слабо мерцать, оживать. Золотая чаша с водой, освящённой в полнолуние — он поставил её в центр. Курильницу — с тлеющим ладаном и миррой, дым поднимался ровным вертикальным столбом, не колеблемый ничьим дыханием. Чернильница и калам из тростника — рядом, для символического жеста писца. И на восточном краю, на вертикальном шесте, статуэтка Тота-ибиса из чёрного дерева, глаза — маленькие сапфиры, смотрящие на восход. Флитвик отступил, оглядел дело рук своих, кивнул сам себе и посмотрел на Гарри.

— Всё готово, — сказал он тихо, почти одними губами.

Гарри шагнул из тени колонны. Сейчас, в этом месте, в этот час, он не был Гарри Поттером, мальчиком, пережившим Аваду. Он был Херихором, жрецом Маат, тем, кто помнил, как пахнет ладан в Фивах и как звучат имена богов, когда их произносят в истинной тишине. Он подошёл к алтарю, коснулся пальцами гранита. Камень был прохладным, но не холодным — тёплым той внутренней теплотой, какой живые камни откликаются на присутствие того, кто их узнаёт. Иероглифы под его ладонью чуть заметно засветились, приветствуя.

— Профессор Снейп, — обернулся он к двери. — Входите.

Северус Снейп переступил порог Зала Тишины, и первое, что он почувствовал — тишину. Не ту, что бывает в библиотеке или в пустом кабинете, когда слышен только стук собственного сердца. Другую. Плотную, живую, словно сам воздух здесь был пропитан ожиданием. Он замер на мгновение, оглядывая круглое помещение, звёздный купол, стеллажи с книгами, которые перелистывали себя сами, словно не в силах остановиться. Алтарь в центре — массивный, древний, непохожий на всё, что он видел в европейской магии. И мальчика, стоящего перед ним.

Не мальчика, — поправил он себя, чувствуя, как что-то внутри переворачивается. Кого-то, кто старше нас всех, вместе взятых.

— Для ритуала нужно освободить верхнюю половину тела, — голос Гарри звучал спокойно, ровно, без той детской нотки, которая обычно проскальзывала в разговорах. — Снимите мантию, жилет, рубашку. Здесь достаточно тепло, вы не замёрзнете.

Снейп молча подчинился. Чёрная мантия упала на пол, за ней — жилет, рубашка. Он остался в одних брюках, обнажив торс, бледный, худой, испещрённый старыми шрамами, оставленными войной, которую он выбрал не по своей воле. Левая рука, предплечье — туда, где под кожей гнездилась метка — была прижата к телу, словно он всё ещё прятал её. Но потом он заставил себя опустить руку, повернуть её наружу.

Флитвик, стоявший у стены, скрестил руки на груди. Его лицо было непроницаемо, но в глазах, синих, как северное море, плескалось что-то, похожее на благоговение. Он был свидетелем — не участником. И этого было достаточно. Гарри отошёл к колонне, встал в тень. Сделал пасс рукой, и его тень, обычно плоская, послушная, вдруг стала глубже, плотнее, начала пульсировать, как живое существо. Из глубины, медленно, словно нехотя, материализовалась шкатулка из чёрного дерева с серебряными углами. Гарри взял её, открыл. Внутри, на чёрном бархате тени, лежал жезл Уас.

Он был не похож на обычную палочку. Длинный — около сорока пяти сантиметров — из тамариска, дерева, растущего по берегам Нила, которое помнит тепло пустыни и влагу реки. Нижний конец раздвоен, классическая форма символа власти. Навершие — голова сокола из электрума, сплава золота и серебра, который древние считали металлом богов. Внутри, глубоко, там, где не видел глаз, покоился осколок души Волдеморта — запертый, обезвреженный, превращённый из проклятия в инструмент. Но сейчас, в этот момент, жезл не был оружием. Он был проводником. Гарри взял его в правую руку, и дерево отозвалось теплом. Жезл был тяжёлым — тяжелее, чем следовало бы куску дерева и металла, — но тяжесть эта была привычной, знакомой, как тяжесть свитка с именами богов, который он когда-то носил у сердца. Он подошёл к Снейпу.

— Встаньте перед алтарём, лицом к ибису.

Снейп повиновался. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было напряжено, скулы заострились, губы сжаты. Он смотрел на алтарь, на статую Тота, на золотую чашу с водой — и во взгляде его, кроме недоверия, была надежда. Та самая, которую он прятал так глубоко, что, казалось, она давно умерла.

— Поднимите левую руку над западным краем, — Гарри указал на пустую часть плиты. — Меткой кверху.

Снейп протянул руку. Кожа на предплечье была бледной, почти прозрачной, и на ней, на внутренней стороне, темнела метка. Бледно-серая, как старый шрам, выполненная грубой, выжженной линией: череп, из разинутой пасти которого выползала змея. Кожа вокруг была сморщена, шелушилась — след давнего магического ожога, который не заживал никогда. В спокойном состоянии метка не шевелилась, не болела, но даже неподвижная, она вызывала отвращение. Казалось, что это не просто шрам, а клеймо, вросшее в плоть, ставшее её частью.

Гарри посмотрел на метку мгновение. В груди Уаджет пульсировал теплом, и сквозь кожу, сквозь мышцы он видел нити — чёрные, скрученные, уходящие в пустоту, где когда-то был хозяин. Нити, которые искали того, кого не было, и от этого поиска каждый день, каждый час отзывались болью.

— Это клеймо, которое ставит человек, — сказал он тихо. — Сегодня его снимет бог.

Гарри взял курильницу. Дым ладана и мирры поднимался ровным столбом, но когда жрец начал обходить алтарь по кругу, дым потянулся за ним, окутывая камень, окутывая Снейпа, стоящего неподвижно, окутывая пространство, смывая невидимую пыль чужих присутствий, чужих мыслей, чужих страхов. Он шёл медленно, и губы его шевелились, произнося слова на языке, которого не слышали эти стены сотни лет:

— Джехути, неб хесеку, уа пуду месу. Уаба тек эн ишефет, уаба тек эн маа херу.

Древнеегипетский лился легко, словно Гарри говорил на нём всю жизнь — что, впрочем, было правдой. Флитвик не понимал слов, но он чувствовал, как воздух в зале меняется, становится плотнее, наполняется присутствием. Снейп, стоявший у алтаря, вздрогнул, но не отступил. Гарри вернул курильницу на место. Встал напротив Снейпа, жезл Уас в правой руке. Посмотрел на метку, на чёрные нити, которые уже начали шевелиться, почуяв чужое вмешательство.

«Слова говорю я, Херихор, правогласный, жрец Тота, владыки Книги Жизни. Джехути, великий ибис, что счёт ведёт звёздам и словам! Тот, что чертит имена на листьях Древа Вечности!

Он коснулся жезлом метки. Жезл дрогнул, и из него, из самого сердца, где был заперт осколок чужой души, выплеснулась волна тепла — не обжигающего, а очищающего, словно сам жезл узнал родственную тьму и приготовился с ней бороться.

Взгляни на сего носящего печать. Не свою волю он носит — чужую. Печать сия есть ложь, ибо волю истинную даёт лишь Маат, а не человек. Метка на руке Снейпа начала меняться. Серая линия почернела, стала глубже, словно кто-то продавливал кожу изнутри. Снейп стиснул зубы, но не отвёл взгляда.

Я пришёл к тебе с жезлом Уас, в котором заперта тьма, — как свидетельством власти над тем, что ложно. Я пришёл к тебе с сердцем, что помнит четыре жизни, — как свидетельством верности. Открой уши твои, владыка мудрости, ибо я говорю от имени того, кто ищет света.

Чёрные нити, которые Гарри видел своим внутренним зрением, напряглись, задёргались, пытаясь удержаться, вцепиться в плоть крепче. Но жезл Уас, касающийся метки, был сильнее. Он вытягивал их, растворял, обращал в ничто.

Сними печать, что люди наложили. Разорви узы, что магия рабства сплела. Обрати в пыль клятвы, что были даны не тебе. Пусть кровь, что была отмечена, станет чистой. Пусть воля, что была сломлена, распрямится не для мира, а для Истины.

Метка почернела окончательно, стала глубже, чем кожа, глубже, чем мышцы — провалилась куда-то внутрь, и из этого провала, из чёрной бездны, начал подниматься дым. Не обычный — густой, маслянистый, с привкусом горелой плоти и старой крови. Он клубился над рукой Снейпа, пытаясь принять форму черепа, змеи, чего-то, что хотело остаться. Гарри не убирал жезл.

Я, жрец твой, говорю: да будет так! Тот, кто носил имя раба, отныне носит имя служителя твоего. Не по принуждению, но по праву того, кто знает: знание — единственная свобода. Я сказал!

Жезл вспыхнул. Золотистый свет разлился по залу, ослепляя, заставляя Флитвика прикрыть глаза, заставляя Снейпа зажмуриться. Но Гарри видел. Видел, как чёрные нити лопаются одна за другой, как дым, рвущийся из метки, рассеивается, не в силах удержать форму. Видел, как серая линия бледнеет, трескается, рассыпается, как старый пергамент, пролежавший в сырости сотни лет.

Метка осыпалась. Не исчезла — рассыпалась в мельчайший пепел, который стекал с руки Снейпа тонкой струйкой и исчезал, не долетая до пола. И на её месте, на чистой, бледной коже, начали проступать новые линии. Золотистые, тёплые, они вились, сплетались, складывались в фигуру — ибис на шесте, иероглиф Тота, покровителя знаний, мудрости, письма. Рисунок не обжигал, не светился магией — он просто был, как татуировка, нанесённая искусным мастером. Золото на бледной коже, живое, меняющее оттенок в зависимости от того, как падал свет.

Гарри опустил жезл. Сделал шаг назад, чувствуя, как силы покидают его, как дрожат колени, как мир плывёт перед глазами. Он удержался, опираясь на алтарь, и через мгновение слабость отступила.

Снейп смотрел на свою руку. На то место, где сорок лет была метка. Теперь там был ибис, смотрящий на восток, на восход, на то, что начинается заново. Он медленно поднял взгляд на Гарри. В чёрных глазах, обычно пустых, непроницаемых, сейчас плескалось что-то, чего мальчик не видел никогда. Благодарность. Такая огромная, что она не могла быть выражена словами.

Гарри взял золотую чашу с водой. Трижды окунул пальцы и окропил лицо и руки Снейпа, приговаривая:

— Вода истины смывает последнее. Отныне ты чист перед Тотом.

Он поставил чашу на место, поклонился алтарю, и только после этого позволил себе выдохнуть. В зале было тихо. Даже книги на стеллажах замерли, не перелистывая страниц, словно боялись нарушить покой, который опустился на это место. Флитвик шагнул вперёд, нарушая тишину, но делая это мягко, почтительно.

— Что теперь? — спросил он.

Гарри обернулся к нему, потом посмотрел на Снейпа, который всё ещё рассматривал свою руку.

— Тот не требует клятв на крови. Он не хозяин и не господин. Он — покровитель тех, кто сам выбрал знание. — Голос Гарри был спокоен, но в нём чувствовалась усталость, которую он старался не показывать. — Профессор Снейп ничего не должен делать сверх того, что делал всю жизнь. Он учит. Он варит зелья. Он ищет истину там, где её не видит никто другой. Всё это — служение Тоту. Просто раньше он делал это с рабским клеймом на руке. Теперь он свободен. Снейп медленно поднял взгляд.

— Волдеморт, — голос его был хриплым, словно он долго молчал, — строил свою власть на рабстве. Его метка — это отрицание воли.

— Тот же принимает только тех, кто уже идёт путём знания, — кивнул Гарри. — Он не приказывает. Он предлагает, и если человек сворачивает с этого пути, бог не наказывает — он просто перестаёт замечать. Татуировка остаётся, но она становится лишь рисунком, пустым символом. Поэтому я не боюсь, что профессор Снейп использует этот дар во зло. Он уже доказал, чему служит его сердце.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Метка подавляла. Даже когда Волдеморт пал, она продолжала висеть мёртвым грузом, отнимая силы, мешая сосредоточиться. Теперь, когда её нет, вы сможете лучше концентрироваться на зельях, на защите, на всём, что требует полной отдачи. Я уверен, ваше мастерство только возрастёт.

Снейп ничего не ответил. Он медленно провёл пальцами по предплечью, по золотистому ибису, который не шелушился, не болел, не напоминал о себе — просто был, как часть его, которой всегда не хватало. Потом поднял взгляд на Гарри, и в этом взгляде, кроме благодарности, было ещё кое-что. Уважение. К мальчику, который сделал то, что не могли сделать лучшие целители Европы. К существу, которое было старше, чем можно было представить.

Гарри, словно почувствовав, что момент требует завершения, а не продолжения, отошёл к колонне, где оставил Теневой ларец. Но прежде чем убрать жезл, он извлёк из шкатулки ещё один предмет — свиток, свёрнутый в трубку и перевязанный золотой нитью.

— Это вам, — сказал он, протягивая свиток Снейпу. — Не метка, не клеймо. Просто... помощь.

Снейп взял свиток, развернул. На папирусе, аккуратными иероглифами, выведенными рукой, которая привыкла к каллиграфии тысячелетия назад, был список коротких призывов. «Тот!» — для ментальной защиты. «Тот!» — для обнаружения лжи. «Тот!» — когда нужно вспомнить забытое. В конце — приписка на латыни, сделанная, видимо, для удобства: «Слова сии не заменят учёбы, но помогут в трудную минуту — как напоминание о том, что знание всегда с тобой».

Снейп перечитал список дважды, потом поднял палочку.

— Exemplum.

Рядом с оригиналом возникла точная копия, даже иероглифы двигались так же, как на свитке Гарри. Оригинал он вернул, сказав тихо:

— Этот список должен храниться здесь, в Зале Тишины. Для тех, кто последует этим путём.

Гарри кивнул и передал свиток Флитвику. Профессор чар принял его бережно, как принимают реликвию, и подошёл к стеллажу. На одной из полок, между древней книгой в кожаном переплёте и свитком, перевязанным выцветшей лентой, появилось свободное место. Флитвик положил папирус туда, и тот сам встал ровно, словно ждал этого момента столетиями.

Снейп тем временем одевался. Движения его были медленными, почти сонными — сказывалось напряжение, которое он держал в себе весь ритуал. Рубашка, жилет, мантия. Левая рука, скрытая теперь под тканью, больше не жгла, не ныла, не напоминала о себе. Она была просто рукой.

Он повернулся к Гарри, и на секунду их взгляды встретились.

— Мистер Поттер, — голос Снейпа был тих, но в этой тишине прозвучал отчётливо. — Если когда-нибудь...

Он не договорил. Гарри кивнул, и в этом кивке было понимание, которое не требовало слов. Снейп коротко кивнул Флитвику и вышел. Дверь за ним закрылась беззвучно, и только тогда Гарри позволил себе опереться на колонну. Жезл Уас в его руке тяжелел, словно вся усталость ритуала перетекла в него. Он опустил жезл в Теневой ларец, закрыл крышку, и шкатулка медленно утонула в тени, растворилась, исчезла, оставив на камне лишь смутное воспоминание о своём присутствии.

Флитвик задул свечи. Пламя погасло, и Зал Тишины погрузился в естественный полумрак звёздного купола. Мерцающие огни на потолке двигались медленно, величественно, как и положено настоящим звёздам.

— Ты как? — спросил профессор, подходя ближе.

— Устал, — честно ответил Гарри. — Но это хорошая усталость.

Они помолчали. В зале было тихо, и в этой тишине, плотной, живой, чувствовалось что-то, чего не было раньше. Законченность. Свершившееся действие, которое изменило не только руку Снейпа, но и само это место, сделав его чуть теплее, чуть светлее, чуть более живым.

— Ты знал, что это сработает? — спросил Флитвик, когда они уже выходили.

Гарри обернулся, бросил последний взгляд на алтарь, на золотую чашу, на статую ибиса, чьи сапфировые глаза поблёскивали в полумраке.

— Я знал, что бог, который дал миру имена, не откажет тому, кто просит не для себя. Остальное было делом техники.

Он улыбнулся, и в этой улыбке, детской и древней одновременно, Флитвик увидел то, что видел в нём с первой минуты: не мальчика, выжившего после Авады. Жреца, который помнил, как строить алтари в пустыне, и верил, что знание может освободить даже тех, кто давно перестал надеяться. Дверь Зала Тишины закрылась, оставляя внутри только звёзды, тишину и алтарь, на котором когда-то, быть может, произойдёт ещё не одно чудо.

Глава 29. Самайн

Тыквенный сок на завтрак лился рекой — оранжевой, сладкой, с пряным привкусом корицы, которую в этот день добавляли даже в овсянку. Большой зал Хогвартса, ещё вчера строгий и торжественный, сегодня напоминал лесную чащу, в которую неизвестный волшебник рассыпал пригоршни осеннего золота. Тыквы всех размеров — от крошечных, с детский кулак, до гигантских, едва помещавшихся на столах — скалились пустыми глазницами, и свечи внутри них мерцали неровным, почти живым пламенем. Летучие мыши, вырезанные из чёрной бумаги, парили под потолком, натыкались на невидимые преграды, складывали крылья и падали вниз, чтобы через мгновение снова взлететь. Кто-то из старшекурсников, видимо, практиковался в иллюзиях: над столом Слизерина кружил призрачный ворон, каркавший каждые пять минут, а у входа в Большой зал стояли два скелета в мантиях Пуффендуя, которые клацали челюстями при виде каждого входящего.

Даже на зельеварении, где тишина обычно была такой плотной, что можно было резать ножом, сегодня царило напряжение иного рода. Северус Снейп, чьё лицо было, как всегда, непроницаемо, объявил, что вместо обычного урока класс будет варить особый пузырьковый пунш — напиток, который, по его словам, «согревает изнутри и не оставляет похмелья даже у самых неразумных». Котлы зашипели, заурчали, и вскоре по подземельям разлился запах тыквы, имбиря и чего-то неуловимо пряного, напоминавшего о кострах, которые жгут в ночь Самайна, чтобы отпугнуть бродящих между мирами духов.

Студенты переглядывались, перешёптывались, и даже Гермиона, обычно собранная и сосредоточенная, сегодня то и дело поглядывала на часы. Терри Бут, сидевший слева от Гарри, что-то чертил на полях тетради — схему полёта летучих мышей, как объяснил он. Стивен Корнфут, напротив, был ещё более молчалив, чем обычно: он выскребал из своего котла остатки пунша с той сосредоточенностью, с какой алхимик перегоняет философский камень.

Когда прозвенел звонок, возвещавший об окончании последнего урока, Гарри поднялся, сложил тетради в сумку и, не глядя по сторонам, направился к выходу из подземелий. В коридорах уже царило праздничное оживление: первокурсники носились с вырезанными тыквами, старшекурсники колдовали над гирляндами из сухих листьев, кто-то запустил под потолок стаю фантомных летучих мышей, которые с визгом носились по коридору, пугая более робких.

Он поднялся на башню Когтеврана, когда шум внизу ещё был слышен, но уже приглушённый расстоянием и каменными стенами. В гостиной факультета, куда он вошёл, чтобы пройти на смотровую площадку, было пусто — все, кто не занимался украшением замка, готовились к вечернему пиру. Гарри миновал кресла, обитые синим бархатом, книжные шкафы, уходящие под самый потолок, и поднялся по лестнице, ведущей на смотровую площадку на вершине башни.

На смотровой площадке никого не было. Холодный ветер, пахнущий прелыми листьями и далёким дымом, обдувал каменные зубцы, и озеро внизу казалось чёрным зеркалом, в котором отражалось небо — беззвёздное, тяжёлое, затянутое тучами, которые шли с севера, неся с собой первый ноябрьский холод. Гарри сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Накинул чары тепла, которым научился ещё в первую неделю, когда ночи в башне Когтеврана казались ему ледяными. Огонёк внутри ладони был маленьким, едва заметным, но его хватало, чтобы не мёрзнуть.

Он смотрел на озеро. Там, в глубине, шевелились тени — гигантский кальмар, а может быть, просто волны, гонимые ветром. На том берегу темнел Запретный лес, и в его чаще уже загорались огни — не костры, нет, Хагрид ещё не начинал свой праздник, а те, другие, древние, которые зажигаются сами, когда грань между мирами становится тонкой.

Сегодня они могут прийти, — подумал он. Те, кто ушёл. Те, кого я помню. И те, кого помнить не могу.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встали лица. Не те, что он видел в зеркале Еиналеж — смутные, чужие, почти незнакомые. Другие. Старший жрец в Фивах, который учил его различать узлы и улыбался, когда ученик делал ошибку, потому что ошибка — это тоже путь к знанию. Гелиодор, его второе воплощение, тот, кто встретил смерть на арене, шепча имя Осириса. Абу Исхак, хранитель Дома Мудрости, чья голова упала на плаху, но руки успели спрятать свитки в тайник, где они пролежали тысячу лет. Орацио дель Соле, алхимик, который создал голема на семь минут и умирал в монастырской больнице, глядя, как монахи записывают его исповедь. А еще родители — Джеймс и Лилия. Те, кого он знал только по чужим рассказам. Сам он видел их всего один раз во время ритуала, в котором отпустил Ах предыдущего Гарри.

Мама. Папа. Я здесь. Я жив. Я помню.

Слёз не было. Он выплакал их когда-то в чулане под лестницей, когда был просто Гарри, мальчиком, которого никто не любил. Теперь внутри была тишина. Та самая, которой учили жрецы: принять боль, не оттолкнуть, не задушить, а дать ей место, позволить быть, но не управлять. Он начал читать. Не заклинание, не молитву в привычном смысле. Те слова, которые шептал когда-то в Фивах, когда зажигал светильники на могилах. На древнеегипетском, который знала только горстка жрецов, и смысл которых был не в буквах, а в том, что между ними.

— Анх уджа сенеб, — прошептал он. — Жизнь, целостность, здоровье. Тем, кто ушёл в поля Иалу. Тем, кто ждёт на западном берегу. Тем, чьи имена я знаю, и тем, чьи имена забыты.

Ветер донёс запах дыма. Наверное, Хагрид уже зажёг костёр. Никто не искал его. В суматохе последних приготовлений, в шуме и беготне, отсутствие одного первокурсника осталось незамеченным. Профессора были заняты украшением Большого зала, старосты раздавали задания, старшекурсники готовили иллюзии — Гарри Поттер, мальчик, который выжил, сегодня был никем, просто ребёнком, сидящим на холодном камне в одиночестве.

…

Внизу, во дворе замка, кипела работа. Хагрид, огромный, лохматый, в кожаном фартуке, перепачканном тыквенной мякотью, раздавал студентам главное украшение праздника. Тыквы, выращенные им на запретной территории, были чудовищны — каждая не меньше полуметра в диаметре, с коркой такой толстой, что обычный нож вонзался в неё с трудом. Мякоть шла в котлы для пунша, семена сушились для зимних салатов, а оранжевые, гладкие, как отполированные, шары ждали, когда в них вдохнут жизнь.

Среди суеты, среди смеха и криков, Рон Уизли и Невилл Лонгботтом пытались вырезать свою тыкву. Получалось плохо: нож то и дело соскальзывал, глаза получались кривыми, рот перекошенным. Рон злился, Невилл вздыхал, и оба уже готовы были бросить это занятие, когда рядом с ними возникла Салли-Энн Перкинс.

— Не так надо, — сказала она с той уверенностью, которая появляется у детей, когда они знают предмет лучше других. — У моего папы есть специальные заклинания для праздников. Он фокусник, самый известный в Лондоне, и он говорит, что главное в любом празднике — это...

— Слушай, ты, — Рон бросил нож, повернулся к ней, и лицо его покраснело от злости. — Ты кто вообще такая, чтобы нас учить? Фокусник у неё, ха! Знаешь что, кривозубая грязнокровка? Иди ты со своими советами туда, откуда пришла. Надоела хуже горькой редьки!

Салли-Энн замерла. Её лицо, ещё минуту назад оживлённое и радостное, побелело, потом налилось краской. Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, но вместо этого развернулась и побежала прочь, расталкивая студентов, спотыкаясь о брошенные тыквы, исчезая в потоке празднично одетых волшебников. Невилл смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлый, липкий стыд.

— Рон, — начал он тихо, — может, не надо было так...

— А что такого? — Рон снова навалился на тыкву, вырезая глаз с остервенением, которого требовала не работа, а злость. — Сама лезет, сама учит, а мы слушай. У неё папа — фокусник, тьфу! Магловский фокусник, который кроликов из шляпы достаёт. А она лезет к чистокровным магам с советами. Ненормальная.

Невилл замолчал. Он посмотрел на дверь, куда убежала Салли-Энн, потом на свою тыкву, которая так и осталась невырезанной, и вдруг понял, что ему больше не хочется здесь находиться.

В большом зале.

Большой зал встретил пирующих морем золотого света. Тысячи свечей парили под потолком, отражаясь в золотых тарелках, в серебряных кубках, в глазах студентов, которые в этот вечер забывали о домашних заданиях и завтрашних уроках. Яства сменяли друг друга: запечённые тыквы, фаршированные грибами и каштанами; пироги с яблоками и корицей, от которых поднимался пар, пахнущий детством; жареные поросята с яблоками во рту; горы конфет, леденцов, шоколадных лягушек, которые прыгали со стола на стол, вызывая взвизги и смех. Призраки носились под потолком, пугая первокурсников, и даже Снейп, сидевший во главе стола Слизерина, казался чуть менее мрачным, чем обычно.

Дафна Гринграсс, сидевшая между Гермионой и МаоМао, оглядела стол Когтеврана. Тарелки ломились от еды, кубки наполнялись тыквенным соком, студенты смеялись, перекрикивая друг друга. И одно место было пусто. Она пересчитала однокурсников ещё раз. Потом ещё раз.

— Поттера нет, — сказала она тихо, наклонившись к подругам.

Гермиона отложила вилку, которую только что поднесла ко рту. Огляделась. Действительно, Гарри не было. Не было на его обычном месте, не было среди тех, кто только что вошёл, запыхавшись, с раскрасневшимися щеками.

— Может, он в библиотеке? — предположила она, но сама не поверила своим словам.

МаоМао, которая с невозмутимым видом раскладывала на тарелке орехи по цветам, подняла глаза. Её фиолетовые зрачки сегодня были особенно тёмными, почти синими — оттенок, который появлялся, когда она сосредотачивалась на чём-то, не видном другим.

— Его не было на вырезании тыкв, — сказала она. — И после зельеварения он ушёл сразу, не задерживаясь.

Она сложила руки на столе, прикрыла глаза на мгновение, и когда открыла их снова, в них не было вопроса — только уверенность.

— Сегодня тридцать первое октября. Десять лет назад в этот день Волдеморт убил его родителей. Он выжил, но его отдали родственникам-маглам. Судя по всему, ему там было несладко. И сейчас он там, где можно побыть одному.

Дафна и Гермиона переглянулись. Первой заговорила Дафна, и голос её был твёрже, чем обычно:

— На башне. У Когтеврана есть смотровая площадка, там почти никогда не бывает людей.

Гермиона уже откладывала салфетки. Трансфигурация у неё получалась лучше всех на курсе, и несколько взмахов палочки превратили бумажные квадраты в коробку — прочную, с крышкой, которая держала тепло. Она наполнила её всем, что, по её мнению, Гарри мог бы съесть: кусок пирога, запечённая тыква, пара бутербродов, яблоко. МаоМао, поколебавшись, добавила горсть кедровых орехов — тех самых, которые приносила из дома.

— Пойдём, — сказала Дафна, поднимаясь. — Только тихо.

Они выскользнули из Большого зала в тот момент, когда профессор Флитвик, увлечённый разговором с коллегой, отвернулся, и никто не заметил их ухода.

Снова Гарри на вершине башни.

На башне было холодно. Ветер гулял между зубцами, завывая и плача, как живое существо, и даже накинутые на плечи мантии не спасали от пронизывающего холода. Дафна поёжилась, Гермиона плотнее закуталась в шарф, но МаоМао, привыкшая к более суровому климату — по крайней мере, так она говорила — шагнула вперёд первой.

Гарри сидел на полу, прислонившись к стене. Его глаза были закрыты, губы чуть шевелились, словно он читал что-то про себя. Он не слышал их шагов — или сделал вид, что не слышит. Только когда коробка с едой стукнула о камень рядом с ним, он вздрогнул и открыл глаза.

— Мы принесли поесть, — Гермиона старалась говорить твёрдо, но в голосе всё равно проскальзывала та жалость, которую она ненавидела в других и боялась показать сама. — Ты ничего не ел.

Гарри посмотрел на коробку, потом на девочек. Дафна стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, но не от холода — она просто не знала, как себя вести. МаоМао опустилась на корточки рядом, заглянула ему в лицо.

— Ты молился, — сказала она. Не вопрос, утверждение.

— Да.

— Тем, кто ушёл?

— И тем, кто остался.

Он взял коробку, открыл, посмотрел на еду. Пирог, тыква, бутерброды. И горсть кедровых орехов.

— Спасибо, — сказал он. — Я не заметил, как прошло время.

— Мы заметили, — отрезала Гермиона. Она опустилась на корточки рядом с МаоМао, глядя Гарри прямо в глаза. — Ты не можешь сидеть здесь всю ночь. И есть ты будешь сейчас.

Это был приказ, и Гарри, который мог бы возразить, вдруг понял, что не хочет. Не потому, что устал спорить. Потому что тёплый хлеб в коробке, чай, который Гермиона каким-то чудом догадалась захватить в маленьком термосе, и эти три пары глаз, смотрящих на него с беспокойством, были лучше любой молитвы. Он взял бутерброд и откусил. Хлеб оказался мягким, с маслом и ветчиной — тот самый, который подавали сегодня на ужин, и вкус его был простым, земным, возвращающим к тому, что было здесь и сейчас.

— Хорошо, — сказал он, жуя. — Я ем.

Девочки сели рядом, не обращая внимания на холодный камень, и Гермиона разлила чай в три чашки — четвёртую, самую большую, она протянула Гарри. Он пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по груди, и думал о том, что в его прошлых жизнях у него тоже были друзья. Жрецы в Фивах, которые приносили еду в келью, когда он слишком долго не выходил. Соратники в Александрии, которые заслоняли его спинами, когда по улицам шли солдаты. Ученики в Багдаде, которые прятали свитки, пока он отвлекал стражу. И Аурелио во Флоренции, который ждал его на старой римской дороге, готовый к побегу. Здесь, в этой жизни, эти трое были его друзьями. И они пришли.

— Спасибо, — сказал он ещё раз, и в этом «спасибо» было больше, чем благодарность за еду.

Дафна кивнула, пряча улыбку. Гермиона сделала вид, что не расслышала. МаоМао просто смотрела на него своими фиолетовыми глазами, и в их глубине, в синем отблеске, который появлялся, когда она волновалась, Гарри увидел то, что не нуждалось в словах. Они сидели на башне, пока Гарри не доел почти всё, что принесли девочки. Ветер завывал, но теперь, когда рядом были они, он казался не таким холодным.

— Пойдём, — сказала Дафна, когда последний кусок пирога исчез. — Ты должен посмотреть на украшения. Их сегодня вечером снимут, завтра уже не будет. Хагрид вырастил такие тыквы, каких ты в жизни не видел. И Флитвик устроил дуэль светильников.

— Я видел тыквы, — ответил Гарри, но голос его был мягче, чем обычно. — Но посмотреть можно.

Он поднялся, отряхнул мантию. Девочки встали следом, и Гермиона, наклонившись, подобрала коробку, которую они оставили на камне.

— Это потом выбросим, — сказала она, сунув её под мантию. — Пошли.

Они вышли с башни. В гостиной Когтеврана всё ещё было пусто — пир в Большом зале, наверное, был в самом разгаре, и никому не было дела до украшений, которые ещё предстояло увидеть. Гарри шёл впереди, и девочки не видели его лица, но чувствовали, что тяжёлое, давящее настроение, которое держало его весь день, наконец начало отпускать.

Снова в Большом зале.

Веселый пир прервался, когда массивные врата, ведущие в зал распахнулись.

— Веселитесь? — Аргус Филч, согнувшийся, опирающийся на клюку, стоял на пороге, и его лицо, обычно серое и невыразительное, сейчас казалось выбеленным мелом. В руке он держал миссис Норрис, которая выгибалась, шипела, показывала когти. — В замке разгуливает тролль. Большой, вонючий и с дубиной. Я видел по меньшей мере одного, но чую, что их больше.

Тишина, повисшая над залом, длилась мгновение. Может быть, два. А потом Большой зал взорвался.

Где-то в коридорах.

Коридоры Хогвартса в этот вечер жили своей, особенной жизнью. Там, где днём мелькали тени спешащих на уроки студентов, сейчас плыли призрачные тыквы, разбрасывая вокруг оранжевые блики. Летучие мыши, сотканные из дыма и света, бесшумно скользили под потолком, путались в гирляндах из сухих листьев, срывали их, и тогда в воздухе начинался медленный золотой дождь. Гарри шёл, не разбирая дороги, позволяя девочкам вести себя. Дафна взяла его под руку — осторожно, словно боясь, что он растворится в этом праздничном полумраке. Гермиона шагала с другой стороны, поглядывая то на него, то на МаоМао, которая, как всегда, просчитывала маршрут.

— Сначала направо, там над лестницей Флитвик повесил звёздную сеть, — говорила МаоМао, и в её голосе не было обычной отстранённости — только спокойная деловитость. — Потом через переход в восточную башню, оттуда видно, как озеро отражает огни. И вниз, к Большому залу. Если успеем до того, как начнут гасить свечи.

Гарри слушал, кивал, но мысли его были далеко. Ветер, завывавший на башне, всё ещё звучал в ушах, и запах дыма, который он принял за костёр Хагрида, оказался запахом настоящих костров — тех, что жгли в Запретном лесу существа, которых он не мог увидеть, но которые, он знал, сегодня бродили между деревьев. Самайн. Ночь, когда мёртвые возвращаются. Ночь, когда грань становится тонкой.

— Смотри! — Гермиона дёрнула его за рукав, указывая наверх.

Над лестницей, ведущей в западное крыло, парила сеть из тысяч крошечных огоньков. Они не горели ровным светом, а переливались, пульсировали, складывались в созвездия, которых Гарри не узнавал, но которые казались ему смутно знакомыми. Орион. Сириус. Те, кого называли по-другому в Фивах, но кто был теми же звёздами.

— Флитвик сказал, это карта неба тысячелетней давности, — пояснила МаоМао. — Он нашёл её в одной из книг по древней астрономии. Говорит, раньше звёзды выглядели иначе.

Гарри остановился, глядя вверх. Иначе. Да. Когда я был Херихором, Сириус назывался Сопдет, и его восход возвещал разлив Нила. Когда я был Гелиодором, греки называли его Сеириос, и верили, что его жар губит урожай. Когда я был Абу Исхаком, арабы дали ему имя аш-Шира, и по нему определяли время молитв. Звёзды не меняются. Меняются те, кто на них смотрит.

Они двинулись дальше. МаоМао вела их узкими переходами, минуя главные лестницы, где толпились студенты, которых профессора отправляли в гостиные. Она знала каждый закоулок, каждый тайный проход, каждую лестницу, которая в этот час поворачивалась не туда, куда нужно. Гарри смотрел на неё с новым интересом — в её движениях, в том, как она выбирала путь, было что-то от древних библиотекарей Дома Мудрости, которые помнили расположение каждой книги, каждого свитка, каждого тайника.

— Откуда ты знаешь эти коридоры? — спросил он, когда они свернули в проход, который, казалось, вёл в никуда.

— Я изучала планы замка, — ответила МаоМао, не оборачиваясь. — В библиотеке есть копии чертежей. Не все, конечно, но основные. Карта Мародёров была бы полезнее, но до неё ещё надо добраться.

— Карта чего? — переспросила Гермиона.

— Неважно.

Они вышли в широкую галерею, где окна выходили на озеро. Внизу, на чёрной воде, дрожали отражения огней Хогвартса, и казалось, что там, в глубине, тоже горит праздничный замок — перевёрнутый, призрачный, населённый тенями. Гарри замер у окна, и девочки остановились рядом, не нарушая тишины.

— Там, — сказала Дафна тихо, — внизу, есть пещеры. Говорят, в них живут русалки. А ещё глубже — что-то древнее, что было здесь до замка.

— Камни помнят, — ответил Гарри, и в голосе его прозвучало то, что заставило девочек переглянуться. — Они всегда помнят.

Он отвернулся от окна, и они пошли дальше, к Большому залу, мимо статуй, которые в этот вечер казались живыми, мимо портретов, которые покинули свои рамы и теперь бродили по коридорам, навещая друг друга, мимо классов, где светились призрачные тыквы, выставленные на подоконниках.

МаоМао шла впереди, и Гарри заметил, как она вдруг замедлила шаг, напряглась, втянула носом воздух. Её фиолетовые глаза потемнели, стали почти чёрными.

— Чувствуете? — спросила она, поднимая руку. — Запах.

Гарри вдохнул. Сначала ничего, только ладан из курильниц, воск свечей, сухие листья. Потом — что-то ещё. Резкое, мускусное, тяжёлое. Запах давно не мытого тела, смешанный с чем-то кислым, болотным, животным. Запах, который он знал из второй жизни, когда на арену выпускали зверей, и воздух наполнялся страхом и потом.

Из-за поворота коридора, метрах в тридцати, выскочила фигура. Огромная — под два с половиной метра, широкая, несуразная, с руками, которые свисали почти до колен. Кожа была зеленовато-серой, бугристой, покрытой бородавками и шрамами. Голова — маленькая, почти незаметная на этой туше, с крошечными глазками, которые горели тупой, животной злобой. В одной руке тролль сжимал дубину — толстый ствол дерева, обмотанный ржавым железом. На поясе болталась набедренная повязка из оленьей шкуры, едва прикрывавшая чресла, и рядом — большой, увесистого вида кошель, который при каждом шаге хлопал тролля по ноге.

Увидев детей, тролль замер на мгновение. Крошечные глазки сузились, рот растянулся в улыбке, обнажая жёлтые, сточенные зубы. И он заревел — низко, гулко, так, что задрожали стёкла в окнах и с потолка посыпалась штукатурка. Радостный рёв хищника, нашедшего добычу.

— Бежим, — выдохнула Гермиона, хватая Дафну за руку.

Но бежать было некуда. Тролль загораживал весь коридор, и до ближайшего поворота было не меньше двадцати метров — расстояние, которое он мог покрыть в три прыжка. Дафна побледнела, её рука судорожно сжала палочку. Гермиона, обычно такая собранная, замерла, не в силах пошевелиться.

— Назад, — сказал Гарри, выступая вперёд. — К окну. Там шире.

Они попятились, но тролль уже двинулся к ним, переваливаясь с ноги на ногу, дубина волочилась по полу, высекая искры из каменных плит.

Снова Большой зал.

В Большом зале, где ещё минуту назад царила паника, голос Дамблдора прозвучал с той властной спокойствием, которая заставила студентов замереть на месте.

— Старосты, немедленно увести учеников в гостиные. Профессора, со мной.

Директор стоял во главе стола, и на его губах играла тонкая, едва заметная улыбка. Такая, какую видит только тот, кто знает, что всё идёт по плану. Он обвёл взглядом зал, и взгляд этот, мягкий и добрый, на мгновение задержался на двух мальчиках, которые, в отличие от остальных, не спешили к выходу. Невилл Лонгботтом, бледный, с трясущимися губами, смотрел на дверь, за которой скрылась Салли-Энн больше часа назад. В его голове билась одна мысль: она там. Одна. Тролль. Я должен.

— Невилл, — начал было Рон, но друг уже рванул к выходу, расталкивая толпу.

— Ты куда? — закричал Рон, но Невилл не обернулся. Он бежал к дверям, и Рон, поколебавшись мгновение, посмотрел на братьев. Фред и Джордж уже поднимались, собираясь присоединиться к старшекурсникам, которые выводили учеников. К ним. К братьям. Они защитят. Тролль — это не моё дело.

Он уже сделал шаг в их сторону, когда почувствовал взгляд. Пронзительный, как удар клинком, холодный, как вода в озере зимой. Он поднял голову и встретился глазами с Дамблдором. Директор не сказал ни слова, не сделал ни одного движения, но в его глазах, за стёклами очков-половинок, Рон увидел такое, от чего его ноги сами понесли его прочь. К двери. Вслед за Невиллом. Он бежал по коридору, не понимая, зачем, не понимая, куда, и только одна мысль стучала в висках: надо найти. Надо найти её. Надо найти Салли-Энн. Невилл уже скрылся за поворотом, и Рон, тяжело дыша, бросился за ним. Они промчались мимо профессора Вектор, которая, пыталась им что-то сказать, мимо статуи Григория Смелого, которая проводила их недоумённым взглядом, и выскочили на лестницу, ведущую на третий этаж.

— Туалет! — крикнул Невилл, не оборачиваясь. — Она убежала в туалет! Я знаю!

Они влетели в коридор, где пахло сыростью и затхлостью, и Рон вдруг понял, что слышит плач. Тихий, всхлипывающий, доносящийся из-за двери, на которой висела табличка: «Туалет для девочек».

— Салли-Энн! — Невилл толкнул дверь, и она распахнулась с протяжным скрипом.

Девочка сидела у дальней стены на полу, сжавшись в комок, её лицо было мокрым от слёз. Увидев мальчиков, она вздрогнула, открыла рот, чтобы что-то сказать, и в этот момент раздался рёв. Такой близкий, что стены задрожали, и кафельная плитка на полу пошла трещинами. Рон обернулся. В дверях, заслоняя собой весь проём, стоял тролль. Наверное, именно о нем говорил Филч, — огромный, вонючий, с дубиной, которую он поднял для удара. В его маленьких глазках горела та же радость хищника, нашедшего добычу.

— Стой! — закричал Невилл, выскакивая вперёд, но его голос потонул в новом рёве.

Тролль шагнул в туалет, и дубина, описав дугу, обрушилась на кабинки, разнеся их в щепки. Салли-Энн закричала, Невилл попятился, натыкаясь на раковины, и Рон, который всю жизнь считал себя трусом, вдруг понял: никто не придёт. Мы сами. Он схватил ближайший вентиль, сорвал его с трубы, и швырнул в тролля. Вентиль попал в плечо, отскочил, но тролль, отвлечённый, повернул голову. И в этот момент Невилл, который никогда не был проворным, сделал нечто неожиданное: он подскочил к троллю сзади и обхватил его дубину, пытаясь вырвать.

— Рон! — заорал он. — Палочкой!

Рон поднял палочку. В голове метались обрывки заклинаний, но ни одно не казалось подходящим. Вингардиум Левиоса? На тролля? Люмос? И вдруг он вспомнил, как отец, смеясь, рассказывал, что однажды заколдовал старый зонтик так, что тот стал летать по комнате и бить маму по голове. Он не знал заклинания, но палочка, казалось, знала сама.

— Вингардиум Левиоса! — закричал он, и дубина, которую Невилл уже почти вырвал, вдруг выскользнула из рук тролля, взлетела вверх и с глухим стуком ударила его по голове.

Тролль покачнулся, издал удивлённый, почти обиженный звук и рухнул на кафельный пол, подняв тучу пыли и осколков. Тишина. Невилл стоял, тяжело дыша, глядя на поверженного тролля. Салли-Энн смотрела на него огромными глазами, и слёзы всё ещё текли по её щекам, но теперь это были слёзы облегчения. Рон опустил палочку и вдруг почувствовал, что ноги его подкашиваются.

— Мы... мы сделали это, — прошептал он.

Снова Гарри и компания.

Тролль остановился. Маленькие глазки обежали детей, остановились на Дафне, которая была ближе всех к стене, и злобная улыбка растянула его рот. Он не стал поднимать дубину. Вместо этого он протянул руку вверх, туда, где под потолком парил хрустальный светильник с синим огнём, схватил его и швырнул в детей.

Гарри не успел крикнуть. Светильник, тяжёлый, острый, просвистел в воздухе и ударил Дафну в плечо. Хрусталь разлетелся, синее пламя вспыхнуло и погасло, а Дафна, вскрикнув, отлетела к стене, прижимая руку к плечу, из которого хлынула кровь, яркая, пугающая, заливающая синюю мантию.

— Дафна! — закричала Гермиона, бросаясь к ней.

Гарри почувствовал, как внутри, там, где жила древняя, тысячелетняя память, что-то оборвалось. Боль. Кровь. Она ранена. Она может умереть. Но другая часть его, та, что помнила битвы, оставалась холодной.

— Миона, утаскивай Дафну! — закричал он, не оборачиваясь. — Задержим!

Гермиона, не говоря ни слова, впервые в жизни не на уроке применила чару Левикорпус и увлекая с собой Дафну бросилась бежать прочь куда глядят глаза. Дафне было очень больно и страшно, но она старалась не плакать. МаоМао, не теряя ни секунды, рванула застёжку своей сумки. Рука её нырнула внутрь, шаря среди пузырьков, пакетиков, коробочек, которые она носила с собой всегда — алхимические пилюли, зелья, сушёные травы, всё, что могло пригодиться в любой ситуации. Её губы шевелились, отсчитывая что-то про себя, пальцы перебирали содержимое, искали то, что нужно.

В это время с плеча Гарри, где он сидел всё это время, прижавшись к шее, спрыгнул Фионн. Маленький чёрный котёнок, который ещё минуту назад казался безобидным комочком шерсти, приземлился на пол и бросился к троллю, издавая хриплый, низкий рык, совершенно невозможный для такого крошечного существа. На бегу он рос, увеличивался, и через несколько прыжков перед троллем стоял уже не котёнок, а огромный чёрный леопард с глазами, горящими зелёным огнём. Его очертания размывались, текли, и казалось, что он состоит из тени, которая вот-вот рассеется, но тень эта была острее любого клинка.

С другой стороны, с правой стены, по которой она взбежала призрачной молнией, прыгнул Лань Мао — кот МаоМао, призрачно-серый дух-хранитель, быстрый, как ртуть. Он не увеличивалася, но его когти, казалось, стали длиннее, а зубы — острее. Тролль, отвлёкшись от убегающих девочек, с рёвом обернулся к новым врагам. Дубина взметнулась и обрушилась на Фионна, но леопард, чьи очертания постоянно менялись, ушёл из-под удара с лёгкостью, которой не бывает у таких больших кошек. Дубина ударила в пол, выбив фонтан осколков, и там, где она коснулась камня, осталась глубокая яма. Фионн, не тратя времени, бросился вперёд, и его лапа, огромная, тяжёлая, ударила тролля под колено. Тролль покачнулся, заревел от боли и ярости, и в этот момент Лань Мао, который всё это время ждал на стене, прыгнул ему на загривок. Его когти впились в толстую кожу, зубы — в ухо, и тролль, забыв про всё, заорал, пытаясь сбросить её, хлопая себя по шее огромными ладонями.

Гарри поднял палочку. Он не думал о заклинаниях, не искал в памяти нужных слов. Он просто выдохнул и крикнул то, что пришло из самой глубины, из той жизни, где он стоял перед алтарём Ра и произносил имена, от которых замирало солнце.

— РА!

Из палочки вырвался свет. Не тот, что дают обычные заклинания, — яркий, ослепительный, как полуденное солнце в пустыне, когда песок плавится, а тени исчезают. Свет ударил троллю в глаза, и тот, взвыв, зажмурился, отшатнулся, на мгновение ослеплённый. Лань Мао, пользуясь замешательством, вцепилась в ухо тролля с новой силой, и её когти оставили глубокие борозды на его шее. Фионн, оправившись, снова прыгнул, и его когти полоснули тролля по ноге, выше колена, там, где кожа была тоньше.

Гарри, чувствуя, что свет гаснет, выкрикнул новое слово — имя, которое знал из первой жизни, имя львицы, которая была и защитницей, и разрушительницей:

— Сех-мет!

Из палочки вырвалось веретено огня — тонкое, яркое, обжигающее. Оно ударило тролля в грудь, и тот, даже сквозь ослепление, заорал от боли, но удар не пробил толстую шкуру, только оставил на ней чёрный след.

— МаоМао! — крикнул Гарри. — Давай!

МаоМао наконец нашла то, что искала. В её руке было несколько пилюль — маленьких, тёмных, пахнущих острыми китайскими специями, от которых защипало в носу. Она подняла палочку, чётко, выверенно произнесла:

— Вингардиум Левиоса!

Пилюли взлетели вверх и веером понеслись к лицу тролля. Две пролетели мимо, ударившись в стену и рассыпавшись облачком едкой пыли. Одна угодила прямо в открытый рот тролля, когда он заревел в очередной раз. Другая — в ноздрю. Тролль захрипел. Его лицо, и без того безобразное, исказилось в гримасе боли. Он выпустил дубину, схватился за нос обеими руками, пытаясь выдавить оттуда жгучую, невыносимую пилюлю, но она уже растворилась, и огонь разливался по слизистой, по горлу, по лёгким. Он захрипел, захлебнулся, повалился на колени, царапая лицо, и из его глаз, зажмуренных, слезящихся, текли слёзы.

Фионн, почувствовав, что опасность миновала, отскочил в сторону. Лань Мао, разодрав троллю ухо в клочья, спрыгнула на пол и замерла, готовая к новому броску.

— Всем бежать! — крикнул Гарри. — Фионн, Лань Мао, уходите!

Он схватил МаоМао за руку и рванул к выходу из галереи. Коты, не задерживаясь, бросились следом. Фионн, который уже начал уменьшаться, превращаясь обратно в чёрного уже взрослого размера кота, проскочил между ног Гарри и рванул вперед по коридору. Лань Мао, оставляя на полу кровавые следы, бежал рядом с МаоМао, и её фиолетовые глаза горели тем же холодным огнём, что и глаза хозяйки. Они вылетели в коридор, и Гарри, не оглядываясь, побежал, сжимая руку МаоМао. Позади, в галерее, тролль, наконец, смог прочихаться, проорать что-то нечленораздельное и, шатаясь, подняться. Его рёв, полный боли и ярости, прокатился по коридору, заставляя дрожать факелы на стенах.

Гарри и МаоМао бежали, не разбирая дороги, и уже через несколько мгновений, когда они выскочили на главную лестницу, навстречу им выбежали двое — профессор Спраут, коренастая, с решительным лицом, и профессор Флитвик, маленький, но в его движениях чувствовалась та же сталь, что и в бою.

— Дети! — воскликнула Спраут, но Гарри, не останавливаясь, крикнул:

— Там! В галерее! Тролль!

Флитвик не сказал ни слова. Его палочка уже была в руке, и он, перепрыгивая через ступени с лёгкостью, которой от него никто не ожидал, побежал вперёд, в темноту коридора. Спраут, бросив на детей быстрый взгляд, рванула за ним, и в её руке тоже была палочка, готовая к бою.

Гарри остановился, тяжело дыша. Рука МаоМао была холодной, но пальцы её сжимали его ладонь с той же силой, что и он её. Где-то там, в глубине замка, раздался новый рёв, потом крик Флитвика, звонкий, пронзительный, и хлопок — такой, какой бывает, когда мощное заклинание встречается с плотью.

— Гермиона... Дафна... — выдохнула МаоМао.

— Они успели, — ответил Гарри, и в голосе его была уверенность, которую он не чувствовал. — Должны были успеть.

Они пошли вниз по лестнице, туда, где уже собирались профессора и старосты, отводящие студентов в безопасные места, где на втором этаже, в туалете для девочек, Рон Уизли и Невилл Лонгботтом смотрели на поверженного тролля и не верили своим глазам, где в Большом зале Дамблдор, выслушав доклад, кивнул и улыбнулся той же тонкой, едва заметной улыбкой. Но Гарри ничего этого не знал. Он знал только, что сегодня, в ночь Самайна, когда грань между мирами стала тонкой, они остались живы. И этого было достаточно.

Лазарет Хогвартса.

Лазарет Хогвартса был рассчитан на одновременный приём большого числа пациентов. Мадам Помфри, чьё лицо в эту ночь казалось высеченным из камня, справлялась с той тихой, безжалостной эффективностью, которая отличает военных медиков от обычных лекарей. Ширмы из белого полотна разделили просторную палату на три части: в одной, у дальней стены, положили Невилла Лонгботтома и Рона Уизли, чьи лица были серыми от перерасхода магических сил; в другой, ближе к окнам, на высокой кровати лежала Дафна Гринграсс, и белая повязка на её плече медленно пропитывалась чем-то золотистым — мадам Помфри ввела девочке Костерост.

Гарри стоял у изголовья, вцепившись пальцами в спинку кровати. Рядом, прижавшись друг к другу, замерли Гермиона и МаоМао. Фионн, который после боя перестал быть котёнком — теперь это был молодой кот, поджарый, с шерстью, которая казалась чёрной только при тусклом свете, а при ярком отливала глубокой синью — лежал на подоконнике, положив морду на лапы, и его зелёные глаза неотрывно следили за каждым движением мадам Помфри. Лань Мао, призрачно-серый кот с чёрным узором, складывающимся в иероглифы на боках, сидел на плече у МаоМао, и его полупрозрачная шерсть слабо мерцала в полумраке.

— Кость срастётся к утру, — мадам Помфри выпрямилась, убирая палочку, и в её голосе, обычно сухом и деловитом, сейчас слышалась усталость. — Сейчас я дам ей зелье сна без сновидений. Сон и покой то что ей нужно.

Дафна, бледная, с запёкшимися губами, уже закрывала глаза. Её рука, та, что была здорова, лежала поверх одеяла, и Гарри, не думая, накрыл её своей ладонью. Пальцы Дафны чуть дрогнули, сжались в ответ и расслабились — она уснула. За ширмой, в дальнем конце палаты, голос Дамблдора звучал мягко, почти отечески.

— Вы проявили невероятное мужество, мистер Лонгботтом, мистер Уизли. Не каждый взрослый волшебник нашёл бы в себе силы броситься на помощь однокурснице, зная, что враг — тролль. А вы, первокурсники, не имея боевого опыта...

— И заклинание! — подхватила профессор Макгонагалл, и в её голосе, обычно строгом, слышалось непривычное восхищение. — Вингардиум Левиоса, применённое так творчески! Я обязательно доложу об этом на педсовете, мистер Уизли.

Рон, который ещё несколько минут назад казался белым как полотно, начал розоветь, расправлять плечи. Невилл, сидевший рядом, смотрел на директора и своего декана с таким выражением, будто всё ещё не верил, что они говорят с ним, а не с кем-то другим.

— Мы просто... — начал было Невилл, но Дамблдор, мягко положив руку ему на плечо, перебил:

— Скромность — добродетель, но сегодня вы заслужили право гордиться собой. Отдыхайте, молодые люди. Завтра мы ещё вернёмся к этому разговору.

Гарри, стоявший у кровати Дафны, слышал каждое слово, и внутри него поднималась глухая, тяжёлая волна. Сколько же правды в этих похвалах? Рон Уизли, который час назад назвал Салли-Энн грязнокровкой, теперь герой. Невилл, который просто не мог поступить иначе, потому что совесть не позволила бы ему спать спокойно, — теперь герой. А те, кто тоже сразились с троллем остались за ширмой, в тени.

— Не надо, — тихо сказала МаоМао, словно прочитав его мысли. — Сейчас это не важно.

Он посмотрел на неё. В фиолетовых глазах, сегодня почти чёрных, не было обиды или усталости. Только спокойствие.

— Важно, что Дафна жива.

Гарри кивнул. Сжал руку спящей девочки ещё раз и отпустил. В этот момент полог ширмы отодвинулся, и в проёме показался Филиус Флитвик. Профессор чар выглядел не так, как всегда. Его мантия была разорвана на плече, на щеке темнела ссадина, а в волосах запуталась каменная крошка. Но глаза его светились.

Он шагнул к кровати Дафны, и вдруг Гарри заметил то, что видел уже не раз, но что всегда поражало его: Флитвик начал расти. Не колдовством, не иллюзией — просто выпрямился, расправил плечи, и та сутулость, которая делала его маленьким и несуразным, исчезла. Теперь перед ними стоял мужчина чуть выше Гермионы, с серебряными волосами, падающими на плечи, и острыми, почти эльфийскими чертами лица. Истинный Флитвик, сын ульдры, тот, кто скрывался под маской «милого старичка» сорок лет.

Он обвёл взглядом Гарри, Гермиону, МаоМао, кивнул, словно проверяя, все ли на месте, и вдруг шагнул вперёд, обнимая их всех троих сразу — маленький, но каким-то чудом его рук хватило на всех.

— Горжусь, — сказал он, и голос его, обычно высокий, прозвучал низко, почти по-мужски. — Молодцы.

Он отпустил их, отступил на шаг, и на его лице появилась улыбка — тёплая, усталая, но искренняя.

— Идёмте. Мадам Помфри поставила Дафне костерост и усыпляющее. Костерост — это больно, она будет спать до утра. Вам здесь делать нечего, а профессора... — он бросил быстрый взгляд в сторону ширмы, за которой всё ещё слышался голос Дамблдора, — ...уже почти закончили.

Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Флитвик покачал головой.

— Вы ничем ей не поможете, если будете сидеть здесь и смотреть, как она мучается. Отдыхать надо живым. А завтра...

Он не договорил. Потому что в этот момент по замку разнёсся звук, от которого, казалось, содрогнулись самые древние камни Хогвартса.

ЗОНГ. ЗОНГ. ЗОНГ.

Гонг. Тот самый, что не бил со времён последней войны. Гонг дальней защиты, предупреждающий о том, что кто-то прошёл периметр замка, не дожидаясь приглашения.

ЗУАРР. ЗУАРР. ЗУАРР.

Ближний гонг. Тот, что означал: угроза у ворот. Все, кто был в лазарете, замерли. Дамблдор, только что мягкий и отеческий, выпрямился, и его лицо, ещё секунду назад улыбающееся, стало непроницаемым. Макгонагалл, сидевшая рядом с Роном, вскочила, и в её руке уже была палочка. Даже мадам Помфри, которая готовила костерост на маленьком спиртовом столике, замерла, держа пузырёк на весу.

— К окнам, — сказал Флитвик, и голос его был спокоен, но в нём чувствовалась та же сталь, что и в бою.

Они бросились к высоким стрельчатым окнам, выходящим на внутренний двор. Гарри — первым, потому что ноги несли его быстрее мыслей, потому что в голове уже складывалась картина: Эйра Гринграсс, которая не приедет, потому что нельзя въехать в Хогвартс без приглашения, потому что замок защищён древнейшей магией, потому что... Он распахнул окно, и холодный ночной воздух ударил в лицо, пахнущий дымом, озёрной водой и — железом. Внизу, на плацу перед главным входом, стоял целый отряд.

Кони — нет, не кони. Существа, сотканные из белого тумана и лунного света, с гривами, струящимися, как водопад, с глазами, горящими синим огнём. Они не рыли копытами землю, не фыркали, не ржали — они стояли неподвижно, как статуи, и только их бока, мерно вздымающиеся, выдавали, что они живы. На них — всадники в полных доспехах, и серебряных с синим плащами, развевающимися на ветру. У переднего, на поднятом копье, трепетал стяг: синее поле, белый дракон, обвивающий лэнс. Герб Гринграссов.

Их было двенадцать. Рыцари, каких не видели в Англии со времён крестовых походов, а впереди, чуть выдвинувшись, на белом коне, который казался старше всех камней Хогвартса, сидела женщина в серебряных латах. Она подняла руку к шлему, откинула забрало, и из-под него показались серебристо-белые волосы. Эйра Гринграсс, матриарх рода, глава дома, который помнил короля Артура и рыцарей Круглого Стола.

Она поднесла ко рту боевой рог — древний, из слоновой кости, оправленный в серебро, с вырезанными на нём рунами, которым было больше тысячи лет. И протрубила. Звук был низким, протяжным, таким, от которого закладывает уши и сжимается сердце. Звук вызова. Звук, который в старые времена означал: «Выходи на бой, или я войду сам». В лазарете стало тихо. Даже Дамблдор, стоявший у окна, молчал, и на его лице Гарри, который смотрел на него со стороны, увидел нечто новое. Не страх. Оценку. Просчёт.

Она не одна. Их двенадцать. И за ними — весь род. Если я не выйду, они войдут, а если я выйду — что я им скажу?

— Ее дочь ранена, — проговорил кто-то за спиной Гарри, и он обернулся.

Северус Снейп стоял у стены, скрестив руки на груди. Он не был в лазарете раньше — или был, но так тихо, что никто не заметил. Его лицо было спокойно, но в глазах, чёрных, непроницаемых, Гарри увидел то, что понял только сейчас: Снейп был в своем кабинете. Он сообщил им, что наследница рода ранена. Дамблдор обернулся. Его лицо было мягким, но взгляд — тот самый взгляд, который Гарри видел в Большом зале, когда директор смотрел на Рона, — был острым, как клинок.

Тишина. Дамблдор смотрел на Снейпа, Снейп смотрел на Дамблдора, и в этой тишине Гарри вдруг понял: ритуал. Он снял не только клеймо Волдеморта. Он снял всё. Все клятвы, все обязательства, все цепи, которыми этот человек был привязан к тем, кто называл себя его союзниками.

Дамблдор вздохнул. Тяжело, по-стариковски, словно этот вздох стоил ему многих сил. Он повернулся к окну, посмотрел вниз, на рыцарей, которые ждали у ворот, на стяг, трепещущий на ветру, на женщину, которая не уйдёт, пока не увидит свою дочь.

— Фоукс, — позвал он.

Феникс, сидевший на золотом насесте в углу, встрепенулся, расправил огненные крылья и, оставив за собой шлейф искр, опустился на плечо директора. Дамблдор коснулся его алых перьев, и в следующий миг они исчезли — сначала человек, потом птица, растворившись в золотом пламени, которое погасло так же быстро, как и вспыхнуло.

— Врата, — сказал Флитвик, глядя в окно. — Он пошёл к вратам. Пока они не выломали их.

— С них бы сталось, — тихо сказала Гермиона, и в её голосе, обычно рассудительном, сейчас слышалось восхищение.

Гарри смотрел в окно. Смотрел, как фигура Дамблдора, маленькая, тёмная на фоне освещённого портика, идёт к всадникам. Как Эйра Гринграсс, не слезая с коня, наклоняется в седле, что-то говорит. Как стяг колышется на ветру, и белый дракон на синем поле кажется живым. Он улыбнулся. Впервые за этот долгий, тяжёлый день.

— Гринграссы не бросают своих, — сказал он, и в голосе его прозвучало то, что заставило Флитвика, стоявшего рядом, посмотреть на него с новым интересом. — Теперь я понимаю, почему они выжили в Первую войну. Их не трогали не потому, что они были нейтралами. Их боялись. И те, и другие.

Флитвик кивнул, и в его глазах, серебристых, как лунный свет, мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Древние рода не выживают случайно, — сказал он. — Они выживают потому, что умеют защищать своих.

Шум приближался. Голоса, шаги, лязг доспехов — всё это нарастало, перекатывалось по коридорам, и Гарри, стоявший у окна, видел, как внизу, у главного входа, фигура Дамблдора, ещё минуту назад спокойная и величественная, теперь отступила, пропуская всадников. Они въезжали в замок. Прямо в замок. На своих туманных конях, которые не касались копытами каменных плит, а скользили над ними, как тени.

— Идут сюда, — сказала МаоМао, и в её голосе не было страха. Только спокойное ожидание.

Двери лазарета распахнулись, и в них, не дожидаясь приглашения, вошли двое. Эйра Гринграсс сняла шлем, и теперь её волосы, серебристо-белые, длинные, струились по плечам, касаясь лат, на которых ещё не остыл ночной холод. В правой руке она держала боевой рог, и вид у неё был такой, будто она готова затрубить снова, если ответ её не устроит. За ней, чуть позади, шёл Герайнт Гринграсс, её муж и в руках его была ноша, которую Гарри узнал сразу.

Кубок. Старый, очень старый, из тёмного серебра, с выгравированными по краю сценами охоты и пиров. Кубок Гингалайна, рыцаря Круглого Стола, предка рода Гринграсс. Тот самый, о котором рассказывала Дафна, смеясь, в их первую встречу: «Говорят, если раненный в честном бою выпьет из него, рана затянется быстрее, чем у целителей».

— Где моя дочь? — спросила Эйра, и голос её, низкий, звонкий, не оставлял сомнений: она не уйдёт, пока не увидит Дафну своими глазами.

Мадам Помфри, которая не привыкла, чтобы в её владения врывались вооружённые всадники, тем не менее, указала на ширму, за которой спала Дафна.

— Она спит. Кость срастается. К утру будет здорова.

Эйра кивнула, шагнула к кровати, но Герайнт, тронув её за локоть, остановил.

— Позволь мне, — сказал он тихо, и в его голосе, мягком, спокойном, было что-то, отчего Эйра, которая только что казалась непреклонной, отступила.

Герайнт подошёл к кровати, опустился на колени. Его лицо, обычно доброе и чуть рассеянное, сейчас было серьёзным, почти суровым. Он откинул одеяло, посмотрел на повязку, на лицо дочери, бледное, с тёмными кругами под глазами, и сказал:

— Друзья моей дочери, подойдите.

Гарри, Гермиона и МаоМао шагнули вперёд. Герайнт посмотрел на них, и в его взгляде, тёплом, оценивающем, не было вопроса — только благодарность.

— Вы были с ней, когда её ранили, — сказал он. — Вы не бросили её. Теперь помогите мне.

Он протянул руки, и Гарри понял: нужно приподнять Дафну, чтобы она могла пить. Он осторожно взял её за плечи, Гермиона поддержала голову, МаоМао, подхватив под локоть, придержала раненую руку. Дафна, не просыпаясь, застонала, но не открыла глаз.

Герайнт поднёс кубок к её губам. Вода в нём была прозрачной, но когда она коснулась губ девочки, по кубку прошла серебряная рябь, и в воздухе запахло весной, цветущими яблонями и чем-то ещё, древним, глубоким, как память о королях, которых больше нет.

Дафна глотнула. Раз, другой. Её лицо, ещё минуту назад бледное, начало розоветь, дыхание, прерывистое и тяжёлое, стало ровным. Повязка на плече, ещё минуту назад пропитанная золотистым составом мадам Помфри, начала светиться изнутри, и Гарри, который видел своим внутренним зрением, как срастаются кости, понял: вода из кубка делает то, на что обычной магии нужны часы. Кость росла, ткань затягивалась, кровь обновлялась.

— Она будет спать до утра, — сказал Герайнт, убирая кубок, и в его голосе слышалась усталость — не магическая, та, что приходит, когда страх за ребёнка отпускает. — А проснётся здоровой.

Эйра, стоявшая у изголовья, наконец позволила себе выдохнуть. Она посмотрела на Дамблдора, который всё это время стоял у двери, не вмешиваясь, и в её взгляде, холодном, оценивающем, не было благодарности.

— Мы поговорим завтра, директор, — сказала она. — О том, как в замке, который считается самым безопасным в Британии, тролли делают, что хотят.

Дамблдор, который, казалось, хотел что-то сказать, только кивнул. Макгонагалл, стоявшая рядом, открыла рот, но Эйра, не глядя на неё, повернулась к кровати, поправила одеяло, коснулась лба дочери.

— Рыцари будут охранять твой сон, — сказала она, и это было не просьбой, а приказом. — До утра.

Мадам Помфри, которая уже открыла было рот, чтобы возразить, вдруг посмотрела на Герайнта, на кубок, на лицо спящей Дафны, и закрыла его. Она была целителем достаточно долго, чтобы знать: с некоторыми вещами не спорят.

…

Утро пришло в Хогвартс серое, промозглое, с мелким дождём, который барабанил в окна лазарета, смывая следы вчерашнего праздника. Гарри, который так и не лёг, сидел на подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу, и смотрел, как по двору, где ещё ночью стояли туманные кони Гринграссов, теперь бродили коросты, подбирая остатки тыквенных семечек.

Дафна проснулась на рассвете. Она села на кровати, удивлённо посмотрела на повязку, которую мадам Помфри сняла ещё час назад, оставив под ней только розовый, свежий шрам, и сказала:

— А где все?

— Рыцари рода в гостиной Когтеврана, — ответил Гарри, спрыгивая с подоконника. — декан сказал, что они могут остаться до обеда. Рона и Невилла забрала Макгонагалл ещё вчера — их фотографируют для «Ежедневного пророка». Спраут ушла к себе — она сказала, что ей нужно подумать. А мы...

Он не договорил. Дафна, которая обычно держалась так, будто ледяная корона никогда не сходит с её головы, вдруг протянула руку и сжала его пальцы.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я помню. Светильник, потом темнота, а потом... потом ты кричал.

Гарри не знал, что ответить. Он стоял, чувствуя, как её пальцы, холодные ещё, сжимают его руку, и думал о том, что в его прошлых жизнях он терял друзей. Много раз. И каждый раз это было больно. Но здесь, сейчас, они остались живы. Все.

— Ты бы сделала то же самое, — сказал он наконец. — И ты бы не спрашивала спасибо.

Дафна улыбнулась — той улыбкой, которую Гарри видел у неё всего несколько раз, когда она забывала, что должна быть Ледяной Королевой.

— Наверное.

В дверь лазарета постучали, и на пороге показалась Гермиона с подносом, на котором дымились три чашки чая и горка бутербродов. За её спиной маячила МаоМао с неизменной сумкой через плечо, на которой, свернувшись клубком, спал Фионн.

— Завтрак для героев, — объявила Гермиона, и в её голосе слышалась та же бодрость, что и всегда, но глаза покраснели от бессонной ночи. — И новости: Дамблдора с утра никто не видел. Спраут сказала, что он срочно уехал в Визенгамот. Там какой-то скандал.

Гарри взял чашку, отпил глоток. Чай был горячим, крепким, с мятой — такой, какой любила мадам Помфри.

— Скандал? — переспросил он.

— Гринграссы подали жалобу, — сказала МаоМао, усаживаясь на соседнюю кровать и принимая у Гермионы свою чашку. — О том, что в школе, которая обязана защищать учеников, два тролля смогли попасть в замок и ранить ребёнка из древнего рода, а ещё о том, что директор узнав о троллях, но не вызвал подкрепление, не эвакуировал замок, а начал раздавать распоряжения, как на параде. Свидетелей много.

Гарри посмотрел в окно. Дождь всё шёл, и капли, стекая по стеклу, искажали очертания замка, делая его расплывчатым, нереальным. Где-то там, в Лондоне, в зале заседаний Визенгамота, сейчас решалась судьба человека, который десять лет назад оставил его на пороге Дурслей. Который, возможно, знал, что тролли войдут в замок. Который, возможно, ждал этого.

Он не знал наверняка. Но он знал, что сегодня, впервые за десять лет, Гарри Поттер проснулся не в чулане, не в больнице, не в комнате, где его не ждали. Он проснулся в замке, где у него были друзья, которые пришли за ним на башню, и союзники, которые въехали в ворота с боевым рогом, и учитель, который сказал: «Горжусь».

И этого было достаточно.

За окном замка, в сером утреннем небе, показался золотой силуэт — Фоукс возвращался из Лондона, неся на крыльях вести, которые никто ещё не знал. Гарри смотрел на феникса, на дождь, на стяг Гринграссов, который всё ещё развевался над башней, и думал о том, что эта ночь, ночь Самайна, когда грань между мирами становится тонкой, когда мёртвые могут говорить с живыми, а живые — становиться теми, кем они должны быть, — закончилась. Начался новый день. И в этом дне было место для всего: для боли и надежды, для трусости и героизма, для тех, кто ищет славы, и тех, кто просто делает то, что должно.

Он отставил чашку и посмотрел на друзей. Гермиона спорила с МаоМао о том, сколько сахара можно класть в чай, Дафна, укутавшись в одеяло, слушала их и улыбалась, Фионн, проснувшись, спрыгнул с сумки и потёрся о ноги Гарри, требуя внимания.

Это моя жизнь, — подумал он. Пятая. И, возможно, самая важная.

В дверь снова постучали, и на пороге показался Флитвик — маленький, суетливый, в мантии, которая была ему велика, и с очками, съехавшими на нос. Тот самый «милый старичок», которого знали все. Но Гарри, который видел его истинное лицо, теперь видел и другое: как он шёл на тролля с палочкой наготове, как обнимал их, уставших и перепачканных кровью, как сказал: «Горжусь».

— Доброе утро, — сказал профессор, и в его голосе, высоком, чуть писклявом, Гарри слышал то, что не слышали другие. — Завтрак в Большом зале. Для всех. А потом — разбор полётов. Дамблдор вернулся.

Гарри взял Фионна на руки, подошёл к окну. Внизу, на плацу, где ещё стояли призрачные кони, теперь выстраивались всадники — Гринграссы уезжали. Эйра, уже в шлеме, подняла руку, и Гарри, сам не зная зачем, поднял руку в ответ. Женщина замерла на мгновение, потом кивнула — коротко, резко — и пришпорила коня. Туманный конь взвился на дыбы и растворился в воздухе, унося всадницу за собой. Один за другим исчезали и остальные, и только стяг на копье знаменосца ещё несколько секунд горел на сером небе синим пламенем, а потом погас.

— Пошли, — сказал Гарри, поворачиваясь к друзьям. — Завтрак.

Они вышли в коридор, и дверь лазарета закрылась за ними, оставив внутри только запах зелий, пустые кровати и утро, которое начиналось заново.

Глава 30. Указующий путь

Субботнее утро выдалось тихим. Дождь, моросивший всю неделю, наконец утих, и серое небо над Хогвартсом начало понемногу светлеть, пропуская сквозь плотную пелену облаков первые робкие лучи. В коридорах было пусто — студенты отсыпались после тяжёлой недели, профессора разбирали ворох бумаг, оставленных скандалом в Визенгамоте, и только привидения, которым не нужен был сон, бесшумно скользили по лестницам, изредка перебрасываясь словами, которые тонули в каменных сводах.

Гарри сидел в гостиной Когтеврана, у окна, выходящего на озеро, и перелистывал книгу по древнеегипетской мифологии, которую нашёл в библиотеке на прошлой неделе. Книга была старая, написанная ещё до того, как маги и маглы окончательно разошлись в понимании истории, и в ней было много неточностей, но иногда, между строк, проступало то, что знали только жрецы. Он делал пометки на полях, когда дверь гостиной открылась и на пороге появился староста Роберт Сейджфилд в сопровождении Эйры Гринграсс.

Матриарх рода Гринграсс была без доспехов, в длинном тёмно-синем платье, которое делало её выше, стройнее, ещё более величественной. Серебристые волосы были убраны в сложную причёску, и только боевой рог, висящий на поясе, напоминал о том, что эта женщина три дня назад въехала в ворота Хогвартса во главе отряда рыцарей.

— Миссис Гринграсс пожелала видеть вас, мистер Поттер, — произнес Роберт с той интонацией, которая означала: «Я привел, а дальше сами». — Я оставлю вас.

Он вышел, и Гарри поднялся, откладывая книгу. Эйра смотрела на него несколько мгновений, и в её взгляде, холодном и оценивающем, не было того, что он ожидал. Не благодарности — слишком рано. Не любопытства — она знала, кто он, и, возможно, знала больше, чем говорила. В её взгляде было уважение. Тихое, спокойное, без лишних слов.

— Гермиона и МаоМао рассказали мне всё, — сказала она, подходя ближе. — О том, как вы сражались. Как прикрывали их. Как держали тролля, пока они выбирались.

Гарри молчал. Он знал, что сейчас не время для слов. Эйра улыбнулась. Улыбка была короткой, почти незаметной, но Гарри её увидел. Потом леди Эйра достала из рукава небольшой предмет, завёрнутый в синюю ткань, и протянула Гарри.

— Это вам. Не благодарность — вы не за благодарностью стояли. Это... знак. Чтобы вы знали, что род Гринграсс помнит.

Гарри принял свёрток, развернул. В ладони лежало зеркало — небольшое, размером с мужскую ладонь, в серебряной оправе, покрытой рунами, которые он узнал сразу. Валлийские руны, древние, те, что вырезали на мечах и щитах, когда Артур собирал рыцарей в Камелоте. Зеркальце было тёмным, почти чёрным, но когда Гарри повернул его, на поверхности пробежала серебряная рябь.

— Сквозные чары, — пояснила Эйра. — Оно связано с моим мужем, Герайнтом. Где бы он ни был, если вы произнесёте его имя и скажете, что нужна помощь, он услышит. И мы придём.

Гарри поднял взгляд. В глазах Эйры, холодных и светлых, он увидел то, что видел когда-то в Фивах, когда старый жрец, уходя в поля Иалу, передавал ему амулет, связывающий с теми, кто оставался. Память. Обещание. Связь, которая не рвётся.

— Спасибо, — сказал он, и это было не просто слово.

— Не за что, — ответила Эйра. — Мы не бросаем своих. Теперь вы знаете.

Она кивнула, развернулась и вышла так же бесшумно, как и вошла. Гарри остался стоять у окна, сжимая в ладони тёплое серебро, и думал о том, что в этой жизни у него появляется то, чего не было в предыдущих. Союзники, которые приходят не за выгодой. Друзья, которые ищут тебя на башне. И люди, которые говорят: «Теперь вы знаете».

В понедельник, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени от башен Хогвартса ложились на Запретный лес, в гостиную Когтеврана ворвался Сириус Блэк. Он был не один. За ним, с достоинством, которое не вязалось с суетой, царящей в замке после скандала, шёл Арктурус Блэк, глава рода, высокий, сухой, с лицом, вырезанным из старого дуба. Сириус, как всегда, был небрежен — распахнутая мантия, волосы, которые он даже не причесал, и глаза, горящие тем же огнём, что и у Аурелио, которого Гарри помнил по Флоренции.

— Гарри! — Сириус обнял его, не обращая внимания на студентов, которые глазели на них. — Я только что узнал. Тролль! Тебя чуть не убили!

— Меня не убили, — ответил Гарри, высвобождаясь из объятий, но не отстраняясь. — Я в порядке.

— В порядке он, — проворчал Арктур, оглядывая гостиную с видом человека, который привык, что его везде встречают с должным почтением. — Тролль в Хогвартсе! В школе, которая считается самой безопасной в Британии! И этот... Дамблдор...

Он не договорил. Гарри заметил, как дверь гостиной, которая была открыта, вдруг закрылась сама собой, и чьи-то шаги, быстрые, почти бегущие, затихли в коридоре.

— Дамблдор, кажется, очень спешил, когда узнал, что мы здесь, — усмехнулся Сириус, и в его усмешке, знакомой, насмешливой, Гарри вдруг увидел Аурелио, который так же усмехался, когда рассказывал, как сбежал из очередной тюрьмы. — Бегал по замку, искал нас. Арктурус обещал ему... ну, скажем так, интересный разговор.

— Я обещал ему разобрать по кирпичикам его политику безопасности, — сухо поправил Арктур. — И я сдержу слово.

Гарри смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло. Сириус — его крёстный, друг из четвёртой жизни, тот, кто учил его, что всегда нужно оставлять путь к отступлению. Арктур — глава рода Блэк, который, несмотря на всё, принял его как своего, дал доступ к библиотеке, помог разобраться в хитросплетениях чистокровной политики. И они пришли. Не с пустыми руками, не с красивыми словами. Просто пришли.

— Я принёс тебе кое-кого, — Сириус достал из-за пазухи небольшой свёрток, перевязанный кожаным ремешком. — Чтобы ты мог писать мне. И чтобы посылки можно было отправлять, если что.

Он развернул ткань, и Гарри увидел птицу, гордо сидящую в небольшой клетке. Это был сокол. Он был красив — серо-голубой, с тёмными полосами на крыльях и острым, хищным клювом. Сириус открыл дверцу клетки, и сокол перебрался на руку Сириуса с таким видом, будто вся эта суета — и замок, и люди, и шум — была ниже его достоинства. Только глаза, янтарные, зоркие, перебегали с одного предмета на другой, оценивая, запоминая.

— Сапсан, — сказал Сириус, и в его голосе прозвучала гордость. — Самый быстрый в своём роде и умеет аппарировать. Домой вернётся за час, даже если ты отправишь его из Шотландии.

Гарри протянул руку, и сокол, поколебавшись, переступил на неё. Когти были острыми, но птица держалась осторожно, словно понимала, что перед ней — не просто человек.

— Хорахте, — сказал Гарри, глядя в янтарные глаза. — Я назову его Хорахте.

Сириус поднял бровь.

— Гор в двух ипостасях, — пояснил Гарри. — Гор Великий, Гор Дальний. Тот, кто видит всё с высоты.

— Подходит, — кивнул Арктур, и в его голосе, обычно сухом, прозвучало одобрение. — Достойное имя для достойной птицы.

Сокол, словно поняв, что речь идёт о нём, расправил крылья, но не взлетел, только чуть повернул голову, рассматривая Гарри одним глазом, потом другим.

— Он привыкнет, — сказал Сириус. — А если захочешь отправить весточку — просто скажи, куда. Он поймёт.

Гарри кивнул, и Хорахте, словно почувствовав, что разговор окончен, перелетел на спинку кресла, устроился там, и его янтарные глаза прикрылись, но Гарри знал: птица не спит. Она ждёт. И будет ждать, сколько нужно.

…

Всю следующую неделю замок гудел. Дамблдора, который после ночи Самайна держался в тени, вызывали в Визенгамот, потом возвращали, потом снова вызывали. Макгонагалл ходила мрачнее тучи, Флитвик, напротив, казался оживлённым, даже весёлым, и на уроках чар всё чаще отходил от программы, рассказывая о защитных заклинаниях. Снейп, который после ритуала в Зале Тишины стал каким-то другим — не мягче, нет, но спокойнее, словно внутри него наконец наступила тишина, — на зельеварении объявил, что теперь они будут изучать противоядия.

— На всякий случай, — сказал он, и его взгляд, скользнув по Гарри, задержался на нём на мгновение дольше, чем обычно.

Гарри ждал. Ждал, когда утихнут страсти, когда перестанут носиться по коридорам журналисты из «Пророка», когда Дамблдор, вернувшийся из очередной поездки в Лондон, закроется в своей башне и перестанет появляться в Большом зале. И только когда всё успокоилось — настолько, насколько может успокоиться замок, в котором недавно были тролли и въезжали рыцари, — он позвал девочек.

Это было в субботу, через две недели после Самайна. Солнце уже садилось, и коридоры Хогвартса наполнились густыми синими тенями, когда Гарри, Гермиона, МаоМао и Дафна, у которой плечо уже зажило, оставив только розовый, едва заметный шрам, вышли из гостиной Когтеврана и направились к седьмому этажу.

— Куда мы идём? — спросила Гермиона, когда они свернули в коридор, который, казалось, вёл в никуда.

— Увидите, — ответил Гарри.

Он остановился перед неприметной нишей, где в стене был едва заметный шов, похожий на трещину в штукатурке. Коснулся палочкой, прошептал слова, которые Флитвик открыл ему в первый раз, и стена бесшумно разошлась, открывая проход.

— Что это? — прошептала Дафна, и в её голосе, обычно спокойном, прозвучало удивление.

— Зал Тишины, — сказал Гарри, шагая в темноту. — Место, которое Кандида Когтевран создала для тех, кто ищет истину.

Они прошли по короткому проходу и оказались в круглом зале. Сводчатый потолок терялся в полумраке, но оттуда, сверху, лился ровный, немеркнущий свет, похожий на лунный. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами, которые, казалось, светились изнутри, и несколько кресел, таких старых, что их деревянные подлокотники отполированы до блеска сотнями рук. В центре, на невысоком каменном пьедестале, стоял жезл Уас, навершием вверх, и свет свечей, которые горели по углам, играл на его электрумовой голове, заставляя глаза сокола мерцать.

— Это... — начала Гермиона и замолчала, не в силах подобрать слова.

— Алтарь Тота, — ответил Гарри. — Бога знаний, мудрости, письма. Того, кто дал миру имена.

Он подошёл к пьедесталу, коснулся жезла, и тот отозвался теплом.

— Я хочу показать вам нечто. То, что может указать путь. Но сначала — вы должны знать: это не посвящение. Не обряд, который связывает вас навеки. Это только... указатель. Нить, за которую можно потянуться. Или не потянуться. Боги не торопят.

Девочки переглянулись. Дафна, которая в лазарете была бледной и слабой, сейчас выпрямилась, и в её глазах зажёгся тот же огонь, что Гарри видел в ней в первую встречу, когда она танцевала павану и говорила о рыцарях Круглого Стола. Гермиона, которая всегда была уверена в своих знаниях, сейчас смотрела на алтарь с благоговением, и её губы шевелились, словно она повторяла про себя древние имена. МаоМао, как всегда, была спокойна, но её фиолетовые глаза, сегодня особенно яркие, смотрели вглубь, туда, где, возможно, уже начинался ответ.

— Что мы должны делать? — спросила она.

— Раздеться? — неожиданно спросила Дафна.

Гарри улыбнулся.

— Нет. Только снять обувь. И встать у края круга.

Он опустился на корточки и белым мелом, который достал из теневого ларца, начертил на каменном полу круг, разделив его на четыре сектора: восток, запад, юг, север. Потом выпрямился, взял жезл Уас, встал за пьедесталом. Свет свечей упал на его лицо, и девочки, которые привыкли видеть в нём просто Гарри — мальчика с зелёными глазами и шрамом на лбу, — вдруг увидели другое. Того, кто стоял перед алтарями в Фивах. Того, кто знал имена, которые нельзя произносить вслух.

— Разуйтесь, — сказал он, и голос его, обычно тихий, в этом зале прозвучал отчётливо, как удар метронома.

Девочки подчинились. Туфли, аккуратно составленные у стены, мантии, снятые и перекинутые через спинки кресел. Они остались в школьных формах — белые блузы, тёмные юбки, и только МаоМао, которая всегда носила свои китайские амулеты на шее, чуть поправила их, прежде чем ступить к кругу.

Гарри поднял жезл Уас. Навершие — голова сокола — сверкнуло в свете свечей, и тени, которые падали от него, задвигались, заструились, словно живые.

— Слушайте меня, боги, чьи имена не меркнут во тьме веков! — произнёс он, и древнеегипетский лился легко, словно он говорил на нём всю жизнь. — Вы, кто видит сердце, кто знает тайные нити судьбы. Обратите взор на юных дев, что стоят у этого круга. Тот, кому их душа придётся по сердцу, пусть явит знак. Пусть свет, им ведомый, загорится у ног их. Пусть путь, что лежит в их сердце, откроется им. Я, жрец ваш, призываю. Да будет так!

Тишина. Та самая, которую создавал этот зал — плотная, живая, не давящая, но наполненная смыслом. Гарри опустил жезл и посмотрел на Гермиону.

— Ты первая, — сказал он.

Гермиона шагнула в круг. Её лицо, обычно такое уверенное, сейчас было серьёзным, почти суровым. Она закрыла глаза, и Гарри, который видел её каждый день на уроках, в библиотеке, за завтраком, вдруг понял, что никогда не видел её такой. Сосредоточенной. Устремлённой внутрь, туда, где, возможно, она искала ответы всю жизнь, но не знала, как их спросить.

Секунды тянулись. Три. Пять. Десять. И вдруг в восточном секторе круга, там, где мел заканчивался и начинался камень, вспыхнул свет. Золотистый, ровный, не ослепительный, но яркий, как солнце в полдень. Он не горел, не пылал — он лился, струился, собирался в фигуру, которая держалась несколько мгновений, а потом начала расплываться. Но эти мгновения были достаточны, чтобы все, кто смотрел, увидели: ибис. Птица с длинным, изогнутым клювом, склонившая голову над невидимым свитком. Ибис Тота.

Свет погас. Гермиона открыла глаза и обернулась к Гарри. Её лицо, ещё минуту назад серьёзное, сейчас сияло. Не улыбкой — чем-то большим.

— Я знала, — сказала она, и голос её дрожал, но не от слабости. — Я всегда знала, что это... что это Тот. Тот, кто учит. Кто даёт имена. Кто... — Она запнулась, подбирая слова, и вдруг выпалила: — Я хочу посвятить себя ему. Сейчас. Можно?

Гарри покачал головой, и в его движении, мягком, но твёрдом, было что-то от учителя, который останавливает ученика, когда тот слишком торопится.

— Твоё сердце уже сделало выбор, — сказал он. — Но посвящение требует подготовки. Знаний, которые ты ещё не получила. И правильного места. Здесь, в Зале Тишины, на алтаре Тота, я проведу его для тебя. Но не сегодня. Договорились?

Гермиона кивнула, и в её глазах, карих, тёплых, Гарри увидел благодарность. Не за то, что он остановил её. За то, что понял.

Она вышла из круга, и Гарри жестом пригласил МаоМао.

МаоМао встала в центр, и её лицо, обычно непроницаемое, сейчас было спокойным, даже отстранённым. Она закрыла глаза, и Гарри, который знал её лучше, чем думал, понял: она не ждёт. Она слушает. Там, внутри, где живут духи предков, которые наставляли её с детства, те, чьи голоса она слышала в шуме базаров и в тишине ночных молитв.

Свет пришёл с запада. Серебристо-золотой, мягкий, как лунный свет, пробивающийся сквозь облака. Он не был таким ярким, как у Гермионы, но в нём было больше глубины. И в этом свете, на мгновение, проступила фигура. Женщина в длинном платье, с троном на голове, с глазами, которые видели всё — и радость, и горе, и смерть, и возрождение. Исида.

Свет погас. МаоМао открыла глаза, и в её взгляде, фиолетовом, глубоком, Гарри увидел вопрос. Не к нему — к себе.

— Исида, — сказал он тихо. — Богиня магии, исцеления, та, кто собирает разрозненное в целое. Та, кто воскресила своего мужа и воспитала сына. Та, чьи чары сильнее любой тьмы.

МаоМао молчала. Секунду. Другую. Третью. Потом ответила, и голос её был спокоен, но Гарри слышал в нём то, что слышал у неё всего несколько раз: сомнение.

— Я должна посоветоваться с духами предков. Они наставляли меня с детства. Я не могу принять такое решение без их слова.

Гарри кивнул. В этом кивке не было разочарования — только понимание.

— Это мудро, — сказал он. — Духи предков — тоже часть твоего пути. Я напишу свиток об Исиде, чтобы ты могла показать им. Решишь — дай знать.

МаоМао кивнула и вышла из круга. Её лицо было спокойным, но Гарри видел: там, внутри, что-то изменилось. Сдвинулось. И этот сдвиг, возможно, был важнее любого посвящения.

— Дафна, — позвал он.

Дафна вошла в круг с той же прямой спиной, с которой она входила в Большой зал, танцевала павану, встречала профессоров. Она была спокойна, но Гарри, который научился читать её почти так же хорошо, как читал Гермиону, видел: внутри неё бьётся напряжение. Слишком много за эту ночь. Тролль, кровь, лазарет, мать, въезжающая в замок с боевым рогом. И теперь — здесь, в круге, где её душу будут видеть боги.

Она закрыла глаза. И ждала.

Свет пришёл с юга. Красноватый, тёплый, он не лился, как у Гермионы, не струился, как у МаоМао, — он вспыхнул, как пламя, и в этом пламени, на мгновение, проступила фигура. Львица. Могучая, с горящей гривой, с глазами, которые могли убить и воскресить. Сехмет.

Свет погас. Дафна открыла глаза, и в её взгляде, голубом, холодном, Гарри увидел то, что видел у неё только раз — в лазарете, когда она сжала его пальцы и сказала «спасибо». Живое, тёплое, настоящее.

— Сехмет, — сказал он. — Могучая львица, карающая и исцеляющая. Защитница справедливости. Та, кто может сжечь дотла и возродить из пепла.

Дафна выдержала паузу. Потом произнесла, и в её голосе, обычно таком ровном, прозвучала сталь:

— Я должна посоветоваться с матерью. Она глава рода, и такой шаг касается не только меня.

Гарри кивнул.

— Конечно, — сказал он. — Я подготовлю свиток о Сехмет для твоей матери. Если Эйра согласится, мы проведём ритуал на земле Гринграссов.

Дафна чуть заметно кивнула. В её глазах, когда она выходила из круга, Гарри увидел благодарность. Не за то, что он предложил советоваться с матерью — это было само собой разумеющимся. За то, что понял. За то, что не спросил: «А ты сама? Ты сама хочешь?»

Он подождал, пока все три встанут рядом, и поднял жезл Уас.

— Благодарю вас, боги, явившие знак, — сказал он, и древнеегипетское «сен» — приветствие, благодарность, завершение — прозвучало в тишине зала. — Идите с миром. Возвращайтесь, когда позову.

Свечи на алтаре мигнули, и Гарри почувствовал, как что-то, что было с ним всё это время — тяжёлое, напряжённое, — отпустило. Круг на полу, начерченный мелом, начал бледнеть, и через несколько секунд от него остались только смутные, едва заметные следы.

Гарри опустил жезл, поставил его на пьедестал и повернулся к девочкам.

— Вы видели, — сказал он, и голос его был спокоен. — Теперь у каждой из вас есть нить, за которую можно потянуться. Но помните: боги не торопят. Вы можете принять посвящение через год, через десять лет или никогда. Это не будет ни ошибкой, ни грехом. Путь знания — это свобода, а не принуждение.

Гермиона, которая уже открыла рот, чтобы что-то сказать, закрыла его и кивнула. Дафна стояла, глядя на южный сектор круга, где ещё теплилось воспоминание о львином пламени. МаоМао, как всегда, была спокойна, но её пальцы, Гарри заметил, перебирали амулеты на шее, и губы её чуть шевелились — она говорила с теми, кто был с ней всегда.

Он подошёл к стене, где в маленьком тайнике, который знал только он, лежали чистые свитки. Достал три, вернулся к столу, стоящему у алтаря, и при девочках начал писать. Пергамент шуршал, перо скрипело, и Гарри, который в прошлых жизнях переписывал свитки в Доме Мудрости и составлял герметические трактаты во Флоренции, чувствовал, как этот простой, древний труд успокаивает его, возвращает в равновесие.

— Для тебя, — сказал он, протягивая МаоМао свиток, перевязанный серебряной нитью. — «Об Исиде, великой чародейке, собирающей разрозненное». Здесь то, что нужно знать твоим предкам. Решишь — дай знать.

МаоМао приняла свиток, кивнула. Её пальцы, тонкие, сильные, сжали пергамент так, словно это был самый дорогой дар.

— Для тебя, — он протянул Дафне свиток, перевязанный синей нитью. — «О Сехмет, львиноголовой, карающей и исцеляющей». Для твоей матери. Если она согласится, мы проведём ритуал на земле Гринграссов.

Дафна взяла свиток, и в её глазах, холодных, светлых, Гарри увидел то, что понял только сейчас: она уже знает ответ. И этот ответ — да. Но она должна пройти свой путь, так, как велит её род.

— А для меня? — спросила Гермиона, и в её голосе, обычно таком уверенном, сейчас звучало нетерпение.

Гарри улыбнулся.

— Для тебя свиток не нужен. Ты и так всё знаешь. Приходи, когда будешь готова к посвящению. Я проведу его здесь, на алтаре Тота. Ты заслужила.

Гермиона, которая обычно была сдержанной, даже строгой, вдруг улыбнулась так, что её лицо, серьёзное, сосредоточенное, стало совсем детским.

— Я приду, — сказала она. — Обязательно.

Они стояли в Зале Тишины, под звёздным куполом, который мерцал ровным, спокойным светом, и каждая думала о своём. Гермиона — о свитках, которые она прочитает, о знаниях, которые получит. МаоМао — о духах предков, о том, что они скажут, увидев знак. Дафна — о матери, о роде, о львице, которая вспыхнула у её ног и погасла, но оставила после себя тепло, которого она не знала раньше.

Гарри смотрел на них и думал о том, что в его прошлых жизнях у него тоже были ученики. Жрецы в Фивах, которые приходили к нему за знанием. Студенты в Александрии, которые слушали его лекции, пока по улицам ходили солдаты. Мудрецы в Багдаде, которые спорили с ним до рассвета. Искатели истины во Флоренции, которые верили, что древние тексты могут спасти мир. Но здесь, сейчас, он был не просто учителем. Он был тем, кто показывает путь. И это, возможно, было важнее всего.

— Идёмте, — сказал он, пряча оставшиеся свитки в теневой ларец. — Завтра будет новый день.

Они вышли из Зала Тишины, и дверь закрылась за ними беззвучно, как и открылась. В коридоре, где горели факелы и по стенам скользили тени, их встретил обычный, привычный мир Хогвартса. Но в глазах девочек, Гарри видел, горел другой свет. Тот, который зажгли боги, явившие знак. И этот свет, он знал, будет гореть долго. Может быть, всю жизнь.

Хорахте, сидевший на подоконнике в гостиной Когтеврана, проводил их янтарными глазами и, убедившись, что все целы, снова прикрыл их, погружаясь в ту полудрёму, которая для сокола была бодрствованием. Фионн, свернувшийся на коленях у Гарри, тихо мурлыкал, и его шерсть, чёрная, с синим отливом, мерцала в свете камина. Лань Мао, призрачно-серый, с иероглифами на боках, сидел на плече у МаоМао и смотрел в огонь своими фиолетовыми глазами, в которых, казалось, отражалось всё, что они видели сегодня.

В Зале Тишины, в полной темноте, которую не нарушали даже звёзды на куполе, стоял алтарь Тота, и на его поверхности, там, где горели свечи и лежали свитки, ещё теплилось воспоминание о свете, который приходил с востока, запада и юга. Боги явили знак. Теперь дело было за теми, кто этот знак увидел.

Глава 31. Зимний свет

Ноябрь в Хогвартсе выдался серым и промозглым. Дожди, начавшиеся ещё в конце октября, не прекращались почти три недели, и казалось, что сам воздух в коридорах стал жидким, тяжёлым, пропитанным сыростью, которая просачивалась сквозь древние камни, заставляла мерцать факелы и делала ступени лестниц скользкими, как лёд. Окна Большого зала, выходящие на озеро, запотевали, и сквозь них можно было разглядеть только смутные силуэты кальмара, который, казалось, тоже устал от бесконечной серости и всплывал на поверхность всё реже.

В середине месяца, когда дожди наконец сменились первыми заморозками и трава на лужайках побелела от инея, в Хогвартс вернулся профессор Квиррелл. Слухи о его возвращении разнеслись по замку быстрее, чем обычно разносятся слухи — то есть ещё до того, как он успел переступить порог. Говорили разное: что он лечился в Швейцарии, что его нашли в румынских горах, что он провёл месяц в Мунго и целители буквально собрали его по кусочкам. Но когда Квиррелл вошёл в Большой зал на за朝траке, все разговоры стихли сами собой.

Профессор защиты от тёмных искусств, которого первокурсники помнили как заикающегося, нервного человека в фиолетовом тюрбане, изменился до неузнаваемости. Тюрбана не было. Вместо него — короткий ёжик тёмных волос, жёстких, торчащих в разные стороны, как у человека, который долго болел и теперь отращивает их заново. Лицо похудело, скулы заострились, но в глазах, раньше бегающих, испуганных, появилось что-то новое. Спокойствие. Или усталость, которую принимают за спокойствие, когда человек перестаёт бояться того, что было, потому что выжил.

Он опирался на трость — чёрную, с серебряным набалдашником в виде головы волка, — и шёл медленно, но ровно, без той суетливой, почти беличьей торопливости, которая раньше отличала каждое его движение. Гарри, сидевший за столом Когтеврана между Гермионой и Терри, смотрел на профессора и чувствовал, как Уаджет на его груди слабо пульсирует. Никакой тьмы. Или та, что была, ушла. Он не знал точно, что случилось в Румынии или в Швейцарии, но знал одно: человек, который вернулся, был другим.

Но главное изменилось не во внешности Квиррелла. Главное изменилось в его манере преподавать. На первом же уроке, когда слизеринцы и когтевранцы собрались в классе защиты, профессор, вошедший без обычной дрожи в коленях, без привычного «п-п-простите», отложил трость к стене и оглядел студентов.

— Я знаю, — сказал он, и голос его, раньше тихий и сбивчивый, сейчас звучал ровно, почти сухо, — что вы уже изучили теорию. Читали о тёмных существах. Знаете, как отличить вампира от оборотня, а инфернала — от призрака. Теперь мы будем учиться защищаться.

Он достал палочку — ту же самую, старую, потёртую, но в том, как он её держал, появилась уверенность, которой не было раньше.

— Первое заклинание. Cave Inimicum. Берегись врага. Оно не убивает, не ранит, не останавливает. Оно предупреждает. Создаёт невидимую границу, которую нельзя пересечь, не потревожив мага, который её поставил.

Он взмахнул палочкой, и Гарри, который видел магию иначе, чем другие, заметил, как воздух в центре класса чуть сгустился, стал плотнее, словно невидимая стена опустилась с потолка на пол.

— В бою, — продолжал Квиррелл, и в его голосе, ровном, спокойном, Гарри вдруг услышал то, что слышал в голосах ветеранов, прошедших войны, — главное — не убить. Главное — выжить. И дать выжить тем, кто с тобой. Cave Inimicum — это не заклинание героя. Это заклинание того, кто хочет вернуться домой.

Они тренировались всю неделю. Заклинание оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд: нужно было не просто начертить границу, но и прочувствовать её, удерживать, чувствовать, когда она начинает слабеть. Гермиона освоила его за два урока, Дафна — за три, Терри и Энтони — к концу недели. Гарри, который помнил защитные ритуалы Фив и барьеры, которые жрецы ставили вокруг храмов, справился с первого раза, но сделал вид, что ему тоже нужно время — чтобы не привлекать внимания.

Вторым заклинанием стал Expelliarmus.

— Обезоруживание, — сказал Квиррелл, и в его голосе, когда он произносил это слово, Гарри почувствовал странную, почти личную ноту. — Заклинание, которое не оставляет шрамов. Которое не убивает. Но которое может спасти жизнь.

Он вызвал добровольца из старшекурсников, стоявших на подстраховке, и показал. Взмах — чёткий, быстрый, без лишних движений. Палочка противника вылетела из руки, описала дугу и упала на пол.

— Просто, — сказал Квиррелл. — Но простота обманчива.

Он разбил класс на пары, и коридоры Хогвартса на несколько дней наполнились звуками выпадающих палочек, криками «Экспеллиармус!» и смехом, когда чья-то палочка, вылетев из рук, ударяла в потолок или, что случалось чаще, в спину соседней паре.

Гарри тренировался с Терри, и у них получалось неплохо, хотя Терри всё никак не мог уловить момент: он или выкрикивал заклинание слишком рано, и тогда палочка только вздрагивала, или слишком поздно, и Гарри приходилось уворачиваться от его собственного заклинания.

— Представь, что выбиваешь не палочку, — сказал Гарри после третьей неудачной попытки. — Представь, что выбиваешь страх, который держит руку. Или злость. Или всё, что мешает человеку быть собой.

Терри посмотрел на него, хотел сказать что-то язвительное, но Гарри уже отошёл, и Терри, вздохнув, поднял палочку.

— Экспеллиармус!

Палочка Гарри, которую он держал расслабленно, вылетела из руки и упала на пол.

— Получилось! — закричал Терри, и Гарри, поднимая палочку, улыбнулся.

Рождество приближается.

Ноябрь сменился декабрём, и декабрь принёс снег. Первый снег выпал в ночь на первое воскресенье, и когда студенты проснулись, замок был другим. Башни покрылись белыми шапками, деревья в Запретном лесу согнулись под тяжестью пушистых ветвей, и озеро, ещё вчера чёрное, сегодня замерло, покрылось тонким льдом, на котором, осторожно ступая, скользили первые смельчаки.

В Хогвартсе начали готовиться к Рождеству. Гирлянды из остролиста и омелы появились в коридорах, в Большом зале поставили двенадцать ёлок, которые Хагрид срубил в Запретном лесу, и Флитвик, забыв о своей обычной сдержанности, украсил их живыми звёздами, которые переливались всеми цветами радуги и тихо звенели, когда мимо проходили студенты.

В Хогвартсе, за неделю до отъезда, Гарри потратил два вечера на то, чтобы разобраться с подарками. В этом году их предстояло сделать многим, и он, помнивший, как в прошлых жизнях дарил жрецам амулеты, а ученикам — свитки, хотел, чтобы каждый подарок был не просто вещью, а знаком. Знаком того, что он видел, он помнил, он ценил.

Хорахте, сидевший на спинке кресла в гостиной Когтеврана, терпеливо ждал, когда хозяин закончит писать письма и упаковывать свёртки. Сокол был птицей гордой, но к Гарри он привык быстро — возможно, потому что чуял в нём ту же древнюю кровь, что текла и в хищниках, которые сопровождали фараонов на охоте. Первое письмо Гарри отправил в Лондон, Сириусу и Арктуру. Короткое, тёплое: «Спасибо за приглашение, но я буду у Гринграссов. Передайте Вальбурге, что её ёлка, наверное, самая красивая в Англии, даже без меня. Целую, Гарри». К письму он приложил небольшой свёрток — старинную брошь с рунами, которую нашёл в лавке древностей в Косом переулке. Арктуру, который коллекционировал артефакты Блэков, должно было понравиться.

Второе письмо улетело в дом Тонксов. Гарри знал, что Нимфадора будет рада любому подарку, но он купил ей набор метательных ножей с балансировкой, которые она давно хотела. Андромеде — шаль из мягкой шерсти, которую Гарри заказал у эльфов ещё в ноябре. Тедди — редкую книгу о трансфигурации, которую он нашёл в букинистическом.

Хорахте, получив наказ, взлетел и скрылся в темноте за окном, а Гарри принялся за подарки, которые нужно было вручить лично. Он разложил их на столе в пустой спальне, которую делил с Энтони и Терри, и принялся перебирать.

Для Невилла Гарри выбрал не просто подарок, а обещание. Он заказал у Флитвика небольшой горшочек с землёй из оранжереи, куда никто, кроме профессора Спраут, не имел доступа, и посадил туда семя редкой магической мимозы — той самой, что раскрывается на прикосновение, но цветёт только у того, кто умеет ждать. В записке он написал: «Я видел, как ты разговариваешь с мандрагорами. Это настоящее искусство. Надеюсь, это растение полюбит тебя так же, как они. И если хочешь, можем вместе работать в теплицах по выходным — без лишнего шума. Гарри». Он перевязал горшочек зелёной лентой и отдал Хорахте, который вернулся уже под утро и теперь сидел на подоконнике, недовольный тем, что его опять отправляют в дорогу. Но письмо унёс, и Гарри знал: Невилл получит его ещё до Рождества.

Для профессора Снейпа подарок был другим. Гарри долго думал, что может дать человеку, который потерял всё и обрёл свободу, но ещё не знает, что с ней делать. И вспомнил рецепт, который знал из четвёртой жизни — эликсир, который Орацио дель Соле варил для тех, кто терял надежду. Он записал его на старом пергаменте, аккуратно, каллиграфическим почерком, которым писал в Доме Мудрости, и добавил в конце: «Тому, кто выжил. Тому, кто выбрал свет. Гарри».

Флитвик получил свёрток, который Гарри вручил лично, зайдя в кабинет чар в последний учебный день. Профессор развернул бумагу и замер: на столе лежал список заклинаний, записанных его собственной рукой. Это были чары, которые Орацио помнил из Флоренции — те, что использовали алхимики для очищения металлов, те, что позволяли временно оживлять статуи, и те, что, возможно, никто в Британии не знал уже триста лет.

— Это... — начал Флитвик, и голос его дрогнул.

— Это вам, — сказал Гарри. — Вы говорили, что интересуетесь забытой магией. Я подумал, вам может пригодиться.

Профессору Спраут Гарри заказал саженцы через Флитвика — тот, узнав, какие растения нужны, только крякнул и сказал, что «Помона будет в восторге». Три ростка египетского лотоса, два — сикоморы, и семена папируса, который в Шотландии, конечно, не выживет, но в оранжерее, под правильными чарами, может, и приживётся. Гарри отправил их с домовым эльфом, чтобы не мучить Хорахте тяжёлой ношей.

Оставались те, кому он хотел вручить подарки сам. Для Гермионы, для Дафны, для МаоМао.

Гарри получил письмо от Сириуса ещё в начале декабря. Крёстный писал коротко, по-деловому, но в каждой строчке чувствовалась теплота, которую Гарри научился читать между строк: «Блэки будут рады видеть тебя на Рождество. Вальбурга говорит, что без тебя ёлка будет не ёлка. Арктур нашёл в библиотеке старую книгу о египетских ритуалах — думаю, тебе будет интересно. Приезжай».

Потом было письмо от Андромеды Тонкс, которая приглашала его к ним, в дом на окраине Лондона, где пахло имбирным печеньем и, по словам Нимфадоры, «всегда найдётся место для ещё одного лишнего рта». Гарри улыбнулся, читая, и решил, что обязательно заедет и к Блэкам, и к Тонксам — хотя бы на день, хотя бы на несколько часов, чтобы увидеть Сириуса, который теперь жил в доме предков и, кажется, понемногу привыкал к тому, что у него есть дом, но когда Эйра Гринграсс прислала письмо, Гарри понял, что Рождество он проведёт в Уэльсе.

Письмо было коротким: «Мистер Поттер, Дафна и Астория будут счастливы видеть вас на Рождество. Если вы, конечно, захотите приехать. Мы будем рады и вашим друзьям — мисс Грейнджер, мисс Ла. Леди Боунс с племянницей тоже будут у нас, как и некоторые другие гости. Герайнт обещал показать вам библиотеку. С наилучшими пожеланиями, Эйра Гринграсс».

Гарри перечитал письмо дважды. В нём не было «пожалуйста», не было «мы приглашаем», не было обычных вежливых оборотов, которыми чистокровные роды приглашают друг друга на праздники. В нём было спокойное, твёрдое: «Вы приедете». И Гарри, который привык к тому, что о его планах решают другие, вдруг понял, что ему это нравится.

— Мы едем к Гринграссам, — сказал он Гермионе и МаоМао за завтраком, протягивая письмо.

Гермиона прочитала, и её лицо, обычно такое серьёзное, просветлело.

— В Уэльс? На Рождество? Я никогда не была в Уэльсе. Там, говорят, самые красивые замки.

— Там, говорят, самые холодные зимы, — заметила МаоМао, которая уже доедала свой тост и теперь с интересом разглядывала конверт. — Но я слышала, что у Гринграссов в поместье есть древние отопляющие чары. Ещё со времён Артура.

— Ты всё слышала, — усмехнулась Гермиона.

МаоМао пожала плечами.

— Я слушаю, когда говорят умные люди.

Гарри спрятал письмо в карман и посмотрел в окно, где снег всё падал и падал, укутывая Хогвартс в белое покрывало. Ему предстояло Рождество в доме, где пахнет древними камнями и валлийскими травами, где за столом соберутся те, кто не боится говорить правду, и те, кто умеет слушать. И это, подумал он, возможно, будет лучшим Рождеством в его жизни.

Каникулы.

Выехали они двадцать третьего декабря, когда Хогвартс уже опустел наполовину и коридоры, ещё вчера шумные и полные студентов, теперь гуляли сквозняками, в которых смешивались запахи ели, воска и чего-то ещё — далёкого, сладкого, напоминающего о доме. Гарри, Гермиона и МаоМао шли к воротам, где их ждала карета, присланная Гринграссами. Карета была старой, но сработанной на совесть — из чёрного дерева, с серебряной отделкой, и запряжена она была двумя туманными конями, теми самыми, что стояли во дворе Хогвартса в ночь Самайна.

— Они нас довезут? — спросила Гермиона, с опаской глядя на существ, которые казались сотканными из инея и лунного света.

— Довезут, — ответил Гарри, помогая ей забраться внутрь. — Они знают дорогу.

В карете было тепло, пахло можжевельником и чем-то ещё — сухими травами, которые, наверное, положили под сиденья, чтобы согревать воздух. МаоМао устроилась у окна, положив Лань Мао на колени. Фионн, который за последние недели заметно подрос и теперь был размером с обычного молодого кота, свернулся у Гарри на плече и, казалось, дремал, но его уши поворачивались в сторону каждого шороха.

Они летели низко, над заснеженными полями и лесами, и Гарри, глядя в окно, думал о том, как мало он знает эту страну. Британия, где он родился и вырос, была для него чужой — чужой так же, как Египет был чужим для Херихора, как Греция — для Гелиодора, как Аравия — для Абу Исхака, как Италия — для Орацио. Но сейчас, глядя на белые холмы и тёмные рощи, на реки, которые ещё не замёрзли, и на деревни, где горели первые рождественские огни, он чувствовал, что эта земля, холодная и северная, начинает становиться его. Не потому, что он здесь родился. А потому, что здесь были те, кто звал его в гости.

Поместье Гринграссов встретило их сумерками и запахом кедра. Карета остановилась у ворот, которые сами распахнулись, пропуская их внутрь, и Гарри, выглянув, увидел замок — не тот, огромный, каким он представлял себе родовые гнёзда чистокровных семей, а скорее укреплённый дом из серого камня, с башенками, которые казались игрушечными, и окнами, в которых горел тёплый, золотистый свет.

Эйра Гринграсс встречала их на крыльце. Она была без доспехов, в длинном тёмно-зелёном платье, и её волосы, серебристые, были убраны в сложную косу, перевитую остролистом.

— Добрались, — сказала она, и в её голосе, обычно таком ровном, Гарри почувствовал что-то, похожее на облегчение. — Проходите. Герайнт уже заждался.

Внутри было тепло, и пахло елкой, и имбирным печеньем, и чем-то ещё — можжевельником, который, наверное, жгли в каминах, чтобы отпугнуть зимнюю хмарь. Гарри, снимая мантию, огляделся. Стены холла были обшиты тёмным дубом, на котором висели гобелены — сцены охоты, битвы, рыцари в сверкающих доспехах. В конце холла, на самом видном месте, висел портрет, который Гарри узнал сразу: рыцарь с кубком в руке, на фоне которого мерцало озеро. Сэр Гингалайн.

— Это он? — спросила Гермиона, подходя ближе.

— Он, — ответила Дафна, появляясь из боковой двери. Она была в тёмно-синем платье, которое делало её старше, строже, и только глаза, голубые, тёплые, выдавали, что она рада видеть их. — Добро пожаловать.

Астория выскочила из-за спины сестры через секунду — маленькая, хрупкая, с тёмными кругами под глазами, которые Гарри заметил ещё в первую встречу, но сейчас они казались меньше, светлее, и она улыбалась.

— Вы приехали! — воскликнула она, и Гарри, наклонившись, чтобы поздороваться, почувствовал, как она обхватила его шею руками и прошептала: — Я так рада, что вы здесь.

Он не знал, что ответить, и просто обнял её в ответ, чувствуя, как что-то тёплое, детское, настоящее переполняет его.

— Я тоже рад, — сказал он тихо, и Астория, отстранившись, улыбнулась.

….

В поместье Гринграссов, когда гости разошлись по комнатам переодеваться перед ужином, Гарри попросил девочек задержаться в гостиной. Они стояли у камина, втроём, и в свете огня их лица казались мягче, чем днём.

— Я хотел отдать вам это сейчас, — сказал Гарри, доставая из сумки, которую оставил в углу, три свёртка. — Чтобы потом, за столом, не отвлекаться.

Он протянул первый — Гермионе. Свёрток был длинным, узким, и Гермиона, развернув его, ахнула. На ладони у неё лежал чертёжный набор — линейка, циркуль, транспортир в серебряном футляре, на крышке которого была выгравирована птица с длинным клювом. Ибис. Рядом — небольшой свиток, перевязанный золотой нитью.

— Это... — Гермиона подняла на него глаза, и в них, обычно таких уверенных, стояли слёзы.

— Открой, — сказал Гарри.

Она развязала нить, развернула пергамент. Там, её собственным почерком, но выведенным так, как будто писал писец, посвящённый в тайны храма, были записаны древние египетские тексты о мудрости и письме, с параллельным переводом и краткими комментариями. Гарри переписывал их три вечера, вспоминая то, что знал из первой жизни, и сверяясь с книгами из библиотеки. Гермиона сжала свиток, прижала к груди.

— Спасибо, — сказала она, и в этом «спасибо» было больше, чем благодарность за подарок.

Она отошла к креслу, чтобы рассмотреть футляр получше, и Гарри повернулся к МаоМао.

Её свёрток был меньше, но тяжелее. МаоМао развернула его, и на её ладони оказался кинжал. Небольшой, но острый, с рукоятью из тёмного дерева, украшенной серебряной вставкой в виде цветка лотоса. На лезвии была выгравирована надпись — иероглиф, который Гарри выбрал сам: «Ла». Герб её рода.

— Для сбора ингредиентов, — сказал Гарри. — Я подумал, тебе пригодится. У тебя в сумке всё перемешано, а так будет порядок.

МаоМао провела пальцем по лезвию, проверяя остроту, и её лицо, обычно непроницаемое, осветилось лёгкой, почти незаметной улыбкой.

— Хороший подарок, — сказала она. — Практичный.

Гарри усмехнулся.

— Я знал, что тебе понравится.

Он достал последний свёрток, самый маленький, и протянул Дафне. Она развернула его с той же неторопливой грацией, с какой делала всё, и замерла. В коробочке лежала брошь — серебряная, изящная, с вставкой из тёмно-синего камня, который в свете камина вспыхивал глубоким, почти чёрным огнём. Львица. Сложенная в прыжке, с горящими глазами, которые, казалось, смотрели на ту, кто держал её в руках. Гарри не сказал ни слова. Дафна подняла на него глаза, и в её взгляде, холодном, светлом, он увидел то, что понял только сейчас: она уже знала. Знала о Сехмет, о знаке, который явился ей в круге. И этот подарок был не просто украшением. Это было признание. Принятие. И обещание.

— Ты... — начала она, и голос её дрогнул.

— Это просто брошь, — сказал Гарри, и в его голосе, спокойном, ровном, она услышала то, что не услышали бы другие. — Красивая. К твоим глазам подходит.

Дафна сжала брошь в ладони, и на её лице, обычно таком непроницаемом, появилось выражение, которое Гарри видел у неё только раз — в лазарете, когда она сжимала его пальцы и говорила «спасибо».

— Она красивая, — сказала Дафна, и в её голосе не было обычной сдержанности. Только тихая, глубокая благодарность.

Она приколола брошь к платью, и тёмно-синий камень вспыхнул, отражая огонь камина. Львица, казалось, ожила на мгновение, и Гарри, который видел магию иначе, чем другие, заметил, как в глубине камня что-то дрогнуло, отозвалось. Она приняла. И это было важнее любых слов.

Астрория.

Асторию Гарри нашёл в библиотеке, куда она сбежала после того, как гости разошлись по комнатам. Она сидела в кресле у камина, с книгой на коленях, но не читала — смотрела на огонь, и в её глазах, светлых, живых, было что-то, что заставило Гарри замедлить шаг.

— Я искал тебя, — сказал он, подходя. — У меня есть для тебя подарок.

Астория отложила книгу, выпрямилась. Её лицо, бледное, с тёмными кругами, которые, казалось, светлели здесь, в этом доме, осветилось улыбкой.

— Мне? — спросила она, и в её голосе было столько удивления, что Гарри почувствовал укол совести. Ей редко дарят подарки. Или дарят, но те, кто должен, не понимают, что ей нужно.

Он достал из кармана маленькую коробочку, обтянутую синим бархатом, и протянул ей. Астория открыла её и замерла. На белой атласной подушке лежало ожерелье. Тонкая платиновая цепочка, и на ней — жёлтый топаз, огранённый так, что внутри него, казалось, горел маленький, ровный огонь. Камень был тёплым, живым, и когда Астория взяла его в руки, топаз слабо вспыхнул, засветился изнутри золотистым, мягким светом.

— Это... — прошептала она, не в силах отвести взгляд.

— Я сделал его сам, — сказал Гарри, опускаясь на корточки рядом с её креслом. — Чары, которые я наложил, простые. Когда ты прикасаешься к камню, он начинает светиться. И этот свет... он не только красивый. Он прогоняет тех, кто питается страхами. Слабых, маленьких. Тех, кто приходит в темноте.

Астория подняла на него глаза. В её взгляде, детском, но уже глубоком, было что-то, что заставило Гарри вспомнить другую девочку — ту, что стояла в круге и видела львиный свет, ту, что ждала своего часа.

— Чтобы тебе не было страшно по ночам, — добавил он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было жалости. Только забота. Простая, человеческая, без лишних слов.

Астория кивнула, и Гарри помог ей надеть ожерелье. Платина легла на тонкую шею, топаз замер на груди, и в его глубине, в золотистом огне, отразился камин, книги, лицо девочки, которая вдруг стала чуть смелее, чуть увереннее.

— Спасибо, — сказала она, и в этом «спасибо» было больше, чем благодарность за украшение. Это было «ты видишь меня», «ты знаешь, что мне нужно», «я не одна».

Гарри улыбнулся и встал.

— Пойдём, — сказал он, протягивая ей руку. — Нас ждут к ужину.

Астория взяла его за руку, и они вышли из библиотеки. В коридоре, где горели свечи и пахло елкой, она остановилась на мгновение, коснулась топаза, и камень вспыхнул тёплым, золотистым светом, который разогнал тени, притаившиеся в углах.

— Он красивый, — сказала она, глядя на огонь, который горел у неё на груди. — Как солнце.

— Как солнце, — согласился Гарри, и они пошли дальше, в Большой зал, где уже собирались гости и пахло имбирным пудингом, и где их ждало Рождество, которое Астория запомнит надолго.

Рождественский ужин.

Гости съезжались к вечеру. Первыми прибыли Сьюзен Боунс с тётей — Амелией Боунс, главой Департамента магического правопорядка, женщиной, о которой Гарри слышал много хорошего и ни одного плохого слова. Она была высокой, с короткими тёмными волосами и лицом, которое, казалось, привыкло быть суровым, но сейчас, в свете рождественских свечей, смягчилось.

— Мистер Поттер, — сказала она, пожимая ему руку, и в её рукопожатии, твёрдом, сухом, Гарри почувствовал то, что чувствовал в рукопожатиях людей, которые привыкли принимать решения и отвечать за них. — Рада наконец познакомиться с вами лично. Моя племянница много о вас рассказывала.

Сьюзен, стоявшая за спиной тёти, густо покраснела и, кажется, готова была провалиться сквозь землю, но Гарри улыбнулся ей, и она, немного успокоившись, улыбнулась в ответ.

Следом прибыли Малфои. Люциус Малфой, глава рода, вошёл в холл с той плавной, скользящей походкой, которая отличала людей, привыкших, что их ждут. Он был в чёрном, с серебряной тростью, и его лицо, бледное, красивое, было непроницаемо. Нарцисса, жена его, шла чуть позади, держа под руку Драко, который, казалось, был не рад оказаться здесь, но держался с достоинством, которого Гарри не ожидал от него после тех сцен, что он видел в школе.

— Леди Эйра, — Люциус склонил голову, и в его голосе, вкрадчивом, мягком, не было ни вызова, ни подобострастия. — Благодарю за приглашение. Мой дом всегда рад видеть вас.

— Проходите, — ответила Эйра, и в её голосе, таком же ровном, как всегда, Гарри не услышал ни тепла, ни холода. Только спокойное достоинство хозяйки, которая принимает гостей, и это достоинство, подумал он, было сильнее любой угрозы.

Драко, проходя мимо, бросил на Гарри быстрый взгляд — не злой, нет, скорее оценивающий, — и Гарри, встретившись с ним глазами, кивнул. Драко, помедлив, кивнул в ответ, и в этом кивке, коротком, почти незаметном, было что-то, что, возможно, могло стать началом чего-то другого. Не дружбы — слишком многое стояло между ними. Но хотя бы — не вражды.

…

Рождественский ужин накрыли в Большом зале поместья, который Гарри сразу полюбил. Он был меньше школьного, уютнее, и стены его были обшиты дубом, на котором висели портреты предков — не все, только те, кто смотрелся в эту комнату, кто любил этот дом, кто не хотел покидать его даже после смерти. В центре стоял длинный стол, накрытый белой скатертью, с серебряными подсвечниками и ветками остролиста, перевитыми золотыми лентами.

Гарри сидел между Дафной и Асторией. Напротив — Гермиона и МаоМао, рядом с ними — Сьюзен Боунс и её тётя, дальше — Герайнт и Эйра, и во главе стола, по правую руку от хозяйки — Люциус и Нарцисса Малфой с сыном.

Ужин был долгим, как и положено в Рождество. Подавали запечённого гуся с яблоками, и фаршированную индейку, и пироги с олениной, и рыбу, запечённую в соли, которую Герайнт принёс сам из утренней поездки на озеро. Говорили о разном. Амелия Боунс рассказывала о новом законе, который собирались принять в Визенгамоте, и Люциус, который, казалось, должен был возражать, только слушал, изредка задавая вопросы, точные, острые, но без той ядовитости, которую Гарри ожидал. Эйра говорила о древних обрядах, которые проводили в поместье в день зимнего солнцестояния, и Герайнт, который обычно молчал, оживлялся, рассказывая о том, как его предки украшали зал ветками дуба и омелы, чтобы призвать свет в самые тёмные дни года.

Астория, сидевшая рядом с Гарри, то и дело тянула его за рукав, показывая то портрет прабабки, которая, по её словам, «всё ещё сердится, что ей не дали снять парадное платье», то кота, который забрался на подоконник и смотрел на огонь, то снег, который пошёл снова и теперь падал за окном крупными, пушистыми хлопьями.

— Вы останетесь до утра? — спросила она, когда подали десерт — имбирный пудинг с масляным соусом, от которого пахло детством и Рождеством.

— Да, — ответил Гарри. — Мы останемся.

Астория улыбнулась и, наклонившись, прошептала:

— Тогда я покажу вам библиотеку. Там есть книги, которые никто не читал сто лет. Папа говорит, они ждут, когда их откроют.

— Я приду, — сказал Гарри, и Астория, сияя, откинулась на спинку стула.

После ужина, когда гости перешли в гостиную, где горел камин и стояли низкие столики с напитками, Люциус Малфой подошёл к Гарри. Он был один — Нарцисса разговаривала с Амелией Боунс, Драко стоял у окна, глядя на снег.

— Мистер Поттер, — сказал Люциус, и его голос, вкрадчивый, мягкий, был таким же, как в школе, когда он смотрел на Гарри в Косом переулке. Но сейчас в нём не было того, что было тогда. Или было, но спрятано глубже. — Я хотел поблагодарить вас.

Гарри поднял бровь.

— За то, что вы сделали для профессора Снейпа, — пояснил Люциус, и в его глазах, серых, холодных, Гарри вдруг увидел то, что понял не сразу. Он знает. Или догадывается. — Он мой старый друг. И я рад, что он наконец свободен.

Гарри молчал, не зная, что ответить. Люциус смотрел на него несколько мгновений, потом кивнул, коротко, резко, и отошёл.

Драко, который всё это время стоял у окна, обернулся, посмотрел на отца, потом на Гарри, и в его взгляде, который Гарри научился читать за месяцы учёбы, было что-то, похожее на... уважение? Или просто любопытство. Драко хотел что-то сказать, но в этот момент подошла Астория и, схватив Гарри за руку, потащила его к двери.

— Библиотека! — объявила она. — Я обещала.

Гарри, бросив быстрый взгляд на Драко, увидел, как тот, усмехнувшись, отвернулся к окну. И в этой усмешке, короткой, почти незаметной, было что-то, что могло стать началом. Не дружбы, нет. Но хотя бы понимания. Библиотека Гринграссов оказалась такой, какой Гарри и представлял её себе — старой, тёплой, пахнущей кожей и пергаментом. Книги стояли в дубовых шкафах, уходящих под самый потолок, и между ними были узкие проходы, в которых можно было спрятаться и читать часами, забыв о времени. В центре, у камина, стоял стол, на котором уже лежали три книги — те, что Герайнт приготовил для Гарри: «Египетские ритуалы в записях Гермеса Трисмегиста», «Древние культы Британии и их связь с восточными мистериями» и «О символах, которые не умирают».

— Это для тебя, — сказал Герайнт, входя в библиотеку с подносом, на котором дымился чай и лежало имбирное печенье. — Эйра сказала, что ты интересуешься древней магией. У нас её много.

Гарри поблагодарил, взял первую книгу, открыл. Иероглифы, руны, греческие скобки — всё это смешивалось на страницах, переплеталось, создавало узор, который он узнавал. Знание, которое не умирает. Которое передаётся из века в век, меняя обличья, но оставаясь собой.

— Ты можешь брать любые книги, — сказал Герайнт, усаживаясь в кресло у камина. — Эта библиотека не для показа. Она для тех, кто ищет.

Гарри кивнул и сел за стол, открывая первую книгу. Астория, которая всё это время сидела на ковре у камина, гладя Фионна, подняла голову.

— Почитай вслух, — попросила она. — Я тоже хочу послушать.

Гарри посмотрел на неё, на её бледное лицо, на тёмные круги, которые, казалось, светлели здесь, в этом доме, в этой библиотеке, и начал читать. Голос его был тихим, ровным, и древнеегипетские имена, которые он произносил, звучали в этом старом доме так же естественно, как имена валлийских королей, которые, наверное, звучали здесь сотни лет назад. Он читал о Тоте, который научил людей писать, и о Ра, который каждый день рождается заново, и об Исиде, которая собрала Осириса из разрозненных частей, и о Сехмет, которая была и исцелением, и гибелью. Астория слушала, не перебивая, и только когда Гарри закрыл книгу, спросила:

— Они приходят? Когда их зовут?

Гарри посмотрел на огонь, который плясал в камине, и подумал о Гермионе, которая стояла в круге и видела золотой свет, о МаоМао, которая почувствовала лунное сияние Исиды, о Дафне, у ног которой вспыхнуло львиное пламя.

— Приходят, — сказал он. — Если их зовут правильно. И если тот, кто зовёт, готов услышать ответ.

Астория кивнула, и Гарри, глядя на неё, понял, что она, маленькая, хрупкая, проклятая, готова. Готова услышать. Но время её ещё не пришло. Её время придёт позже, когда она подрастёт, когда проклятие, которое грызёт её изнутри, будет остановлено, когда она сможет стоять в круге, как стояли её сестра и её подруги, и видеть свет, который придёт к ней.

— Я прочитаю тебе ещё, — сказал он, открывая вторую книгу. — Хочешь?

Астория кивнула, и Гарри начал читать снова. О богах, которые были до людей, и о людях, которые стали богами, и о том, что знание — это не тяжесть, а крылья, которые поднимают тех, кто не боится летать. За окном падал снег, в камине горел огонь, и Фионн, свернувшийся на коленях у Астории, тихо мурлыкал, и казалось, что этот вечер, такой тёплый, такой спокойный, может длиться вечно, но Рождество — это только начало. А впереди были новые дни, новые встречи, новые открытия. И Гарри, который помнил четыре жизни, знал: самое важное всегда впереди.

Глава 32. Клуб Боевой Гармонии

Платформа 9 ¾ в начале января выглядела так, словно кто-то забыл её накрыть на зиму и теперь она медленно умирала под ледяным дождём, который лил уже третьи сутки. Локомотив Хогвартс-экспресса, ещё вчера начищенный до блеска, сегодня казался мокрым, грязным, уставшим от бесконечной сырости, которая просачивалась сквозь щели в перроне, заставляла магов кутаться в мантии и махать детям на прощание с той торопливостью, с какой машут, когда хочется поскорее вернуться в тёплый дом.

Гарри стоял у окна купе, которое они с Гермионой и МаоМао заняли ещё в Лондоне, и смотрел, как платформа медленно уплывает назад. Дафна, задержавшаяся в коридоре, обещала подойти через минуту. Гермиона уже раскладывала на столике книги — на этот раз по древней магии, которые Гарри дал ей на Рождество, и её пальцы, тонкие, быстрые, перебирали страницы с той же жадностью, с какой другие дети перебирают конфеты. МаоМао, сидевшая у окна, смотрела на дождь, и её лицо, обычно такое непроницаемое, было задумчивым. Дверь купе отъехала в сторону, и на пороге показалась Дафна — с мокрыми волосами, которые она забыла убрать под капюшон, и с сердитым лицом человека, который не любит, когда погода портит его планы.

— Дождь, — сказала она, садясь рядом с Гермионой и стряхивая капли с мантии. — Я ненавижу английскую зиму.

— Мы заметили, — усмехнулась Гермиона, не отрываясь от книги.

Дафна хотела ответить, но в этот момент дверь купе открылась снова, и на пороге возникли трое. Дадли Дурсль, которого Гарри не видел с начала каникул, был первым. Он изменился — не то, чтобы сильно, но как-то по-другому держался, увереннее, что ли. Плечи расправились, в глазах появилось что-то, чего раньше не было. За ним, едва помещаясь в дверном проёме, стояли Винсент Крэбб и Грегори Гойл. Оба выглядели так, словно их вытащили из тёплого купе, где они дремали на полке, и теперь они не понимали, зачем их сюда притащили.

— Гарри, — начал Дадли, и его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал почти робко. — Мы тут с ребятами решили...

Он запнулся, бросил взгляд на Крэбба, который, кажется, ничего не понял, и на Гойла, который, кажется, ничего не понял тоже, и продолжил:

— Решили организовать кружок единоборств. Нам надо ещё два человека. Ты в этом очень хорош. Давай к нам.

Гарри поднял бровь. Крэбб и Гойл, которые в школе обычно выступали в роли молчаливой охраны Драко Малфоя, вдруг оказались в одной компании с его кузеном, которого они, если верить слухам, должны были презирать за маггловское воспитание и странное происхождение, но, видимо, слухи врали, а может быть Дадли натренировавшись на компании школьных прихвостней научился разговаривать с такими ребятами на их языке. С точки зрения Гарри, ни в одной из жизней не умевшего разговаривать вот с такими простоватыми ребятами, это был настоящий дар.

— Пятым будет Драко, — добавил Дадли, и Гарри чуть не улыбнулся. — Он, конечно, драться не умеет, но дело-то полезное. Зачем в бою корячиться с Протего, если можно уйти с линии удара?

Гарри посмотрел на Дадли, на его лицо, которое за эти месяцы стало другим — не таким круглым, не таким красным, а каким-то... осмысленным. Вспомнил, как они занимались джиу-джитсу в додзё, которое отец Дадли оплатил для них в Литтл-Уингинге, как кузен, который когда-то был его врагом, учился падать и вставать, и как в его глазах, серых, тяжёлых, появлялась та же уверенность, что и сейчас.

— Хорошо, — сказал Гарри, протягивая руку. — Давай сюда бумагу.

Дадли, обрадованный, вытащил из кармана мятый лист, исписанный корявым почерком. Гарри прочитал: «Кружок единоборств имени Дадли Дурсля». Усмехнулся, взял протянутую ручку и поставил свою подпись — аккуратную, каллиграфическую, ту, которой писал в Доме Мудрости, когда подписывал важные свитки.

— Теперь ты наш, — сказал Дадли, и в его голосе прозвучало что-то, что Гарри слышал у него всё чаще за последние месяцы. Гордость. Не та, которая душит, а та, которая растит.

— Я всегда был ваш, — ответил Гарри, и это было правдой.

Дадли, Крэбб и Гойл уже собирались уходить, когда дверь купе открылась снова. На пороге стояла Дафна, которая выходила в коридор за минуту до того, как появился Дадли, и теперь возвращалась с чашкой чая в руках. Она посмотрела на троицу, на бумагу, на подпись Гарри, и её лицо, обычно такое невозмутимое, стало задумчивым.

— Кружок единоборств? — переспросила она, и в её голосе, ровном, спокойном, не было ни насмешки, ни пренебрежения. Только любопытство. — Вы кого-то ещё ищете?

Дадли, который, кажется, не ожидал, что Дафна Гринграсс, Ледяная Королева, заговорит с ним первой, замялся. Крэбб и Гойл, которые, видимо, знали, кто такая Дафна, попятились к выходу, но Дадли, сделав над собой усилие, ответил:

— Нам нужно два человека. Одного мы нашли. Второй — Драко.

Дафна поставила чашку на столик, посмотрела на Гарри, потом на Дадли, и сказала:

— Я хочу записаться.

В купе стало тихо. Гермиона оторвалась от книги, МаоМао перестала смотреть на дождь. Дадли, Крэбб и Гойл замерли, как кролики перед удавом. Дафна Гринграсс, наследница древнего рода, в кружок единоборств? К кружку, который организовал сын маглов и его приятели-громилы?

— У нас, — начал Дадли, и голос его сел, — у нас там... ну... парни в основном. И Драко. Он, конечно, не очень, но...

— Я умею обращаться с Гуань-Дао, а также длинным и двуручным мечами, — перебила Дафна, и в её голосе, спокойном, ровном, прозвучало то, что Гарри слышал в нём, когда она танцевала павану и когда стояла в круге, глядя на львиный свет. — С шести лет со спортивной рапирой, а с восьми — с мечом. Если вы боитесь, что девушка будет слабее, можете не волноваться.

Крэбб и Гойл переглянулись. Дадли, который, казалось, уже понял, что спорить бесполезно, вздохнул.

— Ладно, — сказал он, протягивая ей бумагу. — Расписывайся. Но если Драко будет против...

— Драко не будет против, — ответила Дафна, ставя свою подпись. — Он умный мальчик.

Она вернула бумагу, и Дадли, глядя на неё, на её ровную, спокойную улыбку, на тонкие пальцы, которые, он почему-то был уверен, могли держать не только перо, но и оружие, кивнул.

— Добро пожаловать, — сказал он, и в его голосе, на удивление, прозвучало уважение.

Крэбб и Гойл, кажется, ничего не поняли, но кивнули вслед за Дадли, и троица вышла в коридор. Дверь за ними закрылась, и в купе воцарилась та тишина, которая бывает, когда все думают об одном, но никто не говорит.

— Ты серьёзно? — спросила Гермиона, когда поезд, качнувшись, набрал скорость. — Кружок единоборств? С Крэббом и Гойлом?

— С Дадли, — поправила Дафна, беря чашку, которая, к счастью, ещё не остыла. — И с Драко. Это будет интересно.

— Ты умеешь обращаться с гуань-дао? — спросила МаоМао, и в её голосе, впервые за долгое время, прозвучало что-то, похожее на любопытство.

— Умею, — ответила Дафна. — Это обязательно.

Гарри смотрел на неё и думал о том, что в этой жизни, пятой, всё складывается иначе. Драко, который в другой жизни стал бы его врагом, теперь, возможно, станет кем-то другим. Крэбб и Гойл, которые были тенью и голосом, нашли себе занятие, которое, может быть, сделает их чем-то большим. Дадли, который был его мучителем, стал настоящим братом, а Дафна, Ледяная Королева, которая должна была стоять в стороне, теперь входила в круг, где пахло потом и железом, и где, возможно, она найдёт что-то, что не могла найти в танцевальных залах и на приёмах.

— Я тоже хочу, — сказала вдруг МаоМао, и все посмотрели на неё.

— Ты? — переспросила Гермиона, которая, кажется, была единственной, кто не изъявил желания присоединиться.

— Это полезно, — ответила МаоМао, пожимая плечами. — Для зельевара важно иметь твёрдую руку и быструю. К тому я с восьми лет практикуюсь в Багуачжан [1].

Гермиона, которая, кажется, хотела что-то сказать, закрыла рот и снова уткнулась в книгу. Но Гарри, который знал её лучше, чем она думала, видел, что она тоже думает об этом. О том, что в мире, где есть тролли и Пожиратели смерти, уметь уходить с линии удара — это не прихоть, а необходимость.

— Ты можешь прийти посмотреть, — сказал он, и Гермиона, подняв голову, кивнула.

— Может быть, — ответила она, и в этом «может быть» было больше, чем простое согласие.

Поезд, качнувшись, набрал скорость. За окном, сквозь дождь, который всё не кончался, проплывали серые поля, мокрые леса, маленькие станции, где никто не выходил. Гарри смотрел в окно и думал о том, что эта зима, возможно, самая странная в его жизни. Но и самая правильная. Где-то там, в конце пути, его ждал Хогвартс — старый, тёплый, с его коридорами, где пахло воском и приключениями. Ждали уроки, которые он мог бы проходить во сне, и друзья, которые стали его семьёй. Ждал кружок, где он будет учить Дадли и Драко, Крэбба и Гойла, Дафну и, может быть, даже Гермиону, уходить с линии удара, чтобы не тратить силы на Протего. И это, подумал он, возможно, важнее, чем любые заклинания.

МаоМао достала из сумки китайские орехи и, щёлкая их с той же ловкостью, с какой другие щёлкают семечки, протянула горсть Гарри.

— Твой кузен, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то, похожее на одобрение, — он изменился.

— Он изменился, — согласился Гарри, принимая орехи.

— А Крэбб и Гойл?

— Они просто ищут, где применить силу, — ответил Гарри. — Раньше они прикладывали её к тем, кто слабее. Теперь, может быть, научатся прикладывать к тем, кто сильнее.

…

Первая учебная неделя после каникул тянулась медленно, как патока в зимний холод. За окнами Хогвартса снег всё падал и падал, укутывая замок в белое покрывало, которое к середине недели стало таким глубоким, что Хагриду пришлось прокладывать тропинку от своих ворот до главного входа — иначе никто, кроме него, не смог бы пробиться сквозь сугробы. В коридорах пахло воском и мандаринами — эльфы, готовившие замок к Рождеству, никак не могли закончить с уборкой, и запах праздника витал в воздухе, смешиваясь с привычным ароматом старых книг и каменной пыли.

Гарри, который после разговора с Дадли взял на себя поиск желающих среди старшекурсников, проводил вечера в гостиных и библиотеках, выспрашивая, расспрашивая, присматриваясь. Гермиона, которая всё ещё колебалась, ходила с ним по первому времени, но потом сосредоточилась на свитке Тота, который Гарри подарил ей на Рождество, и теперь её можно было найти только в библиотеке или Зале Тишины.

— Ты не хочешь записаться? — спросил Гарри, когда они встретились в коридоре в среду вечером.

Гермиона подняла на него глаза. В её взгляде, обычно таком уверенном, сейчас было что-то, что Гарри не сразу разобрал. Сомнение? Страх? Или что-то другое?

— Я подумаю, — сказала она, и в этом «подумаю» было больше, чем простое колебание. — Сейчас мне нужно... я должна закончить с переводом. Тот, которого ты дал... там есть отрывок, который я никак не могу понять.

Она ушла, и Гарри, глядя ей вслед, подумал, что, возможно, она боится не кружка. Боится того, что у неё не получится. Что она, которая всё делает правильно, вдруг окажется неловкой, неумелой, слабой. Но он знал, что это пройдёт. Гермиона Грейнджер не умела проигрывать. И если она решит прийти, то придёт не для того, чтобы смотреть.

К концу недели на листе, который Гарри носил с собой, было уже семнадцать имён. Старшекурсники из Когтеврана и Гриффиндора, двое из Пуффендуя, даже один слизеринец — Захария Смит, который, как шепнула Дафна, был не столько храбрым, сколько любопытным, но всё же. Гарри записывал всех, не разбирая факультетов, и думал о том, что в додзё, которые он знал в прошлых жизнях — в Александрии, где Гелиодор учил панкратиону, и во Флоренции, где Орацио смотрел, как Аурелио тренирует учеников — не спрашивали, кто ты и откуда. Спрашивали только, готов ли ты учиться.

В пятницу вечером, когда Гарри сидел в гостиной Когтеврана и переписывал окончательный список, к нему подошёл Дадли. Кузен был чем-то взволнован — его лицо, обычно такое спокойное, сейчас было красным, а кулаки сжаты.

— Гарри, — сказал он, присаживаясь рядом. — У нас проблема. Флитвик сказал, что он будет куратором, но тренировать нас не сможет — у него слишком много уроков и дуэльного клуба для старшекурсников. Он сказал, что мы должны найти кого-то, кто будет вести занятия, а он будет только присматривать и помогать с залом.

Гарри отложил перо. Он думал об этом, но надеялся, что Флитвик, с его опытом, сможет взять на себя и тренировки. Теперь же выходило, что кружок, который только начинал собираться, мог остаться без учителя.

— Я спрошу у старшекурсников, — сказал он. — Может быть, кто-то из них...

— Нет, — перебил Дадли, и в его голосе прозвучало что-то, чего Гарри не ожидал. — Я уже нашёл. Точнее, он сам пришёл.

— Кто?

Дадли помолчал, и Гарри, глядя на его лицо, вдруг понял, что кузен не знает, как сказать то, что должен сказать.

— Филч, — выдохнул он наконец. — Аргус Филч. Пришёл ко мне сегодня после ужина, сказал, что слышал о кружке, и что он... он может нас тренировать.

Гарри замер. Филч — сквиб, которого все в школе боялись и ненавидели, который гонялся за студентами с фонарём и миссис Норрис, который не мог колдовать, но умел находить запрещённые предметы с такой точностью, что казалось, он их чует. Филч, который, наверное, был самым несчастным человеком в Хогвартсе, потому что жил среди магии, но сам не мог её творить. И этот Филч пришёл к Дадли и предложил тренировать кружок единоборств?

— Он сказал, — продолжал Дадли, и в его голосе, на удивление, не было насмешки, — что за пятьдесят лет в Хогвартсе он научился защищать себя без магии. Что он знает джиу-джитсу и цигун, а еще что если мы хотим научиться... он может научить.

Гарри смотрел на кузена и думал о том, как мало мы знаем о тех, кто живёт рядом. Филч, который казался всем злым, мстительным, ничтожным, пятьдесят лет выживал в мире, где каждый студент мог сделать с ним что угодно одним взмахом палочки, но он не сдался. Он научился. Он выжил. Теперь же, когда его знания могли пригодиться, он пришёл сам.

— Ты согласился? — спросил Гарри.

— Я сказал, что подумаю, — ответил Дадли. — Но... он ведь прав. Никто из нас не умеет драться по-настоящему. Даже ты, со своим панкратионом, учился в другой жизни. А мы... мы просто машем кулаками. А он знает. И он хочет научить.

Гарри кивнул. Он вспомнил Филча, который стоял на пороге Большого зала в ночь Самайна и кричал о троллях. Вспомнил его лицо — не злое, не мстительное, а испуганное. Испуганное за тех, кто был в зале. За детей, которых он, возможно, ненавидел, но которых должен был защищать, потому что больше некому.

— Завтра после завтрака, — сказал Гарри. — Скажи ему, чтобы пришёл в дуэльный зал. Мы все соберёмся, и он покажет, что умеет. Если сможет нас убедить... пусть тренирует.

Дадли посмотрел на него с благодарностью, и Гарри вдруг понял, что для кузена этот разговор был не просто поиском тренера. Это был разговор о том, что даже те, кого считают слабыми, могут быть сильными. И что не надо судить о человеке по тому, может ли он колдовать.

…

Субботнее утро выдалось ясным. Снег, который шёл всю неделю, наконец прекратился, и солнце, выглянувшее из-за туч, залило коридоры Хогвартса холодным, прозрачным светом. В дуэльном зале, куда Гарри пришёл за полчаса до назначенного времени, было тихо и пусто. Тени от манекенов, стоявших в нишах, лежали на полу длинными, узкими полосами, и казалось, что сами стены замерли в ожидании.

Первыми пришли Дадли с Крэббом и Гойлом. Крэбб нёс свёрток, который, как выяснилось, оказался набором защитных накладок — он раздобыл их у Хагрида, который когда-то тренировался с гигантами и с сделал их для мальчишек. Гойл притащил целый мешок яблок — «для перекуса», как он объяснил, и Дадли, вздохнув, поставил мешок в угол.

Следом пришли старшекурсники — двое из Гриффиндора, которые занимались боксом в магловском мире, и третьекурсник из Когтеврана, который, как выяснилось, знал айкидо. Они рассматривали зал с любопытством, трогали манекены, проверяли пол на скользкость. Гарри, который стоял у окна, слушал их разговоры и думал о том, что в этом зале, который не видел тренировок много лет, скоро будет шумно.

Дафна пришла вместе с МаоМао. На ней была не школьная форма, а удобные штаны и короткая куртка — она, видимо, готовилась к тренировке серьёзно. МаоМао, как всегда, была в своём обычном платье, но Гарри заметил, что она надела обувь на плоской подошве и убрала волосы в тугой узел.

— Гермиона не придёт? — спросил он, когда они устроились на скамье у стены.

— Она в библиотеке, — ответила Дафна. — Говорит, что нужно закончить перевод. Но я думаю, она просто боится.

Гарри ничего не сказал. Он знал, что Гермиона придёт, когда будет готова. Или не придёт, и это тоже будет её выбором. Дверь отворилась, и в зал вошёл Драко. Он был один — без Крэбба и Гойла, которые теперь проводили больше времени с Дадли, чем с ним, и, кажется, чувствовал себя неуверенно. Но, увидев Гарри, он выпрямился, натянул на лицо привычное выражение высокомерного спокойствия и направился к нему.

— Поттер, — сказал он, и в его голосе, несмотря на старания, прозвучала нотка, которую Гарри научился различать в нём за последние месяцы. Не враждебность — что-то другое. Желание быть принятым. Или, может быть, просто не быть отвергнутым.

— Малфой, — ответил Гарри, и Драко, чуть расслабившись, сел рядом с Дафной.

— Я привёл кое-кого, — сказал он, кивая на дверь. — Он хотел сам записаться, но боялся, что его не примут. Я сказал, что у нас тут... демократия.

Гарри посмотрел на дверь. На пороге, не решаясь войти, стоял Перси Уизли. Перси был не похож на себя. Обычно такой собранный, правильный, с идеально завязанным галстуком и прилизанными волосами, сейчас он выглядел растерянным. Его мантия была накинута на плечи как попало, очки съехали на нос, и он, казалось, не знал, куда деть руки. Заметив взгляд Гарри, он выпрямился, поправил очки и, сделав над собой усилие, переступил порог.

— Поттер, — сказал он, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал глухо. — Драко сказал, что вы собираете кружок. Я... я хотел бы присоединиться.

Гарри смотрел на него, и в груди, там, где под одеждой скрывалась татуировка Уаджет, начало разливаться тепло. Око Гора видело то, что было скрыто от обычных глаз. То, что он увидел сейчас, заставило его замереть.

Проклятие. То самое, которое лежало на всех Уизли. Оно было здесь, на Перси, такое же, как на близнецах и как на Роне. Тяжёлое, чёрное, опутывающее нитями, которые душили волю, искажали путь, заставляли делать неправильный выбор. Сейчас Гарри видел не только это. Он видел, как нити — те самые, что должны были вести Перси к предательству, к разрыву с семьёй, к карьере, построенной на лжи, — были натянуты, но не порваны. Они дрожали, сопротивлялись, и в этом сопротивлении, в этой тихой, незаметной борьбе, которую никто не видел, было что-то, что заставило Гарри посмотреть на Перси другими глазами.

Он борется, — понял Гарри. Он не плывёт по течению. Он не знает, что с ним происходит, но он борется. Каждый день. Каждый час. Каждое решение, которое он принимает вопреки тому, что от него ждут, — это удар по проклятию. И он бьёт, даже не зная, что держит в руках оружие.

— Перси, — сказал Гарри, подходя к нему. — Можно тебя на минуту?

Он взял старшекурсника под локоть и отвёл в угол зала, туда, где тени от манекенов были гуще, а голоса — тише. Перси шёл за ним, не сопротивляясь, и Гарри чувствовал, как под его пальцами напряжены мышцы — не от страха, от готовности. Привык защищаться, — подумал он. Привык, что никто не приходит на помощь.

— Перси, — начал Гарри, когда они остановились, — я слышал о том, что вашу семью называют предателями крови, но никто толком не может объяснить почему. Только говорят, что Уизли — это позор для чистокровных, что от вас надо держаться подальше. Но никто не знает причины.

Перси дёрнулся, словно его ударили.

— Я не хочу говорить об этом, — сказал он, и в его голосе, обычно таком правильном, сейчас прозвучало что-то, чего Гарри не слышал в нём никогда. Боль. И стыд.

— Я хочу тебе помочь, — сказал Гарри, и в его голосе, спокойном, ровном, не было ни жалости, ни давления. — У меня есть определённые способности. Я вижу то, что не видят другие. Я видел близнецов — на них есть проклятие. Старое, родовое. Оно давит, искажает, заставляет делать то, что не хочешь, но я видел и другое: они с ним не борются. Плывут по течению. Ты же... ты борешься.

Перси замер. Его лицо, ещё минуту назад бледное, стало белым как мел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Гарри ждал.

— Откуда... — начал Перси, и голос его сорвался. — Откуда ты знаешь? Я... я никогда...

— Я знаю, — перебил Гарри, и в его голосе прозвучало то, что не терпит возражений. — И я хочу посмотреть на всех членов твоей семьи. Близнецов я видел. Рона — тоже. Джинни мельком на платформе, а вот твоих родителей — нет, да и на твоих старших братьев я бы хотел посмотреть внимательно.

Перси смотрел на него долго. В его глазах, серых, усталых, Гарри видел всё: и недоверие, и надежду, и страх, и ту же самую борьбу, которую он заметил ещё на пороге. Потом Перси выдохнул — шумно, тяжело, как выдыхают, когда принимают решение, которое меняет всё.

— Хорошо, — сказал он. — Я... я приглашаю те6я к нам. На каникулах, или когда... когда ты сможешь. Но...

Он замолчал, и Гарри, который знал, что сейчас будет сказано, не торопил.

— Не говори им, — сказал Перси, и в его голосе прозвучала просьба. — Не говори, что я... что я борюсь. Они не поймут. Они думают, что я такой, какой есть. Что я правильный, честный, скучный. И если они узнают, что внутри меня... что я... что я не могу...

Он не договорил, но Гарри понял. Он боится, что если они узнают, что он не идеальный, что он борется с тем, что считает своей собственной слабостью, они отвернутся. Или, что ещё страшнее, пожалеют.

— Я не скажу, — пообещал Гарри. — Но когда я увижу, что нужно сделать, чтобы помочь, ты должен будешь согласиться. Или не согласиться. Выбор за тобой.

Перси кивнул. Его лицо, ещё минуту назад такое напряжённое, немного расслабилось.

— Если ты сможешь помочь... — начал он, и в его голосе, наконец, появилось что-то, что Гарри хотел услышать. Не надежда — она была там всегда, просто спрятана. Уверенность. — Если ты сможешь... я сделаю всё, что нужно.

Они вернулись в зал, где уже собрались почти все. Дадли, стоявший в центре, оглядывал пришедших и, кажется, не знал, что делать дальше. Крэбб и Гойл сидели на скамье, перешёптываясь, старшекурсники разминались, Драко что-то доказывал Дафне, которая слушала его с каменным лицом. И в этой суете, в этом шуме, который только начинал наполнять старый зал, было что-то, что заставило Гарри улыбнуться.

— Ещё минуту, — сказал он Дадли, подходя к нему. — Сейчас будет тренер.

Дадли напрягся, но кивнул. Гарри подошёл к двери, открыл её и вышел в коридор.

Филч стоял у стены, прижавшись к ней так, словно пытался стать её частью. Миссис Норрис, свернувшаяся у его ног, подняла голову, посмотрела на Гарри жёлтыми глазами и чихнула. Филч, который, казалось, не спал всю ночь — его лицо было серым, мешки под глазами стали глубже, — выпрямился.

— Мистер Поттер, — сказал он, и его голос, обычно скрипучий, сейчас звучал глухо. — Я... я подумал, что, может быть, вы передумали. Я пойду...

— Не пойдёте, — сказал Гарри. — Заходите. Они ждут.

Он взял Филча за руку — за ту самую, которая сжимала метлу, когда он гонялся за студентами, которая держала миссис Норрис, когда он искал нарушителей, которая, возможно, не держала палочку никогда, но умела держать удар. И повёл его в зал.

В зале стало тихо. Все смотрели на Филча — на его сгорбленную фигуру, на старую мантию, на лицо, которое, казалось, было вырезано из серого камня. Никто не знал, что сказать. Даже Дадли, который знал о том, что Филч придёт, замер.

— Мистер Филч, — сказал Гарри, и его голос прозвучал в тишине отчётливо, как удар метронома. — Сказал, что может научить нас защищаться без магии. Я думаю, нам стоит его послушать.

Филч, который, казалось, хотел провалиться сквозь землю, поднял голову. Он посмотрел на Гарри, потом на Дадли, потом на старшекурсников, которые смотрели на него с недоверием, и вдруг выпрямился. Не так, как Флитвик, который становился выше, расправляя плечи. По-другому. Он просто перестал сутулиться, и в этом движении, медленном, тяжелом, было что-то, что заставило всех забыть, что перед ними — сквиб, которого они боялись и презирали.

— Я работаю в Хогвартсе пятьдесят три года, — сказал он, и его голос, обычно такой скрипучий, сейчас звучал ровно. — За это время меня пытались проклясть, оглушить, связать, превратить в кого-то или во что-то. Я не умею колдовать. Но я научился выживать.

Он отошёл от стены, и его шаги, тяжёлые, шаркающие, вдруг стали увереннее.

— Я знаю джиу-джитсу. Я знаю цигун. Я знаю, как упасть, чтобы не сломать кости, и как встать, чтобы тебя не добили. Я знаю, как чувствовать противника, даже если он невидим, и как уходить с линии удара, даже если ты не видишь, откуда он придёт.

Он остановился в центре зала, и все, кто был там, вдруг поняли, что этот старый, больной человек, которого они считали ничтожеством, может научить их тому, чего не знают профессора. Тому, что магия — это не всё. Тому, что тело может быть сильнее любой палочки. Тому, что выживают не те, кто сильнее, а те, кто умеет ждать, уворачиваться, вставать.

— Я не буду с вами нянчиться, — сказал Филч, и в его голосе, наконец, появилась та нотка, которую все знали. Злая, скрипучая, но сейчас в ней не было ненависти. Только решимость. — Вы будете падать. Вы будете биться. Вы будете плакать, если захотите. Но вы научитесь. Или уйдёте.

Он посмотрел на Гарри, и в его взгляде, жёлтом, усталом, Гарри увидел то, что понял только сейчас. Он ждал этого всю жизнь. Ждал, когда кто-то скажет ему: «Мы готовы учиться». Или, может быть, ждал, когда он сам будет готов учить.

— Мы остаёмся, — сказал Гарри, и Дадли, стоявший рядом, кивнул. Дафна, скрестившая руки на груди, кивнула тоже. МаоМао, которая всё это время сидела на скамье, встала и подошла ближе. Драко, который, кажется, хотел что-то сказать, посмотрел на Гарри и промолчал.

Филч обвёл глазами зал, и на его лице, сером, измождённом, появилось что-то, чего Гарри не видел в нём никогда. Улыбка? Или, может быть, просто тень улыбки, которую он прятал пятьдесят три года.

— Тогда начнём, — сказал он, и его голос, скрипучий, злой, прозвучал в старом зале, как приказ, которому не перечат.

И они начали.

…

[1] Багуачжа́н (кит. 八卦掌, «ладони восьми триграмм»), также багуацюа́нь (кит. 八卦拳, «кулак восьми триграмм»), кратко багуа — боевое искусство Китая. Состоит из разных движений ладонями в ходе передвижения по кругу.

Глава 33. Тот, кто умирает

Гарри проснулся внезапно, как просыпаются, когда кто-то зовёт по имени в полной тишине. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило, и он несколько мгновений лежал неподвижно, вглядываясь в темноту спальни, где тяжело дышали спящие соседи, а за окнами, сквозь плотные шторы, не пробивалось ни луча. Ночь была глубока, и в этой глубине, в самой её сердцевине, что-то было не так.

Он не слышал звука. Не видел света. Но в груди, там, где под одеждой спала татуировка Уаджет, пульсировало знакомое, древнее, зовущее. Кто-то умирал. Умирал раньше времени. Не по своей воле. И этот кто-то был здесь, в Хогвартсе, в нескольких этажах от него, может быть, в соседней башне, и время, которое всегда было текучим, вдруг стало вязким, тягучим, как смола, и каждая секунда, потраченная на то, чтобы лежать, была секундой, украденной у жизни.

Гарри сел на кровати, нашарил ногами тапочки, накинул мантию поверх пижамы. Движения были тихими, почти неслышными — он научился этому в предыдущих жизнях, когда каждый шорох мог означать смерть, и каждое лишнее движение — предательство. Энтони, спавший на соседней кровати, заворочался во сне, пробормотал что-то невнятное и затих. Терри, уткнувшийся носом в подушку, даже не шевельнулся.

Гарри вышел в гостиную. Здесь было тихо, только часы на стене отбивали секунды с той размеренной, равнодушной точностью, которая бывает у механизмов, переживших не одно поколение своих хозяев. Камин погас, и только угли, тлевшие под слоем пепла, отбрасывали на кресла и книжные шкафы слабый, пульсирующий свет, похожий на дыхание спящего зверя.

Он остановился у окна, глядя на тёмное озеро, на котором уже встал лёд, и на Запретный лес, чернеющий на фоне серого, беззвёздного неба. В груди всё ещё пульсировало, но теперь это было не просто ощущение — это был зов. Исида. Богиня, чьё имя он произносил в Александрии, чьи статуи прятал от солдат, чьи гимны шептал умирая. Она звала его. Или, может быть, она звала его спасти того, кто умирал.

Он вернулся в центр гостиной, опустился на корточки у кресла, где оставил сумку, и, сделав пасс рукой, призвал тень. Тень, послушная, глубокая, раскололась надвое, и из её недр, медленно, словно нехотя, материализовался Теневой ларец — чёрное дерево, серебряные углы, тихая, сдержанная сила, которая жила в нём своей, особенной жизнью. Гарри открыл крышку, и жезл Уас, лежавший на бархате, отозвался теплом, которое Гарри чувствовал даже через ларец.

Он взял жезл в правую руку, и тамариск, помнивший тепло пустыни и влагу Нила, прильнул к ладони, как живой. Навершие — голова сокола из электрума — слабо мерцало в полумраке, и Гарри, закрыв глаза, сосредоточился. Первое заклинание должно было возвести стену. Не ту, что из камня или дерева, а ту, что из песка и ветра, ту, что обрушится на того, кто посмеет войти в его разум, и смешает его волю с прахом пустыни.

Он поднял жезл, и слова пришли сами — не те, что он учил в Хогвартсе, а те, что знал из первой жизни, когда стоял перед алтарём Сета [1] и просил бога бурь защитить тайны храма.

«Сет, владыка бури, защити мой разум. Пусть песок взметнётся в лицо тому, кто посмеет войти. Пусть ветер сметёт его волю, пусть тьма скроет мои мысли. Сет, услышь меня — стань стеной между мной и чужим взглядом. Да будет так».

В груди, там, где билось сердце, что-то дрогнуло, и Гарри почувствовал, как вокруг его сознания, невидимая, но осязаемая, смыкается стена. Не каменная — песчаная. Она шуршала, перетекала, дышала, и в этом шуршании, сухом, злом, было обещание: тот, кто попытается пройти, будет стёрт в пыль.

Второе заклинание было иным. Не защита, не стена — сокрытие. Гарри поднял жезл выше, к потолку, где, казалось, ещё держалось воспоминание о дневном свете, и произнёс:

«Амон, Сокрытый, чей лик — завеса, Чьё имя — тишина в чертогах неба, Окутай меня ветром, что не видит глаз, Сделай меня тенью среди теней. Пусть взгляд скользит мимо, пусть память забывает, Пусть я стану никем для тех, кто ищет. Амон, Скрытый, услышь меня — и сокрой. Да будет так».

Воздух вокруг него сгустился, стал плотным, тяжёлым, и Гарри почувствовал, как его присутствие, его аура, его магия — всё, что делало его заметным для тех, кто умеет видеть, — свернулось, сжалось, спряталось. Он стал тенью. Ничем. Тем, кто проходит мимо, и никто не оборачивается. Фионн будучи фамильяром Гарри оказался окутанным силой Амона вместе с хозяином.

Гарри убрал жезл в теневой ларец и шагнул к двери. Мантия, надетая поверх пижамы, была тёплой, но не той теплотой, что даёт шерсть, а той, что даёт уверенность. Он вышел в коридор, и дверь гостиной закрылась за ним беззвучно, как закрывается вода, когда ты выходишь из реки.

Коридоры Хогвартса в этот час были темны и пусты. Факелы, которые днём горели ровно и ярко, сейчас едва мерцали, и их свет, колеблющийся, неверный, отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Портреты на стенах спали — или делали вид, что спят, — и только изредка кто-то из них, самый старый, самый чуткий, приоткрывал один глаз, провожал тень, скользящую по коридору, и снова закрывал его, не уверенный, видел ли он что-то на самом деле.

Гарри шёл быстро, но беззвучно. Его тапочки, мягкие, домашние, не издавали ни звука на каменных плитах, и мантия, которой он укутал плечи, не шуршала, не шелестела, не выдавала его присутствия. Он был тенью. Он был никем. И он спешил.

Зов Исиды становился сильнее с каждым шагом. Он чувствовал её не как голос, не как звук — как присутствие, как дыхание, как руку, которая ведёт, не касаясь. Наверх, — шептало что-то внутри. На седьмой этаж. Туда, где старое зеркало ждёт тех, кто ищет то, чего нет.

Он свернул в переход, ведущий к восточной лестнице, и замер. Впереди, в конце коридора, двигался свет. Не факельный — волшебный, холодный, белый. Палочка. Кто-то шёл навстречу, и этот кто-то, судя по ровному, уверенному шагу, не был студентом.

Гарри отступил в нишу, прижался спиной к холодному камню, замер. Дыхание он задержал, сердце, которое колотилось, казалось, слишком громко, заставил замереть. Я тень. Я никто. Меня нет.

Свет приближался, и в его холодном сиянии Гарри увидел её. Минерва Макгонагалл, декан Гриффиндора, шла по коридору с палочкой наготове, и её лицо, обычно такое строгое, сейчас было встревоженным. Она оглядывала тени, прислушивалась к звукам, и Гарри, стоявший в двух шагах от неё, чувствовал, как её взгляд скользит по нему, не задерживаясь, не узнавая. Амон, Сокрытый, услышь меня. Профессор прошла мимо, и через мгновение её шаги, твёрдые, размеренные, затихли в конце коридора.

Гарри выдохнул, отлепился от стены и пошёл дальше. Лестница, которую он выбрал, была старой, каменной, с перилами, стёртыми тысячами рук. Она не двигалась — в этот час все лестницы спали, и только ступени, холодные, скользкие, вели его наверх, мимо этажей, где спали ученики, мимо классов, где днём звенели голоса, мимо портретов, которые, казалось, вздрагивали во сне, когда он проходил мимо.

На седьмом этаже воздух был другим — более плотным, более старым. Здесь, в этих коридорах, куда редко заглядывали студенты, время текло иначе, и стены, казалось, помнили тех, кто ходил по ним сотни лет назад. Гарри шёл, и зов Исиды, который вёл его всё это время, стал почти осязаемым. Здесь, — шептало внутри. За следующим поворотом.

Он повернул и увидел дверь. Обычную, деревянную, с табличкой, на которой было выбито: «Класс № 7‑B». Но дверь была приоткрыта, и из неё, тусклый, мерцающий, лился свет, которого не могло быть в пустом классе в глухую зимнюю ночь.

Гарри толкнул дверь, и она открылась беззвучно, пропуская его внутрь.

Зеркало стояло в дальнем конце класса, и Гарри, увидев его, понял, что это оно — то самое, о котором говорили в коридорах, о котором шептались студенты, которое показывало то, чего нет, но что есть в сердце. Еиналеж. Зеркало желаний. Оно было высоким, массивным, с золотой рамой, на которой были вырезаны странные, незнакомые символы, и его поверхность, гладкая, тёмная, мерцала тем тусклым, неверным светом, который Гарри заметил ещё за дверью.

Но сейчас зеркало было не главным. У его подножия, на холодном каменном полу, свернувшись калачиком, лежал Невилл Лонгботтом. На его плечах была … невидимость. Она словно это была какая-то мантия сползла с его головы и плеч, открывая бледное, почти прозрачное лицо, на котором застыло выражение не боли — пустоты. Глаза его были открыты, но не видели, губы чуть шевелились, словно он пытался что-то сказать, но не мог, и дыхание его, поверхностное, редкое, почти не поднимало грудь.

Гарри бросился к нему. Упал на колени, коснулся плеча, и в этот момент пальцы его наткнулись на край мантии — серебристую, текучую ткань, которая под его рукой вдруг стала тёплой, живой, словно приникла к нему, узнала. Гарри замер на мгновение, чувствуя, как от мантии, от этого куска материи, который, казалось, был соткан из лунного света и утреннего тумана, исходит что-то, чего он не мог объяснить. Это моё, — понял он вдруг, не зная, откуда это знание приходит. Или было моим. Или будет. Но сейчас — оно моё.

Он стянул мантию с Невилла легко, словно та сама скользнула в его руку, и отбросил её в сторону. Невилл не пошевелился. Его лицо, бледное, заострившееся, казалось вырезанным из воска, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё жив.

— Невилл, — прошептал Гарри, хватая его под мышки. — Невилл, слышишь меня?

Тот не ответил. Гарри, напрягшись, потащил его прочь от зеркала — к стене, подальше от этого мерцающего, манящего света, который, он чувствовал, был причиной всего. Невилл был тяжёлым — тяжелее, чем должен быть худой, щуплый мальчик, — и Гарри, тащивший его по каменному полу, чувствовал, как каждая секунда, потраченная на это, отдаётся в сердце ударом, который не сулит ничего хорошего.

Сосредоточившись Гарри позвал ту кто его пробудила. Он положил правую ладонь на грудь Невилла и воззвал: «ИСИДА». Невилл стал дышать чуть легче. В этот момент Гарри ощутил чье-то присутствие. Это было само зеркало. Оно смотрело на него. Не живыми глазами, нет, но Гарри чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, манящий, обещающий. В его глубине, в той тусклой, мерцающей глади, что-то шевелилось, складывалось в образы, которые он знал слишком хорошо. Лица. Лица тех, кого он потерял. Лица тех, кого он искал. Лица, которые он видел в прошлых жизнях и в этой, и которые, как он знал, никогда не вернутся, но которые зеркало обещало вернуть.

Смотри, — шептало зеркало. Смотри, и ты увидишь их. Смотри, и ты будешь с ними. Смотри, и ты останешься здесь, где нет боли, где нет потерь, где нет смерти.

Гарри почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло, потянулось к этому свету, к этому обещанию. И в тот же миг в сознании его взметнулся песок. Сухой, жгучий, он летел в лицо тому, кто посмел войти, кто посмел потревожить то, что было скрыто. Сет, владыка бури, поднял ветер, и наваждение, которое зеркало наводило на него, смешалось с прахом, рассыпалось, исчезло.

Призыв о помощи.

Гарри опустился на колени рядом с Невиллом, подбирая мантию-невидимку, которая сползла на пол. Ткань под его пальцами была тёплой, живой, и Гарри, который держал в руках много древних артефактов, вдруг почувствовал нечто странное — словно эта вещь знала его. Ждала. Узнала. Но сейчас было не время для размышлений. Он отбросил мантию в сторону, склонился над Невиллом, прислушиваясь к дыханию. Тот был без сознания, дыхание — поверхностное, редкое, грудь почти не поднималась. Тащить его одного через весь замок было невозможно — Гарри не смог бы объяснить ни шума, ни тяжести, ни того, почему он оказался здесь в час ночи. Кричать — тем более. На крик прибежит кто попало, и тогда вопросы посыплются градом, а ответов, которые можно сказать вслух, у него не было.

Он отполз к стене, прижался спиной к холодному камню, и в темноте, которая казалась живой и плотной, прошептал:

— Фионн.

Котёнок — уже не котёнок, молодой кот с чёрной шерстью, отливающей синью, — материализовался из тени, которой не было. Он спал на плече у Гарри, свернувшись в тёплый комок, и сейчас, почувствовав зов, спрыгнул на пол, встал на лапы, готовый к прыжку.

— Беги к профессору Макгонагалл, — сказал Гарри, глядя в зелёные глаза, которые в темноте светились ровным, спокойным светом. — Скажи: «Невилл на седьмом этаже в классе 7-Б. Срочно». Приведи её.

Фионн не мяукнул, не задержался. Он развернулся и исчез в темноте коридора, бесшумный, как сама ночь. Гарри остался сидеть у стены, прислушиваясь к дыханию Невилла, которое было таким слабым, что казалось, вот-вот оборвётся. Секунды тянулись медленно, и в этой темноте, в этой тишине, каждый вдох друга отдавался в груди ударом, который не сулил ничего хорошего.

Минерва Макгонагалл не спала. Она, закончив обход коридоров, сидела в своём кабинете, разбирая бумаги, которые накопились за неделю, и чувствовала, как глаза слипаются, но работа не ждала. Завтра нужно было сдать отчёты Дамблдору, и она, которая всегда была образцом порядка, не могла позволить себе отложить бумаги на утро.

В дверь поскреблись. Тихо, настойчиво, и Макгонагалл, нахмурившись, взяла палочку.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в кабинет, бесшумно ступая по каменному полу, вошёл кот. Чёрный, с шерстью, которая в свете свечей отливала синим, он остановился посреди комнаты, поднял голову и посмотрел на неё зелёными, светящимися глазами.

— Ты из Когтеврана? — спросила она, и кот, словно поняв, тихо мяукнул. — Что случилось?

Кот развернулся, сделал несколько шагов к двери, оглянулся. В его взгляде, зелёном, спокойном, было что-то, что заставило Макгонагалл подняться. Она взяла палочку, накинула на плечи мантию и вышла в коридор. Кот ждал её, и когда она появилась, побежал вперёд, не оглядываясь, уверенный, что она идёт следом. Они поднялись на седьмой этаж, миновали несколько коридоров, и кот остановился перед дверью, на которой было выбито: «Класс № 7-В». Дверь была приоткрыта, и изнутри, тусклый, мерцающий, лился свет, которого не могло быть в пустом классе в глухую зимнюю ночь. Макгонагалл толкнула дверь, и палочка в её руке взметнулась вверх, готовая к заклинанию.

— Профессор, — сказал Гарри, который сидел у стены, прижимая к себе мантию-невидимку. — Он здесь.

Макгонагалл увидела Невилла, лежащего на полу, бледного, с едва заметным дыханием, и все вопросы, которые вертелись на языке, исчезли. Она опустилась на колени рядом с мальчиком, коснулась его шеи, проверяя пульс. Слабый, но есть. Дыхание — поверхностное, но ровное.

— Что случилось? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я нашёл его здесь, — ответил Гарри. — Он лежал у зеркала. Я оттащил его.

Макгонагалл подняла глаза и увидела зеркало. Оно стояло в дальнем конце класса, массивное, с золотой рамой, и его поверхность, гладкая, тёмная, мерцала тем тусклым, неверным светом, который она видела только раз — когда Дамблдор показывал его на Рождество, уверяя, что это просто любопытный артефакт, который не может навредить.

— Еиналеж, — прошептала она, и в голосе её прозвучало то, чего Гарри не слышал в ней никогда. Гнев. Холодный, сдержанный, но от этого не менее страшный.

Она перевела взгляд на мантию, которую Гарри держал в руках, и узнала её. Ткань, серебристая, текучая, которая была на Джеймсе Поттере, когда он учился на её курсе, когда бегал по коридорам, надеясь, что его не поймают, когда, смеясь, рассказывал ей, как мантия спасала его от Филча. Мантия, которую Дамблдор взял у него перед смертью, чтобы, как он сказал, «изучить» и «вернуть наследнику, когда тот подрастёт».

— Ты прикасался к ней? — спросила она, и Гарри, который видел, как изменилось её лицо, кивнул.

— Да, когда снимал с Невилла. Она… она тёплая. Живая. Когда я коснулся, мне показалось, что она меня узнала.

Макгонагалл смотрела на него долго, и в её взгляде, жёлтом, остром, было что-то, что Гарри не мог прочитать. Потом она протянула руку.

— Дай её мне.

Гарри, не спрашивая, отдал мантию. Макгонагалл взяла её бережно, как берут то, что знали много лет, свернула и сунула под мантию, которую накинула на плечи.

— Эта мантия принадлежала твоему отцу, Джеймсу, — сказала она, и в голосе её, обычно таком строгом, прозвучало что-то, чего Гарри не ожидал. Теплота. Или, может быть, боль. — Теперь она выбрала тебя. Я заберу её, но не для Дамблдора. Для тебя.

Она поднялась, взяла палочку, и уверенным, чётким движением произнесла:

— Mobilicorpus.

Невилл, лежавший на полу, медленно поднялся в воздух, замер, и поплыл к выходу, повинуясь движению палочки Макгонагалл. Она обернулась к Гарри, и в её голосе, когда она заговорила, не было вопроса — только приказ.

— Иди в спальню. Если кто спросит, ты ничего не видел. Ты проснулся от шума, пошёл посмотреть, но никого не нашёл. Понял?

— Да, профессор, — ответил Гарри, и она, уже взявшись за дверь, задержалась на мгновение.

— Ты спас моего ученика, — сказала она, и в голосе её, наконец, появилось то, что Гарри искал в ней всё это время. Не строгость, не холод. Благодарность. — Я этого не забуду.

Она вышла, уводя за собой Невилла, и дверь закрылась, оставив Гарри одного в пустом классе, где ещё мерцало зеркало, и где воздух, казалось, застыл в ожидании. Он постоял мгновение, глядя на закрытую дверь, потом, вспомнив о покрове Амона, который всё ещё держался, накинул его плотнее и шагнул в темноту коридора.

После миссии.

В спальню Когтеврана он вернулся так же бесшумно, как и ушёл. Энтони спал, уткнувшись носом в подушку, Терри, который ворочался, когда Гарри выходил, затих. Гарри снял мантию, повесил на спинку кровати, забрался под одеяло и закрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, но дыхание, которое он заставлял быть ровным, постепенно успокаивалось. Завтра будет новый день. И в этом новом дне будет много всего. Но сейчас, в эту ночь, когда Невилл был спасён, когда мантия, которая принадлежала его отцу, нашла его, а Макгонагалл сказала «я этого не забуду», можно было закрыть глаза и позволить сну забрать его в ту тишину, где нет вопросов и нет ответов.

Утром, когда Гарри спустился в Большой зал, слухи уже разлетелись по замку. Говорили разное: что Невилла нашли в пустом классе без сознания, что он чуть не погиб, что профессор Макгонагалл сама вынесла его на руках, что она была в ярости, и что Дамблдор, которого она вызвала в кабинет, вышел оттуда бледнее обычного.

— Говорят, она бросила мантию на его стол и сказала, что его безответственность едва не стоила жизни ученику, — шептала Дафна, садясь рядом с Гарри. — И что она забрала её. Себе. Или кому-то.

Гарри, который накладывал себе кашу, не поднял глаз.

— Что с Невиллом? — спросил он.

— Он в лазарете. Пришёл в сознание через несколько часов. Помфри говорит, что будет жить, но ещё несколько дней проведёт у неё.

Гарри кивнул и принялся за завтрак. Гермиона, сидевшая напротив, смотрела на него внимательно, и в её взгляде, карих, тёплых, было что-то, что говорило: я знаю. Не сейчас, но знаю. МаоМао, которая щёлкала орехи, не поднимая глаз, сказала:

— Говорят, мантия, которая была у Невилла, исчезла. Никто не знает, где она.

Гарри промолчал, и разговор перешёл на другое. Через три дня, когда Невилл уже вернулся в гостиную Гриффиндора и слухи начали утихать, Гарри получил записку от Макгонагалл. Она ждала его в своём кабинете после уроков, и он, не спрашивая, пошёл. Кабинет декана Гриффиндора был таким, каким он его представлял — строгим, аккуратным, с книгами, расставленными по алфавиту, и гербом факультета над камином. Макгонагалл сидела за столом, и перед ней лежал свёрток, перевязанный простой бечёвкой.

— Мистер Поттер, — сказала она, когда он вошёл. — Садитесь.

Гарри сел. Она смотрела на него долго, и в её взгляде, жёлтом, остром, не было того, что он ожидал. Не строгости, не вопроса. Только усталость.

— Эта вещь, — сказала она, пододвигая к нему свёрток, — принадлежала твоему отцу. Она должна была перейти к тебе, когда ты подрастёшь. Но… обстоятельства сложились иначе.

Гарри взял свёрток, развязал бечёвку. Мантия — серебристая, текучая, живая — лежала на его ладонях, и он снова почувствовал то тепло, которое ощутил в ту ночь. Ткань приникала к пальцам, дышала, и в этом дыхании, неслышном, невидимом, было что-то, что не нуждалось в словах.

— Теперь это твоё, — сказала Макгонагалл, и в её голосе, обычно таком строгом, прозвучало что-то, что Гарри не слышал в ней никогда. — По праву. Носи, когда нужно, но помни: эта вещь опасна для других. Не показывай её Дамблдору.

Гарри поднял глаза. Она смотрела на него, и в её взгляде, жёлтом, остром, было что-то, что заставило его кивнуть, не спрашивая.

— Спасибо, профессор, — сказал он, и в этом «спасибо» было больше, чем благодарность за вещь. Это было «я понимаю», «я не скажу», «я справлюсь».

— А теперь иди, — сказала Макгонагалл, и в её голосе, наконец, появилась та нотка, которую Гарри знал. Строгая, но не злая. — И постарайся больше не попадать в такие переделки.

Он вышел, держа мантию под мантией, и в коридоре, где никого не было, остановился на мгновение, прижимая её к груди. Ткань была тёплой, живой, и в этом тепле, в этой жизни, было что-то, что он не мог объяснить, но что чувствовал всем существом. Отец. Вещь, которую держал отец, которую носил, которая, возможно, спасала ему жизнь. Теперь она была здесь, в его руках, и это было не просто наследство. Это было обещание. И связь. И, может быть, начало чего-то, что он ещё не понимал, но что обязательно поймёт.

Он убрал мантию в теневой ларец и пошёл в гостиную Когтеврана, где его ждали друзья, и где Невилл, который уже вернулся в замок, ждал, чтобы сказать ему что-то, что, возможно, было важнее, чем все мантии мира. Но это будет потом. А сейчас — просто шаги по коридору, который казался светлее, чем обычно, и окна, в которые, пробиваясь сквозь тучи, падал солнечный свет, обещая, что зима когда-нибудь кончится, и наступит весна.

…

[1] Сет (Сетх) — древнеегипетский бог пустыни, бурь и хаоса, позднее также ассоциировавшийся с воинской доблестью и царской властью. В период Нового Царства (ок. 1550–1070 гг. до н. э.) его образ был двойственным: с одной стороны, он почитался как защитник Ра и покровитель фараонов (особенно XIX династии), с другой — демонизировался как убийца Осириса и воплощение хаоса.

Глава 34. Тени весны

Февраль пришёл в Хогвартс не с ветрами и метелями, как обещал декабрь, а с тяжёлыми, низкими тучами, которые повисли над замком, не пропуская ни луча солнца. Снег, ещё в январе белый и пушистый, теперь стал серым, грязным, и таял по краям дорожек, обнажая прошлогоднюю траву, примятую и мёртвую. В коридорах было холодно, и даже эльфы, которые обычно топили камины до самого марта, не справлялись с сыростью, просачивавшейся сквозь древние камни. Студенты ходили, кутаясь в мантии, жались к стенам, где старые батареи отопления давали хоть какое-то тепло, и перешёптывались. В Большом зале, где потолочное небо отражало серость за окнами, ели молча, торопливо, и только звон ложек нарушал тишину.

Начались нападения на студентов. Первым, ещё в конце января, нашли Эрни Макмиллана — он лежал в тупике на третьем этаже, бледный, с пульсом, который едва прощупывался. Мадам Помфри сказала, что это истощение, потеря магических сил, но никто не мог объяснить, почему у семикурсника, который готовился к ЖАБА, исчезли воспоминания о последнем часе перед тем, как его нашли. Потом — двое слизеринцев, которых обнаружили в подземельях. Потом — Дин Томас, который, как шептались в Гриффиндоре, шёл из библиотеки и вдруг пропал, а нашёлся только под утро в классе трансфигурации, и лицо у него было серое, как пепел.

Профессора проводили собрания, но нападающего не находили. Филч, который обычно радовался каждому нарушению, ходил мрачнее тучи и проверял коридоры по три раза за ночь. Миссис Норрис, которая раньше бегала впереди него, теперь жалас к ногам и шипела, когда кто-то подходил слишком близко. Слухи росли, множились, и в каждой гостиной говорили о своём: о призраке, который высасывает магию, о проклятии, которое легло на замок, о тени, которая нападает из ниоткуда.

Уроки Астрономии.

Астрономия в конце февраля была мучительной. Башня, куда они поднимались после ужина, продувалась ветрами, которые, казалось, дули сразу со всех сторон, и даже мантии, накинутые поверх тёплых свитеров, не спасали от холода. Гарри, стоявший у телескопа рядом с Гермионой, смотрел на звёзды, которые дрожали, переливались, и думал о том, что в Фивах, в его первой жизни, звёзды были другими. Или, может быть, другими были те, кто на них смотрел. Профессор Синистра, высокая, худая, с лицом, которое, казалось, состояло из одних углов, ходила между студентами, поправляя телескопы, и её голос, низкий, ровный, перекрывал завывание ветра.

— Созвездие Ориона, — говорила она, указывая на три яркие звезды, которые висели над Запретным лесом, — древние египтяне называли его Сах. Он был связан с Осирисом, богом возрождения, и ориентировали по нему храмы. Позже греки переименовали его в Ориона, охотника, которого ужалил скорпион. Но связь со смертью и воскресением осталась. Звёзды не меняются. Меняются те, кто даёт им имена.

Гарри, услышав это, чуть заметно улыбнулся. Звёзды не меняются. Он знал это. Знал, когда в Фивах ждал восхода Сириуса, чтобы начать ритуал, и когда в Александрии смотрел на те же звёзды, но называл их другими именами, и когда в Багдаде сверял по ним время молитв. Звёзды были теми же. Всё остальное менялось. Он перевёл взгляд на Невилла, который стоял у окна, вжавшись в угол, и его телескоп, не настроенный, смотрел куда-то в сторону, на крышу библиотеки. Невилл был бледен, бледнее обычного, и его руки, державшие телескоп, дрожали. Он кутался в мантию, хотя другим, даже самым хрупким девушкам, было не холодно, и Гарри, который следил за ним с той ночи, знал: Невилл не спал. Или спал, но сны его были такими, от которых лучше не просыпаться.

Рон, стоявший рядом с Невиллом, что-то сказал, и Гарри, не расслышав слов, увидел, как Невилл, поправляя телескоп, задел его локтем. Треножник качнулся, труба соскользнула, и Невилл, пытаясь поймать её, налетел на соседний прибор, который с грохотом упал на каменный пол.

— Лонгботтом, ты даже звезду от земли не отличишь, — сказал Рон, и в его голосе, негромком, но отчётливом в тишине, прозвучала та самая нотка, которую Гарри слышал у него в поезде, когда Рон обзывал Салли-Энн.

Невилл не ответил. Он молча поднял телескоп, поставил на место, поправил треножник, и его лицо, бледное, заострившееся, было непроницаемо. Гермиона, сидевшая рядом с Гарри, бросила на Рона взгляд, который мог бы испепелить камень, но Рон, кажется, ничего не заметил. Он уже смотрел в свой телескоп, делая вид, что занят, и только уши его, торчащие из-под шапки, покраснели. Гарри перевёл взгляд на Невилла. Тот стоял, прижавшись к стене, и его лицо в свете звёзд казалось восковым, неживым. Внизу, в замке, кто-то погасил свет в окне, и башня, ещё минуту назад освещённая, погрузилась в темноту, из которой торчали только трубы телескопов и чёрные, дрожащие тени студентов.

— Закончили, — сказала профессор Синистра, и голос её, равнодушный, спокойный, прозвучал как приговор. — Записи наблюдений сдать в пятницу. Те, кто не успел, могут остаться.

Невилл вышел первым, не дожидаясь остальных, и Гарри, глядя ему вслед, подумал, что в этой жизни, пятой, он ещё не научился помогать тем, кто не просит. Или, может быть, научился, но боялся, что его помощь будет не нужна.

В теплицах.

Утром, в теплице № 1, где пахло землёй, сыростью и чем-то ещё, сладким, цветочным, Невилл ожил. Профессор Спраут, коренастая, в мешковатом фартуке, с лицом, которое, казалось, улыбалось даже когда она сердилась, показывала им лунник серебристый — растение, которое Гарри не видел ни в одной из своих жизней. Оно было невысоким, с круглыми листьями, покрытыми тонким, мерцающим налётом, и цветами, которые, как объяснила Спраут, раскрываются только в феврале, в полнолуние, и стоят одну ночь.

— Сок лунника, — говорила она, бережно касаясь листа, — используют в зельях для восстановления жизненных сил. Он собирает энергию луны, концентрирует её, а потом отдаёт тому, кто пьёт зелье. Но собирать его нужно в ту ночь, когда цветы раскрыты, и только серебряным ножом, иначе сок потеряет силу.

Она разбила студентов на пары, и Гарри, который ожидал, что будет работать с Гермионой, увидел, как Невилл, стоявший в стороне, неуверенно оглядывается. Никто не хотел с ним работать. Рон уже нашёл себе пару — Дина Томаса, который только что вернулся в лазарета и был бледен, но держался бодро. Дафна, работавшая с МаоМао, бросила на Невилла быстрый взгляд, но не позвала.

— Невилл, — сказал Гарри, подходя к нему. — Давай вместе.

Невилл поднял голову, и в его глазах, серых, усталых, мелькнуло что-то, что Гарри не сразу разобрал. Благодарность? Или, может быть, страх, что его пожалели?

— Хорошо, — ответил он, и они пошли к столу, где стояли горшки с молодыми ростками, которые нужно было пересадить.

Работать с Невиллом было легко. Он знал растения, чувствовал их, и его руки, которые на астрономии дрожали от холода и усталости, здесь были твёрдыми, уверенными. Он пересаживал ростки лунника, приговаривая что-то тихое, успокаивающее, и листья, которые у других студентов сворачивались от прикосновений, у него раскрывались, тянулись к свету.

— Ты хорош с ними, — сказал Гарри, когда они закончили.

— Они не судят, — ответил Невилл, не поднимая глаз. — Они просто растут. Им не важно, кто ты, откуда, что о тебе говорят. Им важно, чтобы было тепло, светло и чтобы их поливали вовремя.

Он помолчал, и Гарри, который ждал, не торопил.

— Я плохо сплю, — сказал Невилл, и в его голосе, тихом, глухом, прозвучало то, что Гарри слышал в нём в ту ночь, когда нашёл его у зеркала. Пустота. И страх, который прячется за пустотой. — Вижу странные сны. Будто я стою перед зеркалом, а там — не я, а кто-то другой. И он зовёт меня. Не голосом, не словами, но я знаю, что он зовёт.

Гарри, который в ту ночь видел зеркало, чувствовал его манящий, тягучий свет, знал, о чём говорит Невилл.

— Ты говорил с мадам Помфри? — спросил он.

— Она сказала, что мне нужно больше отдыхать, — ответил Невилл, и в его голосе, наконец, появилась та нотка, которую Гарри слышал в нём только когда они оставались вдвоём. Не жалоба — усталость. — И дала сонное зелье. Но сны всё равно приходят.

Он замолчал, и Гарри не знал, что сказать. В прошлых жизнях он лечил проклятия, снимал клейма, изгонял демонов, но сны, которые приходят после встречи с зеркалом, которое показывает то, чего нет, он лечить не умел. Или, может быть, не хотел, потому что сам боялся своих собственных. После урока Невилл задержался, чтобы спросить у Спраут о травах от бессонницы, и Гарри, выходя из теплицы, оглянулся. Невилл стоял у стола с растениями, и его лицо, ещё минуту назад бледное, усталое, ожило, стало тем, каким оно должно быть у мальчика, который любит землю и травы, и который, может быть, когда-нибудь научится любить и себя.

Зельеварение.

Зелья в этот день были странными. Снейп, который обычно входил в класс с таким видом, будто ему уже всё надоело, шёл медленно, оглядывал студентов, и его лицо, бледное, непроницаемое, было спокойнее, чем обычно. Он не шипел, не цедил слова сквозь зубы, не срывался на тех, кто ошибался. Он просто стоял у кафедры и смотрел, как они варят укрепляющее зелье — то самое, которое мадам Помфри прописывала пациентам, потерявшим силы.

Гарри, работавший в паре с Гермионой, чувствовал на себе его взгляд, но когда поднимал голову, Снейп уже смотрел на кого-то другого. Чаще всего — на Невилла. Невилл сегодня ошибался. Он положил корни мандрагоры раньше, чем следовало, и зелье, которое должно было стать золотистым, потемнело, пошло пузырями. Рядом с ним Рон, работавший с Дином, захихикал, но Снейп, который, казалось, должен был сейчас обрушить на Невилла град насмешек, не сказал ни слова. Он подошёл к котлу, посмотрел на зелье, потом на Невилла, и сказал тихо, так, чтобы никто, кроме них, не слышал:

— Корень мандрагоры добавляют после того, как зелье станет золотистым. Вы поторопились. Но его можно выловить и добавить заново, если снять котёл с огня и дать ему остыть.

Невилл, который, кажется, ждал удара, поднял голову. Снейп смотрел на него, и в его глазах, чёрных, глубоких, не было ни насмешки, ни презрения. Было что-то другое. Что-то, что Гарри видел в нём после ритуала в Зале Тишины. Внимание. Или, может быть, тревога.

— Попробуйте, — сказал Снейп, и Невилл, кивнув, снял котёл с огня.

Гарри, который делал вид, что помешивает своё зелье, наблюдал. Невилл выловил корни, дал зелью остыть, добавил их снова, и зелье, которое было тёмным и мутным, начало светлеть, наливаться тем самым золотистым цветом, который требовался по рецепту.

— Хорошо, — сказал Снейп, и в его голосе, ровном, спокойном, не было похвалы. Но не было и того, что было раньше. — В следующий раз читайте рецепт внимательнее.

Он отошёл, и Гарри заметил, как его взгляд, скользнув по классу, снова задержался на Невилле. Он тоже знает, — подумал Гарри. Или чувствует. Что-то не так. После урока, когда студенты потянулись к выходу, Снейп окликнул Невилла.

— Лонгботтом, подойдите.

Гарри, собиравший сумку, замер. Гермиона, стоявшая рядом, дёрнула его за рукав, но он не двинулся. Снейп стоял у кафедры, и его лицо, освещённое тусклым светом подземелий, было спокойным, но Гарри, который научился читать его после ритуала, видел: он волнуется.

— Вы в порядке? — спросил Снейп, и его голос, тихий, ровный, был таким, каким он не говорил ни с кем из студентов.

— Да, профессор, — ответил Невилл, и в его голосе, Гарри слышал, не было уверенности.

Снейп помолчал, и Гарри, который знал, что сейчас будет что-то, чего он не должен слышать, сделал шаг к выходу. Но голос Снейпа, который он уже не мог не слышать, остановил его.

— Если вам нужна помощь, — сказал Снейп, и в его голосе, наконец, появилось то, что Гарри слышал в нём только когда они оставались вдвоём в Зале Тишины, — вы можете обратиться ко мне.

Невилл ничего не ответил. Он кивнул и вышел, и Гарри, глядя ему вслед, подумал, что этот мальчик, который привык, что его никто не замечает, не знает, что делать, когда его замечают.

Защита от темных искусств.

Пятница, последний урок, Защита от тёмных искусств. Профессор Квиррелл, который после возвращения из Румынии стал держаться увереннее, сегодня снова заикался, путался, и его голос, обычно такой ровный, срывался на фальцет, когда он рассказывал о вампирах. Он говорил о том, что вампиры боятся чеснока и креста, но когда кто-то из слизеринцев спросил, почему крест действует на существо, которое не верит в христианского бога, Квиррелл замямлил, начал объяснять про символизм и веру, но сбился, замолчал и, махнув рукой, перешёл к следующей теме.

В додзё.

В субботу, после ужина, кружок собрался в подвале, где Филч, который теперь приходил на тренировки за час до начала, чтобы проветрить помещение и проверить маты, ждал их. В этот раз было почти двадцать человек — Дадли, Крэбб, Гойл, Драко, который пришёл, но держался в стороне, наблюдая, старшекурсники из Когтеврана и Гриффиндора, Дафна с МаоМао, и даже Гермиона, которая, поколебавшись, села на скамью у стены, чтобы посмотреть. Филч, который в начале года казался всем старым, больным, ничтожным, сейчас был другим. Он стоял в центре зала, в старой, выцветшей мантии, и его голос, скрипучий, злой, звучал уверенно, когда он показывал базовую стойку, уход с линии удара, падение, которое не ломает кости. Он не объяснял теорию, не говорил о том, как это работает. Он показывал, и когда Блейз Забини, который вызвался добровольцем из любопытства, оказался брошен на мат, в зале стало тихо.

— Ещё кто-нибудь хочет попробовать? — спросил Филч, и его голос, скрипучий, злой, прозвучал в тишине, как вызов.

Никто не вызвался. Филч кивнул, и его лицо, серое, измождённое, на мгновение осветилось чем-то, похожим на удовлетворение.

— Тогда продолжим.

Он разбил их на пары, и Гарри, который работал с Дадли, чувствовал, как кузен, тяжело дыша, пытается повторить движение, которое Филч показал всего раз. Получалось плохо. Дадли был слишком тяжёл, слишком медлителен, и его падения, которые должны были быть мягкими, получались глухими, болезненными. Но он не сдавался.

— Хорошо, — сказал Филч, когда они закончили. — На сегодня хватит.

Он подошёл к стене, где лежала его старая куртка, достал из кармана что-то, что оказалось куском хлеба, завернутым в тряпку, и отломил кусочек. Миссис Норрис, которая всё это время сидела на матах, подошла, взяла хлеб и, жмурясь, съела. В конце занятия Филч, который обычно уходил первым, задержался.

— Миссис Норрис чует что-то неладное, — сказал он, и его голос, скрипучий, злой, был тише, чем обычно. — Странные вещи творятся по ночам. Если кто-то из вас всё же решит шляться, пусть ходит хотя бы по двое.

Он посмотрел на Гарри, и Гарри, который понял, что это обращено к нему, кивнул. После тренировки, когда все разошлись, Гарри остался. Филч, собиравший маты, поднял голову.

— Чего ещё?

— Мне нужна помощь, — сказал Гарри, и в его голосе, спокойном, ровном, не было просьбы. Только уверенность. — Миссис Норрис чует то, что не чуют другие. Если она почувствует что-то, где будет опасно, сможет она подать сигнал?

Филч посмотрел на него долго. В его глазах, жёлтых, усталых, было что-то, что Гарри не мог прочитать.

— Мяукнет, — сказал он наконец. — Громко. Так, что в башнях услышат.

Гарри кивнул.

— Спасибо, — сказал он и вышел.

В коридоре, где горели факелы, и тени, длинные, дрожащие, ложились на каменный пол, он остановился на мгновение, прислушиваясь. Вдалеке, в Большом зале, ещё гремели посудой, готовясь к ужину. В башнях, где жили студенты, зажигались огни. А здесь, в подземельях, было тихо, и только миссис Норрис, сидевшая на матах, провожала его жёлтыми, светящимися глазами, которые, казалось, видели больше, чем могли видеть обычные кошки.

…

Слухи росли. В Большом зале, когда Гарри пришёл на завтрак в воскресенье, говорили только о том, что Эрни Макмиллан, который уже выписался из лазарета, до сих пор не помнит, что с ним случилось. Что двое слизеринцев, которые напали, по словам их однокурсников, на пустом месте, теперь не могут вспомнить, как оказались в подземельях. Что Дин Томас, который, по словам Шеймуса, «был в порядке, но какой-то не такой», теперь боится ходить в библиотеку один.

Гермиона, сидевшая рядом с Гарри, слушала, и её лицо, обычно такое спокойное, было напряжённым.

— Это не просто нападения, — сказала она тихо, когда они выходили из зала. — Это что-то, что питается страхом. Или памятью. Или магией.

— Или всем сразу, — ответил Гарри.

Они пошли к больничному крылу, где лежала Лиза Турпин, их однокурсница, которую нашли вчера вечером в коридоре на четвёртом этаже. Она была бледна, бледнее, чем Дин, и её глаза, открытые, смотрели в потолок, не мигая. Мадам Помфри, которая сидела у её кровати, поднялась, когда они вошли.

— Только на минуту, — сказала она. — Она слаба.

Лиза повернула голову, когда Гарри сел рядом, и её глаза, карие, тёплые, сейчас были пусты, как у человека, который видел что-то, что не хочет вспоминать.

— Что случилось? — спросил Гарри.

— Я возвращалась из библиотеки, — сказала Лиза, и её голос был тихим, глухим, как будто она говорила из-под воды. — Факелы погасли. И вдруг стало холодно. Так холодно, что я не могла дышать. И кто-то шептал. Я не понимала слов, но я знала, что он зовёт. А потом... потом я увидела лицо.

Она замолчала, и Гарри, который ждал, не торопил.

— Лицо, как у Невилла Лонгботтома, — сказала она, и её голос дрогнул. — Но не его. Пустое. С пустыми глазами. И оно смотрело на меня, и я... я ничего не помню после этого.

Гарри сжал её руку.

— Никому не говори об этом, — сказал он. — Особенно Невиллу.

Лиза посмотрела на него, и в её глазах, пустых, усталых, появилось что-то, похожее на понимание.

— Хорошо, — прошептала она. — Я никому не скажу.

Они вышли, и в коридоре, где было холодно и темно, Гермиона, которая всё это время молчала, спросила:

— Ты думаешь, это Невилл?

— Нет, — ответил Гарри. — Я думаю, что кто-то использует его. Или то, что с ним случилось у зеркала. И если мы не узнаем, что это, следующей будет не Лиза.

Они пошли к лестнице, и внизу, в Большом зале, уже зажигали свечи, готовясь к обеду. А в башне, где жил Невилл, он, может быть, спал, и видел сны, в которых зеркало звало его снова. И Гарри, который шёл по коридору, чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, что-то дрогнуло. Время вышло, — подумал он. — Или только начинается.

…

Кабинет Флитвика в этот поздний вечер был освещён только свечами, которые стояли на столе и на полках, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Профессор сидел в кресле, поджав ноги, и слушал, не перебивая. Гарри, стоявший у окна, рассказывал о Лизе Турпин, о её словах, о том, как она видела лицо Невилла — пустое, с пустыми глазами. Рассказывал о снах Невилла, о зеркале, которое зовёт его, о том, как он слабеет с каждым днём, и как Снейп, который никогда никого не жалел, спросил его, в порядке ли он.

— Отражение, — сказал Флитвик, когда Гарри замолчал. Его голос, обычно такой звонкий, сейчас был низким, почти неслышным. — Зеркало Еиналеж не просто показывает желания. Оно может забрать часть того, кто смотрит слишком долго. Отделить её. И эта часть... она хочет вернуться. Или, может быть, хочет стать целой. Сама.

Гарри, который знал о душе больше, чем любой профессор в этой школе, кивнул.

— Оно вселилось в кого-то из студентов, — сказал он. — Использует его тело по ночам. Атакует других, вытягивает жизненную силу, чтобы стать сильнее. Или чтобы вернуть то, что потеряло.

Флитвик встал. Его лицо, освещённое свечами, было бледным, и в глазах, серебристых, глубоких, Гарри увидел то, что видел в них в ночь Самайна, когда они шли на тролля. Решимость. И страх, который не мешает, а заставляет действовать быстрее.

— Мы устроим засаду, — сказал он. — Нам нужно узнать, кто это. И остановить.

Гарри достал из-под мантии свёрток, который держал всё это время. Мантия-невидимка, которую Макгонагалл вернула ему после разговора с Дамблдором, лежала на его ладонях, тёплая, живая, готовая укрыть того, кто ей владеет.

— Я пойду под ней, — сказал он. — Вы — под чарами невидимости. Нам нужна приманка. Кто-то, кто не привлечёт внимания, кто не вызовет подозрений. Кто-то, кто умеет держать себя в руках.

Флитвик посмотрел на него, и в его глазах, серебристых, глубоких, мелькнуло понимание.

— МаоМао, — сказал он. — Она спокойна. Она не паникует. И её род... он не отпугнёт нападающего. Он не такой древний, как Гринграссы, и не такой известный, как Поттер.

— Я спрошу её, — сказал Гарри. — Она согласится.

…

МаоМао сидела в Зале Тишины, когда Гарри нашёл её. Она перебирала какие-то травы, раскладывая их по маленьким мешочкам, и Лань Мао, призрачно-серый, с иероглифами на боках, лежал у неё на коленях, и его фиолетовые глаза, полузакрытые, следили за каждым движением хозяйки.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Гарри, садясь рядом.

Он рассказал всё. О Лизе, о Невилле, о зеркале, о том, что отражение вселилось в кого-то из студентов и нападает по ночам. МаоМао слушала, не перебивая, и её лицо, обычно такое непроницаемое, было спокойным, как вода в озере, когда нет ветра.

— Ты хочешь, чтобы я стала приманкой, — сказала она, когда он закончил.

— Да.

— Хорошо.

Она сказала это так, словно речь шла о том, чтобы сходить в библиотеку или на урок зельеварения. Гарри, который знал её достаточно хорошо, чтобы понимать, когда она соглашается, а когда просто не спорит, почувствовал облегчение.

— Я сделаю тебе амулет, — сказал он. — Он предупредит, если на тебя направят магию. И защитит один раз.

МаоМао кивнула, и Гарри, достав из теневого ларца кусочек янтаря, который хранил для этого случая, начал работать. Он резал иероглиф «схем» — защиту, ту, что ставили на амулеты жрецы, когда шли в места, где магия могла быть опасна. Янтарь был тёплым, живым, и когда Гарри закончил, камень, казалось, засветился изнутри слабым, золотистым светом. Флитвик, пришедший в Зал Тишины через час, взял амулет, подержал его на ладони, и его лицо, обычно такое весёлое, стало серьёзным.

— Хорошая работа, — сказал он, и в его голосе прозвучало уважение. — Я добавлю Protego. Слабый щит, на один раз. И свяжу его с амулетом так, чтобы он сработал, когда магия будет направлена на владельца.

Он взмахнул палочкой, и янтарь на мгновение вспыхнул, потом погас, став обычным камнем, который можно носить на шее, не привлекая внимания.

— Носи не снимая, — сказал Флитвик, протягивая амулет МаоМао. — Если он нагреется — значит, магия близко. Если задрожит — защита сработала. Или сработает.

МаоМао надела амулет, и янтарь, упав на грудь, слабо мерцал в свете свечей.

— Когда? — спросила она.

— Завтра, — ответил Флитвик. — Библиотека закрывается в десять. Ты пойдёшь к башне Когтеврана через четвёртый этаж. Мы с Гарри будем рядом. Филч через миссис Норрис будет следить за коридорами. Если что-то пойдёт не так, она подаст сигнал — три коротких мяуканья.

МаоМао кивнула, и в её глазах, фиолетовых, глубоких, не было страха. Только спокойствие. Вечер следующего дня выдался тяжёлым. Тучи, которые висели над замком всю неделю, опустились ещё ниже, и казалось, что они вот-вот коснутся башен. В коридорах было темно, факелы горели тускло, и тени, длинные, дрожащие, ложились на каменный пол, как мокрые пятна.

Библиотека закрылась в десять. МаоМао вышла последней, и её шаги, тихие, ровные, зазвучали в пустом коридоре. Гарри, укрытый мантией, шёл за ней в трёх шагах, и его дыхание, которое он старался сделать неслышным, казалось ему слишком громким. Флитвик, скрытый чарами невидимости, шёл с другой стороны, и Гарри, который знал, где он, чувствовал его присутствие как тёплое, спокойное пятно в холодной темноте. Они свернули на четвёртый этаж. Здесь было тише, чем в других коридорах, и факелы, которые горели ровно, вдруг начали мерцать, гаснуть, зажигаться снова. МаоМао замедлила шаг, и Гарри, который видел её спину, заметил, как её плечи напряглись.

Факелы погасли. Холод, который навалился внезапно, был таким, что Гарри, даже под мантией, почувствовал, как дыхание перехватило. Воздух стал плотным, тяжёлым, и в этой темноте, в этой тишине, кто-то был.

Из тени за колонной выскользнула фигура. Высокая, в мантии с капюшоном, которая скрывала лицо. Палочка в руке поднялась, и голос, глухой, нечеловеческий, прошептал:

— Petrificus Totalus!

Красная вспышка метнулась к МаоМао, но она, уже готовая, отпрыгнула за угол, и амулет на её груди нагрелся, задрожал, готовясь к защите. Флитвик вышел из темноты. Его палочка взметнулась, и голос, звонкий, уверенный, перекрыл шум:

— Protego!

Щит встал перед МаоМао, отбрасывая заклинание в стену. Камень треснул, и пыль, поднявшись, заклубилась в воздухе. Нападающий не медлил. Он бросил новое заклинание, и голос его, глухой, злой, прозвучал в коридоре:

— Impedimenta!

Золотистая вспышка полетела в Флитвика, и одновременно — второе заклинание, которое он выкрикнул, не целясь:

— Locomotor Wibbly!

Флитвик уклонился от первого, отбил второе щитом, но потерял равновесие, отступил на шаг. Нападающий, не давая ему времени, выкрикнул:

— Flipendo!

Синяя волна ударила Флитвика в грудь, отбрасывая к стене. Профессор, ударившись, успел прошептать:

— Arresto Momentum.

Падение смягчилось, но он оказался на полу, и нападающий, почувствовав преимущество, шагнул вперёд. Флитвик, не поднимаясь, выкрикнул:

— Expelliarmus!

Красная вспышка вырвалась из его палочки, но нападающий, с ловкостью, которой не бывает у обычных людей, ушёл в сторону и, обернувшись, бросил заклинание в МаоМао, которая выглянула из-за угла:

— Impedimenta!

Она не успела отскочить. Заклинание ударило её в плечо, и она, вскрикнув, упала. Но амулет на её груди, вспыхнув, погасил часть силы, и удар, который мог сломать кости, только отбросил её к стене. Флитвик, поднявшись, выкрикнул:

— Incarcerous!

Верёвки, толстые, узловатые, вылетели из его палочки и обвили нападающего. Но тот, с нечеловеческой силой, рванулся, разрывая их, и, не тратя времени, бросил новое заклинание:

— Furnunculus!

Флитвик, блокируя, отступил, и его щит, дрогнув, едва удержал удар. Нападающий развернулся и побежал. К лестнице, к темноте, которая ждала его. На ходу он выкрикнул:

— Descendo!

Статуя, стоявшая у стены, рухнула, загораживая проход. Флитвик, не раздумывая, выкрикнул:

— Reducto!

Статуя взорвалась, и осколки, разлетевшись, застучали по полу. Но нападающий уже скрылся в темноте. Гарри, который всё это время стоял под мантией, не вмешиваясь, бросился вперёд. Он бежал по коридору, но темнота была слишком плотной, и фигура, которую он преследовал, растворилась, исчезла, как будто её никогда не было. Он остановился, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко, внизу, хлопнула дверь. Он вернулся. Флитвик, тяжело дыша, стоял над МаоМао, которая уже поднималась, опираясь на стену. Амулет на её груди был тёплым, но не горячим — защита сработала, выдержала.

— Ты в порядке? — спросил Флитвик.

— Да, — ответила МаоМао, потирая плечо. — Амулет помог.

Гарри, подойдя к тому месту, где стоял нападающий, опустился на корточки. На полу, в пыли и осколках, лежал значок. Старый, потёртый, с выцветшим гербом Гриффиндора. На обратной стороне — царапина, глубокая, как будто кто-то пытался его стереть. Рядом — обрывок свитка, исписанный знакомым, неровным почерком. Гарри поднял его, развернул. Задания по трансфигурации для третьего курса. Превращение животных в предметы. На полях — пометки. Те самые, которые он видел в тетради Невилла.

— Невилл, — сказал он, и голос его был глухим. — Свиток его.

Флитвик подошёл, взял значок и обрывок. Рассмотрел их в свете палочки.

— Значок Гриффиндора, — сказал он. — Старый. Кто-то из старшекурсников. Свиток принадлежит Невиллу, но сам Невилл не мог быть нападающим. Он в спальне. У него есть алиби.

— Отражение, — сказал Гарри. — Оно вселилось в кого-то. Кого-то из Гриффиндора. Использует его тело по ночам.

Флитвик кивнул, и его лицо, освещённое палочкой, было серьёзным, почти суровым.

— Я проверю всех, — сказал он. — Третьи и четвёртые курсы. Алиби на ночи нападений. Поговорю с Макгонагалл. Посмотрю, кто из них носит такой значок. Кто выглядит не так, как обычно.

— Сущность может быть невидима днём, — сказал Гарри.

— Я буду искать не очевидные улики, — ответил Флитвик. — Странности. Пропуски уроков. Жалобы на провалы в памяти. Изменения в характере. Бледность. Всё, что может выдать одержимого.

Он убрал значок и обрывок в карман мантии.

— Идите, — сказал он. — Отдыхайте. Завтра начнём.

Весенние каникулы пришли незаметно. Снег, который лежал в Запретном лесу до середины марта, растаял, и земля, чёрная, мокрая, обнажилась, пахнущая прелыми листьями и чем-то ещё, сладким, весенним. В Хогвартсе стало светлее, и коридоры, которые всю зиму были тёмными и холодными, теперь казались почти уютными. Флитвик не нашёл ничего. Он сидел в кабинете, когда Гарри пришёл к нему, и его лицо, обычно такое весёлое, было усталым, расстроенным.

— Я проверил всех, — сказал он. — Третьи и четвёртые курсы Гриффиндора. Алиби у всех. Никто не пропадал по ночам. Никто не жаловался на потерю времени. Макгонагалл говорит, что все студенты на месте. Никто не выглядит одержимым.

Он помолчал, и Гарри, который ждал, не торопил.

— Значок, который мы нашли, старый, — сказал Флитвик. — Но таких значков у многих. Царапина на обратной стороне — она могла появиться когда угодно. Свиток Невилла — он мог потерять его где угодно. У нас нет улик, которые указывали бы на кого-то конкретного.

— Значит, сущность прячется, — сказал Гарри. — Или она невидима днём. Или она вселилась в кого-то, кто умеет скрываться.

Флитвик кивнул, и в его глазах, серебристых, глубоких, Гарри увидел то, что не хотел видеть. Беспомощность.

— Я продолжу, — сказал профессор. — Но пока... пока у меня ничего нет.

В Зале Тишины, где они собирались теперь каждый вечер, было тихо и спокойно. Звёздный купол мерцал, и книги на полках, перелистывая себя, шуршали, как сухие листья. Гарри, Гермиона, МаоМао и Дафна сидели за столом, разложив перед собой свитки и книги, которые принесли из библиотеки.

— Я нашла описание ритуала, — сказала МаоМао, и её голос, тихий, ровный, прозвучал в тишине отчётливо. — Китайский. Он называется «Возвращение потерянной души».

Гермиона, сидевшая рядом, подняла голову.

— Как он работает?

— Нужно зеркало, которое разделило душу, — ответила МаоМао. — И тот, чья душа была отделена. Ритуал возвращает отражение. Но если отражение уже вселилось в кого-то... — она замолчала, и её лицо, спокойное, непроницаемое, было напряжённым.

— Нужно изгнать его, — сказал Гарри. — А потом вернуть Невиллу.

Они работали до поздней ночи, и только когда свечи начали гаснуть, а звёзды на куполе стали меркнуть, Гарри сказал:

— Завтра продолжим.

Они разошлись, и Гарри, оставшись один, смотрел на алтарь Тота, который стоял в центре зала, и думал о том, что в этой жизни, пятой, он не может сделать всё сам. Не может защитить всех. Не может найти того, кто прячется в темноте. В спальне Гриффиндора было тихо. Невилл, который в последние недели спал плохо, сегодня заснул быстро, провалившись в тяжёлую, без сновидений темноту. Но в этой темноте, в самой её глубине, что-то было. Что-то, что ждало.

Он открыл глаза. В комнате было темно, только луна, пробиваясь сквозь шторы, отбрасывала на пол серебристую, дрожащую полосу. Он повернул голову к окну, и в стекле, тёмном, гладком, увидел своё отражение, но это был не он. Лицо, которое смотрело на него, было его, но пустое, с пустыми глазами, в которых не было света. Оно смотрело, и в этом взгляде, мёртвом, тяжёлом, было что-то, что заставило Невилла замереть. Он вздрогнул, резко обернулся. Никого. Только кровати, на которых спали его соседи, и тени, которые двигались по стенам, когда ветер качал шторы.

Он снова посмотрел в окно. Теперь там было его лицо — бледное, усталое, но своё. То, которое он знал. То, которое он видел каждое утро, когда смотрел в зеркало. Он выдохнул, закрыл глаза. И не заметил, как в углу его кровати, свернувшись клубочком, лежала Короста, и её глаза, маленькие, чёрные, смотрели на него с нездоровым, жадным интересом. Крыса, которая была не крысой, ждала. Наблюдала. И в её взгляде, в этом жадном, зверином внимании, было что-то, что, если бы Невилл мог это увидеть, заставило бы его закричать. Но он спал. И видел сны. В которых зеркало снова звало его, и лицо с пустыми глазами ждало, когда он вернётся.

Глава 35. Тени старого зеркала

Апрель сменился маем, и с каждым днём весна разгоралась всё ярче. Снег, который ещё в марте лежал в Запретном лесу серыми, грязными пятнами, исчез окончательно, и земля, чёрная, жирная, покрылась первой, робкой зеленью. В теплицах профессора Спраут цвели примулы и нарциссы, и их запах, сладкий, чуть приторный, проникал даже в коридоры, смешиваясь с привычным ароматом старых книг и каменной пыли, но в замке было тревожно.

Нападения продолжались. Темная фигура, которую никто не мог разглядеть, появлялась в коридорах, швыряла несколько заклинаний — чаще всего Glacio, оставляя после себя иней на стенах и студентов, дрожащих от холода, — и исчезала, растворяясь в темноте, прежде чем кто-то успевал поднять палочку. Нападали теперь не только на младших. Старшекурсники, которые вызвались сопровождать первокурсников по вечерам, тоже попадали в лазарет, и мадам Помфри, которая обычно ворчала на неосторожных учеников, теперь молчала и только хмурилась, накладывая согревающие чары.

Выходить из гостиных после заката запретили официально. Профессора дежурили в коридорах по очереди, но фигура, которая нападала, была быстрой, неуловимой, и каждый раз, когда кто-то из них успевал добежать до места, там уже никого не было — только следы заклинаний на стенах и студенты, лежащие на полу, бледные, с остановившимся взглядом.

Гарри, который с той ночи, когда они с Флитвиком устроили засаду, носил мантию-невидимку под одеждой и спал с жезлом Уас под подушкой, чувствовал, как время уходит. С каждым новым нападением, с каждым новым студентом, которого находили в коридорах, он понимал: сущность, которая вселилась в кого-то из старшекурсников, становится сильнее. Или, может быть, она становится голоднее. И когда она насытится, остановить её будет уже невозможно.

Он много думал в те дни. Сидел в Зале Тишины, закрыв глаза, и призывал силу Тота, чтобы обострить разум, чтобы увидеть то, что скрыто, чтобы сложить картинку, которая никак не складывалась. Исида, которая разбудила его в ту ночь, молчала. Или, может быть, она ждала, когда он сам найдёт ответ. Он разговаривал с Гермионой, которая перерыла половину библиотеки в поисках информации о зеркалах, крадущих души, и с МаоМао, которая приносила ему китайские свитки с описаниями ритуалов изгнания, и в этих разговорах, долгих, тихих, в которых каждый кирпичик ложился на место с трудом, но всё же ложился, он начал понимать.

— Зеркало забрало часть Невилла, — сказал он однажды вечером, когда они сидели втроём в Зале Тишины, и звёздный купол над ними мерцал ровным, спокойным светом. — Но не всю. Только ту, которую он сам не хотел видеть. Ту, которая боялась, сомневалась, была слабой. А потом, в ту же ночь, в класс заглянул кто-то ещё. Кто-то, кто был слаб духом, кто боялся, кто искал чего-то, чего не мог найти. И зеркало отдало эту часть Невилла ему.

Гермиона, сидевшая с книгой на коленях, подняла голову.

— Ты думаешь, это был не старшекурсник?

— Я думаю, что это был кто-то, кто учится на третьем или четвёртом курсе, — ответил Гарри. — Потому что он использует заклинания, которые проходят на этих курсах, но он не сильный маг. Он не смог победить Флитвика в открытом бою. Он убежал и он голодает. Потому что профессора перекрыли ему доступ к жертвам. Теперь он нападает быстро, не вступая в бой, только чтобы утолить голод.

МаоМао, которая перебирала свои травы, разложив их на столе, сказала:

— Если он голодает, он станет опаснее. Или слабее.

— И то, и другое, — ответил Гарри. — Голод делает зверя отчаянным. Но он же делает его неосторожным.

Он замолчал, и в тишине, которая наступила, он услышал, как кирпичики, которые он складывал всё это время, наконец встали на место.

— Я знаю, что нужно делать, — сказал он.

…

В конце мая, когда темнеть в Шотландии начало только к десяти вечера, и казалось, что день тянется бесконечно, Гарри пришёл к Флитвику. Профессор сидел в своём кабинете, разбирая стопку пергаментов, и его лицо, обычно такое весёлое, было усталым, напряжённым.

— Мне нужно встретиться с директором, — сказал Гарри, входя без стука. — Организуйте, пожалуйста.

Флитвик поднял голову. В его глазах, серебристых, глубоких, мелькнуло что-то, что Гарри не сразу разобрал. Удивление? Или, может быть, облегчение?

— Ты знаешь, что делать? — спросил он.

— Знаю.

Флитвик кивнул, не спрашивая больше. Он встал, взял палочку, и они вышли в коридор. Гаргулья, охранявшая вход в кабинет директора, отъехала в сторону, едва Флитвик произнёс пароль. Винтовая лестница, которая вела наверх, была тёмной, и только слабый свет, пробивавшийся откуда-то сверху, падал на каменные ступени, делая их скользкими, почти живыми. Гарри шёл первым, и его шаги, тихие, уверенные, звучали в этой темноте отчётливо, как удары метронома. Флитвик шёл следом, и Гарри чувствовал его присутствие — тёплое, спокойное, готовое поддержать, если нужно.

Кабинет Дамблдора встретил их полумраком и запахом старых книг, воска и чего-то ещё, сладкого, чуть приторного, что Гарри не мог узнать. Серебряные приборы на столах мерцали, переливались, и тени от них, длинные, дрожащие, падали на стены, где портреты бывших директоров, притворявшихся спящими, украдкой открывали глаза, провожая вошедших. Дамблдор сидел за столом. Его лицо, освещённое настольной лампой, было спокойным, даже приветливым, и очки-половинки, блеснув, отразили свет, когда он поднял голову.

— Садись, Гарри, — сказал он, и голос его, мягкий, ласковый, был таким, каким говорят с детьми, которые пришли рассказать что-то важное, но ещё не знают, как начать. Он взмахнул рукой, и кресло, стоявшее у стены, бесшумно подвинулось к столу. — Ты хочешь мне что-то рассказать?

Гарри сел. Флитвик, оставшись у двери, скрестил руки на груди, и в его позе, спокойной, уверенной, было что-то, что говорило: я здесь, я слушаю, я поддержу, если нужно.

— Да, сэр, — сказал Гарри, и его голос, ровный, спокойный, был таким, каким он говорил с богами в своих прошлых жизнях. Без страха. Без трепета. Просто — правду.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и Дамблдор, который, казалось, привык, что перед ним заикаются, мнутся, ждут, когда он сам предложит нужные слова, не торопил.

— Если честно, — сказал Гарри, и в его голосе, наконец, появилось то, что он держал в себе всё это время, с того самого дня, когда выбрался из чулана на Тисовой улице, — я изрядно на вас обижен за то, как я рос, но я допускаю, что знаю не всю картину, а додумывать по имеющимся фактам остальное — неверно. Если вы захотите, мы можем впоследствии, по вашему желанию, обсудить это. Сейчас речь о другом.

Дамблдор, который, казалось, приготовился к рассказу о нападениях, о зеркале, о Невилле, замер. На его лице, на мгновение, мелькнуло что-то, что Гарри не смог прочитать. Удивление? Или, может быть, что-то другое, то, что старый маг прятал так долго, что уже и сам забыл, как оно выглядит?

— Невилла в аудитории 7-B спас я, — сказал Гарри, и его голос стал твёрже. — Что-то разбудило меня посреди ночи и шепнуло, что кто-то умирает. Я даже могу предположить, кто это был. Я успел добежать до класса и увидел Невилла Лонгботтома, лежащего на полу перед высоким зачарованным зеркалом. Его поверхность светилась, а Невилла почти с головой покрывала мантия.

Он помолчал, вспоминая ту ночь, холод, который сковал его сердце, когда он увидел Невилла, бледного, почти прозрачного, лежащего на каменном полу.

— Лишь коснувшись её рукой, я сразу понял, что эта мантия когда-то принадлежала моему отцу. Она тёплая, живая, а еще она опасна для тех, в чьей крови нет особого родства с ней. Вам и декану Флитвику виднее детали, но я полагаю, что сочетание сил мантии, которую надел ребёнок, и зеркала, которое показывает то, чего нет, заставило дар Невилла вытекать из него в зеркало. Или, может быть, создало в зеркале его темного двойника.

Дамблдор слушал, не перебивая. Его лицо, освещённое лампой, было непроницаемо, но Гарри, который видел больше, чем другие, заметил, как побелели его пальцы, сжимающие перо.

— Мой кот нашёл профессора Макгонагалл, — продолжал Гарри. — Ей удалось спасти жизнь Невиллу. Меня же она отправила спать. Но в ту же ночь в аудиторию заглянул ещё один студент. Я думаю, что это был отличник с третьего курса или троечник с четвёртого. Слабый. Ищущий. И зеркало захватило его. Темное отражение Невилла вошло в него. Приблизительно в час своего создания оно иногда вновь пробуждается в одержимом. Возможно, оно испытывает голод, и именно это толкает его нападать на припозднившихся в коридорах.

Он перевёл дыхание. Флитвик, стоявший у двери, не проронил ни звука. Дамблдор молчал, и в этой тишине, тяжёлой, плотной, Гарри чувствовал, как старый маг оценивает его слова, взвешивает, проверяет.

— Благодаря принятым мерам оно уже несколько недель голодает, — сказал Гарри. — Я думаю, что знаю, как всё исправить. Я знаю один древний, но светлый ритуал, который заставит темное отражение вернуться в Невилла. Я надеюсь, что это одновременно исцелит его и сделает сильнее, увереннее в себе.

Он замолчал. Дамблдор смотрел на него долго, и в его глазах, за стёклами очков, Гарри видел что-то, что не мог прочитать. Расчёт? Изумление? Или, может быть, то, что старый маг называл любовью, но которая, Гарри знал, была чем-то другим.

— Спасибо, Гарри, за желание помочь, — сказал Дамблдор, и его голос, мягкий, ласковый, снова стал тем, каким он говорил с детьми, которые пришли к нему за советом. — Возможно, ты расскажешь нам об этом ритуале, и я проведу его сам.

Харизма директора разлилась по кабинету, как патока. Тёплая, тягучая, она обволакивала, успокаивала, заставляла верить, что этот старый, мудрый человек знает лучше, что делать, и если довериться ему, всё будет хорошо. Гарри, который в четырёх жизнях видел много таких, как Дамблдор, — мудрых, добрых, убеждённых, что они знают, как лучше, — почувствовал, как что-то внутри него напряглось.

— Вы очень сильный волшебник, сэр, — сказал он, и его голос, ровный, спокойный, не дрогнул. — Но при всём уважении к вам, вы не сможете. У вас нет посвящения.

Дамблдор замер. На его лице, на мгновение, мелькнуло что-то, что Гарри не видел в нём никогда. Не удивление. Что-то другое. Может быть, осознание того, что этот мальчик, которого он считал инструментом, вдруг стал кем-то, кто говорит с ним как равный.

— К тому же, — продолжал Гарри, не давая директору времени на ответ, — в ритуале мне будет нужна ассистентка. МаоМао Ла подойдёт. Нужна именно девочка, и подходящая по определённым показателям. Никому не будет причинено никакого вреда.

Он выдержал паузу, глядя в глаза Дамблдору, и в его взгляде, зелёном, спокойном, было что-то, что заставило старого мага отвести глаза первым.

— Доверьтесь мне, сэр, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучало то, что не терпит возражений. — Вы незримо увидите всё своими глазами. Если вы пойдёте мне навстречу, я буду готов потом ответить на ваши вопросы.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Флитвик, стоявший у двери, замер, не смея пошевелиться. Серебряные приборы на столах, которые всё это время мерцали, переливались, вдруг затихли, словно ждали. Портреты на стенах, притворявшиеся спящими, открыли глаза, и в их взглядах, старых, мудрых, было что-то, что Гарри не мог прочитать. Любопытство? Или, может быть, надежда?

Дамблдор размышлял. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрожали, и Гарри, который видел больше, чем другие, заметил это. Он просчитывает, — понял Гарри. Просчитывает, что ему выгоднее — настоять на своём или уступить. Что даст ему больше власти. Что сохранит его образ мудрого наставника, которому доверяют.

Но вслух он сказал другое.

— Странная просьба, — произнёс Дамблдор, и в его голосе, наконец, появилась та нотка, которую Гарри слышал в нём только когда говорили об избранном, о судьбе, о том, что мальчик, который выжил, должен был выжить, чтобы победить Тьму. — Странная уверенность в себе. Но у избранных, должно быть, особые силы.

Он улыбнулся. Улыбка была мягкой, отеческой, и в ней, в этой улыбке, было всё, что Гарри знал о Дамблдоре: и доброта, которая была настоящей, и мудрость, которая была наигранной, и что-то ещё, что старый маг прятал так глубоко, что, может быть, сам уже не помнил, как оно выглядит.

— Давайте обсудим план, — сказал он.

Смелость Гриффиндора.

Невилл в последние дни был мрачен. Это заметили все, кто его знал, но никто не знал, что сказать. Он сам не знал, что с ним происходит, только чувствовал, как что-то внутри него уходит, тает, как снег на весеннем солнце. Магия, которая всегда давалась ему с трудом, теперь и вовсе отказывалась слушаться. На зельеварении он перепутал корни мандрагоры с корнями подорожника, и Снейп, который в последнее время был к нему почти терпим, только покачал головой и молча отвёл его котёл в сторону. На трансфигурации палочка выпала из его рук трижды, и Макгонагалл, обычно строгая, но справедливая, сказала: «Отдохните, Лонгботтом. Вы выглядите больным».

Хуже всего было то, что он чувствовал себя неполным. Словно кто-то вынул из него самую важную часть, ту, которую он не умел назвать, но без которой его существование становилось пустым, бессмысленным. Он просыпался по ночам от того, что сердце колотилось, как у загнанного зверя, и ему казалось, что в углу кровати кто-то есть. Кто-то, кто смотрит на него маленькими, блестящими глазами, когда он включал свет, никого не было. Только Тревор, который иногда спал на его подушке и его дыхание, тихое, ровное, было единственным звуком в комнате.

Рон и Салли-Энн, которые теперь всегда были рядом, поддерживали его как могли. Рон — своей неуклюжей, но искренней заботой, Салли-Энн — тихим, спокойным присутствием, которое не требовало слов. Они вместе ходили в Большой зал, вместе сидели на уроках, и Невилл чувствовал, что, если бы не они, он бы уже провалился в ту темноту, которая ждала его по ночам. В тот вечер, когда они сидели в пустом классе на третьем этаже — их тайном убежище, где никто не мешал, — Салли-Энн положила на стол старую, потрёпанную книгу. Её лицо, обычно такое робкое, сейчас было твёрдым, почти суровым.

— Смотрите, ребята, — сказала она, и её голос, тихий, но уверенный, заставил Невилла поднять голову. — Я нашла описание этого зеркала.

Рон подвинулся ближе, и они втроём склонились над страницами, которые Салли-Энн открыла. Бумага была старой, пожелтевшей, и буквы, выведенные старинным готическим шрифтом, танцевали перед глазами, но Салли-Энн, которая готовилась помогать отцу в его фокусах и привыкла разбирать самый заковыристый текст, читала уверенно, почти без запинки.

— «Мастер из Бремена, — начала она, и её голос стал тише, словно она боялась, что стены услышат. — В конце XIV века, когда вольные города Германии росли и богатели, в Бремене жил мастер-зеркальщик по имени Генрих Шпигельмахер...»

Она читала долго. О мастере, который хотел создать зеркало, показывающее самое сокровенное желание. О серебре из проклятых рудников и дубе, выросшем на месте языческого капища. О том, как мастер смотрел в зеркало день, неделю, месяц, и как зеркало выпило его душу, оставив только пустую оболочку. О проклятии, которое переходило из рук в руки, забирая время, силы, жизнь у тех, кто смотрел слишком долго. Невилл слушал, и его сердце, которое последние дни билось ровно, глухо, вдруг заколотилось быстро, почти болезненно. Зеркало забирает душу, — понял он. Ту часть, которую нельзя назвать, но без которой нельзя жить.

— В книге была закладка, — сказала Салли-Энн, и её голос, тихий, но твёрдый, заставил Невилла поднять голову. — На ней была надпись. Я уверена, что это заклинание поможет тебе, Невилл, вернуть украденное. Вот оно.

Она перевернула страницу, и на пожелтевшем пергаменте, выведенное старинным, угловатым почерком, было написано:

«Spiegel, Spiegel, du trügerisch Glas,

gib zurück, was du nahmst, das war mein Besitz.

Lass die Seele, die du fingst, wieder frei,

oder ich breche deinen Schein entzwei.»

— В переводе это значит, — сказала Салли-Энн, и её голос дрогнул, но она продолжила, — «Зеркало, зеркало, лживое стекло, верни, что ты взяло, то было моим. Выпусти душу, которую ты поймало, или я разобью твой блеск надвое».

Рон, который всё это время слушал молча, вдруг выпрямился.

— Надо спешить, — сказал он, и в его голосе, обычно таком легкомысленном, прозвучала решимость. — Невилл, мы поможем тебе добраться до зеркала. Этой же ночью. Тянуть нельзя.

Невилл поднял голову. В глазах Рона, серых, упрямых, он увидел то, что видел в них в тот день, когда они спасали Салли-Энн от тролля. Решимость. И дружбу, которая не боится темноты.

— Хорошо, — сказал он, и голос его, наконец, стал твёрже. — Идём этой ночью.

Ночные коридоры Хогвартса были пусты. Они шли по третьему этажу, и их шаги, которые они старались делать как можно тише, всё равно отдавались гулким эхом в каменных сводах. Салли-Энн шла впереди, сжимая палочку так, что костяшки побелели. Рон — следом, держась за руку Невилла, который, казалось, вот-вот упадёт. Они не встретили никого. Ни дежурного профессора, ни злобного Филча, который, по слухам, чуял нарушителей за версту. Коридоры были пусты, и эта пустота казалась неестественной, словно кто-то убрал всех, чтобы они могли пройти.

— Здесь, — прошептала Салли-Энн, останавливаясь перед дверью, на которой не было таблички, но которую Невилл узнал сразу. Дверь, за которой было зеркало. Дверь, которая изменила его жизнь.

— Alohomora, — твёрдо произнесла Салли-Энн, и замок, щёлкнув, открылся.

Они скользнули внутрь, и дверь закрылась за ними с тихим, зловещим скрипом. В комнате, куда они вошли, было темно, но в этой темноте, в самом её центре, кто-то был. Огромный, лохматый, с тремя головами, которые, казалось, спали, но в любой момент могли проснуться. Пёс, которого Хагрид называл Пушком и о котором он рассказывал, смеясь, что «любой музыкой его убаюкать можно». Рон, не теряя ни секунды, достал из внутреннего кармана мантии губную гармошку. Его пальцы дрожали, и Невилл, глядя на него, подумал, что сейчас, когда всё висит на волоске, Рон Уизли, который вечно боялся пауков и тёмных коридоров, не боится. Или боится, но делает то, что должен. Он поднёс гармошку к губам и заиграл.

Фальшивил Рон чудовищно. Звук, который он извлёк из инструмента, был таким пронзительным, что Салли-Энн зажала уши, а Невилл, который уже привык к отсутствию боли, почувствовал, как голова закружилась. Пёс, который, казалось, спал, поднял одну голову, потом другую, и в его глазах, огромных, жёлтых, мелькнуло что-то, похожее на удивление. Он попятился, и Рон, заиграв ещё громче, наступал на него, не давая опомниться. Пёс, который, видимо, получил инструкцию «спать, когда слышишь музыку», но не знал, что делать, если музыка такая, что спать невозможно, замер на мгновение, потом его глаза закрылись, и он, тяжело вздохнув, прикинулся спящим.

— Быстро! — прошептал Рон, и они бросились к люку, который был приоткрыт, словно кто-то уже проходил здесь до них.

Салли-Энн прыгнула первой, и её крик, сдавленный, испуганный, заставил Невилла замерь на мгновение. Рон, не раздумывая, прыгнул следом, и Невилл, который стоял на краю, чувствуя, как темнота внизу зовёт его, закрыл глаза и шагнул в пустоту. Падение было долгим, и когда он ударился о мягкую, скользкую поверхность, его тело пронзила боль, но не та, которую он ждал. Вокруг было темно, и только впереди, где Салли-Энн, чиркнув палочкой, зажгла огонь, виднелся проход.

— Incendio, — прошептала она, и багровая вспышка осветила коридор, который вёл в следующую комнату.

Они перебрались через скользкие камни, помогая друг другу, и когда вошли в следующий зал…

…

Рон и Салли-Энн остались в предыдущем зале, прижавшись спинами к холодной стене, и смотрели, как огненная завеса, которую они только что пересекли, снова сомкнулась за спинами Гарри и МаоМао. В воздухе пахло серой и чем-то ещё, сладким, тягучим, напоминавшим о ладане.

— Ты думаешь, у них получится? — прошептала Салли-Энн, и её голос, тихий, испуганный, прозвучал в темноте отчётливо.

— Должно, — ответил Рон, и его голос, на удивление, был твёрдым. — Поттер знает, что делает.

Они замолчали, и в тишине, которая наступила, слышно было только, как потрескивает огонь и где-то далеко, за стенами, шумит замок, который не спал в эту ночь.

Рон и Салли-Энн остались в предыдущем зале, прижавшись спинами к холодной стене, и смотрели, как огненная завеса, которую они только что пересекли, снова сомкнулась за спинами Гарри и МаоМао. В воздухе пахло серой и чем-то ещё, сладким, тягучим, напоминавшим о ладане.

— Ты думаешь, у них получится? — прошептала Салли-Энн, и её голос, тихий, испуганный, прозвучал в темноте отчётливо.

— Должно, — ответил Рон, и его голос, на удивление, был твёрдым. — Поттер знает, что делает.

Они замолчали, и в тишине, которая наступила, слышно было только, как потрескивает огонь и где-то далеко, за стенами, шумит замок, который не спал в эту ночь.

В зале с зеркалом Невилл, который шагнул вперёд, навстречу своему тёмному двойнику, вдруг почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Тот, кто стоял перед ним, был им. И не им. Пустые глаза, в которых не было света, смотрели на него с хищной, звериной радостью, и губы его шевелились, произнося слова, которые Невилл не слышал.

— Ты, — выдохнул он, и в этом одном слове было всё: и страх, и надежда, и тоска по той части себя, которую он потерял и не знал, как вернуть.

Тёмный двойник шагнул к нему, и Невилл, который должен был отступить, не мог пошевелиться. Он стоял, глядя в пустые глаза, которые были его глазами, и чувствовал, как темнота, которая всё это время жила в нём, в той пустоте, которую оставило зеркало, тянется к нему, хочет заполнить его снова, на этот раз — целиком.

Он уже протянул руку, и его пальцы, бледные, дрожащие, почти коснулись руки двойника, когда в зале раздался голос. Твёрдый, уверенный, не терпящий возражений.

— Immobulus!

Синяя вспышка вырвалась из ниоткуда, и Невилл почувствовал, как его тело застывает, не в силах пошевелиться. Его двойник, замерший на полпути, застыл тоже, и его лицо, пустое, безжизненное, вдруг стало спокойным, почти умиротворённым. Из темноты, которая казалась пустой, проявилась фигура. Высокая, в синей мантии, с длинной серебряной бородой, которая мерцала в свете палочки. Альбус Дамблдор, директор Хогвартса, держал в руке бузинную палочку, и его лицо, обычно такое спокойное, было напряжённым. Рядом с ним, сбрасывая мантию, которая, казалось, была соткана из лунного света, появились Гарри и МаоМао. Гарри был в школьной форме, но в его руке была не обычная палочка, а жезл — длинный, из тёмного дерева, с навершием в виде головы сокола. МаоМао, спокойная, сосредоточенная, держала в руке маленький синий флакон, который мерцал в свете свечей.

— Давай, — шепнул Гарри, подходя к застывшим фигурам.

МаоМао кивнула. Она открыла флакон, и в воздухе запахло чем-то сладким, цветочным, напоминающим о далёких, тёплых странах. Она окунула указательный палец в золотистую, мерцающую жидкость, как это сделала бы любая девочка, наносящая крем, и подошла к Невиллу. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым. Палец коснулся его лба, оставляя влажный, тёплый след, и Невилл, который не мог пошевелиться, почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Потом она коснулась лба его двойника — того, кто стоял рядом, застыв, с пустыми глазами, — и снова Невилла, завершая круг.

Гарри поднял жезл. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но каждый слог, каждое слово звучало в тишине зала отчётливо, как удар колокола.

«Исида, великая чародейка, чьи слёзы возвращают жизнь, Ты, кто ходил по земле, собирая то, что было разорвано, Ты, кто соединил плоть Осириса с дыханием его, Взгляни на этих двоих: один — ищущий, другой — утраченный. Над лбами Невилла и его двойника, там, где МаоМао оставила влажный след, возникло слабое золотистое свечение. Оно пульсировало, тянулось друг к другу, как нити, которые кто-то невидимый сплетал воедино.

Разделение было ложным, разрыв — не по воле Маат. Пусть то, что оторвалось, вернётся к своему истоку. Пусть плоть, что носила чужую тень, освободится. Пусть сердце, что было пустым, наполнится снова.

Тень, которая обволакивала двойника, начала пульсировать. Она сжималась, расширялась, и в этой пульсации, в этом биении, было что-то живое, что-то, что боролось, не хотело уходить. Но золотистые нити, которые тянулись от Невилла к нему, становились всё ярче, всё плотнее, и тень, не выдержав, начала отделяться. Медленно, словно нехотя, она перетекала от застывшей фигуры к Невиллу, и Невилл, который не мог пошевелиться, чувствовал, как что-то, чего ему так не хватало, возвращается. Тепло. Свет. Сила.

Соедини, Исида, то, что было разрознено. Как ты собрала Осириса, собери теперь этого юношу. Я, жрец твой, говорю: да будет так!»

Золотистый свет вспыхнул ярко, на мгновение ослепив всех, кто был в зале, и погас. Тень, которая держала двойника, исчезла, и на её месте остался мальчик — бледный, худой, с закрытыми глазами, который, казалось, спал. Невилл, который всё это время стоял недвижимо, вдруг вздрогнул, сделал глубокий, судорожный вдох, и его лицо, ещё минуту назад бледное, почти прозрачное, порозовело, разгладилось. Тьма под глазами, которая мучила его все эти недели, исчезла, и он стал таким, каким был раньше — испуганным, неуверенным, но целым.

Дамблдор взмахнул палочкой, снимая заклинание.

— Finite, — сказал он, и Невилл, который не мог пошевелиться, почувствовал, как его тело становится послушным.

Он пошатнулся, но Гарри, стоявший рядом, подхватил его под руку.

— Держись, — сказал Гарри, и его голос, спокойный, ровный, был таким, каким говорят с тем, кто только что вернулся с того света.

МаоМао, которая стояла у застывшей фигуры третьекурсника, взяла его за руку, поддерживая. Мальчик — бледный, худой, с лицом, которое казалось восковым, — открыл глаза, посмотрел на неё пустым, ничего не понимающим взглядом и прошептал:

— Где я? Что случилось?

— Всё хорошо, — сказала МаоМао, и её голос, тихий, спокойный, был таким, каким говорят с детьми, которые проснулись от страшного сна. — Ты в безопасности.

Дамблдор подошёл к третьекурснику, наклонился над ним, и его лицо, когда он смотрел на мальчика, было спокойным, но в глазах, за стёклами очков, Гарри увидел то, что не видел в нём никогда. Не удивление. Что-то другое. Может быть, благодарность.

— Я не знал, что зеркало способно на такое, — сказал он, и его голос, тихий, усталый, был таким, каким говорят, когда понимают, что ошибались. — Это Майкл Клейн, с третьего курса Когтеврана. Мы позаботимся о нем. С ним всё будет в порядке.

Он выпрямился и посмотрел на Гарри. В его взгляде, долгом, изучающем, не было того, что было раньше. Не просчёта, не оценки. Что-то другое. Может быть, признание.

— Гарри, — сказал он, и в его голосе, наконец, появилась та нотка, которую Гарри слышал в нём только когда речь шла о Тёмном Лорде, о судьбе, о том, что он, Дамблдор, не может сделать всё сам, — я искренне благодарен тебе и мисс Ла.

Гарри, который поддерживал Невилла, кивнул.

— Я сделал то, что должен был, — сказал он, и его голос, спокойный, ровный, был таким, каким он говорил с богами в своих прошлых жизнях. Без страха. Без трепета. Просто — правду.

Дамблдор перевёл взгляд на Невилла, который стоял, опираясь на Гарри, и его лицо, наконец, стало тем, каким оно должно быть у мальчика, который только что вернулся к жизни.

— Вам нужно в лазарет, — сказал директор. — Мадам Помфри должна вас осмотреть. И вас, мистер Клейн.

Гарри, поддерживая Невилла, шагнул к выходу. МаоМао, взяв за руку Майкла, пошла рядом. Дамблдор, который задержался у зеркала, смотрел им вслед, и в его глазах, за стёклами очков, было что-то, что Гарри не мог прочитать. Но это было не важно. Важно было то, что Невилл, который шёл рядом, дышал ровно, глубоко, и его рука, которой он держался за Гарри, была тёплой, живой. Они вышли в коридор, где их ждали Рон и Салли-Энн. Увидев Невилла, Рон бросился к нему.

— Ты как? — спросил он, и его голос, обычно такой легкомысленный, дрожал.

— Жить буду, — ответил Невилл, и в его голосе, наконец, появилась та нотка, которую Рон не слышал в нём всё это время. Спокойствие. И, может быть, надежда.

Салли-Энн, которая стояла чуть поодаль, прижала руки к груди, и её лицо, бледное, испуганное, было мокрым от слёз.

— Я знала, что всё будет хорошо, — сказала она, и в её голосе, тихом, но твёрдом, было то, что Невилл знал о ней с того дня, когда она впервые заговорила с ним в коридоре. Вера. Та, которая двигает горы.

Они пошли к лазарету, и впереди, в конце коридора, уже горел свет, и мадам Помфри, которая, наверное, уже приготовила согревающее зелье и чистые простыни, ждала их. А за ними, в тёмном зале, где стояло зеркало, которое больше не могло причинить вреда, остался Дамблдор. Он стоял перед Еиналеж, и в его отражении, тусклом, неверном, Гарри, если бы мог видеть, заметил бы что-то, чего не замечал никогда, но он не видел. Он шёл по коридору, и Невилл, который шёл рядом, был жив, и это было главное.

Глава 36. Воздушные замки

Лето в Англии выдалось на редкость унылым. Даже для тех, кто привык к серому небу и моросящим дождям, этот июнь казался издевательством: солнце появлялось на час‑другой, только чтобы снова скрыться за тучами, и воздух, сырой и тяжёлый, пропитывал одежду, заставлял стены покрываться липкой испариной. Гарри, сидя на подоконнике в гостиной Грейнджеров, смотрел на капли, стекающие по стеклу, и чувствовал, как в груди разрастается тоска по теплу. Не тому, которое дают камины и согревающие чары, а настоящему — солнечному, сухому, такому, что песок раскаляется под ногами, а море пахнет солью и водорослями.

В его прошлых жизнях было много солнца. В Фивах, где Нила разливы сменялись засухой, и жрецы выходили на крыши храмов встречать рассвет, когда небо ещё было розовым, а воздух — прозрачным и холодным. В Александрии, где греческое солнце светило с такой же щедростью, как и египетское, и Гелиодор бродил по набережным, глядя на бирюзовую воду, которая казалась жидким сапфиром. В Багдаде, где зной поднимался от каменных плит, и Абу Исхак спасался в прохладных залах Дома Мудрости, вдыхая запах папируса и ладана. Во Флоренции, где солнце Тосканы золотило крыши и заставляло купола соборов сверкать, как драгоценные камни.

Здесь же, в Англии, солнце было редким гостем. И Гарри, который помнил четыре жизни, каждая из которых была щедра на свет и тепло, решил, что этой пятой он подарит себе то, чего ему не хватало.

— Я хочу поехать в Италию, — сказал он однажды вечером, когда Сириус, пришедший в гости, развалился в кресле и потягивал огневиски.

Сириус поднял бровь.

— В Италию? Это ты вдруг?

— Там моя четвёртая жизнь, — ответил Гарри, глядя в окно, где дождь, наконец, перестал, и в просветах между тучами показались бледные звёзды. — Флоренция, Сиена, море. Я хочу увидеть их снова, и не один.

Сириус, который помнил ту жизнь так же хорошо, как Гарри, помолчал, потом усмехнулся.

— Помню, ты говорил, что Орацио оставил счёт в банке. В Monte dei Paschi. Ты проверил?

— Нет ещё, — признался Гарри. — Но скоро проверю.

Это «скоро» наступило через два дня, когда Гарри, надев приличествующий случаю костюм (Сириус настоял, сказав, что «гоблины уважают тех, кто уважает себя»), отправился в Гринготтс.

Финансовые дела.

Кабинет Корбина Гриммори находился на этаже над операционным залом, куда обычные клиенты не попадали. Гарри поднялся по узкой винтовой лестнице, миновал дверь с табличкой «Только для поверенных» и оказался в коридоре, освещённом магическими светильниками, которые давали ровный, немеркнущий свет, не отбрасывающий теней. Стены здесь были обиты тёмным деревом, и портреты гоблинов в строгих сюртуках смотрели на проходящих с той оценивающей внимательностью, которая бывает у тех, кто привык считать не только деньги, но и людей.

Корбин ждал его. Поверенный рода Поттеров сидел за столом из тёмного дуба, и его длинные тонкие пальцы перебирали стопки пергаментов, разложенных с той идеальной аккуратностью, которая говорила о многолетней привычке к порядку. На стене висел портрет его деда, основателя конторы, и диплом об окончании Гильдии гоблинских поверенных, датированный 1642 годом. В углу кабинета тикали фамильные часы, и их стрелки, сделанные из лунного серебра, двигались с той неторопливой важностью, которая бывает у механизмов, переживших не одно поколение.

— Мистер Поттер, — Корбин поднялся, и его голос, тихий, размеренный, прозвучал в тишине кабинета как приветствие старого друга. — Рад вас видеть. Проходите, садитесь.

Гарри сел в кресло напротив, и Корбин, достав из ящика стола пергамент и перо, приготовился слушать.

— Я хотел бы узнать об одном счёте, — сказал Гарри, и в его голосе, спокойном, ровном, не было той детской неуверенности, которая обычно бывает у клиентов гоблинов. — В Monte dei Paschi di Siena. Он открыт на имя Орацио дель Соле.

Корбин замер. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение стало удивлённым, но гоблин быстро взял себя в руки.

— Орацио дель Соле? — переспросил он, и в его голосе прозвучало то, что Гарри не ожидал услышать. Не сомнение, а скорее осторожное любопытство. — Вы уверены?

— Я — Орацио дель Соле, — сказал Гарри, и эти слова, произнесённые вслух, прозвучали в кабинете как приговор. — В прошлой жизни. Я помню Флоренцию, помню счёт, который открыл в 1497 году перед тем, как бежать из города. Помню пароль.

Корбин молчал долго. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрожали, но лицо оставалось спокойным. Потом он кивнул, медленно, обдуманно.

— Я проверю, — сказал он. — Если счёт существует, я найду его.

Он не спрашивал, как Гарри помнит прошлую жизнь. Не удивлялся, не переспрашивал. Он просто сделал пометку на пергаменте и сказал, что свяжется с коллегами в Италии. Гарри, который знал, что гоблины не задают лишних вопросов, если дело касается денег, почувствовал облегчение.

Через три дня Корбин прислал сову. Письмо было коротким, деловым: «Счёт существует. Накоплено около пятидесяти тысяч галлеонов, плюс книги, свитки и шпага. Приходите обсудить условия получения наследства».

Гарри пришёл на следующий день, и Корбин, разложив перед ним документы, объяснил условия.

— Они требуют личного присутствия, — сказал гоблин, и его голос был ровным, спокойным, но в глазах, чёрных, блестящих, светилось что-то, похожее на уважение. — Вы должны произнести пароль. Фраза на латыни, которую знал только Орацио и его друг.

— Sicut rosa in spinis, sic sapientia in tenebris, — сказал Гарри, и латынь, которую он учил в четвёртой жизни, прозвучала в кабинете естественно, как родная.

Корбин кивнул.

— Этого мало. В банке хранится воспоминание самого Орацио. Вы должны будете извлечь своё воспоминание — современным методом, с помощью палочки, — и дать его сравнить. Если образы совпадут, наследство ваше.

Гарри, который помнил Орацио так же хорошо, как самого себя, кивнул.

— Я научусь.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Корбин. — Но советую освоить извлечение воспоминаний до поездки. В Monte dei Paschi не любят ждать.

Они договорились о дате визита в Италию — середина июля, — и Гарри, выйдя из кабинета, почувствовал, как в груди разливается тепло. Наследство. Не деньги — знак. Знак того, что прошлое не забыто. Что Орацио дель Соле был, и его дело продолжается.

Письма.

В тот же вечер Гарри написал письмо бабушке. Он сидел в своей комнате у Грейнджеров, куда Гермиона притащила старый письменный стол, и перо, которое он держал в руке, скрипело, выводя аккуратные, каллиграфические буквы. За окном смеркалось, и последние лучи солнца, пробившись сквозь тучи, окрасили небо в бледно‑розовый цвет, напоминающий о далёких, тёплых странах.

«Дорогая бабушка Елена, — писал Гарри, и его сердце, когда он выводил эти слова, наполнялось теплом. — Надеюсь, это письмо застанет вас и дедушку Владимира в добром здравии. У нас в Англии всё то же: дожди, тучи, и солнце появляется реже, чем хотелось бы. Именно поэтому я решил организовать поездку в Италию. Я хочу увидеть насладится Солнцем вдали от великий британской хмари — Флоренцию, Сиену, море. И хочу, чтобы вы были рядом».

Он рассказал о счёте в Monte dei Paschi, о том, что нужно забрать наследство, и попросил помочь с организацией: найти виллу на Монте‑Арджентарио, договориться о трансферах, связаться с семьёй Берарди, старинными союзниками, которые, как он знал из рассказов бабушки, могли обеспечить охрану и присмотр.

«Я буду очень рад, если вы с дедушкой присоединитесь к нам. Мы сможем провести время вместе, и вы покажете мне те места, о которых рассказывали в письмах. Обещаю, что всё будет безопасно, и статут секретности не пострадает — мы будем путешествовать магическими способами, а для магглов у нас есть легенда».

Он поставил подпись: «С любовью, твой внук Гарри», — и свернул пергамент, перевязав его золотой нитью, которую Гермиона подарила ему на день рождения.

Хорахте сидел на подоконнике, и его янтарные глаза, зоркие, внимательные, следили за каждым движением хозяина. Сокол был красив — серо‑голубой, с тёмными полосами на крыльях, которые при свете луны казались серебряными. Гарри погладил его по голове, и птица, чуть наклонив её, позволила привязать письмо к лапке.

— Лети к бабушке, — сказал Гарри, и Хорахте, взмахнув крыльями, бесшумно поднялся в воздух и исчез в темноте.

Второе письмо было официальным. Гарри писал его дольше, подбирая слова, которые подобают обращению к главе древнего рода. Леди Эйра Гринграсс, матриарх, женщина, которая въехала в ворота Хогвартса с боевым рогом и не побоялась бросить вызов самому Дамблдору, заслуживала уважения.

«Уважаемая леди Эйра! — начал Гарри, и его перо, которое обычно летало быстро, почти не касаясь бумаги, сейчас двигалось медленно, осторожно. — Надеюсь, это письмо застанет вас и вашу семью в добром здравии. Я пишу, чтобы пригласить ваших дочерей — Дафну и Асторию — в поездку в Италию, которую я организую на середину июля».

Он описал маршрут: Флоренция, где он надеялся показать девочкам искусство и архитектуру эпохи Возрождения, и Сиена, древний город, который помнил итальянскую магию задолго до основания Хогвартса. Интересная культурная программа и море на побережье Монте‑Арджентарио.

«Сопровождать нас будут ответственные взрослые: мой крёстный Сириус Блэк, а также мои бабушка и дедушка — Елена и Владимир Гюрятичи. Кроме того, семья Берарди, старинные союзники рода Гюрятичей, предоставит охрану и кортеж. Безопасность будет обеспечена на всём протяжении поездки».

Он помолчал, глядя в окно, где Хорахте, уже вернувшийся, чистил перья на подоконнике, и дописал:

«Я буду лично отвечать за то, чтобы Дафна и Астория не подвергались ни малейшей опасности. Надеюсь на ваше согласие и буду ждать ответа».

Он поставил подпись: «С искренним уважением, Гарри Джеймс Поттер, наследник рода Поттеров», — и привязал письмо к лапке сокола.

Хорахте, который, казалось, понимал важность момента, не фыркнул, не замялся. Он взлетел и исчез в темноте, и Гарри, глядя ему вслед, подумал, что ответа придётся ждать не меньше дня.

Он не ошибся. Через два дня, когда они с Гермионой сидели в гостиной и читали, Хорахте вернулся, и на его лапке была привязана изящная перламутровая шкатулка. Внутри лежало письмо на плотной, пахнущей лавандой бумаге.

«Мистер Поттер, — писала леди Эйра, и её почерк, ровный, строгий, был таким же, как она сама. — Благодарю за приглашение. Дафна и Астория с радостью присоединятся к поездке. Охрана, которую вы предложили, представляется мне достаточной, но в дополнении к ней я выделю двух женщин телохранительниц и компаньонку для девочек. Желаю удачи в подготовке. Эйра Гринграсс».

Гарри убрал письмо в конверт и почувствовал, как напряжение, которое держало его всё это время, начало отпускать. Она согласилась. Значит, всё идёт по плану.

Встреча с Гюрятичами.

Встреча с Гюрятичами состоялась через неделю, в магической части посольства СССР в Лондоне. Бабушка Елена, которая всегда предпочитала нейтральные территории, объяснила, что там «и тихо, и безопасно, и не нужно объяснять соседям, почему у тебя в гостях летают тарелки».

Посольство оказалось зданием из красного кирпича, неприметным снаружи, но внутри — просторным, с высокими потолками и лепниной, которая напоминала о петербургских дворцах. Гарри и Сириус прошли через несколько коридоров, где портреты русских волшебников в мундирах и кителях провожали их внимательными взглядами, и оказались в гостиной, обставленной с той строгой элегантностью, которая бывает у людей, привыкших к роскоши, но не выставляющих её напоказ.

Бабушка Елена, в длинном тёмно‑синем платье, с волосами, убранными в сложную причёску, ждала их у камина. Дедушка Владимир, подтянутый, в костюме без галстука, сидел в кресле и перелистывал старый альбом с фотографиями.

— Гарри, — бабушка обняла его, и в её объятиях, тёплых, крепких, было что‑то, что напоминало о доме, которого у него никогда не было. — Как вырос! А это, наверное, Сириус?

— К вашим услугам, — Сириус, который обычно вёл себя развязно, сейчас был серьёзен и почтителен. — Рад познакомиться.

Владимир, отложив альбом, пожал ему руку, и в его рукопожатии, твёрдом, сухом, было то, что Гарри знал о дедушке: он привык принимать решения и отвечать за них.

Они сели, и Гарри рассказал о планах. О Флоренции, о Сиене, о вилле на Монте‑Арджентарио. О том, что нужно забрать наследство, но главное — просто отдохнуть, набраться сил перед новым учебным годом.

— Мы связались с Берарди, — сказала бабушка, и её голос, тихий, спокойный, был таким, каким говорят о делах, которые уже решены. — Они предоставят охрану, кортеж и виллу. Я видела фотографии — там красиво. Море, горы, сады.

Владимир, который всё это время молчал, открыл альбом, который держал в руках, и показал Гарри старые, пожелтевшие фотографии.

— Это наша усадьба на Ильмене, — сказал он, и в его голосе, обычно таком сдержанном, прозвучала гордость. — Здесь твоя бабушка выросла. Здесь мы поженились. Когда‑нибудь, если захочешь, я покажу тебе эти места.

Гарри смотрел на фотографии, где деревянные терема отражались в гладкой, как зеркало, воде, и чувствовал, как что‑то внутри него отзывается. Корни. Род. То, чего у него не было в этой жизни, но что, оказывается, было всегда.

— Спасибо, — сказал он, возвращая альбом. — Я обязательно приеду, как насчет первой половины Августа.

Бабушка и дедушка переглянулись, и в их взглядах, тёплых, понимающих, Гарри увидел то, что искал всё это время. Принятие. Не как наследника рода, не как избранного, а просто как внука, которого они любят.

— Мы приедем в Италию, — сказала бабушка. — И поможем, чем сможем.

Сириус, который всё это время сидел в кресле, откинувшись на спинку, усмехнулся.

— Тогда я заказываю лучшие места в ресторане. Говорят, во Флоренции делают такое ризотто, что пальчики оближешь.

Владимир, который, казалось, не привык к таким шуткам, поднял бровь, но бабушка, улыбнувшись, кивнула.

— Заказывайте, мистер Блэк. Мы не подведём.

Зал Тишины.

Обучение извлечению воспоминаний Гарри решил пройти у Флитвика. Профессор чар, который после всех событий стал для него не просто учителем, а наставником, согласился сразу, сказав, что «это полезный навык, даже если не нужно забирать наследство».

Зал Тишины, куда они спустились в один из июньских вечеров, был пуст и темен. Только звёздный купол над головой мерцал ровным, спокойным светом, и книги на полках, перелистывая себя, шуршали, как сухие листья. Гарри стоял в центре, держа палочку, и Флитвик, маленький, сосредоточенный, объяснял.

— Техника проста, но требует полной концентрации, — говорил профессор, и его голос, звонкий, отчётливый, звучал в тишине как команда. — Вы подносите палочку к виску, думаете о воспоминании, которое хотите извлечь, и делаете плавное движение вниз, как будто вытягиваете нить. Из палочки появится серебристая струйка — это и есть воспоминание. Её нужно поместить во флакон.

Он продемонстрировал на себе: палочка к виску, секунда сосредоточенного молчания, плавное движение — и на кончике палочки замерцала серебристая, переливающаяся нить. Флитвик опустил её в пустой флакон, и она, свернувшись спиралью, замерла там, светясь изнутри.

— Теперь вы, — сказал он, протягивая Гарри пустой флакон.

Гарри поднёс палочку к виску. Он думал об Орацио — о том, как тот стоял в мастерской во Флоренции, глядя на голема, который ожил на семь минут. Воспоминание было ярким, почти болезненным, и Гарри, сделав движение вниз, почувствовал, как что‑то внутри него натянулось, потом лопнуло.

Нить, которая вышла из палочки, была рваной, нестройной, и она, не долетев до флакона, рассеялась в воздухе, оставив после себя запах озона и горелой шерсти.

— Не торопитесь, — сказал Флитвик. — Вы рвёте воспоминание, потому что слишком сильно давите. Оно должно вытекать само, как вода из кувшина.

Гарри выдохнул, закрыл глаза. Он представил Орацио снова — не голема, не бегство из Флоренции, а момент, когда он, молодой алхимик, только начинающий свой путь, стоял у окна и смотрел на закат над Арно. Солнце золотило крыши, и воздух был тёплым, сладким, пахнущим цветами и нагретым камнем. Воспоминание было неярким, но спокойным, цельным.

Он поднёс палочку к виску, и нить, серебристая, ровная, вытекла сама, без усилий. Гарри опустил её во флакон, и она, свернувшись аккуратной спиралью, замерла, светясь изнутри.

— Отлично, — сказал Флитвик, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Теперь потренируйтесь дома. И запомните: воспоминание должно быть ярким, но вы не должны пытаться его удержать. Просто позвольте ему вытечь.

Он протянул Гарри набор пустых флаконов — пять штук, из прозрачного стекла, с серебряными пробками.

— Это вам. На всякий случай.

Гарри поблагодарил, и они вышли из Зала Тишины, оставив звёзды мерцать в темноте.

Беседа с Грейнджерами.

Визит к родителям Гермионы Гарри обдумывал несколько дней. Он знал, что Грейнджеры — маглы, добрые, заботливые, но с подозрением относящиеся к миру, который их дочь открыла для себя. Им нужно было объяснить, что поездка в Италию — это не опасное приключение, а часть образования, и что Гермиона будет под надёжной охраной.

Он поехал к ним вместе с Сириусом, который, надев маггловский костюм и пригладив волосы, выглядел почти респектабельно. Дом Грейнджеров стоял в тихом пригороде, с аккуратным садом и машиной на подъездной дорожке. Гарри, который привык к магии, почувствовал себя неловко, звоня в дверь, но Сириус, усмехнувшись, нажал на кнопку.

— Гарри! — миссис Грейнджер, полная женщина с тёплыми карими глазами, обняла его, не обращая внимания на то, что они виделись всего неделю назад. — Заходите, заходите. Мистер Блэк, я так рада, что вы тоже пришли.

Мистер Грейнджер, высокий, худой, с очками на кончике носа, пожал им руки и провёл в гостиную, где уже был накрыт чай. Гермиона, сидевшая на диване с книгой, подняла голову, и в её глазах, карих, тёплых, Гарри увидел облегчение. Она волновалась, — понял он. Боялась, что родители не согласятся.

— Миссис Грейнджер, мистер Грейнджер, — начал Гарри, когда чай был разлит, и печенье разложено по тарелкам, — я хотел бы пригласить Гермиону в поездку в Италию. Мы планируем посетить Флоренцию, Сиену и море. Это будет не только отдых, но и учёба: я хочу показать ей места, где сохранились древние магические традиции, о которых мы говорим на уроках.

— Италия? — миссис Грейнджер переглянулась с мужем. — Это далеко. И мы... мы не знаем, как с ней связываться.

— Я обо всём позабочусь, — сказал Сириус, и его голос, обычно насмешливый, сейчас был серьёзен. — Маршрут продуман, безопасность обеспечена. Со мной поедут телохранители, бывшие авроры, и семья, которая отвечает за охрану. Гермиона будет под присмотром двадцать четыре часа в сутки.

— И потом, — добавил Гарри, — если вы захотите, вы сами можете приехать в Италию. На несколько дней, на неделю. Я оплачу билеты и проживание. Вы увидите, где и как отдыхает ваша дочь, и сами убедитесь, что всё в порядке.

Мистер Грейнджер, который всё это время молчал, постукивая пальцем по столу, поднял голову.

— Вы уверены, что это безопасно? — спросил он, глядя на Сириуса.

— Клянусь, — ответил тот. — Я лично отвечаю за безопасность каждого, кто едет со мной.

Гарри, сидевший рядом с Гермионой, чувствовал, как её пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно дрожат. Она боится, что они откажут, — понял он. Боится, что её мечта увидеть Италию разобьётся о родительскую тревогу.

— Гермиона — моя близкая подруга, — сказал он, и в его голосе, ровном, спокойном, прозвучало то, что не терпит возражений. — Я хочу, чтобы она увидела мир, о котором мы говорим на уроках. И я сделаю всё, чтобы с ней ничего не случилось.

Миссис Грейнджер посмотрела на мужа, потом на Гарри, и её лицо, наконец, смягчилось.

— Хорошо, — сказала она. — Мы согласны.

Гермиона, которая всё это время сидела, затаив дыхание, выдохнула, и в её глазах, на мгновение, появились слёзы.

— Спасибо, — прошептала она, и Гарри, который знал, как много значит для неё эта поездка, улыбнулся.

В день отъезда.

В день отъезда Гарри приехал в аэропорт одним из первых. Не в тот, огромный, маггловский, где толпы людей и бесконечные очереди, а в секретный терминал, который обслуживал магические перелёты. Здесь было тихо, просторно, и воздух пах не керосином, а полынью и старым деревом — запахом, который Гарри помнил из Зала Тишины.

Сириус, который всё утро шутил и нервничал, куда‑то исчез, и Гарри остался один, глядя на лётное поле, где в свете утреннего солнца стоял самолёт.

Як-42М «Сокол» был красив. Тёмно‑синий фюзеляж, три двигателя на хвосте, стреловидные крылья, которые, казалось, разрезали воздух, даже когда машина неподвижно замерла на бетонной полосе. На стоянке было тихо — естественной тишиной выключенных моторов, нарушаемой лишь редкими криками чаек где‑то над крышами ангаров. На обшивке, если присмотреться, можно было разглядеть едва заметные золотистые руны — они вились вдоль иллюминаторов, складывались в вязь на фюзеляже, и при солнечном свете их почти не было видно, только иногда, когда луч падал под определённым углом, руны вспыхивали и тотчас гасли, словно перемигивались с теми, кто умел читать.

Самое главное было на хвосте. Герб Гюрятичей — серебряные медведи на лазоревом поле, золотой жезл с пламенем между ними, три звезды треугольником, волнообразный постамент. В неподвижном утреннем свете герб казался плоским, нарисованным, но Гарри, который знал, что это такое, чувствовал, как под серебряной краской пульсирует магия. Не двигатели — сама сталь, из которой был сварен киль, дышала древней силой, и казалось, что самолёт не стоит на земле, а парит над ней, удерживаемый невидимыми нитями.

Он подошёл ближе, и в этот момент из-за облаков выглянуло солнце, осветив хвост самолёта ярким, золотистым светом. И Гарри увидел, как медведи на гербе переступили с лапы на лапу, словно приветствуя юного члена рода. Всего на мгновение — но он успел это заметить. И почувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, что‑то дрогнуло. Дом. Не тот, в котором он вырос. Тот, который он выбрал.

— Нравится? — раздался голос бабушки за спиной.

Гарри обернулся. Елена и Владимир Гюрятичи стояли у входа в терминал, и их лица, освещённые утренним солнцем, улыбались.

— Очень, — ответил Гарри, и в его голосе, ровном, спокойном, прозвучало то, что он не мог выразить словами. Благодарность. И надежда. И тихая, тёплая радость того, что эта поездка, которую он так долго планировал, наконец начинается.

Из здания терминала вышли Дафна и Астория Гринграсс в сопровождении охраны. Дафна была спокойна, как всегда, но в её глазах, светлых, холодных, Гарри увидел то, что видел у неё только в Зале Тишины, когда она стояла в круге и смотрела на львиный свет. Ожидание. Астория, маленькая, хрупкая, держалась за руку сестры, и на её шее мерцал жёлтый топаз, который Гарри подарил ей на Рождество.

— Гарри! — Астория, увидев его, вырвалась и побежала вперёд, и он, наклонившись, обнял её. — Мы летим на самолёте! Я никогда не летала на самолёте!

— Я тоже, — признался Гарри, и Астория, засмеявшись, прижалась к нему.

Дафна, подойдя, кивнула.

— Мама передаёт привет, — сказала она. — И сказала, что доверяет тебе. Но эти женщины, — она кивнула на телохранительниц, которые стояли чуть поодаль, — будут рядом на всякий случай.

Мораг МакДугал, высокая, с короткими тёмными волосами и лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось, проверила багаж и заняла место у трапа. Элеонора Риччи, маленькая, юркая, с быстрыми, точными движениями, оглядела лётное поле, и её глаза, тёмные, блестящие, не упускали ни одной детали. Кларисса Хилл, компаньонка девочек, держала в руках саквояж, и её лицо, доброе, спокойное, было таким, каким бывает у тех, кто привык заботиться о других.

— Всё в порядке, — сказал Гарри, глядя на Дафну. — Поехали.

Они поднялись по трапу, и Гарри, обернувшись, бросил последний взгляд на герб, который снова был неподвижен. Медведи спят, — подумал он. Но они проснутся, когда нужно. Он шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась.

Глава 37. Ветер и волны

Трап, ведущий в чрево «Сокола», был узким, обшитым серебристым металлом, и ступени его, казалось, не прогибались под ногами, а несли вверх, как движущаяся дорожка в маггловских аэропортах. Гарри поднялся первым, и в нос ударил запах — полынь и старое дерево, тот самый, который он помнил по Залу Тишины. Только здесь он был гуще, насыщеннее, пропитанный ещё и чем-то сладким, напоминавшим о тосканских холмах, где, как говорила бабушка, по весне цветут маки.

Вход вёл в небольшую прихожую. Слева — вешалка из тёмного дерева с коваными крючками, на которой уже висели несколько мантий. Справа — зеркало в тяжёлой раме, и Гарри, взглянув в него, увидел не своё отражение, а облака, проплывающие за кормой самолёта — магия, опережавшая время. Прямо перед ним — перегородка из матового стекла с вырезанной на ней руной. Ансуз, божественное знание, символ Одина, который в этом контексте, как успел шепнуть Сириус, означал «ясную речь и попутный ветер».

Гарри толкнул стеклянную дверь, и она бесшумно скользнула в сторону, открывая вид на главный салон.

VIP-зона простиралась перед ним, как гостиная в дорогом отеле. Восемь кресел — нет, десять, он пересчитал — из тёмной кожи, широкие, с высокими спинками и подголовниками, стояли в два ряда, оставляя между собой достаточно места, чтобы пройти, не задевая коленями соседа. Кожа была мягкой, тёплой на ощупь, и когда Гарри провёл по ней пальцами, она чуть заметно прогнулась, словно приветствуя.

Между креслами — столики из карельской берёзы. Древесина, которую он видел только на фотографиях в альбоме дедушки Владимира, переливалась золотистыми и розоватыми прожилками, а в центр каждого столика был инкрустирован янтарь — тёплый, медовый, с застывшими внутри мошками, которые казались живыми, когда свет падал под определённым углом.

Пол укрывал толстый ковёр с длинным ворсом. Бордовый, с золотым узором — грифоны, переплетённые лозами, и что-то ещё, напоминавшее герб Гюрятичей, но стилизованное под итальянскую вязь. Ковёр пружинил под ногами, и шаги на нём становились неслышными, даже когда Дафна, вошедшая следом, простучала каблучками.

— Красиво, — сказала она, и в её голосе, обычно таком ровном, прозвучало удивление.

Освещение в салоне было мягким, почти сумеречным, хотя за бортом сияло утреннее солнце. Светильники — тонкие, изогнутые пластины, вмонтированные в потолок, — давали ровное, золотистое свечение, которое можно было регулировать: Сириус, не удержавшись, коснулся одной из пластин, и свет стал ярче, потом притушил — темнее. Управление, как понял Гарри, было интуитивным, подчинялось жесту, словно сам салон знал, чего хочет гость.

Иллюминаторы оказались не простыми стёклами, а магическими панелями. Гарри прикоснулся к ближайшему, и гладкая поверхность вспыхнула, показывая реальный вид за бортом — бетонное поле, ангары, чайку, которая сидела на крыле. Он провёл пальцем вверх, и картинка сменилась: теперь он смотрел на облака с высоты птичьего полёта, хотя самолёт ещё стоял на земле. Астория, подбежавшая сзади, ахнула и потянулась к соседнему иллюминатору, но Дафна, взяв её за руку, сказала, что пока можно только смотреть, не трогать.

В задней части VIP-зоны, у перегородки, отделявшей её от хвоста, стояла барная стойка. Тёмное дерево, полированное до зеркального блеска, и за ней — маленький холодильник, встроенный в стену, и несколько флаконов с зельями, которые бабушка, как шепнул Сириус, настояла взять «на всякий случай — от укачивания до солнечных ожогов».

За перегородкой, скрытая плотной шторой, начиналась хвостовая часть. Гарри заглянул туда на мгновение: двенадцать кресел — кожаных, но поскромнее, с откидными столиками, пол из темного ковролина, отдельный санузел. Здесь должны были разместиться сопровождающие — те, кто не принадлежал к семье и не был приглашён в VIP-зону.

В салоне было тихо. Абсолютная тишина, которая не давила, а успокаивала — результат чар, которые бабушка назвала «стандартными для такого класса». Гарри не чувствовал ни малейшей вибрации — двигатели, которые он видел снаружи, сейчас, наверное, уже запустились, но пол под ногами оставался неподвижным, как каменная плита.

— Чары Arresto Momentum, — пояснил Сириус, плюхаясь в кресло и откидываясь на спинку. — И Silencio, и Muffliato, и ещё что-то, что бабушка не стала объяснять, чтобы не сглазить. Короче, летим как в люльке.

Гарри сел рядом, у окна. Кресло приняло его тело, подстроилось под спину, и он почувствовал, как напряжение, которое держало его всю неделю, начало отпускать. Летим, — подумал он. В Италию. К морю. К прошлому, которое ждёт.

Размещение гостей в салоне

Размещались быстро, почти без суеты. Сириус, который в присутствии бабушки Елены старался быть серьёзным, но не удержался и занял кресло у окна слева, жестом приглашая Гарри сесть рядом. Между ними оказался столик из карельской берёзы, и Сириус, достав из кармана колоду магловских карт, вопросительно поднял бровь. Гарри покачал головой — не сейчас, сначала нужно всех рассадить.

Дафна и Астория заняли кресла справа, у прохода. Астория, маленькая, хрупкая, забралась в кресло у окна и сразу прижалась носом к иллюминатору, разглядывая лётное поле. Дафна села рядом, положив на столик блокнот и карандаш — она, как заметил Гарри, всегда рисовала в минуты ожидания, и это успокаивало её больше, чем разговоры.

Гермиона, вошедшая с родителями, оглядела салон и выбрала кресло напротив Гарри, через проход. Рядом с ней оставалось свободное место для мистера и миссис Грейнджер, которые, войдя, замерли на пороге, оглядывая роскошь с таким видом, будто попали в музей.

— Это всё... наше? — спросил мистер Грейнджер, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на благоговение.

— Ваше, — ответил Сириус, усмехнувшись. — На время полёта.

Бабушка Елена и дедушка Владимир заняли два кресла в глубине зоны, у перегородки. Бабушка, достав из сумки вязанье, устроилась поудобнее, а дедушка, достав старую книгу в кожаном переплёте, погрузился в чтение, и Гарри заметил, как его пальцы, крупные, сильные, переворачивали страницы с той бережной осторожностью, которая бывает у людей, привыкших к древним фолиантам.

Штора, отделявшая VIP-зону от хвостовой части, была задернута. За ней, как объяснил Сириус, разместились Мораг МакДугал, Элеонора Риччи, мисс Кларисса Хилл и Энцо, водитель. Гарри слышал приглушённые голоса, потом тишину — видимо, они тоже устраивались, готовясь к полёту.

Самолёт дрогнул — едва заметно, как дрожит вода в стакане, когда по столу ударяют кулаком, — и начал выруливать на взлётную полосу. Гарри пристегнул ремень — тонкая кожаная полоса, которая, как он знал, была зачарована так же надёжно, как любые магические путы, — и посмотрел в иллюминатор. Бетонные плиты поплыли назад, потом быстрее, и через несколько секунд земля ушла вниз, а за бортом, в прозрачном утреннем небе, показались облака.

Взлёт был мягким, почти неощутимым. Астория, сидевшая у окна, вскрикнула от восторга и захлопала в ладоши. Дафна, улыбнувшись, положила руку на плечо сестры, и Гарри, глядя на них, подумал, что это, наверное, и есть счастье — когда ты можешь подарить кому-то такое простое, детское чудо.

Полёт и занятия

Через час, когда самолёт набрал высоту и облака под крылом стали похожи на ватное одеяло, в салоне воцарилась та спокойная, размеренная тишина, которая бывает, когда все заняты своим делом и никто никому не мешает.

Гарри достал из теневого ларца свитки — те самые, которые подготовил ещё в Лондоне, с итальянскими фразами и краткими сведениями о тосканских обычаях. Он перебирал их, шепча слова, которые в четвёртой жизни звучали для него как родные, но теперь, спустя пятьсот лет, казались чужими, забытыми. Buongiorno. Grazie. Per favore. Язык возвращался медленно, но пальцы, которые держали свиток, помнили, как писать буквы, а губы — как их произносить.

Гермиона, сидевшая напротив, читала книгу по итальянской магической архитектуре — толстый том в зелёном переплёте, который она нашла в библиотеке Хогвартса перед самым отъездом. Её губы шевелились, и Гарри, который знал эту привычку, улыбнулся: она запоминала не только факты, но и то, как они связаны, и это, наверное, и делало её лучшей ученицей на курсе.

Дафна рисовала. Её карандаш, острый, твёрдый, скользил по бумаге, оставляя чёткие, уверенные линии. Гарри, бросив взгляд, увидел, как на листе возникает зачарованный поднос — тот самый, который, как объяснил Сириус, будет скользить по салону, разнося напитки. Дафна изобразила его в движении, с мерцающими рунами по краям, и Гарри, который знал её талант, подумал, что, может быть, когда-нибудь она станет не просто наследницей древнего рода, а художницей, чьи работы будут украшать стены палаццо.

Астория, устав смотреть в облака, повернулась к сестре и начала задавать вопросы. Почему самолёт не трясёт? Как он держится в воздухе, если двигатели почти не шумят? Куда деваются облака, когда мы пролетаем сквозь них? Дафна, не отрываясь от рисунка, отвечала коротко, односложно, но Астория, казалось, не замечала этой сдержанности — ей было достаточно того, что сестра рядом.

Сириус, сидевший рядом с Гарри, наклонился к бабушке Елене и начал что-то рассказывать. Голос его был тихим, почти шёпотом, и Гарри, который сидел ближе всех, услышал обрывки фраз: «...в Азкабане стены запоминают всё...», «...дементоры не видят, но чувствуют...», «...я выжил потому, что не сдавался...». Бабушка слушала, и её лицо, обычно такое спокойное, было напряжённым, но не от страха — от сочувствия.

Родители Гермионы, сидевшие в креслах через проход, обсуждали комфорт. Миссис Грейнджер удивлялась, что у неё не укачивает, а мистер Грейнджер, достав маленький блокнот, делал пометки — он, как понял Гарри, писал статью для своего журнала о «необычных транспортных средствах».

Гарри отложил свитки и поднялся. Кресло, которое держало его всё это время, нехотя отпустило, и он, сделав несколько шагов, оказался рядом с Асторией. Девочка подняла голову, и её глаза, светлые, живые, смотрели на него с любопытством.

— Хочешь, я покажу тебе, как работает иллюминатор? — спросил он, и Астория, кивнув, подвинулась, освобождая место.

Гарри сел рядом, коснулся гладкой поверхности панели. Она вспыхнула, показывая облака — белые, пушистые, похожие на сахарную вату, которую продают на ярмарках. Он провёл пальцем вверх, и облака исчезли, уступив место звёздам. Дневное небо, чёрное, глубокое, было усыпано огнями, которые не гаснут даже в полдень, просто их не видно с земли. Астория ахнула, прижалась носом к стеклу, и Гарри, глядя на её отражение, подумал, что это, наверное, и есть самое настоящее волшебство — не то, которое требует палочки и заклинаний, а то, которое заставляет сердце биться чаще, когда видишь что-то прекрасное и не можешь отвести глаз.

— А можно увидеть, что сзади? — спросила Астория, и Гарри, проведя пальцем вниз, показал вид с хвоста самолёта — облака, убегающие назад, и полосу неба, которая казалась бесконечной.

Девочка смотрела долго, потом повернулась к нему и улыбнулась.

— Спасибо, Гарри. Это самый лучший полёт в моей жизни.

— Он только начинается, — ответил Гарри, и Астория, кивнув, снова прижалась к иллюминатору.

Прибытие во Флоренцию и встреча

Самолёт пошёл на снижение через два с половиной часа. Гарри, который успел задремать, открыл глаза и увидел в иллюминаторе холмы — зелёные, мягкие, с кипарисами, которые торчали из них, как свечи. Виноградники, аккуратные ряды лоз, и между ними — домики с черепичными крышами, такие маленькие, что казалось, их можно унести в кармане.

Посадка была мягкой, почти незаметной — колёса коснулись бетона, и самолёт, пробежав несколько сотен метров, замер у небольшого здания из стекла и бетона, которое, как объяснил Сириус, было магическим терминалом аэропорта Перетола. Ни одного маггла на лётном поле — только фигуры в тёмных костюмах, которые стояли у машин, и ветер, тёплый, пахнущий сухой травой и чем-то ещё, сладким, что Гарри не мог узнать.

Трап подали сразу. Гарри вышел первым, и солнечный свет, яркий, почти ослепительный, ударил в глаза, заставив зажмуриться. Воздух был тёплым, сухим, и в нём, кроме запаха травы, чувствовалась соль — море, которое ждало где-то там, за холмами.

У трапа стоял кортеж. Три машины — два чёрных «Мерседеса», длинных, блестящих, и один микроавтобус. Стёкла машин были затемнены, и только водители, стоявшие у дверей, были видны — все в чёрных костюмах, с палочками, спрятанными в рукавах.

Встречающий — синьор Маттео Берарди — подошёл к трапу, когда Гарри спустился на бетон. Он был средних лет, с тёмными, чуть тронутыми сединой волосами, и его лицо, загорелое, с острыми скулами, было спокойным, даже скучающим, но глаза — тёмные, блестящие — смотрели внимательно, оценивая каждого, кто выходил из самолёта.

— Мистер Поттер, — сказал он, и его голос, низкий, с лёгким акцентом, прозвучал в тишине как приветствие старого друга. — Добро пожаловать во Флоренцию. Меня зовут Маттео Берарди. Синьора Гюрятич просила передать, что я в вашем распоряжении.

Он поклонился — неглубоко, но с достоинством, и Гарри, протянув руку, пожал его ладонь. Рукопожатие было твёрдым, сухим, и Гарри почувствовал под пальцами мозоли — не те, что от палочки, а те, что от оружия, от тренировок, от привычки защищать.

— Благодарю, синьор Берарди, — ответил Гарри, и итальянские слова, которые он учил всю неделю, прозвучали естественно, почти без акцента.

Рассаживались быстро. Первый «Мерседес» — для Гарри, Сириуса, бабушки Елены и дедушки Владимира. Второй — для Дафны, Астории, Гермионы и её родителей. Микроавтобус — для телохранительниц, компаньонки, Энцо и багажа.

Гарри сел у окна, и когда машина, бесшумно тронувшись, выехала за ворота аэропорта, он увидел Флоренцию — не ту, которую помнил по книгам и фотографиям, а живую, настоящую, с жёлтыми стенами домов, красными крышами и улицами, которые вились, как змеи, между зданиями, не желая подчиняться правильной планировке.

— Красиво, — сказал Сириус, и Гарри, кивнув, подумал, что это слово слишком слабое для того, что он чувствовал.

Размещение в палаццо Спинелли

Палаццо Спинелли стояло на улице Борго Санта-Кроче, и его фасад из тёсаного камня, серого, почти чёрного, выглядел суровым, даже мрачным, но когда машины въехали во внутренний двор, Гарри увидел, что это только первое впечатление.

Двор был круглым, вымощенным светлым камнем, и в его центре, под старым платаном, журчал фонтан. Вода в нём была зачарованной — она не просто падала, а перетекала из одной чаши в другую, складываясь в фигуры, которые на мгновение замирали, а потом рассыпались брызгами. Гарри, выйдя из машины, задержался у фонтана, и ему показалось, что он видит в струях очертания ибиса, но вода, плеснув, рассыпалась, и видение исчезло.

Внутри палаццо было прохладно и тихо. Полы — мраморные, с геометрическим узором, стены — обитые тканью с золотым тиснением, и люстры — хрустальные, с тысячами подвесок, которые звенели, когда кто-то проходил мимо.

Гостевые комнаты находились во втором крыле, куда вели две двери, охраняемые старыми портретами, которые, как шепнул Сириус, были не просто картинами, а магическими сигнализациями. Гарри получил угловую комнату с видом на площадь. Стены — в тёмно-синем бархате, кровать — с балдахином, и окна — высокие, стрельчатые, выходящие на улицу, где внизу сновали люди, такие маленькие, что казались игрушечными. Он постоял у окна, глядя на базилику Санта-Кроче, которая возвышалась над крышами, и подумал, что где-то здесь, пятьсот лет назад, ходил Орацио. Те же улицы, те же камни, то же солнце.

Сириус поселился в комнате рядом. Девочки Гринграсс — в смежной, с маленькой спальней для Астории, которая прилегала к комнате компаньонки. Гермиона получила комнату с выходом на балкон, и когда Гарри заглянул к ней, она уже стояла на балконе, облокотившись на перила, и смотрела на город.

Родители Гермионы разместились в конце коридора, в спальне с двумя кроватями и видом на внутренний двор. Бабушка и дедушка Гюрятичи заняли апартаменты из двух комнат, с гостиной, где стоял рояль, и Гарри, проходя мимо, услышал, как бабушка наигрывает что-то тихое, старинное, и дедушка, сидя в кресле, слушает.

Общая гостиная, где они должны были собираться по вечерам, находилась в центре крыла. Здесь был камин — мраморный, с резными львами по бокам, — большой стол, за которым могли разместиться все, и диваны, обитые зелёным бархатом. На стенах висели старые карты Тосканы, и Гарри, разглядывая их, нашёл Сиену, Флоренцию, Монте-Арджентарио — точки, которые были отмечены золотыми звёздочками, светившимися в полумраке.

Охрана — Мораг и Элеонора — заняли комнату у входа в крыло, и Гарри, проходя мимо, услышал, как они тихо переговариваются, проверяя замки и заклинания на дверях.

Ужин в палаццо

Ужин назначили на восемь, и когда Гарри спустился в малую столовую, стол уже был накрыт. Белая скатерть, серебряные подсвечники, и на каждом приборе — маленькая веточка розмарина, которая пахла так сильно, что казалось, весь воздух пропитан этим запахом.

Хозяева — граф Альтиеро Спинелли, его дочь Беатриче и несколько членов семьи, которых представили как «дальних родственников» — ждали у камина. Граф был высоким, худым, с седой бородой и глазами, которые, казалось, видели сквозь стены. Беатриче, молодая женщина с тёмными волосами и живыми, быстрыми движениями, оказалась искусствоведом и сразу заговорила с Гермионой о фресках Джотто, которые, как выяснилось, были не просто украшением, а магическими ловушками для тех, кто не знал пароля.

— Мои предки, — сказал граф, когда все сели за стол, и его голос, низкий, чуть хрипловатый, прозвучал в тишине столовой как приветствие, — дружили с Гюрятичами ещё в те времена, когда Москва была деревней, а Флоренция — столицей мира. Мы помогали им, они помогали нам. И когда я узнал, что внук Елены хочет посетить наши края, я сказал: пусть приезжает, мы будем рады.

Он поднял бокал, и все подняли следом.

— За дружбу, которая не знает границ, — сказал граф, и Гарри, чокнувшись с Сириусом, почувствовал, как в груди разливается тепло.

Блюда сменяли друг друга: паста с трюфелями, ризотто с шафраном, рыба, запечённая в соли, и фрукты, такие сладкие, что Астория, которая обычно ела мало, попросила добавки. Вино — для взрослых, соки — для детей, и разговоры, которые текли плавно, как вода в фонтане. Граф рассказал историю, которую Гарри ждал. О том, как его предок, Антонио Спинелли, помогал Орацио дель Соле бежать из Флоренции, когда Савонарола начал охоту на магов. Как он прятал алхимика в подвалах палаццо, как дал ему коня и провожатого, и как Орацио, уходя, сказал: «Спинелли не забудут. И Поттеры не забудут».

— И мы не забыли, — сказал граф, глядя на Гарри, и в его глазах, светлых, внимательных, было что-то, что заставило Гарри почувствовать себя не гостем, а частью этой древней, непрерывной связи.

Гермиона, сидевшая рядом с Беатриче, обсуждала искусство эпохи Возрождения. Беатриче, оказалось, писала диссертацию о магических символах в картинах Боттичелли, и Гермиона, которая читала об этом только в книгах, слушала с таким вниманием, что забывала о еде. Дафна молчала. Она сидела рядом с Асторией, и её лицо, обычно такое непроницаемое, было спокойным, почти отстранённым, но Гарри, который знал её достаточно хорошо, видел, что она слушает, запоминает, оценивает. Астория, уставшая после долгого дня, клевала носом, и когда подали десерт — тирамису, который, как объяснил граф, готовили по семейному рецепту, — она уже почти спала. Мисс Хилл, компаньонка, поднялась, взяла девочку за руку и повела в спальню. Астория, уходя, обернулась и помахала Гарри, и он, помахав в ответ, подумал, что этот вечер, наверное, она запомнит надолго.

Экскурсия по Флоренции

Утро началось с того, что Гарри проснулся от солнечного света, который пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу золотые полосы. Он полежал несколько минут, слушая, как внизу, на улице, кто-то кричит, звенят колокола, и где-то далеко, за стенами, журчит Арно.

Завтрак был в общей гостиной — свежие круассаны, джем, кофе и сок. Бабушка Елена, которая вставала раньше всех, уже сидела за столом и читала «Пророк», привезённый с совой из Лондона. Дедушка Владимир, просматривая итальянские газеты, которые, как он объяснил, были магическими и показывали новости в движущихся картинках, изредка комментировал что-то на русском, и Сириус, сидевший рядом, пытался перевести, но у него получалось плохо.

Кортеж подвёз их к Галерее Уффици к десяти, когда солнце уже поднялось высоко и тени стали короткими, почти незаметными. Беатриче ждала у входа, и её лицо, оживлённое, улыбающееся, было таким, каким бывает у людей, которые показывают другим то, что любят сами.

Они прошли через залы, и Гарри, который в четвёртой жизни видел эти картины свежими, только что из мастерских, смотрел на них с новым чувством. «Рождение Венеры» Боттичелли, «Святое семейство» Микеланджело, «Весна» — всё это было здесь, и Беатриче, подведя их к «Весне», коснулась рамы, и фигуры на картине зашевелились. Хор и нимфы, танцующие, смеющиеся, и только Венера, стоявшая в центре, оставалась неподвижной, как и положено богине.

— Для магов, — сказала Беатриче, — картины оживают, когда никто не смотрит. Это следствие чар, которые наложили сами художники. Они не знали, что творят, но магия была в их крови.

Гермиона, стоявшая рядом, смотрела на движущиеся фигуры с открытым ртом, и Гарри, глядя на неё, подумал, что ради этого момента стоило лететь через всю Европу.

Потом был Понте Веккьо — мост, застроенный лавками, где торговали золотом и серебром. Беатриче указала на неприметную дверь в одном из зданий, и Гарри, присмотревшись, увидел руны, вырезанные на косяке.

— Вход в магическую лавку древностей, — шепнула она. — Но мы зайдём туда в следующий раз, когда будет больше времени.

Обедали на площади Синьории, в ресторане, где, как объяснил Сириус, «ели сами Медичи». Флорентийский стейк — огромный кусок мяса, прожаренный снаружи и розовый внутри, — подавали с розмарином и оливковым маслом, и Гарри, который в этой жизни не ел мяса так много, чувствовал, как силы возвращаются к нему с каждым куском.

После обеда Беатриче повела их в мастерскую потомка Боттичелли — старика с седой бородой и руками, которые дрожали, когда он держал кисть, но стоило ему коснуться холста, как дрожь исчезала, и кисть начинала двигаться сама, подчиняясь древним чарам. Он показал, как его инструменты пишут сами собой, когда он спит, и как он просыпается и видит законченные картины, которые помнит только в общих чертах.

— Магия, — сказал он, улыбнувшись, — она в крови. Я не умею колдовать, но когда беру кисть, она колдует за меня.

Вечером, когда солнце село и Флоренция зажглась огнями, Гарри с Сириусом и дедушкой Владимиром пошли в магический квартал, скрытый за стенами Санта-Мария-Новелла. Вход был через старую аптеку, где монахи в средневековых рясах продавали травы и настойки, а за шкафом с фиалами открывалась дверь в узкую улицу, где дома касались друг друга стенами, а воздух пах ладаном и чем-то ещё, сладким, напоминавшим о дальних странах.

Здесь они купили подарки. Для Астории — стеклянный шар, внутри которого плавали золотые рыбки, живые, но такие маленькие, что казались искрами. Для Дафны — набор чернил с мерцанием: синие, зелёные, фиолетовые, которые переливались на бумаге, как драгоценные камни. Для Гермионы — свиток о флорентийских зельях, написанный на итальянском, но с магическим переводом, который показывал текст на любом языке, если провести пальцем.

Гарри, глядя на эти вещи, думал о том, что подарки — это не просто вещи. Это память. Это знак того, что ты думал о человеке, когда его не было рядом.

Поездка в Сиену и визит в банк Monte dei Paschi

Дорога из Флоренции в Сиену заняла около полутора часов. Кортеж петлял по холмам, и за окнами, как в калейдоскопе, сменялись картины: виноградники, кипарисы, старые фермы с черепичными крышами, и вдали, на горизонте, башни Сиены, которые росли с каждым километром, становясь всё выше, всё ближе. Сиена встретила их жарой и звоном колоколов. Площадь Кампо — огромная, ракушечная, с мраморным покрытием, которое отражало солнце, — была почти пуста, только несколько туристов бродили по краям, и мальчишки гоняли мяч у фонтана. Экскурсию вёл местный гид-волшебник, синьор Паоло, который оказался потомком тех самых банкиров, что держали Monte dei Paschi в средние века. Он показал им Сиенский собор — чёрно-белый мрамор, мозаичный пол, и библиотеку Пикколомини, где фрески рассказывали историю рода, но Гарри смотрел на всё это рассеянно, потому что в голове у него был только банк.

Обедали в траттории на площади, заказав пасту с кабаном и кьянти — красное, терпкое вино, которое дедушка Владимир назвал «настоящим». Гарри, который в этой жизни не пил вина, попробовал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу, успокаивая нервы.

Визит в банк начался с того, что синьор Паоло подвёл их к Палаццо Салимбени — готическому зданию, которое магглы считали штаб-квартирой Monte dei Paschi. В вестибюле, где пахло старыми бумагами и воском, он отвёл Гарри в сторону, шепнул: «Идите прямо к стене, за колонну», и исчез.

Гарри, Сириус, Корбин Гриммори (который ждал их у входа) и бабушка Елена (которая настояла, что «внука одного не отпустит») прошли сквозь стену, и она расступилась, как вода, пропуская их в готический зал с высокими сводами, где гоблины в костюмах сиенских банкиров XV века сидели за столами и перебирали пергаменты. Управляющий — гоблин по имени Фабрицио, с седой бородой и глазами, которые, казалось, видели всё, что происходило в этом зале за последние пятьсот лет, — ждал их у сейфа, вделанного в стену.

— Мистер Поттер, — сказал он, и его голос, скрипучий, но вежливый, прозвучал в тишине зала как приветствие. — Мы готовы. Произнесите пароль.

Гарри шагнул вперёд, и его сердце, которое всё это время билось ровно, вдруг заколотилось быстрее. Он закрыл глаза, вспоминая слова, которые Орацио шептал пятьсот лет назад, и открыл их, когда голос стал твёрдым.

— Sicut rosa in spinis, sic sapientia in tenebris, — сказал он, и латынь, которую он учил в четвёртой жизни, прозвучала в зале как музыка.

Фабрицио кивнул. Он достал из сейфа хрустальный шар, внутри которого мерцала серебристая нить — воспоминание Орацио. Гарри, достав свой флакон с воспоминанием, которое он извлёк в Зале Тишины, передал его управляющему.

— Сравните, — сказал он.

Фабрицио поместил оба воспоминания в специальный прибор — золотую чашу на подставке, и серебристые нити, соединившись, поднялись в воздух, сплетаясь в проекцию. Гарри увидел мастерскую во Флоренции — ту самую, где он работал над големом. Увидел свои руки, которые лепили глину, увидел ожившую статую, которая стояла на столе, дрожа, и рассыпалась через семь минут. Его воспоминание — и воспоминание Орацио — накладывались друг на друга, совпадая в каждой детали.

— Наследство подтверждено, — сказал Фабрицио, и его голос, скрипучий, но торжественный, прозвучал в зале как приговор.

Гарри вручили ключ от сейфа — старый, кованый, с головой льва на конце. Внутри сейфа лежал мешок с золотом (пятьдесят тысяч галлеонов в переводе, как объяснил Корбин), стопка древних книг и свитков, и шпага в ножнах.

Шпага была длинной, около метра, и когда Гарри вынул её, клинок оказался тёмным, матовым, не отражавшим свет. В навершии рукояти — алый камень, который пульсировал золотой искрой, словно живое сердце. Гарри провёл пальцем по лезвию — оно не порезало, а ответило теплом, узнаванием.

— Это работа флорентийских мастеров, — сказал Сириус, и его голос, обычно насмешливый, был серьёзен. — Зачарована на кровь рода. Береги её.

Гарри убрал шпагу в ножны, спрятал в теневой ларец и почувствовал, как что-то внутри него, что-то, что ждало этого момента, наконец успокоилось. Ужин в банке был долгим, торжественным. Стол накрыли в том же готическом зале, и гоблины, которые обычно не показывали эмоций, сегодня улыбались, поднимая бокалы за «наследника, который помнит». Гарри сидел между бабушкой и Сириусом, и когда Фабрицио произнёс тост на итальянском, он подумал, что этот вечер, наверное, станет одним из тех, которые он будет вспоминать до конца жизни.

Переезд на Монте-Арджентарио и размещение на вилле

Утром следующего дня кортеж выехал из Сиены на юг. Дорога вилась между холмами, и Гарри, сидя у окна, смотрел, как пейзаж меняется: зелёные поля сменяются серыми скалами, кипарисы — оливами, и воздух, который был сухим и тёплым, становится влажным, солёным, пахнущим морем.

Через два часа они спустились к побережью. Монте-Арджентарио — полуостров, который врезался в Тирренское море, как кинжал, — был зелёным, холмистым, с белыми домами на склонах и бухтами, которые прятались между скалами. Вилла дель Соле стояла на склоне холма, с видом на море. Белые стены, черепичная крыша, патио с колоннами, увитыми глицинией, и сад, где росли оливковые деревья, розы и какие-то ещё растения, которых Гарри не узнал.

Внутри было прохладно и просторно. Гостиная с камином и большими окнами в пол, столовая на двенадцать персон, кухня с зачарованными приборами, которые сами мыли посуду и резали овощи, и библиотека с книгами по магии Тосканы — на итальянском, но с магическим переводом. Семь спален — каждая с ванной — были разбросаны по этажам, и Гарри, выбрав комнату с выходом на террасу, открыл дверь и вдохнул воздух. Море, соль, и где-то далеко, за горизонтом, — корсиканские горы, которые в утренней дымке казались призрачными, нереальными.

Во внутреннем дворе был бассейн — голубая вода, мозаичное дно, и шезлонги, на которых можно было лежать часами, глядя в небо. Частный спуск к морю — каменная лестница, вырубленная в скале, — вёл к небольшой бухте, где песок был белым, а вода — прозрачной, как стекло. Охрана — Мораг и Элеонора — патрулировали периметр, и Гарри, глядя на них, чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время — в безопасности.

Отдых на Монте-Арджентарио

Дни на вилле тянулись медленно, как мёд, и каждый был наполнен своим особым светом.

День первый. Море. Гарри проснулся рано и, выйдя на террасу, увидел, как солнце встаёт над водой, окрашивая её в розовый и золотой. Он спустился к пляжу, когда все ещё спали, и вошёл в воду — холодную, бодрящую, которая обожгла кожу, но через несколько секунд стала тёплой, как парное молоко.

Потом пришли остальные. Астория, в ярко-розовом купальнике, бежала по песку, и Гарри, поймав её, поднял на плечи и занёс в воду. Она визжала, смеялась, и Гарри, который не умел плавать в этой жизни, учил её держаться на воде, поддерживая за живот и показывая, как работать ногами.

Дафна и Гермиона загорали на полотенцах, и их разговор, тихий, ленивый, прерывался только смехом, когда Сириус, нырнув с маской, выныривал с раковиной в руке и надевал её на голову, как шлем. Дедушка Владимир, плававший брассом, делал круги у скал, и его дыхание, ровное, спокойное, было единственным звуком, который нарушал тишину.

Обед — пикник на пляже, с корзинами, которые принесли слуги, — состоял из сандвичей, фруктов и лимонада, такого холодного, что зубы сводило. Астория, наевшись, уснула на полотенце, и Гарри, накрыв её своей мантией, сидел рядом, глядя на море.

Вечером они гуляли по берегу, собирая ракушки, и Гарри нашёл одну — маленькую, перламутровую, которая переливалась всеми цветами радуги. Он отдал её Астории, и она, прижав ракушку к уху, сказала, что слышит, как поёт море.

День второй. Прогулка к форту. Тропа вилась над морем, и скалы, обрываясь вниз, открывали вид на бескрайнюю синеву. Бабушка Елена, шедшая впереди, рассказывала историю этих мест: как испанцы строили крепость, чтобы защитить побережье от пиратов, как маги помогали им, накладывая чары невидимости на стены, и как потом крепость перешла к роду Берарди, которые используют её до сих пор для тренировок.

Астория устала на полпути, и Гарри, взяв её на плечи, нёс до самого форта. Она болтала ногами, щекотала его за уши, и Гарри, который не помнил, когда в последний раз был так спокоен, чувствовал, как с каждым шагом тяжесть уходит, рассыпается, тает. В форте было прохладно и темно. Старые пушки смотрели на море, и Гарри, глядя в их жерла, думал о том, что когда-то здесь стояли солдаты, которые так же смотрели на горизонт, но ждали не отдыха, а врага.

Обедали в Порто-Эрколе — маленькой траттории, где подавали рыбу, пойманную утром. Гарри заказал себе креветок и, чистя их, чувствовал, как пальцы помнят то, что он делал в предыдущих жизнях. Вечером играли в настольные игры. Волшебные шахматы, которые двигались сами, и карты, которые меняли рисунок, когда на них смотрели. Сириус, проиграв дедушке Владимиру три партии подряд, заказал «реванш на завтра», и все смеялись, потому что знали, что завтра он снова проиграет.

День третий. Археологическая зона. Калья-дель-Гессо — руины римской виллы на скале, где, как объяснила бабушка, жил магистр, который учил местных магов боевым искусствам. Гермиона, ходившая среди руин с блокнотом, делала заметки, фотографировала, и Гарри, глядя на неё, подумал, что она, наверное, единственный человек, который может быть счастлив, изучая камни, которым две тысячи лет.

Гарри нашёл амулет — маленький, бронзовый, с изображением волчицы. Он не был магическим, но Астория, увидев его, сказала, что это «самый красивый камень в мире», и Гарри, повесив амулет на шнурок, подарил ей. Она носила его весь день, не снимая. Обед — паста на вилле, под тенью оливковых деревьев. Астория, уставшая после прогулки, спала на коленях у мисс Хилл, и Гарри, глядя на её спокойное лицо, чувствовал, как что-то внутри него, что-то, что болело все эти годы, заживает.

Вечером купались в бассейне. Вода была тёплой, подсвеченной снизу, и Гарри, плавая кругами, смотрел на звёзды, которые в Италии казались ближе, чем в Англии. Дафна, сидевшая на бортике, рисовала его портрет — карандашом, быстрыми штрихами, — и когда показала результат, Гарри увидел себя не таким, каким он был, а таким, каким его видели. Спокойным. Счастливым.

День четвёртый. Свободное время. Гарри уединился в библиотеке с книгами из сиенского наследства. Иероглифы, которые он изучал в первой жизни, смешивались с латынью и итальянским, и он, перелистывая страницы, чувствовал, как знание возвращается, заполняет пустоты, которые он не замечал, пока они не заполнились.

Сириус учил Дафну обращаться со шпагой на пляже. Дафна, которая знала теорию, но не имела практики, крутила в руках оружие, и Сириус, смеясь, подсказывал, поправлял. Гарри, выглянув в окно, увидел, как Дафна, сделав выпад, улыбнулась — впервые за всё время. Бабушка Елена и родители Гермионы обсуждали травы в саду. Миссис Грейнджер, которая увлекалась садоводством, слушала с таким вниманием, что Гарри, проходя мимо, услышал, как она сказала: «Я никогда не думала, что растения могут быть такими... живыми». Бабушка улыбнулась и дала ей черенок розы, которая, как она сказала, цветёт только в полнолуние.

Астория рисовала на камнях углём. Её портреты — Гарри, Дафна, Гермиона, даже мисс Хилл — были смешными, неумелыми, но в каждом чувствовалась любовь, и Гарри, глядя на свой портрет, где он был изображён с Фионном на плече, подумал, что это, наверное, самый дорогой подарок, который он получил в этой жизни.

День пятый. Последний вечер. Прощальный ужин на террасе, где горели свечи, и море, чёрное, бескрайнее, шумело внизу. Стол накрыли на все двенадцать персон, и Гарри, подняв бокал с соком, сказал:

— Спасибо, что приехали. Спасибо, что были рядом. Это были лучшие каникулы в моей жизни.

Дафна, сидевшая напротив, кивнула, и в её глазах, светлых, холодных, Гарри увидел то, что видел в них в Зале Тишины, когда она стояла в круге и смотрела на львиный свет. Тепло.Астория, сидевшая рядом, протянула ему свой рисунок — тот самый, с портретом. Гарри взял его, посмотрел и убрал в теневой ларец, рядом со шпагой и свитками.

— Я сохраню его, — сказал он, и Астория, улыбнувшись, прижалась к его плечу.

Отъезд

Утро отъезда выдалось пасмурным — впервые за всё время. Тучи, серые, тяжёлые, нависли над морем, и ветер, тёплый, но порывистый, гнал волны на берег. Упаковка заняла не больше часа — слуги Берарди помогали выносить чемоданы, и Гарри, глядя, как их загружают в микроавтобус, чувствовал, как в груди сжимается что-то, похожее на тоску.

Кортеж отправился в аэропорт Гроссето. Дорога шла через сосновые рощи, и Гарри, сидя у окна, смотрел на деревья, которые мелькали за стеклом, и думал о том, что эта поездка, которая казалась ему такой долгой, пролетела как один миг. В аэропорту их ждал «Сокол», стоявший на том же месте, что и пять дней назад. Бабушка Елена и дедушка Владимир, которые улетали в СССР другим рейсом, обняли его на прощание.

— Приезжай к нам, — сказала бабушка, и её голос, тихий, спокойный, дрогнул. — На Ильмень. Мы покажем тебе дом.

— Приеду, — ответил Гарри, и они обнялись ещё раз.

Девочки Гринграсс, Гермиона и её родители сели в самолёт вместе с Гарри и Сириусом. Телохранительницы, мисс Хилл и Энцо разместились в хвостовой части, и когда самолёт, бесшумно вырулив на взлётную полосу, оторвался от земли, Гарри посмотрел в иллюминатор. Береговая линия удалялась, становясь всё тоньше, всё бледнее, и через несколько минут исчезла за облаками. Астория, сидевшая рядом с Дафной, уже спала, положив голову на плечо сестры. Дафна, глядя в окно, держала её за руку, и её лицо, обычно такое непроницаемое, было спокойным, почти умиротворённым.

Гарри откинулся в кресле и закрыл глаза. Лето только начинается, — подумал он. А впереди ещё много дел. И новых приключений. Самолёт, разрезая облака, летел на север, и Гарри, чувствуя, как вибрация двигателей убаюкивает его, провалился в сон без сновидений — спокойный, глубокий, такой, какой бывает у тех, кто знает, что дома его ждут.

От автора:

Первый год обучения Гарри в Хогвартсе закончился. Гарри со изложил директору о том помнит свои предыдущие жизни. Директор обещал в случае возникновения новых угроз и опасностей совещаться с ним как со взрослым.

Уважаемые читатели, если вам понравился мой текст – черкните в комментарии. Если таких комментариев наберется больше десяти – продолжу книгу.

Глава 38. Танцы с тенью

Вечер на Гриммо, 12 выдался сырым. Дождь, начавшийся ещё утром, барабанил в окна малой гостиной, и камин, в котором дотлевали последние поленья, не столько грел, сколько создавал иллюзию тепла. Гарри сидел в кресле, обтянутом выцветшим бархатом, и вертел в руках пустую чашку. Чай давно остыл, но он не замечал — мысли были далеко.

— Аурелио, — сказал он, поднимая глаза на Сириуса, который развалился в соседнем кресле, — я устал бегать по чужим домам. А тот дом, где жили мои родители, превратили в музей — я слышал, почти под открытым небом. Посмотри, что там, ладно?

Сириус-Аурелио, в котором старый друг уже давно победил крёстного, кивнул, но его лицо, освещённое огнём, выражало сомнение.

— Я хорошо помню тот дом. Фахверк, хэлф-тимбер. В благословенной Италии в таких халупах жили разве что совсем нищие люди на севере. За одиннадцать лет там должны остаться одни руины. А чем тебе плох Блэк-хаус?

Гарри поёжился, оглядывая тёмные стены, портреты, которые даже во сне, казалось, осуждали его, и тяжёлые шторы, не пропускавшие ни луча.

— Мрачно тут и давяще, — ответил он. — Мне пока не кем заселять большой собственный дом, но думаю, что потребуется много времени на подготовку. Как ты помнишь, мне по завещанию досталась усадьба Певереллов.

Сириус выпрямился. О Певереллах они не говорили с тех пор, как Гарри впервые нашёл упоминание о лакуне в старых документах.

— Ты как крёстный, наверное, сможешь получить туда доступ, — продолжил Гарри. — Или я могу разок сходить с тобой, но о Певереллах давно уже ничего не слышно. Думаю, там всё заброшено. Надо будет набрать отряд смелых ребят, всё изучить, составить смету на приведение в порядок. Хотя бы насколько-то. Посоветуйся с поверенным. У меня на это нет времени, а дело нужное и интересное.

Сириус хотел ответить, но в этот момент дверь скрипнула, и на пороге появился Кричер. Домовик выглядел ещё более сгорбленным, чем обычно, и его нос, похожий на застарелый огурец, подрагивал от напряжения.

— Мистер Сириус, мистер Поттер, — проскрипел он, низко кланяясь. — Пришло письмо от лорда Малфоя. Кричер проверил. Оно безопасно.

Он протянул серебряный поднос, на котором лежал конверт из плотной, пахнущей лавандой бумаги. Гарри взял письмо, сломал сургучную печать со стилизованной буквой «М» и развернул пергамент. По мере чтения его лицо, сначала спокойное, приобрело выражение лёгкой насмешки.

— Вот видишь, Аурелио, — сказал он, откладывая письмо. — Приглашение на приём. Лорд Малфой устраивает бал в честь... — он заглянул в текст, — «укрепления дружеских связей между древними родами». И, разумеется, я в списке приглашённых.

Сириус усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Тебе туда нельзя, — сказал Гарри. — Как ни как оплот той стороны. Давай я появлюсь там с леди Вальбургой.

— С матерью? — Сириус поднял бровь. — Ты уверен? Она тебя сожрёт на первом же приёме.

— Мы как-нибудь поладим, — ответил Гарри, вставая. — К тому же, мне нужна репетиция. Я не танцевал на балах с тех пор... ну, с тех пор, как был Орацио. А это было пятьсот лет назад.

Он подошёл к камину, глядя на догорающие угли.

— Найди мне учителя танцев, Аурелио. Кого-нибудь, кто знает чистокровный этикет. И побыстрее. Приём через неделю.

Учитель танцев прибыл на следующий день. Это был пожилой волшебник по имени Просперо Лестрейндж — дальний родственник той самой Беллатрисы, но, как заверил Сириус, «безобидный, как таракан в банке». Он был высок, худ, с седыми усами и руками, которые, казалось, жили своей жизнью, отбивая такт даже тогда, когда он просто стоял на месте.

Леди Вальбурга, которую Гарри с трудом уговорил участвовать в подготовке, сидела в кресле, выпрямившись, как кол проглотила, и смотрела на учителя с таким выражением, будто он был тараканом, а не её родственником.

— Мистер Поттер, — начал Просперо, когда Гарри и леди Вальбурга встали в центре малой гостиной (мебель пришлось отодвинуть к стенам), — танец, который вы будете исполнять на приёме — венский вальс. Он быстр, требует хорошей координации и, самое главное, доверия к партнёру.

— Доверия? — переспросила леди Вальбурга, и её голос, скрипучий, как несмазанная дверь, прозвучал в тишине гостиной как приговор.

— Именно, — не смутился Просперо. — Вы, леди Вальбурга, ведёте. Мистер Поттер следует. Это не обсуждается.

Гарри, который помнил павану и менуэт, но не вальс, почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Пятьсот лет, — подумал он. — Пятьсот лет, а я снова учусь танцевать. Просперо включил граммофон — старый, с медным раструбом, из которого полилась музыка, быстрая, кружащая. Леди Вальбурга, взяв Гарри за руку, положила другую ему на плечо, и они начали двигаться.

Первый шаг — и Гарри наступил ей на ногу.

— Неуклюжий щенок, — прошипела леди Вальбурга, но не остановилась.

Второй шаг — лучше. Третий — он почти не сбился с ритма. К концу часа Гарри мог делать простые па, не глядя себе под ноги, а леди Вальбурга, которая за это время ни разу не улыбнулась, сказала:

— Завтра продолжим. В шесть утра. Не опаздывать.

Она вышла, и Гарри, оставшись в гостиной один, опустился в кресло, чувствуя, как болят ноги.

— Ну как? — спросил Сириус, появляясь из-за портьеры.

— Если я выживу до приёма, — ответил Гарри, — это будет чудо.

Сириус усмехнулся, и Гарри, глядя на него, подумал, что это чудо, возможно, случится. Но не раньше, чем он выучит венский вальс.

…

Гарри полагал, что они отправятся на лимузине Блэков — том самом, который Сириус когда-то прислал за ним и Дурслями, — или просто трансгрессируют. Но леди Вальбурга, услышав его предположения, посмотрела на него с таким выражением, будто он предложил явиться на бал в пижаме.

— Этикет, мистер Поттер, — отрезала она. — Древние рода не являются на приёмы в магловских экипажах.

Карета Блэков ждала их в саду Гриммо, 12, и Гарри, увидев её, замер. Это была не просто карета — целая карета, выдержанная в мрачной стилистике конца восемнадцатого века. Чёрное дерево, серебряная оковка, и на дверцах — герб Блэков: чёрный щит, в верхней части которого сияли две серебряные звезды, а под ними был выгравирован короткий меч; по бокам щит держали борзые, застывшие на задних лапах. Стёкла были тёмными, не пропускавшими света, и колёса, обитые сталью, не издавали ни звука, даже когда карета покатилась по брусчатке. По всей её поверхности, едва заметные для случайного взгляда, струились маглоотталкивающие чары — они заставляли глаза маглов скользить мимо, не замечая ничего необычного.

Вальбурга, опираясь на трость, подошла к экипажу и щёлкнула пальцами. На козлах, из сгустка чёрного тумана, материализовалась фигура кучера — высокая, бестелесная, с лицом, скрытым капюшоном. В руках он держал вожжи, которые вели к упряжи. Гарри перевёл взгляд на лошадей и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Фестралы. Четыре чудовищно худых существа с кожистыми крыльями и пустыми глазницами стояли неподвижно, и только их бока, мерно вздымающиеся, выдавали, что они живы. Во Флоренции, в бытность Орацио и в Александрии Гелиодора, Гарри встречал таких скакунов нечасто, но запомнил их надолго — они были проводниками между мирами, и те, кто видел смерть, могли на них смотреть.

— Не бойтесь, — сказала леди Вальбурга, заметив его заминку. — Они видят тех, кто видел смерть. Вы — один из них.

Гарри, который в первой жизни встречал фестралов в Фивах, где их называли «вестниками запада», кивнул и помог леди Вальбурге подняться в карету. Внутри было темно, но тихо. Сиденья, обитые чёрным бархатом, мягко пружинили, и Гарри, сев напротив Вальбурги, почувствовал, как карета качнулась, тронулась с места, набрала скорость и — хлопок — аппарировала.

В поместье Малфоев.

Поместье Малфоев встретило их золотом заката и криками белых павлинов. Ворота из кованого железа, украшенные змеями, распахнулись сами, и карета, бесшумно катясь по гравийной аллее, остановилась у парадного входа. Длинная подъездная дорога, обсаженная аккуратными тисовыми изгородями, вела к особняку из бледно-серого камня. Фонтаны, бьющие из мраморных чаш, сверкали на солнце тысячами брызг, и павлины — белые, как снег — расхаживали по газонам, распустив хвосты. Лакеи в ливреях Малфоев — белый с серебром — помогли им выйти, и Гарри, предложив руку леди Вальбурге, шагнул под высокие своды холла.

Внутри было прохладно и величественно. Пол из чёрно-белого мрамора, ковры, которые казались живыми, и портреты предков Малфоев, которые, проводив их взглядами, тут же начинали перешёптываться между собой. Холл был просторным, с двойной лестницей, ведущей на второй этаж, и огромной хрустальной люстрой, которая переливалась всеми цветами радуги. В воздухе пахло лилиями и чем-то ещё, сладким, чуть приторным — духами, которые, как шепнула леди Вальбурга, Нарцисса заказала специально для приёма.

Их встретил дворецкий — высокий, седой, в белых перчатках. Он поклонился и произнёс:

— Леди Вальбурга Блэк, мистер Гарри Поттер. Лорд и леди Малфой ждут вас в Большой гостиной.

Они прошли через анфиладу комнат, мимо портретов, которые провожали их любопытными взглядами, и остановились у дверей, украшенных резьбой. Дворецкий распахнул их, и Гарри увидел зал. Большая гостиная Малфоев была огромной — с лепным потолком, на котором золотом были выписаны сцены из истории рода, с хрустальными люстрами, которые горели мягким, ровным светом, и старинным органом у дальней стены. Пол был паркетным, натёртым до зеркального блеска, и вдоль стен, на золочёных стульях, сидели гости. В центре, у камина, стояли Люциус и Нарцисса Малфой — хозяева дома. Люциус был в чёрном камзоле с серебряным шитьём, Нарцисса — в длинном серебристом платье, которое струилось, как вода.

— Леди Вальбурга, — Люциус шагнул вперёд и, взяв руку старухи, поднёс к губам. — Мы рады, что вы почтили нас своим присутствием.

— Лорд Малфой, — ответила Вальбурга, и её голос, скрипучий, но вежливый, прозвучал в тишине зала отчётливо. — Долг есть долг.

Люциус перевёл взгляд на Гарри, и в его глазах, серых, холодных, мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Мистер Поттер, — сказал он, и его голос стал чуть теплее. — Добро пожаловать в наше скромное жилище.

Гарри поклонился — неглубоко, но с достоинством, как учила бабушка Елена.

— Благодарю за приглашение, лорд Малфой.

Нарцисса, стоявшая рядом, улыбнулась — холодной, светской улыбкой — и жестом пригласила их войти.

— Позвольте представить вас остальным гостям, — сказал Люциус и, взяв Гарри под локоть, повёл его в центр зала.

Церемония представления заняла около четверти часа, но Гарри показалось, что прошла вечность. Люциус называл имена, титулы, заслуги, и Гарри, кланяясь, пожимая руки, старался запомнить лица. Первым был Корбан Яксли — высокий, плотный мужчина с квадратной челюстью и глазами, которые, казалось, никогда не улыбались. Он был в тёмно-синем сюртуке, и его рукопожатие было таким сильным, что Гарри почувствовал, как хрустнули костяшки.

— Мистер Поттер, — сказал Яксли, и его голос, низкий, рокочущий, прозвучал как приветствие старого вояки. — Наслышан. Весьма наслышан.

— Мистер Яксли, — ответил Гарри, и его голос, спокойный, ровный, не дрогнул.

Следующим был Эйвери — худой, бледный, с длинными пальцами и лицом, которое, казалось, состояло из одних углов. Он был в чёрном, и его глаза, тёмные, глубоко посаженные, смотрели на Гарри с оценивающим любопытством.

— Мистер Поттер, — сказал он, и его голос, тихий, шипящий, был таким, каким говорят о вещах, которые не предназначены для чужих ушей. — Рад познакомиться.

Гарри кивнул, не улыбнувшись. Потом были Нотты — отец Теодора, высокий, с резкими чертами лица, и его жена, молчаливая женщина в сером платье. Паркинсоны — отец Панси, полный, краснолицый, и его супруга, которая, казалось, состояла из одних кружев. Забини — мать Блейза, красивая женщина с холодными глазами, которую в чистокровных кругах называли «чёрной вдовой» (её мужья имели привычку умирать при загадочных обстоятельствах), а также другие — чьи имена Гарри тут же забывал, запоминая только гербы, титулы и то, как они смотрели на него: кто с любопытством, кто с неприязнью, кто с надеждой.

Леди Вальбурга, стоявшая рядом, комментировала шёпотом:

— Яксли — опасный человек. Держитесь от него подальше. Эйвери — слабак, но его жена — интриганка. Нотты — старые друзья Блэков, им можно доверять, но не во всём.

Гарри слушал, запоминал, и когда последний гость был представлен, Люциус, отпустив его локоть, сказал:

— Думаю, вам будет интереснее в обществе сверстников. Детей собрали в Малой гостиной, на первом этаже. Драко проводит.

Драко, стоявший у двери, кивнул и, не говоря ни слова, жестом пригласил Гарри следовать за собой.

Детская.

Малая гостиная Малфоев находилась в противоположном крыле особняка, и путь к ней лежал через длинную галерею, стены которой были увешаны портретами и старинными гобеленами. Здесь было светлее, уютнее, и воздух пах не лилиями, а яблоками и корицей — видимо, для детей постарались. Гостиная оказалась просторной, с камином, в котором горел огонь, и окнами, выходящими в парк. Вдоль стен стояли диваны и кресла, обитые зелёным бархатом, и несколько столов с закусками — сандвичи, пирожные, фрукты, соки.

Детей было около пятнадцати. Гарри сразу узнал Дафну и Асторию Гринграсс. Дафна, в тёмно-зелёном платье, сидела на диване, держа на коленях книгу — она, видимо, не надеялась на интересные разговоры. Астория, рядом с ней, вертела головой, разглядывая других гостей. Блейз Забини стоял у окна, потягивая сок, и его лицо, красивое, смуглое, было спокойным, почти скучающим. Теодор Нотт сидел в кресле у камина, и его глаза, тёмные, глубокие, следили за каждым, кто входил. Панси Паркинсон, в розовом платье, окружённая двумя девушками, которых Гарри не узнал, громко смеялась над чем-то, и её смех, резкий, неприятный, резал слух.

— Поттер, — Драко кивнул на свободное кресло. — Располагайся. Еда на столе, напитки там. Если хочешь чего-то особенного — скажи эльфу.

Он отошёл, и Гарри, оставшись один, оглядел комнату.

— Гарри! — Астория, увидев его, спрыгнула с дивана и подбежала. — Ты пришёл! А я уже думала, ты останешься с взрослыми.

— Нет, — ответил Гарри, наклоняясь к ней. — Взрослые — это скучно.

— Очень скучно, — подтвердила Астория и, взяв его за руку, потащила к столу с пирожными. — Здесь такие вкусные эклеры! Дафна не даёт мне много, но ты же мне разрешишь?

Гарри улыбнулся.

— Один эклер. Не больше.

Астория, схватив пирожное, откусила половину и, жуя, сказала:

— Ты сегодня танцуешь с моей сестрой? Она сказала, что ты учился вальсу.

— Учился, — ответил Гарри, вспомнив тренировки с леди Вальбургой. — Но не обещаю, что не наступлю ей на ногу.

Астория засмеялась и убежала к сестре. Дафна, подняв голову от книги, посмотрела на Гарри, и в её глазах, светлых, холодных, он увидел то, что видел в ней на вилле, когда она рисовала его портрет. Тепло.

— Ты сегодня с леди Вальбургой? — спросила она, когда он сел рядом.

— Пришлось, — ответил Гарри. — Сириусу здесь появляться не с руки.

— Понимаю, — Дафна кивнула. — Моя мама тоже не приехала. Отец сказал, что у нее дела.

Они помолчали, и Гарри, глядя на огонь в камине, подумал, что этот вечер, наверное, будет долгим. Но впереди были танцы, и разговоры, и, может быть, даже что-то, что он не ожидал. Время покажет. Спустя час после начала приёма, когда Гарри уже успел съесть два эклера и выслушать жалобы Астории на то, что «здесь нет ни одного кота», дверь Малой гостиной отворилась. На пороге стоял Люциус Малфой — безупречный, холодный, с серебряной тростью в руке.

— Мистер Поттер, — его голос, вкрадчивый, мягкий, перекрыл детский гомон. — Прошу прощения, что отвлекаю. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Гарри, который ждал этого разговора с самого прибытия, кивнул и поднялся. Дафна бросила на него быстрый, вопросительный взгляд. Астория, наоборот, замерла с пирожным в руке.

— Дела, — сказал Гарри, — я скоро вернусь.

Они вышли в коридор. Люциус, жестом пригласив следовать за собой, повёл Гарри по длинной галерее, мимо портретов, которые провожали их любопытными взглядами.

— Я буду краток, — сказал Малфой, не оборачиваясь. — Мой старый друг, Северус Снейп, некоторое время назад избавился от нежеланной памяти о прошлом. Он рассказал мне, что это сделали вы. У меня и нескольких моих... друзей есть похожие «воспоминания». Мы хотели бы избавиться от них. Вы можете помочь?

Гарри, который ожидал этих слов, кивнул.

— Могу, но дело это деликатное и требует определенного ритуала. Мне нужно место, где много книг — или где вы работаете с документами. И темнота. Абсолютная темнота.

— Мой кабинет, — ответил Люциус, сворачивая в боковой коридор. — Идёмте.

В кабинете лорда Малфоя.

Кабинет Люциуса Малфоя находился на втором этаже, в конце длинного коридора, где воздух был гуще, а шаги глохли в толстых коврах. Люциус открыл дверь, и Гарри вошёл.

Это было святилище порядка. Тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата были задёрнуты, не пропуская ни луча вечернего солнца. Стены, обитые тёмным деревом, уходили вверх, теряясь в полумраке, и на них, в строгом симметричном порядке, висели картины — охота, батальные сцены, портреты предков. Пол был паркетным, натёртым до тусклого блеска, и на нём, у камина, лежала шкура белого медведя. Главным в кабинете был стол. Массивный, резной, из чёрного дуба, он стоял в центре комнаты, и на нём — ничего. Ни единой бумаги, ни пера, ни чернильницы. Только полированная поверхность, отражавшая тусклый свет камина. Гарри, который помнил беспорядок в кабинете Дамблдора, почувствовал, как эта идеальная чистота давит на психику.

— Вы говорили о книгах, — сказал Люциус, заметив его взгляд. — Они за той стеной.

Он щёлкнул пальцами, и одна из панелей бесшумно отъехала в сторону, открывая библиотеку — небольшую, но с книгами, переплёты которых были такими старыми, что, казалось, рассыплются при прикосновении.

— Подойдёт, — ответил Гарри.

Люциус кивнул.

— Я приведу остальных. Минут через пять.

Он вышел, и Гарри, оставшись один, начал готовиться.

Из теневого ларца он достал статуэтку Амона — два фута высотой, из чёрного дерева, с золотыми инкрустациями. Скульптор, которого он нашёл через Корбина Гриммори, сделал точную копию той, что стояла в Фивах, в малом святилище, куда Херихор приходил молиться перед опасными ритуалами. Амон был изображён сидящим на троне, с короной из двух высоких перьев, и его глаза, из крошечных сапфиров, смотрели в вечность. Гарри поставил статуэтку в центр стола. Достал две толстые белые свечи в бронзовых подсвечниках — те самые, что использовал в Зале Тишины, — и зажёг их от камина. Поставил по краям стола, так, чтобы свет падал на статую, оставляя углы комнаты в тени.

Потом он закрыл глаза и поднял жезл Уас. Шёпотом, почти беззвучно, он произнёс слова на древнеегипетском — те, что обращены к Нут, богине неба, что накрывает мир своим тёмным телом, скрывая дневной свет и являя звёзды.

— Нут, матерь звёзд, простри над этим местом свою тьму. Пусть здесь станет ночь, как в Та-Кемет, в час, когда боги ходят между людьми. Да будет так.

Воздух в кабинете сгустился, стал плотным, прохладным. Тени от свечей удлинились, поползли по стенам, и Гарри, накинув на себя покров Амона, исчез из виду. Его голос, когда он заговорил, изменился — стал низким, глухим, с металлическим оттенком, и, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Он ждал. Дверь открылась, и вошёл Люциус Малфой. Он был один — остальные, видимо, ждали в коридоре. Закрыв за собой дверь, он подошёл к столу и замер, глядя на статую.

— Встань прямо, — произнёс голос из темноты. — Руки опусти. Смотри на статую, но не в глаза — на основание. Закрой глаза. Дыши ровно. Не думай о том, чего хочешь. Думай о том, кто ты есть.

Люциус подчинился. Его лицо, обычно непроницаемое, было напряжённым, но спокойным.

— Слушайте меня, боги, чьи имена не меркнут во тьме веков! — голос Гарри наполнил комнату, и свечи дрогнули. — Вы, кто видит сердце, кто знает тайные нити судьбы. Обратите взор на того, кто стоит в этом круге. Тот, кому его душа придётся по сердцу, пусть явит знак. Я, жрец ваш, призываю. Да будет так!

Тишина. Гарри, скрытый покровом, смотрел на Люциуса. И увидел — в воздухе перед статуей, едва заметное, золотистое свечение. Форма наковальни.

— Птах, — сказал Гарри, и его голос, изменённый, древний, прозвучал как приговор. — Бог-творец, покровитель мастеров и созидателей. Он принимает тех, кто строит, а не разрушает. Запомни это имя. А теперь — иди. Следующий.

Люциус открыл глаза, кивнул — один раз, коротко — и вышел. Следующие пятнадцать минут Гарри провёл в темноте, принимая просителей. Каждый входил, замирал перед статуей, слушал голос из ниоткуда. Каждый получал своё имя. Корбан Яксли, напряжённый, с квадратной челюстью, стиснутой так, что желваки ходили ходуном. Гарри увидел мерцающий, переливающийся свет, без чёткой формы — и объявил:

— Хека. Бог магии, иллюзий и скрытого влияния. Он принимает тех, кто умеет ждать и наносить удар из тени.

Яксли хмыкнул — не то удовлетворённо, не то насмешливо — и вышел. Эйвери, бледный, с дрожащими пальцами. Гарри едва различил тёплое, землистое свечение.

— Геб. Бог земли, стабильности и корней. Он принимает тех, кто устал от бурь и ищет твёрдую почву под ногами.

Эйвери испуганно кивнул и почти выбежал. Нотт, спокойный, невозмутимый. Холодное серебристо-белое свечение, образ свитка.

— Тот. Бог мудрости, письма и записей. Он принимает тех, кто ценит знание превыше всего.

Нотт поклонился статуе — медленно, с достоинством — и вышел.

Когда дверь закрылась за последним, Гарри подождал несколько секунд, потом позвал:

— Лорд Малфой, войдите. Все вместе.

Они вошли вчетвером. Гарри, всё ещё скрытый, заговорил:

— Вы знаете теперь, кто вам близок. Но знание без дела — пустое. Когда вы будете готовы принять посвящение и снять печать раба, я проведу ритуал. Каждый — от лица вашего бога. Не раньше, чем вы установите алтарь и проведёте хотя бы малую молитву сорок дней. Поспешность оскорбляет богов.

Пауза. Гарри добавил, чуть жёстче:

— И запомните: для алтаря используйте только копии, воспроизведения, то, что сделано вашими руками или заказано у ремесленника. Настоящие древности из Египта — статуи, амулеты, сосуды — не трогайте. Почти все они украдены из гробниц и храмов. На каждом таком предмете — печать гнева Маат. Тот, кто возьмёт чужое, не очистив, навлечёт на себя проклятие, которое древнее любого из нас. Я не смогу помочь. Боги отвернутся. Вы предупреждены.

Люциус, стоявший ближе всех к стене, где в стеклянном шкафу темнела небольшая египетская статуэтка, чуть заметно побледнел. Яксли хмыкнул. Эйвери испуганно кивнул. Нотт остался невозмутим, но его пальцы, лежавшие на трости, чуть дрогнули.

— Моя помощница подготовит для вас свитки с описанием обрядов и кратких призывов. Она свяжется с вами через надёжного посредника. Не ищите её сами. Её имя не важно. Важно — ваше слово. Если вы решите служить — действуйте. Если нет — забудьте этот разговор.

Гарри замолчал. Через несколько секунд он бесшумно двинулся к двери, и через мгновение в кабинете остались только четверо и тлеющие свечи.

Финал приема.

Ужин начался ровно в шесть. Большая гостиная, где днём представляли гостей, преобразилась: столы, накрытые белыми скатертями, тянулись вдоль стен, и на них, в серебряных блюдах, дымились супы, запечённое мясо, рыба, овощи, пироги. Гости рассаживались согласно статусу, и Гарри оказался между леди Вальбургой и Дафной. Астория, к её великому недовольству, сидела с детьми за отдельным столом в Малой гостиной — мисс Хилл, компаньонка, следила, чтобы она ела суп.

Люциус Малфой, сидевший во главе стола, произнёс тост — короткий, изящный, о «дружбе, которая скрепляет древние рода». Гарри поднял бокал с соком, чувствуя, как на него смотрят со всех сторон. Яксли — оценивающе, Нотт — спокойно, Эйвери — с лёгким страхом. Дафна, сидевшая рядом, шепнула:

— Что случилось? Ты был с ними почти час.

— Потом расскажу, — ответил Гарри, и она, кивнув, не стала спрашивать.

Ужин тянулся долго, но ровно в восемь, когда подали десерт — шоколадный торт с золотыми искрами, — музыканты, скрытые в хорах, заиграли вальс. Бал начался. Гарри, помня о тренировках, подошёл к Дафне и, поклонившись, протянул руку.

— Позволите?

Дафна, подняв бровь, вложила свою ладонь в его. Они вышли в центр зала, и Гарри, сделав глубокий вдох, начал кружить. Раз, два, три. Раз, два, три. Дафна была лёгкой, почти невесомой, и Гарри, который боялся наступить ей на ногу, чувствовал, как тело само вспоминает движения, которые он учил всего неделю.

— Неплохо, — сказала Дафна, когда музыка стихла. — Для первого раза.

— Я учился, — ответил Гарри.

Они вернулись на свои места, и Гарри, глядя на танцующие пары, на хрустальные люстры, на белых павлинов, которые прогуливались за окнами, подумал, что этот вечер, наверное, запомнится надолго. И не только ему.

Астория, уставшая, спала на диване в Малой гостиной, укрытая мантией мисс Хилл. Дафна, сидевшая рядом, рисовала в блокноте. Леди Вальбурга, уставшая, но довольная, беседовала с Нарциссой о старинных родах. А Люциус, стоявший у окна, смотрел на Гарри, и в его взгляде, холодном, оценивающем, было что-то, чего Гарри не видел в нём раньше. Надежда? Или, может быть, уважение. Время покажет. А пока — играла музыка, кружились пары, и вечер в поместье Малфоев продолжался.

Глава 39. Ночной гость

Вторая половина июля выдалась душной. Гарри в это лето скитался от семьи к семье — у Гринграссов, у Грейнджеров, у Тонксов. На Гриммо, 12, он появлялся лишь затем, чтобы забрать чистую мантию или оставить письмо для Сириуса. Там было слишком давяще, слишком мрачно. Портреты осуждали каждый шаг, тяжёлые шторы не пропускали свет, и даже воздух в коридорах казался спрессованным годами чужих обид.

Сириус почти не бывал дома. Он с головой ушёл в исследование пространственной лакуны Певереллов — той самой, что досталась Гарри по завещанию, — и, кажется, вышел на Эйвери, который когда-то имел дело с родовыми артефактами. Леди Вальбурга, оправившись после лечения, отправилась в Крым восстанавливать здоровье — или, как шепнул Кричер, «проветрить кости в морской усадьбе Чернышевка у Петра Алексеевича Чернышева. Так или иначе, дом опустел, и Гарри предпочитал ночевать у тех, кто был ему ближе.

Сегодня он остался у Тонксов. Тед Тонкс, муж Андромеды, был колдомедиком — лечил не только магов, но и маглорождённых, которые по разным причинам не хотели или не могли обращаться в Мунго. В его кабинете на первом этаже стояли стеллажи с медицинскими фолиантами, а на полке — современный «Атлас анатомии человека», который Гарри как-то развернул и залип на час. Тед тогда усмехнулся: «Забирай, мне подарили новый». И Гарри взял.

Гарри было интересно. В своих прошлых жизнях он видел много лекарей — в Фивах, где жрецы лечили травами и заклинаниями, но понятия не имели о том, как кровь движется по сосудам; в Александрии, где врачи вскрывали тела, но делали это тайно, под страхом смерти; в Багдаде, где персидские медики переводили труды Галена и Гиппократа, но анатомия для них оставалась запретной; во Флоренции, где алхимики искали философский камень, но не знали, сколько костей в человеческой кисти. Теперь, сидя в тихой комнате при свете настольной лампы, он рассматривал цветные схемы кровеносной системы, строение черепа, нервные узлы, и чувствовал, как новое знание ложится в голове ровными, аккуратными рядами, заполняя пустоты, о которых он даже не подозревал.

Он перевернул страницу — раздел о головном мозге, — когда услышал звук. Тихий, сухой, похожий на щелчок пальцами, но приглушённый, словно его источник находился под водой. Гарри не вздрогнул. Он медленно закрыл атлас, положил его на тумбочку и выпрямился, садясь на кровати так, чтобы видеть всю комнату. В углу, между шкафом и окном, воздух сгустился, пошёл рябью, и из ниоткуда материализовалась фигура.

Эльф. Маленький, с большими глазами, которые бешено вращались, с длинными, заострёнными ушами, которые дёргались, как у испуганного зверька. Он был одет в грязную наволочку, перевязанную верёвкой на талии, и его кожа, морщинистая, землисто-серая, была такой, будто он не видел солнца годами.

Гарри, не вставая, спокойно посмотрел на него.

— Кто ты и зачем прибыл сюда?

Эльф задрожал. Его глаза расширились ещё больше — казалось, они вот-вот выскочат из орбит, — и он заговорил. Голос был высоким, прерывистым, как у человека, который долго бежал и теперь не может отдышаться.

— Великий наследник Поттеров... Добби наконец нашёл вас! Добби должен предупредить! Опасность! Великая опасность в школе...

— Откуда ты знаешь, кто я? — перебил Гарри. — И почему ты так выглядишь? Где твой хозяин?

Эльф — Добби — замер. Его лицо исказилось, и Гарри, который в четырёх жизнях видел много безумцев — в Фивах жрецов, одержимых ложными богами, в Багдаде поэтов, потерявших рассудок от опиума, во Флоренции монахов, которых мучили видения, — узнал симптомы. Смена тона, спор с самим собой, страх перед «ним».

— Нельзя говорить! — заверещал Добби, зажимая рот руками. — Он не разрешает! Он убьёт Добби, если Добби скажет...

Но тут же его тело выпрямилось, голос стал ниже, почти зловещим:

— Но если не предупредить, мальчик умрёт!

И снова — пискляво, испуганно:

— Молчи! Он слышит!

Добби схватился за голову и начал биться ею о спинку кровати. Тихо, ритмично, словно отбивал какой-то внутренний такт. Гарри не двинулся с места. Он знал, что в таком состоянии прикосновение может усилить приступ.

— Перестань, — сказал он ровно, спокойно, как говорят с испуганным животным, когда нужно, чтобы оно замерло. — Ты сделал мне предупреждение. Я услышал. Теперь сядь и успокойся.

Добби замер. Его руки, всё ещё сжатые в кулаки, опустились, и он уставился на Гарри глазами, в которых смешались надежда и страх.

— Наследник... вы правда услышали? Вы будете осторожны?

— Да, — ответил Гарри, глядя на него без жалости, но и без отвращения. — Но чтобы я мог понять, что происходит, ты должен сказать мне больше. Кто угрожает? Что за план?

Добби отчаянно замотал головой.

— Нельзя! Он запретил! Если Добби скажет, Он накажет... но Добби уже сказал слишком много...

Он начал всхлипывать. Большие, прозрачные слёзы катились по его морщинистым щекам, и Гарри, который за тысячелетия научился отличать настоящую боль от притворной, понял: этот эльф не играет. Он действительно разорван на части. И та часть, которая говорит с ним сейчас, рискует жизнью.

— Я не могу не пойти в школу, — сказал Гарри. — Но я обещаю: я буду осторожен. А когда всё закончится, я разберусь с «Ним». Где я могу тебя найти?

Добби, всё ещё всхлипывая, покачал головой.

— Добби сам найдёт наследника. Добби всегда находит...

И с тихим, сухим щелчком он исчез.

Гарри сидел неподвижно, глядя на пустое место в углу, где ещё секунду назад дрожал маленький, несчастный эльф. Он взял атлас, открыл его на том месте, где остановился, но не читал — думал. Выводы были неутешительными. Эльф явно болен — раздвоение личности, бред, самоповреждение. Знает о какой-то опасности в Хогвартсе, связанной именно с ним, с Гарри. «Он» — возможно его хозяин или может быть, альтер-личность, которая что-то замышляет. Эльф называет его «наследником» — значит это для него важно и возможно он имеет какое-то отношение к роду Поттеров. Может быть, был их домовиком? Нужно спросить у Сириуса.

Гарри закрыл атлас, погасил лампу и лёг, глядя в потолок, где лунный свет, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовал бледные, дрожащие пятна.

Завтра, — подумал он. — Завтра я расспрошу Сириуса о домовиках Поттеров. И буду внимательнее в школе. Но паниковать рано. В конце концов, я пережил четыре смерти. Переживу и это.

Он закрыл глаза, и в темноте, которая наступила, ему показалось, что он слышит тихий, сухой щелчок — далеко, за стеной, в саду, где мотыльки кружили вокруг фонаря. Но когда он прислушался, там было только дыхание дома — ровное, спокойное, усыпляющее. Гарри повернулся на бок и провалился в сон без сновидений.

Утро в доме Тонксов.

Утро в доме Тонксов не походило на чопорные завтраки на Гриммо, 12. Здесь не было тяжёлых серебряных приборов, выстроенных в идеальном порядке, не было портретов, осуждающих каждое движение, не было Кричера, который шипел в углу. Здесь пахло кофе, жареным хлебом и чем-то ещё — домашним, тёплым, неуловимым.

Гарри спустился на первый этаж около девяти. Солнце уже заглядывало в кухонные окна, и его лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, рисовали на полу золотистые, дрожащие пятна.

Тед Тонкс стоял у плиты. На нём была клетчатая рубашка и джинсы. Он, переворачивая лопаткой яичницу, одновременно помешивал что-то в кастрюле. Рядом, на разделочной доске, лежали горки нарезанных овощей, и Гарри, который в своих прошлых жизнях привык к тому, что еду готовят слуги или эльфы, каждый раз удивлялся, как этот человек — колдомедик, который лечит магов и маглов, — с такой лёгкостью управляется с кухонной утварью.

— Садись, — сказал Тед, не оборачиваясь. — Блины будут через минуту.

Андромеда сидела за столом, и Гарри, глядя на неё, подумал, что она совсем не похожа на свою сестру Нарциссу — ту, что царственно принимала гостей на приеме у Малфоев.. Андромеда была спокойна, даже расслаблена: волосы, тёмные, собраны в небрежный пучок, на плечах — мягкая шерстяная шаль, на лице — ни грамма косметики. Только глаза это красивой женщины — те же самые, что и у Нарциссы: тёмные и глубокие, — выдавали в ней урождённую Блэк.

Нимфадора — Тонкс — сидела напротив матери, грызя тост. Её волосы сегодня были мышино-серыми, без привычных ярко-розовых или синих прядей — дома она позволяла себе отдыхать от имиджа. На ней была изящная футболка с оживленным принтом на котором какой-то рыцарь и дракон чокаясь пили эль и пижамные штаны. Гарри, который привык к её боевому облачению, чувствовал, как этот контраст расслабляет.

— Ты сегодня сам не свой, — заметила Тонкс, когда Гарри сел. — Бледный какой-то.

Гарри отпил глоток чая и сказал:

— Ночью кое-что случилось.

Гарри рассказал о ночном госте. Коротко, без лишних деталей, но так, чтобы они поняли: эльф, Добби, назвал его «наследником», говорил об опасности, бился головой о кровать. Андромеда, слушая, отложила вилку. Тед перестал мешать кашу. Тонкс перестала жевать.

— Как давно он называл тебя «наследником»? — спросила Андромеда, и её голос, обычно мягкий, стал жёстким, почти как у Вальбурги.

— Сразу, как появился, — ответил Гарри. — «Великий наследник Поттеров».

Андромеда нахмурилась.

— Для эльфа это не просто вежливость. Это маркер. Они ищут хозяина, как иголка компас. Если он называет тебя наследником, значит, он считает себя принадлежащим твоему роду. Или хотел бы считать.

Она помолчала, и Гарри, глядя на неё, понял, что сейчас прозвучит то, чего он не знал.

— Эльфы, лишённые привязки к роду, часто сходят с ума. Они как замкнутая электрическая цепь — им нужен «заземлитель», а когда его нет, проводка начинает искрить. Твой эльф — классический случай. Он разорван между тем, что должен делать, и тем, что хочет. И это его разрушает.

— Опасен? — спросил Гарри.

— Очень, — ответила Андромеда. — Его магия, освобождённая от контроля, может стать непредсказуемой. Он может натворить бед, пытаясь тебя «спасти». Не потому, что он злой, а потому, что его одержимость — это не преданность, а маниакальный бред.

Тед, который всё это время слушал молча, подал голос:

— Знаешь, Гарри, я смотрю на это проще. Эльфы — существа, запрограммированные на служение. Представь, что тебя вырвали из твоей семьи, заперли в чулане и забыли на одиннадцать лет. Неудивительно, что у него поехала крыша.

Он снял сковороду с огня и повернулся к Гарри.

— Ты должен быть с ним чётким. Если ты ему скажешь «иди, я сам разберусь», он не поймёт. Для него это прозвучит как «возвращайся, когда я позову». Не корми его ложными надеждами. Скажи «нет» или «да». «Может быть» для него — пытка.

Тонкс, до этого молчавшая, вдруг усмехнулась.

— Я могу превратиться в кого угодно, но даже я не смогу притвориться нормальной, если у меня поедет крыша. А этот парень... он уже на полпути к безумию.

Но потом её лицо стало серьёзным.

— Как мракоборец, я вижу угрозу. Его магия — это оружие, которое может выстрелить в любой момент. И если он считает, что защищает тебя, он может покалечить любого, кто встанет на пути. К тому же, если он смог проникнуть в наш дом — а у нас, поверь, защита есть. Ее ставил мой учитель Аластор Грюм, — а это значит, магия этого Добби очень сильна.

Она посмотрела на Гарри.

— Будь осторожен в школе. Если этот парень решил, что Хогвартс — зона бедствия, он найдёт способ туда пробраться. Будь начеку.

Гарри кивнул.

— Что мне делать?

Андромеда, подумав, ответила:

— Поговори с Кричером. Он старейший из известных мне эльфов, принадлежащих к старым родам. Ему больше шестисот лет, он многое видел. Спроси у него, бывало ли такое с другими эльфами и как это лечится.

Тед добавил:

— И не корми его иллюзиями. Если ты не планируешь брать Добби к себе, скажи ему об этом прямо и твёрдо. Сейчас он живёт надеждой. И это его разрушает.

Тонкс, вставая из-за стола, бросила:

— И будь начеку в школе. Предупреждение эльфа может быть не бредом, а отголоском реальной угрозы. Даже сумасшедшие иногда видят то, чего не замечают нормальные.

Гарри сидел, глядя в свою чашку, и думал. Кричер. Прямота. Осторожность. Три вещи, которые он мог сделать. Три нити, за которые стоило потянуть.

— Спасибо, — сказал он. — Я понял.

Тед, вернувшись к плите, усмехнулся.

— Ешь блины, пока не остыли. С этим, — он кивнул на окно, за которым уже поднималось солнце, — лучше разбираться на сытый желудок.

Гарри улыбнулся и взял тарелку. В доме Тонксов даже проблемы казались менее страшными, когда рядом были люди, которые знали, что делать. И пахло здесь не магией и старыми обидами, а кофе, жареным хлебом и чем-то ещё, что Гарри не мог назвать, но что, он знал, называется домом.

После завтрака Гарри поблагодарил Тонксов и вышел в сад. Солнце уже поднялось высоко, и воздух, нагретый, пахнущий скошенной травой, обещал жаркий день. Гарри отошёл к старому дубу, где тень была гуще, и, убедившись, что никто не смотрит, позвал:

— Кричер.

Домовик материализовался с тихим хлопком. Он был в красивой тунике цветов рода Блэков, и его большие глаза смотрели на Гарри с привычной смесью подобострастия и недовольства.

— Молодой господин Поттер звал Кричера? — проскрипел он.

— Кричер, — сказал Гарри, глядя ему прямо в глаза, — мне нужна твоя помощь. Перенеси меня на Гриммо. И ответь на несколько вопросов.

Кричер, услышав слово «помощь», чуть выпрямился.

— Кричер служит роду Блэков. Если молодой господин...

— Я знаю, — перебил Гарри. — Но сейчас ты поможешь мне.

Он протянул руку, и Кричер, поколебавшись, коснулся её. Хлопок — и они уже стояли в тёмной прихожей дома на Гриммо, 12.

В доме Блэков.

В малой гостиной, где всё ещё пахло пылью и старыми обидами, Гарри сел в кресло и жестом пригласил Кричера сесть напротив. Домовик не сел — замер у камина, выпрямившись, как солдат.

— Этой ночью ко мне пришёл эльф, — начал Гарри. — Назвал себя Добби. Он был в грязной наволочке, бился головой о стену, говорил об опасности. А меня называл «наследником». Что с ним? Почему он так себя ведёт?

Кричер дёрнулся. Его глаза, обычно тусклые, вдруг вспыхнули.

— Добби? — переспросил он, и в его голосе, скрипучем, злом, прозвучало что-то, похожее на узнавание. — Кричер слышал это имя. Он служил семье Поттеров, но больше не служит. Он... сломанный.

— Объясни, — сказал Гарри, подавшись вперёд. — Я обещаю: я выслушаю тебя и прислушаюсь к твоим советам. Но если кто-то и может мне объяснить, что происходит, то только ты. Один из старейших эльфов.

Кричер, услышав похвалу, замер. Его морщинистое лицо, обычно такое кислое, чуть разгладилось.

— Кричер расскажет, — сказал он, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Это было давно. Очень давно. Около тысячи лет назад жил маг. Его звали Освальд Блэквуд. Он был сильным, очень сильным. Но один он не мог охранять свой дом, свои сокровища, свои тайны.

Кричер помолчал, и Гарри, который знал, что домовики редко говорят о своём прошлом, не торопил.

— Тогда он нашёл брауни. Ты знаешь, кто такие брауни, молодой господин?

— Домовые духи, — ответил Гарри, вспоминая книги Гермионы. — Они помогали по хозяйству, но не были привязаны к одной семье.

— Верно, — кивнул Кричер. — Брауни приходили и уходили. Они служили, пока хотели. Но Блэквуд хотел, чтобы они служили всегда. Он заключил с ними договор. Ритуал. Он дал им магию — огромную, тёмную, — а взамен они привязали себя к его роду кровью. Так появились первые домовики. Те, кого ты называешь домовыми эльфами.

Гарри слушал, чувствуя, как в голове складываются кусочки мозаики.

— С тех пор, — продолжал Кричер, — каждый домовик связан с семьёй, которой служит. Семья даёт нам силу. Без неё мы не можем творить чудеса, не можем жить почти не старея. Мы привязаны ритуалом.

— А если эльфа передают другой семье? — спросил Гарри.

— Есть правильный обряд, — ответил Кричер. — Старый, сложный. Правильный, но если обряд не провести, а сделать как-то по другому ... — он поморщился, — привязка ломается. Эльф получает магию от двух семей, но не получает ни от одной полностью. Он становится... сломанным. Как твой Добби.

— И его можно вылечить?

Кричер долго молчал. Потом сказал:

— Возможно. Ему нужен его дом. Не любой. Родовой. Старый, где его предки служили. Где привязка будет чистой. Без этого — никак.

Гарри откинулся в кресле. Певереллы, — подумал он. — Усадьба Певереллов. Когда её восстановят... может быть, туда можно будет поселить Добби. Но это было далеко. Слишком далеко.

Он уже хотел спросить Кричера о ритуале, но домовик вдруг исчез — с тихим хлопком, не попрощавшись. Гарри замер. Через несколько секунд Кричер вернулся. В его руках был золотой амулет на тонкой цепочке. Тяжёлый, с выгравированной змеёй, обвивающей букву «S». Медальон. Старый, тёмный, и от него, даже на расстоянии, веяло холодом.

— Молодой воспитанник господина Сириуса обещал помочь? — спросил Кричер, и его голос, скрипучий, злой, дрожал. — Когда-то молодой господин Регулус просил уничтожить это... Кричер при всей своей силе не смог. Однако Кричер слышал разговоры хозяев о том, что юный воспитанник силён не по годам. Может быть, это получится у вас.

Он протянул медальон Гарри.

— Но открывать надо осторожно. Внутри — сильный тёмный дух. Так сказал молодой господин Регулус. Он узнал, что это... что это важная вещь для Тёмного Лорда. Очень важная. Тёмный Лорд спрятал её в пещере, на берегу моря. В пещере, где вода чёрная, а на островке стоит чаша с зельем.

Гарри взял амулет. Металл был холодным, почти ледяным, и когда пальцы коснулись змеи, Уаджет на груди потеплел, предупреждая об опасности.

— Расскажи, — сказал Гарри. — Всё, что помнишь.

Кричер начал рассказывать. Голос его был тихим, прерывистым, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Тёмный Лорд привёл Кричера в пещеру. Заставил Кричера пить зелье из чаши. Ужасное зелье. Оно жгло изнутри, заставляло видеть страшные вещи. А Тёмный Лорд смеялся. Он опустил этот... этот медальон в пустую чашу, и чаша снова наполнилась, а потом он уплыл, оставив Кричера умирать.

— Но ты выжил, — тихо сказал Гарри.

— Кричер умеет аппарировать туда, откуда не могут волшебники, — ответил домовик, и в его голосе прозвучала гордость. — Тёмный Лорд не знал этого. Кричер вернулся домой. К молодому господину Регулусу.

Он перевёл дух. Гарри ждал.

— Молодой господин Регулус разозлился. Очень разозлился. Он сказал, что Тёмный Лорд обманул его, что он не тот, за кого себя выдаёт. Молодой господин приказал Кричеру перенести его в пещеру. Туда, где был медальон.

— И вы отправились туда, — сказал Гарри.

— Кричер служит роду Блэков, — ответил домовик, и его голос стал твёрже. — Молодой господин приказал. Кричер повиновался.

— Что было дальше?

— Дальше… — Кричер запнулся, и его глаза наполнились слезами. — Молодой господин приказал Кричеру выпить зелье, но Кричер отказался. Тогда молодой господин выпил сам. Всё. До дна. И сказал Кричеру… — голос его сорвался, — сказать Кричеру, чтобы тот забрал медальон, подменил его подделкой и уничтожил. А его… его оставил. Кричеру оставалось только выполнить приказ.

Он замолчал, и тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. Гарри молчал. Он смотрел на старого эльфа, который стоял перед ним, сгорбленный, дрожащий, и держал в руках золотой медальон, и думал о том, что этот маленький, несчастный слуга видел то, что не должен был видеть никто. И нёс эту тайну одиннадцать лет.

— Ты не смог его уничтожить? — спросил Гарри, кивнув на медальон.

— Кричер пробовал, — ответил домовик. — Всё, что мог. Кидал в огонь, бил молотком, травил кислотами. Бесполезно. Кричер не силён в тёмной магии.

Гарри взял медальон. Металл был холодным, почти ледяным, и от него тянуло древней, тёмной силой, которую он чувствовал даже сквозь кожу.

— Я должен позвать того, кто знает о таких вещах больше меня, — сказал Гарри. — Кричер, найди лорда Арктуруса Блэка. Скажи, что дело срочное. Приведи его сюда.

Кричер, услышав знакомое имя, выпрямился.

— Кричер исполнит, — сказал он и исчез.

Гарри остался один, сжимая в руке золотой медальон. Он смотрел на змею, выгравированную на крышке, и думал о Регулусе Блэке, который отдал жизнь за то, чтобы уничтожить эту вещь. И о том, что эта ночь, начавшаяся с безумного эльфа, привела его к чему-то гораздо более опасному. Впереди был разговор с главой рода Блэк. И, возможно, ответы на вопросы, которые он пока даже не умел задавать.

Глава 40. Семейный совет

Кричер вернулся через час. Гарри, сидевший в малой гостиной и перелистывавший атлас, который так и не дочитал, услышал тихий хлопок и поднял голову. Домовик стоял на пороге, выпрямившись, и его голос, скрипучий, торжественный, прозвучал в тишине:

— Лорд Арктур Блэк прибыл. Кричер исполнил приказ.

Из темноты коридора, не спеша, вышел Арктур Блэк. Он был в длинной чёрной мантии, с серебряной тростью, и его лицо, старое, морщинистое, с резкими, как у всех Блэков, чертами, было спокойно. Только глаза — светлые, холодные, цепкие — скользнули по комнате, оценивая, запоминая. Гарри встал. Он успел продумать план беседы, пока ждал, и теперь действовал без колебаний. Поклон — неглубокий, но уважительный, как учила леди Вальбурга.

— Лорд Блэк, благодарю, что пришли. Прошу вас пройти в зал для работы с тёмными артефактами.

Арктур поднял бровь.

— Тёмными?

— Ничего светлого Неназываемый прятать не мог, — ответил Гарри, и старый маг, помедлив, кивнул.

— Веди.

Зал для работы с тёмными артефактами находился в подвале. Гарри спускался туда впервые, но Кричер, шедший впереди с фонарём, знал дорогу. Комната оказалась небольшой, с голыми каменными стенами, на которых тускло мерцали руны, и массивным гранитным столом в центре. Воздух был холодным, сухим, и пахло здесь не пылью, а чем-то металлическим, острым. Гарри достал из кармана медальон и бросил его на стол. Золото глухо стукнуло о камень.

— Кричер рассказал мне, — сказал Гарри. — О пещере где Неназываемый спрятал нечто ценное для него, о страшном зелье защищающем медальон, и о Регулусе. Этот медальон — то, что Тёмный Лорд спрятал. Регулус подменил его, но уничтожить не смог.

Арктур, не проронив ни слова, подошёл к столу. Его пальцы, сухие, с длинными ногтями, коснулись медальона, но не подняли — только погладили. Потом он отступил на шаг и произнёс несколько фраз на древнеанглийском. Гарри не понял слов, но почувствовал, как воздух в комнате сгустился, как руны на стенах вспыхнули холодным, голубоватым светом, а над столом бесшумно сомкнулся невидимый купол защиты.

Арктур поднял палочку и коротко взмахнул. Простое заклинание — Specialis Revelio, Гарри узнал его по звуку, — ударило в медальон. Ничего не произошло.

— Интересно, — сказал Арктур без всякого интереса в голосе.

Он повертел медальон в воздухе — палочка описывала круги, и золотая вещь, повинуясь невидимой руке, медленно вращалась.

— Видишь? — спросил он, указывая на крышку.

Гарри пригляделся. Стилизованная змея, атакующая, с разинутой пастью, складывалась в букву «S». Он узнал этот символ.

— Салазар Слизерин, — сказал он. — Он владел парселтангом. Значит, и открыть медальон можно только на языке змей.

— Скорее всего, — кивнул Арктур. — Кодовое слово простое. «Слизерин» или просто «откройся».

Гарри подошёл к столу. Он помнил, что от Ах Волдеморта ему досталось знание языка змей. Он наклонился к медальону и прошипел:

— Откройся.

Змеиная пасть разжалась. Крышка со щелчком отскочила, и изнутри, чёрные, клубящиеся, вырвались тени. Они бились о невидимый купол защиты, который возвёл Арктур, и от каждого удара по куполу шла рябь, но он держался. Тени шипели, визжали, пытались прорваться, и Гарри, чувствуя, как Уаджет на его груди раскалился, поспешно прошипел:

— Закройся.

Крышка захлопнулась. Тени исчезли. В зале стало тихо, только руны на стенах, успокаиваясь, гасли одна за другой. Арктур смотрел на медальон долго. Потом сказал:

— Я подумаю, что это. Давай вернёмся в гостиную. Я хочу услышать от Кричера о судьбе моего внука.

В гостиной горел камин, и его свет, оранжевый, живой, отражался в полированных поверхностях тёмного дерева. Кричер, стоя в углу, повторил свой рассказ — теперь для Арктура. Говорил он медленно, с остановками, и старый маг не перебивал. Только когда эльф замолчал, сказал:

— Я собираю семейный совет. Завтра вечером. Вальбургу не трогаем — её лечение важнее. Остальных пригласи.

Он назвал имена. Сириус, который должен был вернуться к утру. Андромеда Тонкс и её семья. Все, кто оставался из рода Блэков, кого можно было позвать, не поднимая шума. Гарри кивнул. Он знал, что завтрашний вечер будет долгим.

Семейный совет.

Семейный совет собрался на следующий день, когда солнце уже село и за окнами Гриммо, 12, сгустились синие, тяжёлые сумерки. Гостиная, которую Кричер вычистил до блеска, была освещена только камином и несколькими свечами — хрустальная люстра под потолком не зажигалась, чтобы не привлекать внимания.

Арктур сидел в кресле у камина, и его лицо, освещённое огнём, казалось вырезанным из старого дерева. Сириус, вернувшийся из своих странствий, расположился напротив, положив ноги на низкий столик — Андромеда, вошедшая вместе с мужем и дочерью, бросила на него укоризненный взгляд, но ничего не сказала.

Тед Тонкс, в простом свитере и джинсах, сел рядом с женой. Он чувствовал себя здесь чужим — в доме Блэков, где каждый портрет, казалось, осуждал его за то, что он маглорождённый, но держался спокойно, уверенно. Нимфадора, с волосами ярко-розовыми — она, видимо, решила, что раз совет семейный, можно и покрасоваться, — села на подлокотник кресла матери и смотрела на Арктура с любопытством, которое не могло скрыть напряжение.

Гарри сел в стороне, ближе к выходу, и Кричер, стоявший в углу, замер, как статуя.

— Я собрал вас чтобы рассказать о том, что найдено предположительное место смерти Регулуса Блэка, — сказал Арктур, и его голос, тихий, но отчётливый, перекрыл потрескивание дров. — Регулус, мой внук, твой брат, — он кивнул Сириусу, — погиб одиннадцать лет назад. Я намерен найти его тело и похоронить по родовому обычаю.

Он рассказал о пещере, о медальоне, о том, что Кричер видел. Говорил коротко, без подробностей, но так, что у присутствующих не осталось сомнений: он идёт. И идёт один.

— Ты не пойдёшь один, — сказал Сириус, и его голос, обычно насмешливый, был твёрд. — Я с тобой.

— Я тоже, — добавил Тед, и все посмотрели на него. — Целитель понадобится. Если что-то пойдёт не так.

— Я тоже могу... — начала Нимфадора, но Арктур поднял руку.

— Нет. Ты слишком молода.

— Но я мракоборец, — возразила она, и в её голосе, звонком, нетерпеливом, прозвучала обида.

— Молода, — повторил Арктур, и она замолчала.

Гарри, сидевший в углу, подал голос:

— Я нужен. У меня Око Гора. И парселтанг — медальон уже открывался при мне. Без меня вы не пройдёте.

Арктур посмотрел на него долго, прищурившись.

— Ты пойдёшь, — сказал он наконец. — Но будешь держаться позади. И делать то, что тебе скажут. Никакой самодеятельности.

Гарри кивнул. Нимфадора, не сдаваясь, повернулась к деду.

— Если я не могу, возьми хотя бы моего учителя. Аластора Грюма. Он сильный, он опытный, он...

— Грюм, — перебил Арктур, и его голос стал холоднее. — Он не Блэк. Он даже не чистокровный.

— Зато он ненавидит Пожирателей больше, чем Дамблдор, — вставил Сириус. — А это сейчас важнее.

Арктур задумался. В гостиной стало тихо, только дрова потрескивали в камине.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть придёт. Но с условием: честное слово о неразглашении. Не магическая клятва — слово. Если он откажется — пусть остаётся дома.

Нимфадора, не дожидаясь, подбежала к камину, схватила горсть летучего пороха и бросила в огонь.

— Штаб-квартира Грюма! — крикнула она, и пламя вспыхнуло изумрудным и сунув голову в пламя произнесла просьбу прибыть.

Через минуту из камина вышел Аластор Грюм. Он был таким, каким его описывали: старый, но крепкий, с деревянной ногой, стучавшей по каменному полу, и магическим глазом, который вращался независимо от живого. Его лицо, изрезанное шрамами, не выражало ничего, кроме привычной подозрительности.

— Тонкс, — сказал он, кивнув Нимфадоре, и перевёл взгляд на Арктура. — Блэк. Чего тебе?

Арктур, не вставая, объяснил. Коротко, сухо, без лишних слов. Грюм слушал, и его живой глаз сужался, а магический вращался, охватывая комнату.

— Тёмный Лорд, пещера, медальон, — подытожил он, когда Арктур замолчал. — Регулус Блэк украл то, что не смог уничтожить. И вы хотите вернуть его тело?

— Да, а потом мы поймем что это за ценный для Темного Лорда медальон. Вы с нами?

Грюм помолчал.

— Слово, — сказал он. — Не магическая клятва. Просто слово. Я никому не расскажу о том, что увижу и услышу. Даже Дамблдору.

Арктур кивнул.

— Добро пожаловать в отряд.

Грюм, не улыбнувшись, опустился в кресло, и его деревянная нога стукнула о пол, как молоток судьи, объявляющего приговор.

— Кто идёт? — спросил он.

— Я, Сириус, вы, Тед — он целитель, — Гарри. И Кричер — проводник.

Грюм посмотрел на Гарри. Его магический глаз замер, и Гарри почувствовал, как этот взгляд пронзает его, видит насквозь.

— Мальчик? — переспросил он.

— Нужен, — коротко ответил Арктур.

Грюм, помедлив, кивнул.

— Когда?

— Через два дня. Кричер подготовит всё необходимое.

— Я буду, — сказал Грюм и, не прощаясь, поднялся и направился к камину.

Когда зелёное пламя погасло, Арктур поднялся.

— Завтра отдыхаем. Послезавтра — выступаем.

Он вышел, и Сириус, повернувшись к Гарри, тихо сказал:

— Ты уверен, что хочешь идти?

— Я нужен там, — ответил Гарри. — И я пойду.

Сириус, вздохнув, кивнул. В гостиной, где камин догорал, и только Кричер, стоявший в углу, не сводил с Гарри своих больших, блестящих глаз, было тихо. Завтра предстояло готовиться. А послезавтра — идти в пещеру, где ждало тело Регулуса Блэка и, возможно, ответы на вопросы, которые Гарри не решался задавать.

Спасти наследника Регулуса.

Два дня подготовки пролетели незаметно. Гарри спал плохо, просыпался от того, что Уаджет на груди пульсировал теплом, словно предупреждая о чем‑то. Кричер суетился, собирая сумки с зельями, артефактами, амулетами. Тед Тонкс привёз свой целительский саквояж, Грюм явился с утра пораньше и молча проверял заклинания на палочке. Сириус, который за день до этого вернулся из своей поездки, был мрачен и почти не разговаривал.

Арктур, сидя в кресле у камина, отдавал распоряжения коротко, резко, как генерал перед битвой.

— Выступаем в шесть вечера. Кричер аппарирует нас на берег. Грюм, вы и Сириус — огневая поддержка. Тед — сразу к телу, если найдём. Гарри — держаться позади и не лезть.

— А если понадобится парселтанг? — спросил Гарри.

— Тогда ты будешь говорить. Но только тогда.

В шесть часов они собрались в подвале — там, где зал для работы с тёмными артефактами. Кричер, дрожащий, но сосредоточенный, взял за руки Арктура и Гарри. Остальные схватились за их плечи. Хлопок — и темнота сменилась холодом.

Пещера встретила их мраком и запахом гнили. Они стояли на каменной площадке у входа — твёрдой, сухой, единственном безопасном месте в этом огромном гроте. Потолок терялся во тьме, и только магический свет, который зажёг Грюм, разгонял черноту на несколько метров вокруг. Луч, яркий, как прожектор, скользнул по стенам, выхватывая из темноты сырой камень и узкие полки вдоль стен. Озеро было чёрным. Неподвижным. Оно не отражало свет, и казалось, что вода впитывает его, не отдавая ни луча. В центре, в десятке метров от берега, виднелся островок — крошечный клочок земли с каменной чашей на пьедестале. Пустой. Кричер сказал, что там был медальон. Теперь там была только память о том, кто его забрал.

Под поверхностью воды, едва различимые в тусклом свете, шевелились силуэты. Десятки. Может быть, сотни. Они застыли в странной, неестественной позе, и Гарри, активировав Око Гора, увидел их истинную природу: чёрные, клубящиеся тени с красными искрами вместо глаз. Инферналы. Мёртвые, которых тёмная магия не отпускала на покой. Холод пробирал до костей. И сквозь холод, сквозь запах разложения, пробивался ментальный шёпот — неразборчивый, липкий, зовущий шагнуть в воду, уйти под чёрную гладь, стать таким же, как они. Гарри, почувствовав его, отгородился ментальным щитом Сета. Песчаная буря взметнулась в его сознании, сметая чужие голоса, и шёпот затих, не в силах пробить защиту древнего бога.

— Там, — шёпотом сказал Гарри, указывая на дальнюю стену, туда, где луч света не доставал. — Выше уровня воды. Скальная полка. На ней тело. Живое, но едва.

Грюм вращал магическим глазом, и его живой глаз сузился.

— Вижу. До него далеко. Вокруг инферналы.

Арктур, не тратя времени, обратился к Кричеру.

— Ты можешь аппарировать к полке? Забрать тело и вернуться?

Кричер дрожал, но его голос был твёрд.

— Да, хозяин. Эльф может. Но инферналы… они почувствуют.

— Мы их отвлечём, — сказал Арктур. — Сириус, Грюм — огненные чары по воде. Не дайте им подняться.

Они встали на краю площадки. Сириус поднял палочку, и его голос, звонкий, уверенный, прозвучал в тишине пещеры как приказ:

— Incendio!

Пламя ударило по чёрной воде, разбегаясь по поверхности огненными кругами. Грюм, не отставая, выкрикнул:

— Protego Diabolica!

Синее, почти белое пламя легло пламенным барьером на поверхности воды. Инферналы под водой зашевелились, забились, но огонь не пускал их на поверхность. Вода зашипела, закипела, и пар, густой, вонючий, поднялся к потолку, скрывая островок и чашу.

— Кричер, давай! — крикнул Сириус.

Домовик исчез. На секунду — или на вечность, Гарри не мог сказать. А потом появился снова, и в его руках было тело — худое, бледное, закутанное в истлевшую мантию. Регулус Блэк, которого не было одиннадцать лет, лежал на каменном полу, и его лицо, молодое, почти детское, было белым, как мел.

— Жив, — выдохнул Тед, опускаясь на колени. Он наложил диагностические чары, и его голос, когда он заговорил, был спокоен, но напряжён. — Глубочайший магический сон. Модифицированное зелье Живой смерти. Скорее всего, добавил что-то из родового перстня.

Он кивнул на руку Регулуса — на пальце тускло блестел старый, почерневший с приоткрытым потайным отделением перстень с гербом блэков.

— Транспортировать можно, но осторожно.

Сириус, стоявший над телом брата, сжал кулаки. Гарри видел, как дрожат его руки, как напряжены скулы, но голос, когда он заговорил, был твёрд.

— Кричер, отправь его домой. В подготовленную комнату.

Кричер кивнул, коснулся тела Регулуса, и они исчезли. Через несколько секунд домовик вернулся.

— Всё в порядке, — сказал он. — Кричер уложил молодого господина в постель. За ним присматривают.

Грюм, отошедший от края воды, погасил огненную стену. Инферналы, оставшись без преграды, замерли под поверхностью, но не поднимались. Их силуэты, чёрные, клубящиеся, ждали.

— Мы забрали парня, — сказал Грюм, и его голос, хриплый, прозвучал в тишине пещеры как приговор. — Хорошо. Но озеро кишит нежитью. Их нельзя оставить. Я вызову адское пламя.

— В проклятой воде? — Арктур поднял бровь. — Ты сам сгоришь, Аластор. Или устроишь взрыв, который разрушит пещеру.

Сириус, всё ещё стоявший у воды, усмехнулся.

— Может, залить их святой водой? У Теда есть рецепт массового производства?

Гарри, молчавший до этого, поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был спокоен, но твёрд.

— Я могу. Поттеры — потомки Певереллов. Смерть меня услышит.

Грюм вращал магическим глазом, пытаясь разглядеть ложь. Арктур медленно кивнул. Сириус сжал губы — он знал о мантии, знал о даре, который передавался в роду Поттеров, но никогда не видел его в действии.

— Ты уверен? — хрипло спросил Грюм.

— Прошу вас помолчать и не мешать, — ответил Гарри. — И не задавать вопросов потом.

Грюм хотел возразить, но Арктур положил руку ему на плечо.

— Отойдём.

Гарри закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Холод, который он чувствовал, когда вошёл в пещеру, изменился — стал не проклятым, а древним, иным. Не враждебным. Терпеливым. Узнающим.

Он вспомнил ту ночь, когда умер в чулане под лестницей. Вспомнил холод — такой же, как сейчас, — и силуэт с косой, который стоял над ним и смотрел пустыми глазницами. Вспомнил, как Мрачный Жнец не забрал его душу, а привёл в тело Гарри Поттера, сказав тогда беззвучно: «Ты нужен мне. Там, куда я не могу войти».

Теперь он понял, что это значило. В этих инферналах, запертых в гниющих телах, томились души, которые принадлежали Жнецу. Не Волдеморту. Не тёмной магии. Ему. Англичане, умершие не своей смертью, превращённые в рабов, — их души были украдены у Смерти.

— Я помню, — мысленно произнёс Гарри. — Ты привёл меня туда, куда не мог войти сам. Теперь я здесь. Я верну тебе то, что украдено.

Он не произнёс заклинания. Не поднял палочку. Он просто… позвал. Того, кто ждал его за порогом смерти. Того, кто дал ему эту жизнь.

— Я, носящий душу Херихора, перерождённый твоей волей, призываю тебя, Мрачный Жнец. Забери тех, кто принадлежит тебе по праву. Тех, чьи души удерживают здесь, в гниющих телах, против воли Смерти. Я, твой должник, прошу.

Холод усилился. Стал таким, что Гарри почувствовал, как дыхание замерло в груди. Над озером, в том месте, где тьма была гуще, сгустилось нечто. Силуэт — не человек, не зверь, не тень. Очертание косы. Две точки света, холодных, белых, как зимние звёзды. Голос пришёл отовсюду и ниоткуда. Скрип старой двери, шорох сухих листьев, стон ветра в печной трубе. Гарри понимал слова, но не мог бы повторить их. В этом голосе была ярость — не против него, против того, кто посмел украсть то, что принадлежит Смерти.

— Они мои. Он украл их. Он заплатит.

Вода в озере забурлила. Пузыри газа поднялись из глубины, лопаясь на поверхности, и инферналы — сотни силуэтов — поднялись наверх. Они застыли, и Гарри, глядя на них через Око Гора, видел, как чёрные тени, державшие их в этом мире, рвутся, исчезают, растворяются. И сквозь чёрную магию проступало другое — золотистое, тёплое, живое. Души. Те самые, что ждали своего Жнеца одиннадцать лет.

Тела рассыпались в серый пепел, который оседал на воду, таял, не оставляя следа. А души, освобождённые, поднимались к силуэту с косой, и Гарри почувствовал — нет, не услышал — как Жнец принимает их, успокаивает, ведёт туда, где им положено быть.

Озеро стало прозрачным. Насколько это возможно в пещере, в которую не проникал солнечный свет — но вода больше не была чёрной, не поглощала магию. Проклятие ушло. Силуэт над водой не исчез. Он повернулся к Гарри, и Гарри, глядя в белые, холодные звёзды, которые были глазами Жнеца, почувствовал не страх — усталую благодарность.

— Ты вернул мне моих детей, — сказал Жнец. — Я не забыл. Помни о долге, наследник Певереллов. Я приду, когда ты позовёшь. Или когда придёт твой час.

Потом Жнец «посмотрел» на Грюма. Гарри, стоявший рядом, почувствовал, как старый мракоборец напрягся, как его магический глаз замер, а живой — расширился.

— Ты, воин, потерявший ногу в битве со злом. Я не могу вернуть молодость, но могу восстановить то, что было отнято. Прими это как плату за твою службу.

Грюм вздрогнул. Гарри, глядя на него, увидел, как его деревянная нога, зачарованная, прочная, отпадает — бесшумно, безболезненно, и на её месте, из культи, растёт новая. Плоть, кость, кожа — живая, настоящая. Грюм сделал шаг. Шагнул на новую ногу, и она выдержала. Не болела. Слушалась.

— Что… — начал он, но голос его сорвался.

Грюм, обычно невозмутимый, смотрел на свою ногу, сгибал, разгибал, и в его глазах, живом и магическом, было что‑то, чего Гарри не видел в нём никогда. Изумление. Почти страх.

Жнец повернулся к Гарри.

— Помни о долге, наследник Певереллов. Я приду, когда ты позовёшь. Или когда придёт твой час.

Присутствие исчезло. Холод ушёл. И только лёгкий ветерок, пахнущий сухими листьями и мёдом, прошёлся по пещере, стирая последние следы проклятия.

Грюм, всё ещё стоявший на новой ноге, поднял голову. Он посмотрел на Гарри — долго, внимательно, и в его взгляде, обычно подозрительном, было что‑то новое. Не благодарность — он не умел благодарить. Уважение. Почти испуганное.

— Благодарю, — сказал он хрипло. Непонятно, кому — Жнецу или Гарри.

Гарри, чувствуя, как силы покидают его, кивнул.

— Нам пора, — сказал он. — Они упокоились.

Арктур, смотревший на Гарри долгим, непроницаемым взглядом, кивнул.

— Возвращаемся.

Кричер аппарировал их обратно на Гриммо — по одному, чтобы не перегружать магию. Гарри оказался в подвале последним, и когда его ноги коснулись каменного пола, он пошатнулся. Сириус, стоявший рядом, поддержал его.

— Ты как?

— Устал, — честно ответил Гарри. — Но это хорошая усталость.

В доме Блэков.

Регулуса поместили в отдельную комнату на втором этаже. Тед, проверив его ещё раз, сказал, что он придёт в сознание через несколько дней — состояние улучшилось, магический сон стал менее глубоким, и тело, которое одиннадцать лет было застывшим, начинало просыпаться.

Арктур, сидя в гостиной, долго смотрел на огонь. Потом повернулся к Гарри.

— Ты спас моего внука, — сказал он, и его голос, обычно холодный, был тихим. — И упокоил души. Я твой должник, но никому ни слова о том, что здесь произошло.

Гарри кивнул.

— Я понимаю.

Сириус, сидевший рядом, сжал его плечо.

— Иди отдыхай. Завтра будет новый день.

Гарри поднялся, но у двери остановился. Он подумал о Жнеце, который сказал «помни о долге». О том, что этот долг, когда‑то взятый на себя в первой жизни, теперь напомнил о себе, и о том, что когда‑нибудь — может быть, через много лет, а может, завтра — придётся его отдавать. Он вышел в коридор, и тишина дома на Гриммо, 12, обняла его, как старая, усталая нянька, которая не спрашивает, где ты был, потому что знает: ты вернулся. И этого достаточно.

Глава 41. Тайна Волдеморта

Лето у Лавгудов тянулось медленно, как мёд, и было таким же сладким. Дом, который со стороны казался странным — башня, напоминающая перевёрнутую шляпу, сад, где росли не только цветы, но и какие-то светящиеся грибы, и окна, в которые, если долго смотреть, можно было увидеть не облака, а далёкие, мерцающие звёзды, — был для Гарри настоящим убежищем. Здесь не давили портреты, не скрипели половицы под шагами Кричера, не пахло пылью и старыми обидами. Здесь пахло сушёными травами, чернилами и чем-то ещё, неуловимым, что Луна называла «запахом мозгошмыгов».

Гарри отдыхал душой. И заодно готовил Луну к Хогвартсу. Она будет поступать в этом году, и, хотя её отец, лорд Ксенофилиус Лавгуд, уверял, что «девочка справится, у неё есть талант видеть то, что не видят другие», Гарри хотел, чтобы её первый год в школе был не таким одиноким, как у него. Поэтому они сидели в гостиной, окружённые кучей вещей — школьной мантией, перьями, чернильницами, старым глобусом, который умел показывать не только страны, но и места обитания русалок, — и колдовали.

Как раз этим летом Гарри прочитал «Хоббита». Книгу дала ему Андромеда, сказав: «Маглы иногда пишут такие вещи, что маги обзавидуются». И Гарри, который в своих прошлых жизнях читал свитки и манускрипты, но никогда — сказки, написанные профессором лингвистики, влюбился в эту историю сразу. Особенно ему понравился зачарованный кошелек троллей, который сам отдавал деньги, но только правильные, и шипел, когда кто-то пытался взять лишнее.

— Давай сделаем так же, — сказал он тогда Луне, и её глаза, бледно-голубые, с лёгким, едва заметным сиянием, загорелись.

Оказалось, что у Луны, помимо таланта Видящей — той, кто видит то, что скрыто от обычных глаз, — был ещё один дар. Артефактор. Не такой сильный, как у Гарри, который помнил, как создавать ушебти и заряжать амулеты, но живой, гибкий, и главное — совершенно безумный. Луна не просто вкладывала магию в вещи. Она придумывала им характер.

— Этот пенал будет обижаться, если его открывать левой рукой, — сказала она, протягивая Гарри деревянную коробочку, которую они только что зачаровали. — И щекотать пальцы, если кто-то попытается залезть без спроса.

Гарри взял пенал в левую руку. Крышка не открылась. Он попробовал правой — пенал щёлкнул, и внутри оказались аккуратно сложенные перья.

— А если кто-то чужой? — спросил он.

— Тогда он будет мяукать, — серьёзно ответила Луна. — Как котёнок, который потерял маму.

Гарри, представив, как кто-то из слизеринцев пытается украсть у Луны перья, а пенал начинает жалобно мяукать на весь класс, не удержался и рассмеялся.

Следующим был дневник. Кожаный, с застёжкой, которую они зачаровали так, что она открывалась только от прикосновения пальцев Луны. Если кто-то другой пытался его открыть, страницы начинали липнуть к рукам, и прочесть написанное было невозможно.

— А ещё он будет петь колыбельные, если я не могу уснуть, — добавила Луна, и Гарри, который знал, как ей снятся странные сны, кивнул.

Чернильница, которую они зачаровали следующей, выпускала маленьких светящихся рыбок вместо чернил, если Луна хотела написать что-то важное. Обычные чернила оставались на месте, но стоило ей подумать о чём-то сокровенном — и рыбки, золотые, серебряные, начинали кружить над пергаментом, оставляя за собой мерцающие строчки.

— Такие письма нельзя читать никому, кроме того, кому они адресованы, — сказал Гарри. — Они исчезнут через минуту.

— А если я захочу сохранить?

— Тогда напиши обычными чернилами.

Луна кивнула и убрала чернильницу в карман.

Они работали весь день, и к вечеру школьные вещи Луны были готовы. Мантия, зачарованная так, что она становилась тёплой, когда Луне было холодно, и прохладной — когда жарко. Перья, которые сами заправлялись в чернильницу. Тетради, которые не терялись, потому что стоило позвать: «Тетрадь по травологии, ко мне!» — и она вылетала из сумки и падала на стол.

— А теперь самая главная вещь, — сказала Луна, доставая из-за пазухи маленькую деревянную фигурку.

Это был наргл. Гарри не знал, как выглядят настоящие нарглы — никто не знал, — но фигурка, которую Луна вырезала сама, была похожа на помесь лягушки и летучей мыши, с большими грустными глазами и крыльями, сложенными за спиной.

— Он будет охранять мои вещи, пока меня нет, — сказала Луна. — А если кто-то возьмёт что-то без спроса, он укусит его за палец.

— Не сильно? — спросил Гарри.

— Немного, — ответила Луна, и в её голосе, мечтательном, спокойном, прозвучала такая уверенность, что Гарри не стал спорить.

Они зачаровали наргла вместе — Гарри вложил в него базовую магию узнавания, а Луна добавила характер. Фигурка, которая до этого просто лежала на столе, вдруг подняла голову, моргнула большими глазами и тихо чихнула.

— Ему нравится, — сказала Луна. — Он будет хорошим сторожем.

Гарри улыбнулся, глядя на неё. Луна была странной. Это знали все, кто её встречал. Но в этой странности, в её умении видеть то, чего нет, и верить в то, во что другие не верят, было что-то, что Гарри ценил больше, чем обычную, правильную рассудительность. Она напоминала ему о том, что магия — это не только заклинания и зелья, но и чудеса, которые живут рядом, если уметь их замечать.

— Гарри, — сказала Луна, прерывая его мысли. — Твои мозгошмыги забегали очень быстро. Что случилось?

Гарри, который и правда задумался о чём-то своём, удивился её проницательности.

— Ничего, — ответил он. — Просто… хорошо.

В этот момент в гостиную вошёл лорд Ксенофилиус Лавгуд. Он был в своём обычном одеянии — длинный сюртук, расшитый звёздами, и очки, которые, как он утверждал, помогали ему видеть «невидимых существ, живущих между страницами книг». В руке он держал письмо.

— Гарри, — сказал он, протягивая конверт. — Лорд Блэк прислал с совой.

Гарри взял письмо, сломал сургучную печать и развернул пергамент. Почерк был коротким, деловым — Арктур не тратил слов.

«Регулус пришёл в себя. Если хочешь поговорить с ним, приезжай».

Гарри перечитал строки дважды. Регулус очнулся. Тот, кто лежал в пещере одиннадцать лет, открыл глаза. И теперь у него можно было спросить то, что никто другой не знал.

Луна, сидевшая рядом, заглянула в письмо через его плечо — не читая, потому что она не умела читать перевёрнутые буквы, но чувствуя.

— Старый лорд из чёрного дома зовёт? — спросила она, и в её голосе, мечтательном, спокойном, не было вопроса — только утверждение. — Пойдём. Папа отведёт нас.

Гарри, который уже открыл рот, чтобы сказать, что он сам может аппарировать, замолчал. Луна взяла его за руку, и её пальцы, холодные, тонкие, сжались.

— Не спорь, — сказала она. — Папины тропы быстрее.

Она вскочила, увлекая его за собой, и побежала к двери вприпрыжку, как ребёнок, который нашёл новую игрушку. Гарри, не успевший даже положить письмо в карман, побежал следом.

Лорд Ксено стоял в прихожей, разглядывая старый глобус, который умел показывать не только страны, но и то, какие магические существа там водятся. Услышав топот, он обернулся и посмотрел на дочь с мягкой, рассеянной улыбкой.

— Папа, — сказала Луна, отпуская руку Гарри и подбегая к отцу. — Гарри нужно в чёрный дом. Ты проводишь нас?

— В чёрный дом? — переспросил Ксено, и его глаза за очками-половинками стали задумчивыми. — На Гриммо, значит?

— Да, — ответил Гарри, всё ещё тяжело дыша после бега. — Регулус очнулся.

— Регулус Блэк, — Ксено кивнул, как будто это было самым обычным делом. — Тот, которого считали мёртвым. Интересно. Очень интересно.

Он подошёл к двери, накинул на плечи мантию, которая висела на вешалке, и протянул руки детям.

— Беритесь за руки, — сказал он. — И не отпускайте, пока я не скажу.

Гарри взял его за руку. Луна — с другой стороны. Ксено, сжав их пальцы, шагнул за порог.

И мир перевернулся.

Гарри не чувствовал хлопка, который сопровождает аппарацию. Не чувствовал и того, что бывает, когда проходишь через каминную сеть — дыма, жара, кружения. Он просто… шёл. Вместе с Ксено и Луной, по тропе, которой не было на картах.

Вокруг них менялось всё. Дом Лавгудов, их сад, холмы, которые виднелись из окна, — всё это растаяло, уступив место густому, серебристому туману, в котором мерцали огоньки, похожие на светлячков. Под ногами, вместо травы и гравия, что-то мягко пружинило — мох или облака, Гарри не мог разобрать.

Ксено шёл впереди, и с каждым его шагом мир менялся. Из тумана вырастали деревья — не те, что растут в Англии, а древние, с серебряными стволами и листьями, которые звенели, как колокольчики. Потом деревья расступились, и Гарри увидел ручей — воду, которая текла вверх, а не вниз, и в ней отражались звёзды, хотя солнце ещё не село.

И Ксено пел.

Голос у него был негромким, но странным — он, казалось, исходил не из горла, а из самой земли, из воздуха, из серебристых листьев. Гарри, слушая, вдруг вспомнил книгу, которую читал этим летом. Тома Бомбадила, который шёл по лесу и пел, и от его песен расступались деревья, а злые силы отступали.

— О-хо-хо, путь далёк,Ветер шепчет: «В добрый срок!»Тропы Сидов ждут меня,Где луна — моя звезда.

— Тропы вьются, тропы спят,Но для тех, кто верит — в лад,Шаг за шагом, свет и тень,Тайны открывают день!

Луна подхватила припев, и её голос, чистый, высокий, слился с отцовским. Туман редел, из него проступали серебряные стволы деревьев, листья звенели, как колокольчики.

— По тропе, где ива спит,Светлячок мне путь дарит,Шепчут листья: «Не спеши,В мире чудном подыши!»

— Тропы вьются, тропы спят,Но для тех, кто верит — в лад,Шаг за шагом, свет и тень,Тайны открывают день!

Ручей с водой, которая текла вверх, остался позади. Впереди, сквозь туман, проступили очертания домов — серых, лондонских, с черепичными крышами.

— Над ручьём туман плывёт,Эхо песню мне поёт,Сиды видят, Сиды ждут —Тех, кто сказку берегут.

— Тропы вьются, тропы спят,Но для тех, кто верит — в лад,Шаг за шагом, свет и тень,Тайны открывают день!

Туман рассеялся. Впереди, в нескольких шагах, стоял дом номер двенадцать по площади Гриммо — серый, мрачный, с коваными петлями на двери.

— О-хо-хо, вот и дом,Месяц светит за окном.Тропы Сидов — добрый след,До новых встреч, волшебный свет!

Ксено остановился. Гарри, всё ещё сжимая его руку, ошеломлённо смотрел на знакомую дверь.

— Пришли, — сказал лорд Лавгуд, отпуская детей.

Гарри перевёл дыхание. Он только что прошёл по тропе, которой не было на картах. Тропе Сидов. И его вёл по ней человек, которого в магическом мире считали чудаком.

Луна подбежала к двери и постучала. Дверь открыла Андромеда Тонкс.

— О, у нас гости, — сказала она, глядя на Ксено, на Луну, на Гарри. — Доброго дня, лорд Ксено. Гарри много о вас рассказывал. Пожалуй, вам можно. Заходите.

Гарри шагнул через порог. Ксено остался на улице.

— Я подожду здесь, — сказал он, улыбнувшись. — Луна побудет с тобой.

Луна взяла Гарри за руку и потащила в дом. А Гарри, оглянувшись, увидел, как лорд Лавгуд достал из кармана блокнот и начал что-то записывать, напевая себе под нос:

— Тропы вьются, тропы спят...

В доме Блэков.

Спальня Регулуса находилась на втором этаже, в конце длинного коридора, где воздух был спёртым, а портреты на стенах, притворявшиеся спящими, украдкой открывали глаза, провожая процессию. Комната оказалась небольшой, с окном, затянутым тяжёлой шторой, и стенами, обитыми тёмно-синим бархатом. В углу горела настольная лампа, и её жёлтый, уютный свет падал на кровать. На кровати, опираясь плечами на несколько подушек, лежал совсем ещё молодой парень. Чертами лица он был схож с Сириусом, но они были более утончёнными — тоньше нос, мягче подбородок, и глаза, серые, глубокие, смотрели на мир с той усталой, давней печалью, которую Гарри видел у людей, переживших слишком много.

Лорд Ксено стоял позади всех, у самого входа в комнату. Его лицо, обычно рассеянное, было сосредоточенным, его серые мудрые глаза смотрели на Регулуса с тихим, спокойным вниманием. Рядом с кроватью стояли Арктур и Сириус. Арктур — прямой, неподвижный, как статуя. Сириус — напряжённый, с побелевшими костяшками пальцев, сжавших спинку стула. Гарри и Луна остановились в ногах кровати. Луна, отпустив его руку, смотрела на Регулуса своими бледно-голубыми глазами, и в её взгляде, мечтательном, спокойном, не было страха — только любопытство.

В комнате были также Андромеда и Тед Тонкс. Андромеда держалась ближе к двери, готовая в любой момент позвать на помощь медиков из Мунго. Тед, с палочкой в руке, стоял у изголовья, контролируя пульс и дыхание. Когда все собрались, Регулус открыл глаза. Его голос был слабым, прерывистым, но слова — чёткими, как будто он готовил их долгие одиннадцать лет.

— Спасибо вам всем, — сказал он, обводя взглядом присутствующих. — Я знал, на что шёл. Я готовился там умереть. Это просто чудо, что вы нашли меня.

Он замолчал на мгновение, и в комнате стало тихо. Гарри, стоявший в ногах кровати, чувствовал, как Уаджет на его груди слабо пульсирует.

— Я хочу объяснить, почему я это сделал, — продолжил Регулус. — Я верил в Тёмного Лорда. Его странную жестокость я оправдывал войной. Я надеялся, что большая часть нападений совершают те, другие — боевики Дамблдора. Пока однажды Тёмный Лорд не приказал мне предоставить ему моего домового эльфа для важной миссии.

Кричер, стоявший в углу комнаты, сжался, но не издал ни звука.

— Кричер вернулся едва живым, — продолжал Регулус, и его голос дрогнул. — Я смог выходить его, и он рассказал мне о страшной пещере, об инферналах вокруг островка с пьедесталом и чашей. Мне стало страшно и интересно. Я взял из дома наш фамильный малый медальон чёрного зеркала и спросил у Тёмного Лорда, что же он прятал в пещере.

Сириус, стоявший у кровати, сжал челюсти.

— Он похвалил меня за любознательность, — Регулус горько усмехнулся. — И рассказал о способах избежать смерти. О крестражах. Война — дело рискованное, и Тёмный Лорд решил спрятать свои крестражи. Да, крестражи. Он рассказал мне о пяти: его личный дневник, родовое кольцо Гонтов, медальон Салазара Слизерина, чаша Хельги Хаффлпаф и корона Кандиды Когтевран.

Гарри, слушавший, замер. Пять. Пять частей души, разбросанных по миру. И это — только то, что он рассказал Регулусу.

— А потом он стёр мне память, — Регулус перевёл дыхание. — Точнее, подумал, что стёр. Но зеркало не подвело. Дома у нас была книга — монография Герпия Злостного. Я прочитал её и понял, что Лорд безумен. Абсолютно безумен. Луна, стоявшая рядом с Гарри, тихо вздохнула.

— Тогда я сделал по памяти и описанию из книги о Слизерине копию медальона, — сказал Регулус. — Положил туда издевательскую записку и отправился с Кричером в пещеру. Чаша с медальоном оказалась сильно зачарована. Медальон в ней был каким-то призрачным — его нельзя было достать, а воду осушить иначе, как выпив. Возможно, опытный маг что-то придумал бы, но я… я выпил воду. Потом я отдал медальон Кричеру с приказом… я уже не помню, что ему приказал. Сам я решил переплыть озеро вплавь. Инферналы не умеют плавать — они ходят по дну.

Он замолчал, и его лицо, бледное, заострившееся, стало ещё белее.

— Мне было очень плохо, и я ошибся. Я доплыл до края пещеры, забрался на скальную полку и… принял последний шанс.

Регулус бессильно закрыл глаза и затих. Тед Тонкс, стоявший у изголовья, замахал руками, выгоняя всех из спальни.

— Всё, — сказал он. — Ему нужен покой. Потом поговорите.

…

Они спустились в столовую на первом этаже. Кричер, уже суетившийся у буфета, накрывал стол. Гарри, всё ещё под впечатлением от рассказа, сел на свободный стул, чувствуя, как в голове путаются мысли. Крестражи. Пять штук. Часть души, запертая в предметах. И Волдеморт — безумен, потому что делил себя на части.

Лорд Арктур и Сириус были мрачны. Арктур сидел во главе стола, его лицо было непроницаемо, но пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрожали. Сириус, напротив, не находил себе места — он то садился, то вставал, то подходил к окну, то возвращался к столу. Андромеда, усаживаясь рядом с мужем, выглядела озабоченной, но Гарри заметил: её тревога была не о крестражах, а о здоровье племянника. Тед, пришедший следом, тихо сказал: «Он уснул. Всё в порядке».

Лавгуды — лорд Ксено и Луна — сели в стороне. Их лица, в отличие от остальных, не выражали ни тревоги, ни мрачности. Наоборот, они едва сдерживались от смеха. Когда все расселись, лорд Ксено не удержался и воскликнул, напевая:

— Дурак — вперёд, а ум — назад,Нам веселье, ему — ад!О-хо-хо, вот так вот —Враг дурак, а нам везёт!

Луна, сидевшая рядом с отцом, тоже рассмеялась — тихо, серебристо, как ручей, который течёт вверх.

— Папа имеет в виду, — пояснила она, глядя на недоумевающих Блэков, — что для того, чтобы делать эти штуки — крестражи, — надо каждый раз раскалывать душу пополам. А это значит, что при создании пятой штуки в нём останется… — она задумалась, шевеля губами, — всего одна тридцать вторая души.

Арктур, сидевший во главе стола, вдруг поднял голову. Его лицо, ещё минуту назад непроницаемое, озарилось пониманием.

— А потом он взял и попрятал все эти чёрные штуки, — продолжала Луна. — А теперь представьте себе, что, к примеру, лорд Блэк находит его дневник…

Лорд Арктур неожиданно улыбнулся. Широко, открыто, от души — так, как Гарри не видел его никогда. А потом захохотал. Остальные Блэки — Сириус, Андромеда, даже Кричер, замерший у буфета, — похоже, ничего не поняли. Они смотрели на старого лорда с недоумением и лёгким испугом.

— Объясните, — потребовал Сириус, садясь на стул. — Что здесь смешного?

Арктур, отсмеявшись, вытер глаза платком.

— Закон контакта, — сказал он, и его голос, обычно холодный, сейчас был тёплым, почти довольным. — Вещи, которые однажды соприкоснулись, сохраняют незримую магическую связь навсегда. Воздействуя на часть — или на след, — можно влиять на целое.

Он посмотрел на Ксено, и в его взгляде, который Гарри привык видеть суровым, появилось уважение.

— Лорд Лавгуд имеет в виду, что если врагам Тёмного Лорда попал бы в руки его дневник, они могли бы сделать с ним что угодно. Ведь половина души куда больше крохи — той, что осталась в нём самом.

Лорд Ксено, сидевший в кресле, мечтательно подхватил:

— Да… знатно можно было бы повалять дурака.

Луна тут же добавила, и её голос, чистый, звонкий, прозвучал в тишине столовой:

— По репьям.

Теперь уже прыснули все. Даже Арктур, даже Сириус, который до этого был мрачен, не удержался и улыбнулся. Андромеда, прикрыв рот рукой, засмеялась. Тед, сидевший рядом, покачал головой. Гарри, глядя на эту странную, неожиданную сцену, вдруг понял, что смеются они не над Волдемортом. Они смеются над абсурдностью ситуации. Над тем, как безумие и жестокость обернулись против своего создателя. Над тем, что самый тёмный маг столетий, сам того не зная, превратил себя в марионетку, которую можно дёрнуть за ниточку.

— Хватит, — сказал Арктур, отсмеявшись. — Дело серьёзное. У нас есть один крестраж — медальон. И мы должны уничтожить его.

— А потом найти остальные, — добавил Сириус.

Гарри, молчавший до этого, поднял голову.

— Покажите мне медальон, — сказал он. — Я хочу посмотреть на него своим Оком.

…

Малый ритуальный зал находился в подвале, рядом с тем помещением, где они работали с медальоном в прошлый раз. К этому времени лорд Арктур уже снял защиту кричащих теней — они исчезли, как только медальон закрыли, — и мрачная сила артефакта больше не рвалась наружу. Её можно было изучать спокойно. Гарри, войдя в зал, подошёл к гранитному столу, где лежал золотой медальон. Змея, обвивающая букву «S», тускло блестела в свете настольной лампы. Он закрыл глаза, активировал Око Гора, и когда открыл их снова, мир изменился.

Он видел. Чёрную, клубящуюся тьму внутри медальона. Она была плотной, тяжёлой, и в ней, как искры в пепле, мерцали осколки чего-то, что когда-то было человеком.

— Одна четверть, — сказал Гарри, не оборачиваясь. — Неназываемый создал этот крестраж третьим по порядку.

Он повернулся к Арктуру, который стоял у входа, скрестив руки на груди.

— Я покажу вам кое-что.

Гарри достал из теневого ларца жезл Уас. Тамариск, тёплый, живой, отозвался на прикосновение, и навершие — голова сокола из электрума — вспыхнуло золотистым светом. Гарри поднял жезл, и над ним, в воздухе, проступило нечто. Ах Волдеморта. Осколок души, запертый в жезле, замерцал, заискрился, и Гарри, глядя на него через Око Гора, произнёс:

— А у меня одна шестьдесят четвёртая часть. Но она особая. В неё попала бессмертная искра — та, которую Творец дарит каждому человеку.

Тишина в зале стала почти осязаемой. Гарри чувствовал, как на него смотрят — Арктур, Сириус, Ксено, даже Луна, которая, казалось, видела то же, что и он.

— Лорд Блэк, — сказал Гарри, опуская жезл. — Нам нужен сосуд. Способный собирать и удерживать в себе осколки души Неназываемого.

Арктур смотрел на него долго. Потом кивнул — медленно, обдуманно.

— Мы с Сириусом всё подготовим, — сказал он.

Гарри убрал жезл в теневой ларец и отошёл от стола. Луна, стоявшая рядом, взяла его за руку.

— Твой мозгошмыг снова забегал, — тихо сказала она. — Но теперь он бежит вперёд. Это хорошо.

Гарри, глядя на золотой медальон, который лежал на гранитном столе, подумал, что она права. Впервые за долгое время он чувствовал не страх, не тревогу — а уверенность. У них был крестраж. У них был план. И у них были союзники, которые не боялись смотреть правде в глаза.

…

До конца летних каникул оставалось всё меньше времени, и Гарри, который успел привыкнуть к размеренной жизни у Лавгудов, вдруг почувствовал, что надо торопиться. Список дел, составленный ещё в июле, почти не уменьшился: нужно было заказать учебники, купить новые перья, проверить, не прохудилась ли мантия, и, самое главное, встретиться с Сириусом, который обещал показать ему кое-что важное.

Косая аллея в конце августа была переполнена. Родители тащили за собой тележки, нагруженные книгами и котлами, первокурсники, бледные от волнения, жались к дверям магазинов, а стайки девушек, сбившись в кучки, что-то возбуждённо обсуждали, поглядывая в сторону магазина «Букинист "Третья рука"».

— Что там? — спросил Гарри, когда они с Сириусом выбрались из толпы у «Флориш и Блоттс».

Сириус, который был выше большинства, прищурился.

— А, этот. Гилдерой Локхарт. Писатель. Тот ещё…

Он не договорил, потому что в этот момент двери магазина распахнулись, и на ступенях появился он.

Гилдерой Локхарт был красив. Это признавали даже те, кто его не любил. Пшеничные, с лёгкой волной волосы, ослепительная улыбка, сияющая голливудским блеском, и мантия цвета незабудки, которая, казалось, светилась сама по себе. Он стоял, опираясь на стопку своих книг, и раздавал автографы с той щедрой, отрепетированной любезностью, которая действовала на женщин безотказно.

Гарри, который в четвёртой жизни видел таких же красавчиков при дворе Медичи — они тоже улыбались, тоже раздавали автографы, а потом их головы украшали пики городских ворот, — почувствовал лёгкое отвращение.

— Гарри! — раздался знакомый голос.

Он обернулся. Гермиона, сияющая, с книгой в руках — «Магические символы и их значение», — стояла в очереди к Локхарту, и её глаза, карие, тёплые, смотрели на писателя с откровенным обожанием.

— Ты только посмотри! Это же сам Гилдерой Локхарт! Он такой… такой…

— Красивый? — подсказал Гарри, и Гермиона, не заметив иронии, кивнула.

— Он написал столько книг! «Магические символы» — это его ранняя работа, но она всё ещё лучшая!

Гарри, который знал, что Гермиона обычно разбирается в книгах лучше, чем в людях, промолчал. В этот момент из толпы вынырнула МаоМао — с неизменной сумкой через плечо и с лицом, которое выражало крайнюю степень скепсиса.

— Тоже приехала за книгами? — спросил Гарри.

— За ингредиентами, — ответила МаоМао, кивнув на вывеску аптеки. — Но этот… — она посмотрела на Локхарта, и её фиолетовые глаза, сегодня особенно тёмные, сузились. — Истории Гарольда Ши де Кампа и Прэтта написаны лучше, а правды в них примерно столько же.

Гарри, который не читал де Кампа и Прэтта, усмехнулся.

— Ты думаешь, он врёт?

— Я думаю, — МаоМао понизила голос, — что если бы он действительно делал всё, о чём пишет, то не стоял бы здесь, раздавая автографы. Он был бы… — она запнулась, подбирая слово, — занят.

Сириус, стоявший рядом, хмыкнул.

— Умная девочка.

Они отошли от толпы, и Гарри, глядя на Гермиону, которая всё ещё стояла в очереди, вдруг подумал, что в этом году в Хогвартсе будет весело. Новый учитель защиты от тёмных искусств. Красивый, знаменитый и, судя по всему, пустой. Как фейерверк — ярко, громко, и через секунду только пепел.

До конца каникул Гарри успел снять метки со всех четырёх бывших пожирателей, которые пожелали этого. Процесс, который в первый раз казался сложным и опасным, со временем обрёл ритм. Ритуал определения покровителя Гарри записал на пергаменте, добавив подробные комментарии на полях, и передал лорду Нотту — тот, как выяснилось, был не только молчалив, но и дотошен, а потому подходил для роли хранителя инструкций лучше других.

— Если кто-то будет совпадать по богу с вашими собственными богами, — объяснял Гарри, когда они встретились в последний раз перед отъездом в Хогвартс, — посвящение можно будет проводить на вашем алтаре. Если нет — придётся ждать до Йоля. Я вышлю всё, что нужно, по требованию. Если соберете пятерых неофитов Тота – станете старшим жрецом.

Нотт, сидевший в кресле, кивнул. Его лицо, бледное, с резкими чертами, было непроницаемо, но Гарри заметил, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно дрожали. Не от страха — от нетерпения.

— Я передам, — сказал он. — Когда вы будете готовы принять посвящение, я сообщу.

Гарри кивнул и вышел. На прощание Нотт, который обычно не тратил слов, сказал:

— Вы сделали то, чего не мог никто. Я запомню.

Гарри, не оборачиваясь, улыбнулся.

Темный сосуд для черной души.

Но самым важным в эти дни было другое.

Лорд Арктур Блэк пригласил Гарри в малый ритуальный зал, когда солнце уже село и за окнами Гриммо, 12, сгустились синие, тяжёлые сумерки. В зале горели только свечи, и их свет, жёлтый, мерцающий, отражался в глазах старого лорда, делая их похожими на янтарь.

— Ты просил сосуд, — сказал Арктур, протягивая руку. — Вот он.

Гарри вытянул ладонь, и Арктур опустил на неё артефакт. Тот оказался тяжелее, чем ожидал мальчик: будто в его ладонь легла не просто вещь, а сама остывшая история — древняя, неторопливая, весомая.

Холодный обсидиан отполирован до зеркального блеска. При тусклом свете свечей икосаэдр казался куском ночного неба, выпавшим на землю, — чернота бездонная, в которой не отражается даже пламя. Но стоило Гарри чуть повернуть руку, и по граням пробежали серебряные прожилки: это иероглифы, залитые расплавленным золотом, на мгновение вспыхивали и гасли, словно далёкие звёзды. Двадцать граней, двадцать имён богов. Пальцы скользили по острым рёбрам, оплетённым серебряной вязью рун, и Гарри чувствовал, как магия артефакта щекочет кожу — не обжигая, не пугая, а скорее пробуя на прочность.

Серебряная клетка опоясывала камень, как корни старого дуба оплетают валун. Тонкие прутья сжимали икосаэдр в восьми точках, сходясь на вершинах в замысловатые узлы. От одного из них тянулась цепочка — звенья в форме крошечных анкхов, ключей жизни. Гарри провёл по ним большим пальцем, и цепочка тихо зазвенела, словно где‑то далеко запели тонкие колокольчики.

Внутри, за чёрным стеклом, угадывалась вторая глубина — не такая гладкая, шероховатая, как если бы под обсидиановой коркой прятался осколок ночного шторма. Это чернел турмалин, игольчатый, живой. Гарри показалось, что там, внутри, кто‑то дышит — медленно, едва слышно. Или это его собственное сердце отдавалось эхом в камне?

Артефакт был холодным, но не мёртвым. Ладонь привыкла к тяжести, пальцы нашли удобное положение. Гарри поднял икосаэдр к свету — свечи отразились в двадцати гранях, размноженные, искажённые, чужие. На миг ему почудилось, что он смотрит не в блеск обсидиана, а в глаза самому Тому Реддлу.

— Тяжёлый, — тихо сказал Гарри. И сам не понял, о весе ли говорит.

— Он будет становиться тяжелее, — ответил Арктур. — По мере того, как ты наполнишь его.

Гарри кивнул. Сжал пальцы. Артефакт удобно лёг в ладонь — как вложенный в неё самими богами.

Он убрал сосуд в теневой ларец, и когда крышка закрылась, Гарри почувствовал, как что-то внутри него, что-то, что ждало этого момента, наконец успокоилось. Начинается, — подумал он. — Охота на осколки. Долгая, опасная. Но у нас есть план, есть союзники и есть время. По крайней мере, пока.

Глава 42. В кандалах проклятья

До начала нового учебного года оставалось всего несколько дней, и Гарри, который в этом лете успел и отдохнуть, и поработать, и даже немного пожить чужой жизнью у Лавгудов, чувствовал, как привычная школьная тревога поднимается где-то в груди. Не страх — предвкушение. Хогвартс ждал, и Гарри, который помнил четыре жизни, знал: к встрече с опасностью надо готовиться заранее.

Сириус, который после возвращения Регулуса стал чуть более спокойным, но не менее деятельным, предложил тренироваться в подвале Гриммо, 12, где было достаточно места, а стены, укреплённые древними чарами Блэков, выдерживали даже взрывные заклинания.

— Ты в бытность Орацио отставал от меня, — сказал Сириус, разминая запястье. — А теперь мне досталось опытное и взрослое тело. Так что наверстывай.

Гарри, который не спорил, только усмехнулся. В четвёртой жизни Аурелио делла Скала, мастер побегов и фехтования, всегда был на шаг впереди. Теперь, когда душа старого друга поселилась в теле Сириуса Блэка, разрыв стал ещё заметнее. Но у Гарри было то, чего не было у Аурелио. Память. Четыре жизни, в которых он учился не только магии, но и тому, как выживать, когда магия бессильна.

Они стояли друг напротив друга в центре подвала, освещённые тусклым светом настенных светильников. Сириус держал палочку расслабленно, но Гарри, который научился читать его движения, видел: он готов к атаке в любую секунду.

— Начинай, — сказал Сириус.

Гарри атаковал первым. Expelliarmus — красная вспышка метнулась в грудь Сириуса, но тот, даже не шелохнувшись, отбил заклинание лёгкой вспышкой Protego.

— Медленно, — сказал он. — Ты думаешь, прежде чем колдовать. Не надо. Чувствуй.

Они обменялись ещё несколькими ударами. Гарри пробовал Stupefy, Impedimenta, даже Incarcerous — верёвки, вылетевшие из его палочки, взметнулись к Сириусу, но тот, усмехнувшись, рассёк их невербальным Diffindo.

— Хорошо, — сказал он. — Но этого мало. У тебя есть что-то, чему ты научился не у меня?

Гарри помедлил. В его памяти, в той её части, что хранила вторую жизнь, всплыло одно заклинание. Гелиодор, советник при дворе Константина, знал его как «щит пустыни». Оно было двойным, сложным, и требовало не только точности, но и внутреннего равновесия.

— Есть кое-что, — сказал Гарри. — Но я не уверен, что смогу повторить.

— Повторяй, — Сириус отступил на шаг, давая пространство.

Гарри поднял палочку. Левую руку, свободную, он вытянул вперёд, ладонью к противнику. Заклинание, которое он помнил, начиналось с имени. Имени демона — или бога, Гарри не знал точно. В Александрии, где смешались языки и веры, Гелиодор называл его «Эрху». Тот, кто стоял между.

— Э́рху, Пармула! — произнёс Гарри, и в его голосе, низком, вибрирующем, прозвучало что-то древнее, не хогвартское.

В левой руке, там, где секунду назад была пустота, вспыхнул свет. Не золотой, не белый — серебристый, плотный, он сложился в небольшой щит — не больше тарелки, но такой яркий, что Сириус прищурился.

— Вот это да, — выдохнул он.

Сириус, еще не знал, что щит — это только половина. Вторая половина была быстрее, опаснее и требовала идеальной координации.

— Иде, — прошептал он, и щит исчез. На секунду — меньше, чем на секунду, — он появился снова, уже не в левой руке, а перед грудью, отражая невидимую атаку, и снова исчез.

— Двойное заклинание? — Сириус опустил палочку, с интересом разглядывая место, где только что мерцал серебристый щит. — Объясни.

Гарри, чувствуя, что силы после заклинания чуть отхлынули, прислонился к стене.

— Первая часть — «Эрху, Пармула» — создаёт потенциал. Не сам щит, а возможность его призвать. Потенциал этот держится долго, десятки минут. А вторая часть — «Иде» — активирует щит в момент удара. На секунду. Не больше.

— И сколько раз можно активировать?

— Сколько угодно. Пока держится потенциал. Сложность в другом.

Сириус поднял бровь.

— В чём?

— Щит маленький, сантиметров тридцать-сорок в диаметре, — Гарри показал руками. — И активен он только в момент удара. Ты должен не просто угадать, куда придётся заклинание или клинок. Ты должен подставить щит именно туда. За секунду. Идеально — за долю секунды.

Сириус присвистнул.

— Фехтование чистой воды.

— Да. Гелиодор владел им в совершенстве. Но сначала он неделями изучал свой щит — какой он, какую форму принимает, как движется. Эти чары древние, они требуют материальности. Современные щиты — «Протего» — проще, но и слабее в ближнем бою.

— А «Иде»?

— «Иде» — активация. Без неё щит не появится. Но если ты хорошо изучил свой щит и умеешь двигаться, то можешь отразить почти любую атаку. Даже физическую.

Сириус, помолчав, усмехнулся.

— Научишь?

Гарри, глядя на его горящие глаза, кивнул.

— Научу. Но сначала ты должен понять: это не «Протего». Здесь нельзя ошибаться. Ошибка — и ты пропустил удар.

— Меня научите? — спросил он, и в его голосе, слабом, но живом, прозвучало искреннее восхищение. — Это восхитительная чара. Я не видел ничего подобного.

Гарри повернулся. Голос, тихий, с лёгкой хрипотцой, принадлежал Регулусу. Тот стоял в дверях подвала, опираясь на косяк, и его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, освещалось улыбкой — тонкой, обаятельной, той самой, которая, наверное, сводила с ума девушек на балах, когда он был молод. Сириус, который при появлении брата напрягся, но не отступил, хмыкнул.

— Ты ещё слаб, Рег. Тебе сначала встать с кровати научиться надо.

— Это я уже умею, — ответил Регулус, и, оттолкнувшись от косяка, сделал несколько шагов вперёд. Ноги его дрожали, но он держался. — Кричер помогает. А ты, — он посмотрел на Гарри, — ты не ответил.

Гарри, который не ожидал такого интереса от человека, только что вышедшего из одиннадцатилетней комы, пожал плечами.

— Когда поправишься — научу.

Регулус кивнул, и его улыбка стала шире. Потом он, словно вспомнив о чём-то, протянул вперёд руку. В ней был конверт — пергаментный, с сургучной печатью, которую Гарри не узнал.

— Кричер получил письмо, — сказал Регулус. — Оно для тебя. От Уизли.

Гарри взял конверт, повертел в руках.

— Не знал, что ты с ними общаешься, — заметил Сириус, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление.

— Почти не имею дел, — ответил Гарри, разламывая печать. — Но меня заинтересовало их проклятье.

— Проклятье? — хором спросили братья.

Гарри, который уже открыл конверт и пробегал глазами первые строки, поднял голову.

— Оно настоящее. Я вижу магию. Проклятье Уизли — не выдумки, не слухи. Оно висит на каждом из них. Оно давнее. По первому взгляду ему лет сто или больше.

Регулус и Сириус переглянулись. Сириус, который знал Гарри лучше, спросил:

— Ты можешь видеть магию? В смысле — видеть?

— В самом прямом смысле этого слова, — подтвердил Гарри. — Я вижу магию как своего рода плетение с узлами, разной толщиной нитей и цветом. Проклятья очень легко видеть, а вот чтобы понять, что ты увидел требуется время и умение. Эту способность дает особая татуировка на груди: Око Гора.

— Тёмный Лорд не умел такого, — тихо сказал Регулус. — Существовали чары поиска и определения магии, но видеть… видеть — это быстрее. Интуитивнее. Пожалуй, это и есть настоящая магия.

Гарри открыл письмо и пробежал его глазами.

— Ну? — спросил Сириус. — Что они хотят?

Гарри свернул письмо и сунул в карман.

— Они хотят, чтобы я пришёл к ним в гости. Все Уизли в сборе. Камин открыт.

Сириус нахмурился.

— Странно. Я с ними не общался с ними с тех пор, как… ну, ты знаешь.

Гарри, глядя на братьев, которые стояли рядом — один всё ещё бледный, слабый, другой напряжённый, готовый к бою, — подумал, что это лето научило его одной важной вещи: иногда нужно доверять. Даже если письмо пришло от тех, кого ты почти не знаешь.

— Я пойду, — сказал он. — Но не один. Сириус, ты со мной?

Сириус, поколебавшись секунду, кивнул.

— Конечно. Не оставлю тебя с Уизли. Их там много, а ты один.

— Тогда решено, — Гарри посмотрел на часы, висевшие на стене. — Я приму душ, переоденусь и отправляемся. Камин открыт.

Регулус, стоявший в дверях, тихо сказал:

— Будьте осторожны. Уизли — не враги, но… они не Блэки.

Гарри, обернувшись, посмотрел на него. В глазах Регулуса, серых, усталых, была не тревога — предостережение. Словно он знал о семье Уизли что-то, чего не знали другие.

— Я запомню, — сказал Гарри и вышел из подвала.

Гарри перечитал письмо ещё раз, когда они с Сириусом поднялись в гостиную. Почерк аккуратный, почти каллиграфический, без единой помарки. Перси Уизли, старший из детей, тот самый, который в Хогвартсе ходил с важным видом и заучивал правила наизусть, писал коротко и по делу: «Мистер Поттер, в ближайший вечер камин в Норе будет открыт. Моя мать хотела бы вас видеть. Все мы будем в сборе — это редкость. Мы будем признательны, если вы и мистер Блэк почтите нас своим присутствием. С уважением, Персиваль Уизли».

— Перси? — Сириус, заглянувший через плечо, удивился. — А я думал, Молли написала.

— Перси — самый серьёзный из них, — ответил Гарри, складывая письмо. — И, пожалуй, самый адекватный. Он не стал бы писать, если бы не было причины. И он хочет, чтобы я увидел всех.

— Идём сегодня?

— Сегодня. Камин не станут долго держать открытым.

В Норе.

Нора встретила их запахом свежеиспечённого хлеба и дыма из трубы, который клубился над покосившейся крышей, как седой дед, греющий руки. Гарри, бросив в камин горсть зеленоватого пороха, отчётливо произнёс:

— Нора Уизли.

Пламя взметнулось зелёным, высоким, и Гарри, чувствуя, как внутренности сжимаются в привычном, но от того не менее неприятном спазме, шагнул в огонь. Кружение, дым, чужие голоса — и вот он уже стоит на каменном полу кухни, где пахнет травами и ещё чем-то сладким, и перед ним, вытирая руки о передник, стоит Молли Уизли.

— Гарри, дорогой! — воскликнула она, и в её голосе, низком, грудном, было столько тепла, что Гарри на мгновение растерялся. — А где Сириус?

Из камина, отряхивая мантию, вывалился Сириус.

— Здесь я, Молли. Не швыряйся заклинаниями.

— Ох, — она всплеснула руками, — какой же ты был худой, когда мы виделись в последний раз! А теперь…

— А теперь я такой же, — усмехнулся Сириус, обнимая её. — Только старше.

Кухня была маленькой, тесной, но уютной. Часы в форме солнца висели над плитой, их стрелки показывали, кто где — «в школе», «на работе», «в опасности». Гарри, заметив последнее, перевёл взгляд. Медный чайник кипел, и пар, поднимаясь, запотевал окна, за которыми темнел сад с чахлыми яблонями.

— Проходите, садитесь, — суетилась Молли, пододвигая стулья. — Артур сейчас придёт, он в сарае возится. А дети… ну, вы их знаете. Все здесь, это редкость.

Гарри сел на предложенный стул, оглядываясь. На стенах висели вышивки — «Уютного дома», «Магия в каждой ложке», и портреты, которые двигались, но не так чопорно, как на Гриммо, а весело, по-домашнему. В гостиную, шумно переговариваясь, ввалились близнецы. Фред и Джордж, неразличимые в сумерках, с одинаковыми веснушками и одинаковыми ухмылками, протиснулись к столу, пожимая руки Сириусу.

— Мистер Блэк, — сказал Фред, — мы слышали, вы знаете кучу интересных заклинаний.

— Целую кучу, — подтвердил Джордж.

— Может, поделитесь?

Сириус усмехнулся.

— Если вы не взорвёте свой дом.

Следом за ними, чуть поодаль, вошёл Чарли. Он был невысоким, коренастым, с обожжённой рукой, которую он прятал в карман, и лицом, обветренным румынскими ветрами. Драконы, как говорили, оставляют следы не только на теле.

— Мистер Поттер, — кивнул он Гарри. — Рад познакомиться.

Гарри ответил тем же, но его взгляд уже скользнул дальше. В дверях, загорелый, с серьгой в ухе и хвостиком на затылке, стоял Билли. Он улыбнулся, но в его глазах, светлых, усталых, Гарри увидел то, что не увидели другие. Проклятье. Оно пульсировало в нём, как живое. Рон, красный, как его волосы, кивнул Гарри, но не подошёл — стеснялся. Джинни, маленькая, с огненными косами, помогала матери подавать блюда, и её глаза, карие, блестели от любопытства.

— Садитесь, садитесь, — приговаривала Молли, наполняя тарелки. — Вы, наверное, голодные с дороги.

Ужин был простым, но сытным: суп с фасолью, запечённая картошка, пирог с мясом, и на десерт — яблочный штрудель, который Молли пекла по особому рецепту.

Гарри ел и смотрел. Око Гора, которое он активировал, как только переступил порог, видело больше, чем обычные глаза. Проклятье, висевшее на Уизли, было старым. Лет сто, может быть, сто пятьдесят. Оно въелось в ауру каждого, как ржавчина въедается в железо, и чем старше был член семьи, тем глубже оно прорастало. На Артуре — старом, уставшем, но добром — проклятье лежало толстым, бурым слоем, как застарелая грязь. На Молли — не меньше, но в её ауре, сильной, живой, оно спотыкалось, не могло захватить полностью. На Чарли проклятье было слабее. Гарри видел это: румынские драконы, их магия, древняя, дикая, выжигала чёрные узлы, не давая им сомкнуться. Чарли, сам того не зная, лечился каждым днём, проведённым в питомниках.

На Билли проклятье расцвело пышным цветом. Оно было ярким, буйным, как сорняк на хорошей почве. Но контракт с гоблинами — древняя, сильная магия, — заморозил его, не дал разрастись. Гарри видел, как золотистые нити гоблинского договора оплетают чёрные сплетения проклятья, сдерживая их. На Фреде и Джордже проклятье было злым, изворотливым. Оно не лежало тяжестью, как на Артуре, — оно искрилось, прыгало, и каждый их розыгрыш, каждое изобретение, казалось, вырывал из него кусок. Но не уничтожал. Только раззадоривал.

На Роне — молодом, неокрепшем — проклятье только распустилось необычайно пышно. Видимо его характер давал проклятью обильную пищу. Оно пульсировало, росло, и Гарри, глядя на него, вспомнил слова Гермионы: «Рон может быть хорошим, но ему мешают его страхи». На Перси проклятье было почти таким же, как на Чарли, но причине. Перси боролся, не давая багровым тискам сомкнуться. Перси, сам того не зная, каждый день, каждым своим правильным поступком, сражался с проклятьем. Джинни была самой чистой. Почти незаметная, тонкая, серебристая нить — и всё. Её юный возраст и чистый характер, не тронутый страхами и обидами, не давали проклятью пока что укорениться.

Гарри ел, слушал разговоры о квиддиче и министерских интригах, и думал. Проклятье внутриродовое, предсмертное. Кто-то из Уизли, умирая, проклял своих. Или убил, и проклятие легло на всех, кто носит эту кровь.

После ужина, когда посуду убрали, а Молли поставила на стол чайник с мятным чаем, Гарри поднялся.

— Спасибо за ужин, — сказал он, обводя взглядом семью. — Всё было очень вкусно.

Он отошёл к окну, где было чуть просторнее, и, заложив руки за спину, начал ходить — не спеша, как перипатетик, который ведёт лекцию на каменных плитах агоры.

— Я думаю, Персиваль рассказал вам об одной из причин моего приглашения, — начал он, и его голос, спокойный, ровный, наполнил кухню. — Я клянусь молчать о том, что узнал, но вам сейчас расскажу всё.

Молли, сидевшая во главе стола, положила руки на колени. Артур снял очки и протёр их — нервно, быстро. Джинни замерла с чашкой в руках. Рон покраснел, но не отвёл взгляда. Перси, как всегда, был спокоен.

— Ваше проклятье, — сказал Гарри, — имеет несколько слоёв.

Он остановился у окна, повернулся к ним лицом.

— Магический — родовая сила угасает. Дары, которые были у ваших предков, измельчали, превратились в тени. Вы помните, что умели ваши деды? Что передавали по наследству, кроме бедности?

Артур покачал головой. Молли молчала.

— Социальный, — продолжил Гарри, начиная ходить снова. — Чистокровные семьи отвернулись от вас. Браки с Уизли стали считаться опасными — никто не хотел принимать проклятье в свой род. Вы чувствуете это на приёмах? На собраниях? Взгляды, которые скользят мимо?

Молли, которая всегда держалась с достоинством, чуть заметно кивнула.

— Третий слой — самый обидный, — Гарри остановился, глядя на огонь в камине. — Неудача. Из вашей жизни ушла удача. Предприятия проваливаются, деньги тают, попытки вернуть былое величие заканчиваются ничем. Это не потому, что вы глупы или ленивы. Это проклятье душит вас, не даёт вдохнуть полной грудью.

В кухне стало тихо. Даже портреты на стенах замерли, не двигаясь.

— И последнее, — Гарри повернулся к ним, и его голос, спокойный, ровный, прозвучал в тишине как приговор. — Родовой покровитель — дух-ласка, который дал вашей семье имя, — покинул вас. Он не умер, он просто ушёл. Потому что не мог больше смотреть на то, что стало с родом.

Молли, сидевшая во главе стола, смотрела на Гарри. На этого совсем ещё юного мальчишку, который только что говорил о проклятьях и удаче, как древний жрец, как греческий философ, как тот, кто знает то, что не положено знать в его возрасте. Она была мудрой женщиной, одарённой той тихой, домашней мудростью, которая не бросается в глаза, но спасает жизни. И сейчас она чувствовала: он прав. Каждое слово — правда.

— Что нам делать? — спросила она, и её голос, обычно твёрдый, дрогнул.

Гарри подошёл к столу, положил руки на спинку стула.

— Искать. В архивах Министерства, в Гринготтсе, в старых семейных записях. Всё, что случилось в вашей семье между 1842 и 1892 годом. Можно чуть шире, но эти пятьдесят лет — самые вероятные. Ищите мрачное, кровавое. Предательство, убийства. И обязательно — внутри рода.

— А если найдём? — спросил Перси, и его голос, тихий, но твёрдый, заставил всех посмотреть на него.

— Тогда подумаем, что можно сделать, — ответил Гарри. — Проклятье такого рода не снимается простым заклинанием. Нужно восстановить справедливость. Или найти того, кто сможет её восстановить.

Он замолчал. В кухне было тихо, только чайник на плите тихонько посвистывал.

Сириус, сидевший в углу, поднялся.

— Мы пойдём, — сказал он. — Уже поздно.

Молли, очнувшись, засуетилась.

— Останьтесь, переночуете, места хватит…

— В другой раз, — мягко ответил Сириус. — Нас ждут.

Гарри, прощаясь, пожал руку Артуру, кивнул Молли. Джинни, стоявшая в дверях, помахала ему. Рон, покраснев, буркнул что-то невнятное. Близнецы переглянулись, и Фред сказал:

— Мы бы могли помочь с поисками.

— В библиотеке Хогварста? — уточнил Гарри.

— А почему нет? — ответил Джордж. — Мы даже в запретной секции можем поискать.

Гарри посмотрел на них, на их одинаковые ухмылки, и подумал, что, возможно, они действительно могут.

— Тогда ищите, — сказал он. — И когда найдёте — дайте знать.

Перси, провожая их до камина, сказал тихо:

— Я найду. Обещаю.

— Я знаю, — ответил Гарри. — Ты самый серьёзный из них.

Они шагнули в зелёное пламя, и кухня, и запах хлеба, и уютный свет исчезли, сменившись холодом Гриммо, 12. Гарри, выходя из камина, отряхнул мантию и подумал: Перси найдёт. Близнецы помогут, а может быть, и остальные. Тогда начнётся самое трудное. Но сейчас нужно было отдыхать. Завтра — последний день перед Хогвартсом. А в понедельник — школа. И новый учитель, и старые враги, и, возможно, ответы на вопросы, которые он пока даже не умел задавать.

В Азкабане. (Внимание мрачный эпизод из жизни пожирателей смерти!)

Тем временем в мрачном высоком замке на каменистом островке посреди Северного моря, на дощатых нарах в камере-одиночке, сидела измождённая женщина. Когда-то она была красивой. Ловкой. Решительной. Её магия, полноводная, как горная река, сметала все преграды на пути. Теперь от той Беллатрисы осталась только тень. Здесь, в Азкабане, где дементоры высасывали не радость — саму волю к жизни, время текло иначе. Казалось, прошла вечность, а может всего лишь пара дней. Былая пылкость ослабла. А вместе с нею иссякло и старое заклятье подчинения. О, теперь она понимала всё слишком хорошо.

Глава рода приказал ей выйти за Родольфуса Лестрейнджа. Муж оказался холоден с ней. Как у неё могли бы появиться дети, если он ни разу не возлёг с ней вместе? Его братец Рабастан оказался точно таким же. Как то раз они пришли к ней вместе и пьяными голосами обрадовали: она будет прислуживать величайшему из волшебников современности. Она гордо вздёрнула голову. Она — Блэк. Блэки не служат грязи.

Тогда оба братца в две палочки кинули в неё Империо. И она, как кукла, пошла вместе с ними. Та пара лет подёрнулась пеленой крови и всё больше накатывавшего на неё безумия Блэков. Она ненавидела Родольфуса. Она ненавидела Рабастана. Она ненавидела Волдеморта, но всё это было только в душе — потому что тиски Империо были прочны, как древняя сталь, а сверху на них ложились почти ежедневные Конфундусы и Круцио от Тёмного Лорда.

Как-то раз она пересилила чары и в присутствии господина обвинила мужа и деверя в том, что они её избегают, и что как женщина она им не нужна. Эти двое козлов гаденько улыбнулись и предложили её Волдеморту. Новая волна Империо заставила её поползти на коленях к его креслу, чтобы целовать его ноги, а потом Волдеморт залил её Круцио и приказал ей и мрачному юному Северусу Снейпу идти и заниматься любовью до изнеможения. В качестве морального поощрения он начал поигрывать ветвистыми молниями между рук.

Беллатриса молча поднялась и пошла вслед за Снейпом. Муж и деверь хотели было, чтобы она и Снейп занялись любовью перед всеми, но тут уже отказался сам Волдеморт. Несмотря на безумие, он понимал: за такое оскорбление лучшего зельевара Англии можно дорого заплатить… По крайней мере, ей было потом что вспоминать.

…

Неожиданно за дверью послышалось звяканье кольца ключей. В камеру вошёл небритый аврор в мерзкой тёмно-синей мантии стражей Азкабана. Его взгляд был особым. Она много раз такой видела у других, да и в зеркале у самой себя. Империо. Он начал медленно поднимать палочку.

Она кинулась к нему с вытянутыми вперёд руками. Ей хотелось схватить его за мерзкую тощую шею и задушить. Хотелось умереть в бою. Но мужик просто ударил боксёрским приёмом в лицо. Сил уже совсем не осталось. Она отлетела к стене камеры и сползла на пол. Где-то неподалёку что-то закричал Долохов, ударяя кулаками в дверь своей камеры. Авpор снова начал поднимать палочку. Тогда узница заорала:

— M’anam, a Mhórrígan! (Мой дух, о Морриган! Ирл.)

Она снова начала вставать на ноги, чтобы опять кинуться вперёд. Время внезапно остановилось. Из тени, сгустившейся в углу камеры, появился женский силуэт с вороньими крыльями. Не живая, не мёртвая — между. Её глаза, два бледных огня, смотрели на Беллатрису без жалости, без гнева, без надежды. Только признание. Морриган. Королева Призраков. Богиня войны, смерти, секса и плодовитости. Она та, кто забирает павших с полей сражений и ведёт их в чертоги вечной битвы. Голос прозвучал беззвучно — прямо в сознании, обходя стены, чары и дементорское безмолвие.

«Ты звала меня, дитя Блэков. Твоя ярость такая чистая, а кровь — древняя. Ты кровь Адаира [1]. Я дам тебе силу и свободу, но твоё тело станет моим домом в этом мире. Согласна ли ты?»

Беллатриса, уже теряя сознание, почувствовала, как что-то внутри неё — то, что не сломали Империо, Круцио и годы унижений — поднялось, распрямилось. Она кивнула. И тьма, сгустившаяся в углу, хлынула в неё, как вода в прорванную плотину.

Авpop, застывший с поднятой палочкой, так и не успел произнести заклинание. Его глаза, ещё секунду назад пустые, вдруг расширились от ужаса. Он видел, как фигура в камере меняется. Как распрямляются плечи, как поднимается голова, как из ниоткуда появляются полупрозрачные крылья — огромные, вороньи, касающиеся каменных стен.

Беллатриса Лестрейндж, та, что была почти раздавленной куклой, медленно поднялась с пола. Её глаза, когда она открыла их, горели двумя холодными огнями. Не безумием — властью.

— Передай своему хозяину, — произнесла она, и голос её звучал иначе — в нём было эхо древних битв и шорох вороньих крыльев, — что Блэки не служат грязи. Скажи ему: Морриган помнит. И она пришла за своим.

Авpop, не в силах пошевелиться, смотрел, как стены камеры покрываются инеем. Как замок, который не знал тепла столетиями, вдыхает холод иного рода — древний, живой, торжествующий. Увы но передать бы ничего и никому он не смог бы. Он умер от страха. Беллатриса шагнула к решётке. Крылья сложились за спиной, исчезли, но огонь в глазах остался.

Морриган же прошла через дверь, которую тюремщик не успел закрыть за собой. В коридорах Азкабана завыли дементоры — но впервые не от голода, а от страха. Та, что шла по каменному полу, больше не была их добычей. Она была их смертью. Если смерть может прийти к тем, кто уже мёртв.

Морриган неспешно подняла с пола кольца ключей. Ее сила отлично позволила определять какой ключ от чего. Перед тем как покинуть это мрачное место. Она подошла к камерами Родольфуса и Рабастана короткий звяк ключей. Выпад призрачного черного меча и оба мертвы без единой раны на теле. Затем открылась дверь камеры Долохова.

- Я все помню, Антон. Ты еще в той жизни не раз пытался ей помочь. В девочке почти не осталось жизни, но я не она и умею быть благодарной. – произнесла древняя богиня, а потом взмахнула рукой и Долохов стал серой вороной.

Она посадила заколдованного русского мага на плечо и спокойно пошла к выходу. Дементоры забились в самый дальний глухой угол Азкабана - лабораторию Экризидиса и дрожали от ужаса. Несколько самых смелых тюремщиков людей, кинувшихся на нее, упали в корчах жутких видений. Они переживали самые мрачные из сражений, виденных древней ши зимнего двора, а видела она многое.

…

[1] — Адаир — упоминаемая в некоторых источниках дочь Морриган от Дагды. Согласно одному из упоминаний, Адаир была женой Эбера.

Глава 43. Крепость

Утро первого сентября снова было наполнено хмарью. Серое небо, низкое и тяжёлое, давило на Лондон, и дождь, мелкий, противный, барабанил в окна Гриммо, 12, как нетерпеливый гость, которому не открывают дверь. Гарри, проснувшийся затемно, недолго думая, сложил все свои вещи в небольшую сумку с расширенным пространством — ту самую, которую подарила бабушка Елена, сказав: «В такой и дракона увезти можно». Туда же он закинул неофициальную палочку из тамариска, свитки с ритуалами и артефакты, а потом всю сумку убрал в теневой ларец — пусть лежит, пока не понадобится.

Плотно позавтракав — Кричер, ворча, подал яичницу с беконом и тосты с джемом, — Гарри посадил Фионна на плечо. Кот, который за лето вырос и стал настоящим красавцем с чёрной, отливающей синью шерстью, довольно замурлыкал и устроился поудобнее.

— Платформа «9 и 3/4», — чётко произнёс Гарри, бросив горсть летучего пороха в камин.

Зелёное пламя взметнулось, и Гарри, вздохнув, шагнул в огонь.

Сириус, стоявший рядом, крикнул вдогонку:

— Я следом! Провожу!

Но Гарри его уже не слышал.

В шахте.

Вокруг было темно. Воздух — спёртый, тяжёлый, пахло сыростью, углём и чем-то ещё, гнилостным, давним. А ещё было холодно. Не так, как бывает в подвале Хогвартса или в сырой лондонский день, — по-другому. Холод, который пробирал не сквозь одежду, а сквозь кожу, сквозь мясо, до самых костей.

— Lumos, — прошептал Гарри, и на конце его палочки засветилось тёплое, солнечное пламя.

Он огляделся. Какая-то заброшенная комната — стены из грубого камня, пол, засыпанный пылью и мелкими осколками, потолок, который уходил куда-то вверх, теряясь в темноте. Ни дверей, ни окон. Только камин, из которого он только что вышел, и узкий проход в дальнем конце.

— Не туда, — сказал Гарри сам себе, и Фионн, встрепенувшись, тихо мяукнул.

Он пошёл по проходу. Коридор вился, петлял, и стены его были влажными, как в пещере. Воздух становился всё холоднее, и Гарри, кутаясь в мантию, чувствовал, как дыхание вырывается изо рта белыми клубами.

Он вышел в большую пещеру и замер.

Посреди неё было натуральное озеро — чёрное, неподвижное, не отражающее света. Вода казалась маслянистой, тяжёлой, и от неё, даже на расстоянии, веяло такой древней, первобытной тоской, что Гарри на мгновение захотелось сесть на пол и больше не вставать. В центре озера возвышался островок — груда камней, обвалившихся когда-то с потолка.

Холод усилился. Мороз, который не мог быть здесь, в этом сыром, затхлом месте, сковал пальцы, заставил дыхание замирать в груди.

Из памяти Орацио, четвёртой жизни, всплыло предупреждение. Слова старого флорентийского купца, который плавал на север и видел то, что не должен был видеть: «Если почувствуешь холод, который не от ветра, а от пустоты — беги. Это они. Дементоры. Стражи, которые служат только тьме».

— Сет побери, — выдохнул Гарри. — Я же в Англии. На родине этих тварей.

Паническая мысль мелькнула и исчезла, потому что вторая, холодная, пришла на смену. Не паникуй. Паника — это страх. Страх — это их пища.

Он вспомнил заклинание, которое не использовал никогда — но которое знал из первой жизни, когда жрецы Хатхор, богини любви и тепла, призывали её покровительство в самые тёмные ночи.

— Хат-Хор, — произнёс он, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал в пещере как удар колокола.

Аура тепла, света, сытости и покоя обвила его, как материнские объятия. Фионн, сидевший на плече, довольно замурлыкал и прижался к щеке Гарри.

Но для дементоров это стало манящим зовом еды.

Три чёрные фигуры с вытянутыми руками выплыли из темноты. Их рваные мантии струились, как дым, и лица — нет, не лица, провалы вместо лиц — смотрели на Гарри с голодом, который не могли утолить никакие души.

Три смерти вместо одной. Это была засада.

Гарри скинул с плеча Фионна и, не глядя, крикнул:

— К лорду Ксено! Очень быстро!

Кот, не мяукнув, исчез в темноте.

Гарри поднял палочку. Дементоры были уже буквально на расстоянии пары локтей. Аура Хатхор лишь немного затормозила их, не дала впасть в паралич от холода и страха, но не остановила.

— РА! — закричал Гарри, вкладывая в заклинание всё, что у него было.

Свет, яркий, как полуденное солнце в пустыне, залил пещеру. Он был живым, горячим, он нёс в себе жизнь, которую дементоры не могли вынести. Три фигуры, даже не взвизгнув, рассыпались в прах, исчезли, оставив после себя только запах горелой плоти и сырости.

Гарри опустил палочку, тяжело дыша. В пещере стало тихо. Только чёрное озеро, спокойное, неподвижное, смотрело на него тысячей невидящих глаз.

Он едва успел перевести дыхание, когда через минуту — или через час, он не мог сказать — с хлопками начали появляться фигуры в алых мантиях.

— Авроры, — выдохнул Гарри с облегчением. — Слава богам...

Но те, не говоря ни слова, скрутили его. Отобрали палочку — школьную, яблоневую, ту, что была зарегистрирована. Надели антимагические наручники, которые защёлкнулись с тошнотворно-металлическим лязгом. Кто-то грубо схватил за плечо, кто-то за волосы.

— Я Гарри Поттер! — крикнул он. — Я не преступник!

— Все так говорят, — равнодушно ответил аврор с лицом, которое Гарри тут же забыл.

На голову Гарри надели мешок. Аппарация. Запах моря. Покачивающаяся палуба лодки, а через час или больше, время тут было не определить, пристань. С его головы сорвали мешок. Крепость, которую он видел только на картинках, возвышалась над чёрной водой. Она была серой, угловатой, с башнями, которые, казалось, врастали в небо, и окнами, заколоченными толстыми решётками. Холод здесь был другим — не физическим, а тем, который живёт в душе и высасывает её по капле.

— Не вовремя вы, парни, — пробормотал местный аврор в непривычной тёмно-синей мантии, когда Гарри, шатаясь, втащили внутрь дома морской стражи.

Лучший довод всех коррумпированных стражей — кошель с галеонами, который один из алых мантий сунул ему в руку, быстро заставил его умолкнуть. Он кивнул, и Гарри, которого вели под руки, понял: документов не будет. Никаких записей. Никакой бумажной волокиты. Его просто исчезнут. И никто не узнает.

Через полчаса, когда его бросили в маленькую камеру, Гарри, рухнув на дощатые нары, сжался в комок. В камере пахло смертью. И кровью. И почему-то — полынью. Полынь — трава, которую он знал из первой жизни. Её жгли в храмах, чтобы очистить пространство перед ритуалом. Но здесь, в этом месте, она пахла не очищением, а чем-то другим — напоминанием о том, что было, и о том, что не должно повториться. Гарри закрыл глаза. Наручники не давали поднести руки к лицу, но он и не пытался. Внутри, в груди, Уаджет пульсировал слабо, но ровно — не предупреждая об опасности, а напоминая: ты не один. Даже здесь.

В застенках Азкабана.

Прошлым вечером здесь, в этих мрачных коридорах, произошло нечто, что заставило саму тьму сжаться в комок и затаить дыхание. Королева Призраков, древняя Морриган, выбрала себе пристанище. Но сейчас было утро первого сентября, и Гарри, лежавший на дощатых нарах, чувствовал только холод, сырость и запах смерти, который не могли вытравить из этих стен никакие чары.

Обычный двенадцатилетний мальчишка впал бы в кататонию. Забился бы в угол, закрыл голову руками и ждал, когда его спасут или когда всё кончится, но Гарри, проживший четыре жизни до этой, был не таким. Он пережил смерть в Фивах, принял её на арене в Александрии, встретил на плахе в Багдаде и умер во Флоренции. Азкабан, при всём его ужасе, был просто ещё одним местом, где нужно было выжить.

Он сел на нарах, подтянул колени к груди и посмотрел на наручники. Тяжёлые, с рунами, которые блокировали магию, вот только блокировали они только ту магию, что текла по жилам, — ту, что даётся от рождения. Гарри же знал и другую. Ту, что приходила извне, от богов, которые помнили его душу.

— Хе-Ка, — прошептал он, и в его голосе, тихом, но твёрдом, прозвучало имя бога, которого в этой стране почти никто не знал.

Сила древнейшего из богов, покровителя магии, чьё имя было запретно для произнесения, отозвалась в груди Уаджетом. Наручники дрогнули, заскрежетали — и упали. Металл гулко стукнул о каменный пол.

Что силе древнего бога жалкие поделки местных магов, — подумал Гарри, потирая запястья.

Он подошёл к двери. Тяжёлой, железной, с засовом, который можно было открыть только снаружи. И снова прошептал:

— Хе-Ка. [1]

Замок щёлкнул, и дверь, заскрипев, отворилась. Коридор был тёмным, узким, пахло здесь плесенью, мочой и ещё чем-то кислым, тошнотворным. Сырые каменные стены покрылись слизью, и с потолка, мерно, как капли дождя, падала вода. Справа и слева — двери, такие же тяжёлые, железные, с маленькими зарешечёнными окошками. Гарри сделал несколько шагов, и из-за одной из дверей, той, что была наискосок, послышался голос. Слабый, мужской, с хрипотцой, но в нём чувствовалась привычка говорить.

— О, недолго место пустовало. Ты кто, братишка?

Гарри подошёл к двери, заглянул в окошко. В темноте, за решёткой, угадывался силуэт — худой, сгорбленный, с длинными волосами, которые свалялись в колтуны.

— Гарри Поттер, — ответил он. — А вы?

— Августус Руквуд, — голос кашлянул. — Сижу тут... уже не помню сколько. С вчерашнего обеда не кормили. Да и дементоры зачастили.

Гарри, который знал, что Руквуд был Пожирателем Смерти, работал в Отделе Тайн и, наверное, заслужил своё заключение, вдруг подумал: «А что значит «заслужил»? Кто судит? Кто решает, что голод, холод и отчаяние — это справедливость?» Маат, которую он служил, не знала такой справедливости. Маат была равновесием, а здесь, в этих стенах, равновесия не было — только боль и тьма. Он не стал спорить с собой. Достал из теневого кармана жезл Уас, и его сердце, когда пальцы коснулись тёплого тамариска, забилось ровнее. Поднял жезл к двери и произнёс — не громко, но так, что голос разнёсся по коридору, проникая сквозь щели в каждую камеру:

— Хатхор, Корова Небесная, чьё молоко — золотой рассвет, напои голодного, исцели больного, отчаявшемуся дай свет.

Слова лились сами, древние, как этот мир. Гарри не учил их в этой жизни — они пришли из первой, когда он, молодой жрец, стоял у алтаря богини любви и радости и просил её помочь тем, кто забыл, что такое счастье.

— Твоя радость — как танец систр, твоя любовь — как вечный миг. Да будет сыт, здоров и чист тот, кто слаб и к земле приник.

Жезл засветился тёплым, золотистым светом. Он не был ярким — скорее мягким, как свет лампы в спальне, когда мать заходит пожелать спокойной ночи. Свет разлился по коридору, просочился в камеры, и Гарри, прислушиваясь, услышал, как кто-то вздохнул — глубоко, свободно, как вздыхают, когда боль наконец отпускает.

— Хатхор, матерь, склони свой рог — я прошу, да услышит Бог! — закончил он.

Тишина. А потом — всхлип. Один, другой. И голос Руквуда, который дрожал:

— Что это было? Я... я не чувствую боли. Впервые за... за сколько лет?

Гарри, опустив жезл, ответил:

— Хатхор. Богиня радости. Она не спрашивает, кто прав, кто виноват. Она просто помогает.

Он пошёл дальше по коридору, оставляя за собой тёплый, золотистый свет, который медленно угасал, но не исчезал совсем — как воспоминание о том, что добро существует даже здесь. Направление Гарри выбрал случайно, или не случайно — кто знает, как ведут ноги того, кто носит в себе волю множества древних богов. Через десять минут, петляя по лестницам и переходам, он оказался на балконе внутреннего двора замка.

Двор был похож на колодец. Высокие, уходящие в серое небо стены, покрытые мхом и копотью, смыкались где-то наверху, оставляя лишь узкую полоску света. Внизу, в глубине, клубился туман — не обычный, а тот, что рождается из страха и отчаяния. Холод, который Гарри чувствовал ещё в пещере, здесь был в сотню раз сильнее. Он просачивался сквозь кожу, сквозь мантию, сквозь саму душу, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться.

Дементоры. Их логово было где-то там, внизу, в этой бездне, где не было света, не было тепла, не было ничего, кроме голода. Гарри посмотрел вниз, потом — на балюстраду. Каменные перила были холодными, скользкими от сырости. Он перешагнул через них и пошёл вниз по ступеням, которые видел только он.

Немти [2], — подумал он, призывая силу бога порядка и путей, тому, что прокладывает дороги там, где их нет. Немти, покажи мне тропу. Я должен спуститься. Ступени возникали под ногами — полупрозрачные, мерцающие, как утренний иней. Они держали его вес, и Гарри, ступая осторожно, но уверенно, уходил всё глубже, во тьму, которая смыкалась над головой.

Заклинание Сета, Песчаная буря, привычно окутало его разум. Стены страха, которые дементоры возводили вокруг себя, были прочными — но не для того, кто носил в себе барьеры, возведённые самим богом хаоса. Они осыпались, не в силах удержать его. Он спустился на дно. Туман здесь был таким плотным, что Гарри не видел собственных рук. Холод — таким, что, казалось, кровь застыла в жилах. Но он шёл вперёд, и жезл Уас в его руке светился ровным, золотистым светом, разгоняя тьму на несколько шагов вокруг. В центре, там, где туман клубился особенно густо, он остановился. Поднял жезл над головой и закрыл глаза.

— Ра, владыка неба, отец всех богов, чей свет прогоняет тьму, чьё тепло дарит жизнь. Взгляни на это место, где боль стала стенами, а отчаяние — полом. Очисти его. Сотри то, что не должно было быть. Я, жрец твой, прошу.

Он не кричал. Голос его был тихим, но каждое слово, произнесённое на древнеегипетском, падало в туман, как камень в воду, и от него расходились круги. А потом Гарри произнес: — Свет Ра.

И свет пришёл. Не тот, что даёт палочка, не тот, что горит в камине. Другой. Древний, живой, он вырвался из жезла, из самого сердца Гарри, из камней, из воздуха — отовсюду. Он был ослепительным, горячим, он нёс в себе жизнь, которую дементоры не могли вынести. Волна очищающего света пробежала по замку, стирая многовековые наслоения боли, страха и смерти. Стены, которые помнили крики, вздохнули. Пол, который помнил кровь, стал чистым. В этом свете, в этом мгновенном, всепроникающем сиянии, дементоры, которые прятались в тенях, рассыпались. Беззвучно. Бесследно. Как утренний туман под лучами солнца.

Гарри опустил жезл. Свет погас. Двор, ещё минуту назад тёмный и страшный, стал просто двором — старым, заброшенным, но без той давящей, леденящей пустоты.

— Похоже, дементоров в замке больше не осталось, — сказал он сам себе.

Мальчик, не оглядываясь, пошёл вверх — по тем же полупрозрачным ступеням, которые вели его к свету. На крыше, куда он выбрался через узкий проход, ведущий из внутренней галереи, было ветрено. Солёный ветер с моря трепал волосы, и Гарри, вдыхая его полной грудью, чувствовал, как напряжение, которое держало его всё это время, отпускает.

Он сел между зубцами крепостной стены, свесил ноги и стал смотреть на море. Оно было серым, холодным, с барашками пены, которые взлетали и опадали, не в силах удержаться на гребнях волн. Где-то там, на горизонте, небо сливалось с водой, и только чайки, кричащие над самой кромкой прибоя, напоминали о том, что мир не кончился, а потом Гарри увидел корабль. Он шёл без единого звука, без дыма из труб, без парусов — просто скользил по воде, как призрак. Магловского вида, но Гарри, присмотревшись, заметил, как дрожит воздух над мачтами — магия, и очень сильная.

— Ожидаемо, — сказал он вслух. — Раз экспресс украли, то и корабль могли. А топливо магам ни к чему.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Корабль шёл прямо к острову. Прямо к Азкабану. И Гарри, глядя на него, вдруг подумал, что это, наверное, и есть то самое подкрепление, на которое он надеялся, отсылая Фионна. Может быть, это были спасатели, а может быть те, кто пришёл за ним. Гарри не знал, но сидеть на крыше, болтая ногами, и ждать было не в его привычках.

— Ну что ж, — сказал он, вставая и отряхивая мантию. — Посмотрим, кто к нам пожаловал.

…

Гарри не успел сделать и трёх шагов по внутреннему переходу, когда из-за угла, тяжело дыша, выскочила Нимфадора Тонкс. Её волосы сегодня были кричаще-розовыми — цветом, который она выбирала, когда нервничала. Мантия аврора, чёрная, с серебряными застёжками, была расстёгнута, и из-под неё виднелась домашняя футболка с драконом.

— Гарри! — воскликнула она, и в её голосе, звонком, испуганном, смешались все эмоции, которые она обычно прятала за маской боевитости. — Как ты тут оказался?

Она обняла его — крепко, по-родственному, и Гарри, уткнувшись носом в её плечо, почувствовал, как дрожат её руки.

— Долгая история, — ответил он, высвобождаясь. — Короткая версия: камин перенёс меня не туда. Дементоры. Авроры в алом. Наручники. А потом...

Он замолчал, потому что Тонкс уже тащила его за руку по коридору.

— Потом расскажешь. Надо выбираться. Здесь сейчас будет...

Она не договорила, и Гарри не стал спрашивать. По пути, пока они петляли по лестницам и переходам, Гарри рассказал краткую версию. Без богов, без заклинаний, без уничтожения дементоров.

— Камин сбросил меня в какой-то пещере. Напали дементоры, я отбился — не знаю как, честно, наверное, испуг сработал. Потом пришли авроры в красном, отобрали палочку, надели наручники и привезли сюда. А потом... — он пожал плечами, — прокатилась волна света. Яркого, солнечного. Наручники спали сами. Двери открылись. Я пошёл искать выход. Палочки у меня нет — её отобрали.

Тонкс, не оборачиваясь, кивнула.

— Наручники спали? Волна света? — переспросила она, и в её голосе прозвучало недоверие.

— Не спрашивай, — ответил Гарри. — Я сам не понял. Может, кто-то на воле помог.

Он не стал уточнять, что этот «кто-то» — боги, которых он призывал, и что «волна света» уничтожила всех дементоров в замке. Тонкс была мракоборцем, но не жрецом. Она не поймёт. Или поймёт, но тогда вопросов будет больше.

— Ладно, — сказала она, сворачивая в очередной переход. — Выберемся — разберёмся.

На причале, куда они вышли через массивные дубовые двери, было людно. Солнце, пробившееся сквозь тучи, освещало серые камни Азкабана, и Гарри, зажмурившись на мгновение, почувствовал, как его лицо греет первый за этот день луч. Толпа из авроров, следователей Департамента магического правопорядка и чиновников из Министерства кишела у причальных тумб. Кто-то кричал, кто-то размахивал палочками, кто-то просто стоял и смотрел на море.

Гарри шёл и смотрел на воду. Море было спокойным — слишком спокойным для этого места. Чайки, кружившие над головой, кричали так, будто предупреждали об опасности, или — о чуде, а потом он увидел его. С далёкого, тёмного берега, по воде, не касаясь её, бежала фигура. Светящаяся, серебристая, она оставляла за собой мерцающий след, который не гас, а переливался всеми цветами радуги. Фигура была высокой, стройной, в кольчужных доспехах, которые не отражали, а излучали свет, и в руке фигуры было копьё — длинное, с кистью около жала в виде искрящегося света. Гарри улыбнулся. Он узнал эту походку. Узнал этот свет. Узнал эту небрежную, чуть насмешливую грацию, с которой фигура перепрыгивала через волны, не замечая их.

Лорд Ксенофилиус Лавгуд. Отец Луны. Хранитель древних троп. Эмиссар Летнего двора сидов.

— Это за мной, — сказал Гарри, и Тонкс, проследив за его взглядом, ахнула.

— Кто это?

— Друг, — ответил Гарри. — Очень хороший друг.

Сияющая фигура приближалась. Вот она уже у причала, вот — выпрыгнув из воды, встала на камни. Доспехи, которые издалека казались серебряными, вблизи оказались сотканными из лунного света и утренней росы. Лицо, скрытое под забралом, Гарри не видел, но он знал: под ним — улыбка. Та самая, рассеянная, добрая улыбка человека, который верит в мозгошмыгов и нарглов и который только что пересёк Северное море пешком по воде.

— Гарри, — голос лорда Ксено, когда он заговорил, был спокойным, даже будничным, словно он пришёл не в тюрьму, а на пикник. — Ты нашёлся. А я-то волновался.

Он снял шлем, и его лицо, бледное, с длинными светящимися собственным светом длинными волосами, осветилось улыбкой.

— Луна передаёт привет. И говорит, что твои мозгошмыги забегались, пора их успокоить.

Гарри, который не ожидал этой шутки, рассмеялся. Смех вырвался сам собой, и в нём, в этом смехе, было столько облегчения, что Тонкс, стоявшая рядом, удивлённо посмотрела на него.

— Я готов, — сказал Гарри. — Уходим?

— Уходим, — кивнул лорд Ксено. — Но сначала... — он посмотрел на толпу чиновников, которые замерли, глядя на него, — сначала я должен сказать несколько слов.

Он шагнул вперёд, и его голос, негромкий, но отчётливый, разнёсся над причалом.

— Я, лорд Ксенофилиус Лавгуд, глава рода Лавгудов и посол Летнего двора сидов, забираю этого мальчика под свою защиту. Он не преступник, не нарушитель и не беглец. Он — гость моего дома, и любой, кто посмеет тронуть его, будет иметь дело со мной, а я, поверьте, умею быть убедительным.

Он улыбнулся, и в этой улыбке, мягкой, почти мечтательной, было что-то такое, от чего чиновники попятились, а авроры, которые уже начали поднимать палочки, опустили их.

— Гарри, — сказал Ксено, протягивая руку. — Пойдём.

Гарри взял его за руку. Тонкс, поколебавшись, сказала:

— Я должна доложить...

— Докладывай, — ответил Ксено. — Но сначала дай мне вывести мальчика из этого места.

Он шагнул к воде, и Гарри, шагнув за ним, почувствовал, как под ногами вместо камня появляется что-то упругое, зыбкое. Тропа. Та самая, по которой они шли от дома Лавгудов к Гриммо, 12.

— Держись, — сказал Ксено, и они пошли.

Море расступалось перед ними, и чайки, которые кричали над головой, замолкали, провожая их взглядами. А за спиной, на причале Азкабана, толпа замерла, глядя вслед двум фигурам — одной в доспехах из лунного света, другой в школьной мантии, — которые удалялись по воде, оставляя за собой мерцающий след, как в старых легендах, в которые никто не верит, но которые почему-то всегда оказываются правдой.

…

[1] Хека (др.-егип. ḥk3, «магия» или «волшебная сила») — древнеегипетский бог магии, исцеления и защиты, олицетворение самой концепции магической силы в египетской религии.

[2] Немти (др.-егип. nmtj, «шагающий») — древнеегипетский бог в образе сокола, плывущего в ладье; почитался как покровитель Восточной пустыни, караванов, идущих к Красному морю, и разработок местных минералов. Этимология имени: происходит от глагола nmt — «шагать, идти, двигаться», что отражает его роль покровителя путешественников и караванщиков.

Глава 44. Дракон и феникс

Развалины алхимической лаборатории в Корнуолле – утро 1 сентября

Серый туман клубился над скалами Корнуолла, липкий, холодный, как дыхание могилы. Волны внизу бились о камни с тем ритмичным, бесполезным упрямством, которое бывает у живых существ, когда они пытаются сокрушить неживое. Где-то вдали кричали чайки, но их голоса тонули в сыром, тяжёлом воздухе.

Заброшенная алхимическая лаборатория династии Мин пряталась в толще скалы уже триста лет. Её вход, заваленный обломками и заросший плющом, можно было найти только по едва заметным иероглифам на камнях — и то, если знаешь, куда смотреть. Внутри пахло серой, старой кровью и ещё чем-то, что не имело названия — древним, забытым, опасным.

МаоМао сидела на полу, прислонившись спиной к треснувшей алхимической печи. Её лицо было бледным, губы — искусанными в кровь. Вокруг, на каменных плитах, лежал пепел — остатки семи талисманов, которые она сожгла за последние полчаса. Каждый стоил тысячу галлеонов. Каждый был подарком деда, который учил её выживать в мире, где магия крови была опаснее любой тёмной материи.

— Лань Мао, — прошептала она, и её голос, обычно такой ровный, дрогнул. — Долго они ещё?

Кот, который сидел рядом, был не похож на себя. Обычно призрачно-серый, с иероглифами на боках, он сейчас выглядел как чёрный леопард. Шерсть его стояла дыбом, когти, стальные, длиной с палец, впивались в камень. Он не мяукал — он рычал, низко, глухо, и его фиолетовые глаза, горевшие в полумраке, следили за каждым движением в коридоре.

— Ушли, — ответил Лань Мао. Голос его был телепатическим, сухим, как треск ломающейся кости. — Но вернутся. Чуют кровь. Чуют страх.

МаоМао, услышав это, усмехнулась. Невесело, но гордо.

— Страх? У меня? Лань Мао, ты меня плохо знаешь.

Она подняла руку. В ней была «Лисья игла» — та самая шпилька, которую когда-то подарил её матери Бартемиус Крауч-старший. Обычная, казалось бы, вещь — нефритовая, с вырезанной лисой. Но сейчас шпилька выросла, превратилась в короткий меч, и лезвие его светилось бледно-голубым огнём.

В глазах девочки, несмотря на истощение, горели золотые искры. Дар Ла, древний, опасный, который просыпается в минуты крайней опасности.

Дементоры ушли, но холод, который они оставили, висел в воздухе, как туман над болотом. МаоМао, переведя дыхание, уже поднималась, когда воздух в центре комнаты сгустился.

Портал был похож на круг, вырезанный из реальности. Золотисто-синее свечение, иероглиф «门» (дверь) в центре, и края, которые мерцали, как северное сияние. Из него, не спеша, вышел человек.

Он был высок, строен, в чёрном костюме, сшитом из ткани, которая переливалась, как драконья чешуя. Волосы, длинные, чёрные, были собраны в высокий хвост и заколоты нефритовой шпилькой — простой, без украшений, но такой, что глаз не мог оторваться. Запонки на рубашке были в виде дракончиков — маленьких, изогнутых, с рубиновыми глазами. На плече у него сидел золотой карп — живой, пускающий пузыри, которые лопались с тихим звоном, похожим на смех.

В руке он держал китайские чётки — из чёрного нефрита, с тридцатью тремя бусинами. Перебирал их, и на его лице, бледном, с острыми скулами, не было никаких эмоций.

Лун Вэй. Посол Волшебного Совета Цинлун. Дракон в человеческом облике.

Он медленно поклонился девочке — в пояс, как кланяются равному.

— Мао Ла, — произнёс он, и его голос, низкий, с лёгким шипением, разнёсся по лаборатории, заставляя стены вздрагивать. — Дочь погибшей Линь Ла и никчёмного британца. Я вижу, что вы не растеряли то, чему учил ваш дед-трус. Клан Ла может гордиться вами.

Лань Мао, который всё это время рычал, вдруг замер. Его фиолетовые глаза расширились, и он, опустив голову, подошёл к Лун Вэю и потёрся о его ногу.

— Хороший зверь, — сказал Лун Вэй, не глядя на кота. — Вцепился в дементора. Такое даже не всякий взрослый боевой дух решится.

Он достал из внутреннего кармана маленькую, чёрную пилюлю. Пахло от неё имбирём и чем-то ещё, тёплым, живым.

— «Возвращение Ян», — пояснил он, протягивая пилюлю МаоМао. — Пейте. Восстановит силы.

МаоМао взяла пилюлю, проглотила, не запивая. Вкус был острым, жгучим, но через секунду по телу разлилось тепло, и силы, которые она считала исчерпанными, вернулись.

Лун Вэй, не спрашивая разрешения, провёл рукой над её головой. Золотое свечение, тонкое, как паутина, окутало её, и он, прищурившись, сказал:

— Магическое истощение, лёгкая тьма на ауре. Но вы целы. Ваш дед хорошо вас учил.

Он развернулся и, не оглядываясь, открыл портал снова.

— Идёмте. Вам нужно отдохнуть. Моя резиденция — вне юрисдикции британского Министерства. Там вас не найдут.

МаоМао, поднявшись, шагнула за ним.

Дипломатическая резиденция «Дворец Приливов» – утро 1 сентября

Снаружи особняк в Кенсингтоне выглядел как обычный георгианский дом — серый кирпич, белые колонны, кованые решётки на окнах. Но стоило переступить порог, как реальность сдвигалась, переворачивалась, и ты оказывался в Китае.

Холл был просторным, с высокими потолками, расписанными сценами из «Путешествия на Запад». Красное лакированное дерево блестело, как зеркало, и в нём отражались шёлковые свитки с каллиграфией — стихи Ли Бо, написанные золотом по синему шёлка. В центре, под потолком, висел фонарь из рисовой бумаги, и внутри него, вместо свечи, плавал маленький дракон, пускающий дымные колечки.

В углу журчал фонтан. Вода в нём была прозрачной, как слеза, и в ней плавали карпы — золотые, серебряные, с длинными, струящимися плавниками. Они не боялись людей, подплывали к краю и тыкались носами в протянутую руку, ожидая корма.

Лун Вэй провёл МаоМао через холл, мимо статуи богини Гуаньинь, которая, когда они проходили, чуть наклонила голову, приветствуя, и остановился у двери из тёмного дерева.

— Это ваша комната, — сказал он, открывая дверь. — Отдыхайте. Вы сегодня достаточно сожгли талисманов.

МаоМао вошла. Комната была небольшой, но уютной. Кровать с шёлковым одеялом, на котором вышиты были журавли, столик для чаепития, лампа из розового кварца. На стене — портрет старой китаянки, которая, увидев девочку, улыбнулась и кивнула.

Лань Мао запрыгнул на кровать, свернулся клубком.

— Я присмотрю, — сказал он телепатически, глядя на МаоМао. — Но если она опять не поест, я сам принесу ей мышь. Без юмора.

Лун Вэй, стоявший в дверях, усмехнулся — впервые за сегодня.

— Я распоряжусь, чтобы принесли ужин. А сейчас — отдыхайте. Мне нужно навестить вашего опекуна.

Он закрыл дверь, и его шаги затихли в коридоре.

Лавка «Нефритовый корень» – утро 1 сентября

Маленький магазинчик в китайском квартале Сохо был завален склянками, связками кореньев, банками с сушёными насекомыми и пачками трав, которые пахли так, что у неподготовленного человека начинала кружиться голова. Луомэнь, опекун МаоМао, сидел за прилавком и перебирал чётки — нефритовые, с тридцатью тремя бусинами, точь-в-точь как у Лун Вэя, только старше, потёртее.

Дверь открылась без стука. Лун Вэй вошёл, и воздух в лавке стал плотнее, тяжелее.

— Господин посол! — Луомэнь вскочил, чуть не опрокинув банку с сушёными летучими мышами. — МаоМао! Она...

— Жива, — перебил Лун Вэй, жестом приказывая сесть. — Здорова. В моём доме. Собирайте вещи. Вы переезжаете ко мне на время разбирательств.

Луомэнь, который уже открыл рот, чтобы отказаться, замер.

— Господин посол, я не могу оставить лавку...

— Дементоры напали на неё, — жёстко сказал Лун Вэй, и его глаза, чёрные, бездонные, вспыхнули золотом. — Вы думаете, это случайность? Ваша лавка не защищена. Моя резиденция — да.

Луомэнь, поняв, что спорить бесполезно, молча кивнул. Он начал собирать самое ценное: фамильные рецепты, написанные на шёлке; редкие травы, которые не росли больше нигде в Британии; котёл из метеоритного железа, который его дед привёз из Сибири. Лун Вэй, не дожидаясь, пока он закончит, нарисовал в воздухе иероглиф «住» — жилище. Портал открылся прямо в гостевую комнату Дворца Приливов, и Луомэнь, перешагнув порог, увидел МаоМао, спящую на кровати. Он подошёл, поправил одеяло, прикоснулся к её лбу. Беззвучно заплакал — так, что слёзы текли по щекам, но не было ни всхлипов, ни стонов. Лун Вэй, стоявший в дверях, отвернулся.

Министерство магии: Атриум – вечер 1 сентября

Гарри к этому времени уже был спасён и сидел в гостиной Гриммо, 12, отогреваясь чаем, но в Министерстве магии, в Атриуме, было шумно. Огромный прямоугольный зал с чёрными мраморными колоннами, уходящими в зачарованное ночное небо, гудел, как встревоженный улей. Фонтан с позолоченной статуей волшебника, ведьмы, кентавра, гоблина и домового эльфа, которая при свете дня выглядела величественно, сейчас, в полумраке, казалась насмешкой.

Камины для прибытия, пронумерованные от одного до двенадцати, вспыхивали каждую минуту, выбрасывая новых людей — взволнованных, злых, испуганных. Справа, у стола контроля палочек, дежурный аврор — молодой, самоуверенный, с лицом, которое хотелось ударить, — проверял прибывающих. Камин № 4 вспыхнул золотисто-синим. Не зелёным, как положено, а каким-то другим, чужим светом.

Из него вышли двое. Лун Вэй, в своём безупречном костюме, и Луомэнь, который держал в руках бамбуковый тубус — тот самый, в котором хранился Свиток Бескрайнего Неба, дипломатический паспорт, дававший право на экстерриториальность. Дежурный аврор вскочил.

— Стоять! — крикнул он, и его голос, молодой, звонкий, прозвучал в Атриуме как хлыст. — Назовите цель прибытия и сдайте палочки на проверку!

Лун Вэй медленно повернулся к нему. В его глазах, чёрных, бездонных, вспыхнули золотые искры — не угроза, а предупреждение.

— Палочки? — переспросил он. — У меня нет палочки.

Он достал из внутреннего кармана небольшую веточку персикового дерева. Свежую, с листьями, которые ещё не завяли. Провёл пальцем по щеке, и на его коже проступила бронзовая чешуя — маленькая, блестящая, похожая на чешую карпа, если бы карпы были размером с дракона. Он оторвал чешую и вдавил её в древесину. Произнёс шёпотом одно слово на древнекитайском. Глаза его вспыхнули золотом, и веточка, засветившись, превратилась в палочку — гладкую, с едва заметными иероглифами, которые вились по ней, как живые.

Он протянул палочку аврору.

— Держите. Только что сделал. Персиковое дерево — отгоняет злых духов. Сердцевина — моя собственная чешуя. Проверьте.

Аврор, не веря своим глазам, положил палочку на детектор. Прибор запищал, замигал, и на экране высветилось: «Объект высочайшей магической плотности. Сердцевина: неидентифицируемая. Источник: вне пределов Британской юрисдикции».

— Это… это не зарегистрировано, — пробормотал аврор. — Сердцевина из драконьей чешуи, но вы не можете…

— Я не могу? — Лун Вэй поднял бровь. — Я только что сделал её перед вами. Это не палочка в вашем понимании. Это кисть. Мне не нужно разрешение вашего Министерства, чтобы писать иероглифы.

Он забрал палочку, дунул на неё, и она, сверкнув, превратилась в кисть для каллиграфии — тонкую, изящную, с волосками из хвоста белого тигра.

— Вот. Теперь это кисть. У вас есть правила для кистей? Нет? Тогда мы пройдём.

Аврор, униженный, красный от злости, схватился за свою палочку.

— Я обязан задержать вас за создание незарегистрированного магического предмета!

Из лифта, который открылся в этот момент, вышел Кингсли Бруствер. Высокий, тёмнокожий, в длинных серьгах, которые покачивались при каждом шаге, он выглядел как человек, который видел всё и ничему не удивлялся.

— Рядовой Уильямс, — сказал он, и его голос, спокойный, весомый, прозвучал как приговор. — Опустите палочку.

Аврор опустил.

— Это посол иностранного магического государства, — продолжил Кингсли. — Его статус даёт ему дипломатический иммунитет. Создание личной магической фокусировки на месте не является нарушением, если он не продаёт её и не использует в боевых целях на территории Министерства.

Он поклонился Лун Вэю — неглубоко, но уважительно.

— Посол, приношу извинения. Проводить вас к министру?

Лун Вэй, пряча кисть в карман, кивнул.

— Благодарю, господин Бруствер. Ваше вмешательство предотвратило… неловкий инцидент.

Министерство магии: коридоры и кабинет министра – вечер 1 сентября

Коридор восьмого уровня был забит людьми. Родители, маги и ведьмы, в основном чистокровные и полукровки, чьи дети должны были быть в Хогвартсе, а оказались неизвестно где, кричали, размахивали палочками, требовали ответа. В воздухе летали пергаменты с требованиями, кто-то потрясал портретом пропавшей дочери, кто-то плакал.

— Где моя дочь?! — кричала полная женщина в розовой мантии. — Мой сын до сих пор не в Хогвартсе! Корнелиус, выходи!

— Они забрали моего ребёнка! — вторил ей высокий мужчина с тростью.

Авроры, которых было слишком мало, тщетно пытались сдерживать толпу. Лун Вэй и Луомэнь вышли из лифта. Толпа расступилась перед ними — не потому, что их узнали, а потому, что от посла исходило физическое ощущение власти. Воздух стал плотнее, запахло озоном, и те, кто стоял ближе, вдруг почувствовали, как их палочки начинают вибрировать.

— Вы тоже требуете ответа? — крикнул кто-то. — Скажите им!

Лун Вэй молча прошёл сквозь толпу. Луомэнь, сжимая бамбуковый тубус, едва поспевал за ним. Кабинет министра, куда они вошли без стука, был похож на растревоженный улей. Корнелиус Фадж, бледный, с мокрым от пота лбом, сидел за столом и вытирал лицо платком. В кресле у камина, выпрямившись, как кол проглотила, сидела Эйра Гринграсс. Её взгляд, ледяной, светлый, был устремлён на министра с таким выражением, будто она прикидывала, с какого места начать его убивать.

Люциус Малфой стоял у окна. На его лице играла насмешливая улыбка — он наслаждался хаосом. В углу, молча, стоял Иван Петрович Кравцов, представитель России. Его лицо было непроницаемо, но глаза, тёмные, глубокие, следили за каждым движением.

Мадам Марчбэнкс, пожилая ведьма из Отдела магического транспорта, трясла пергаментом и кричала:

— Министр, это катастрофа! Каминная сеть не давала сбоев уже сто лет! А теперь… дети разбросаны по всей стране, некоторые пропали без вести! Родители требуют моей отставки!

Амелия Боунс, глава Отдела магического правопорядка, стояла у двери, и её голос, сухой, официальный, перекрывал шум:

— Корнелиус, коридор полон людей. Если вы не примете меры в ближайший час, мне придётся применить силу. А это будет означать вашу политическую смерть.

Фадж, увидев Лун Вэя, вскочил.

— Посол! Я… я не ожидал вас так скоро! Мы как раз обсуждаем…

Лун Вэй не дал ему договорить. Он положил на стол нефритовую печать — маленькую, зелёную, с вырезанным драконом. Она засветилась, и воздух в комнате стал ещё плотнее.

— Корнелиус Фадж, — произнёс он, и его голос, тихий, но отчётливый, услышали все, даже сквозь шум из коридора. — От имени Волшебного Совета Цинлун и рода Ла я официально заявляю: Министерство магии Великобритании нарушило семь пунктов Международного Статута о Транспортировке Несовершеннолетних Волшебников, а также два пункта Конвенции о Защите Магических Существ. Дементоры, напавшие на мою подопечную, не были зарегистрированы как сбежавшие.

Эйра Гринграсс, до этого молчавшая, встала. Её голос, низкий, звонкий, прозвучал в тишине кабинета как вызов.

— Посол, вы говорите о девочке, которую атаковали дементоры? Мою дочь тоже затронул этот сбой. К счастью домовушка унесла ее прочь до появления дементоров, иначе.. — она не договорила, но её взгляд, брошенный на Фаджа, сказал больше, чем любые слова.

Люциус Малфой усмехнулся.

— О, это становится интересно. Корнелиус, вы не только потеряли контроль над дементорами, но и умудрились оскорбить китайское правительство. Поздравляю.

Фадж, побледневший ещё больше, открыл рот, но не успел ничего сказать. Иван Кравцов, до этого молчавший, сделал шаг вперёд.

— Мистер Фадж, позвольте мне, — сказал он, и его голос, тихий, но весомый, заставил всех повернуться. — Посол Лун Вэй, я понимаю ваше возмущение. Но, возможно, проблема глубже, чем просто сбой каминов. В Британии есть дети с нестандартным магическим наследием, которым здесь небезопасно.

Он помолчал, и в комнате стало тихо.

— Например, один мальчик… сирота, живщий большую часть жизни у маглов. Его мать была русской волшебницей из древнего рода, а отец – чистокровным британцем. Он растёт в чуждой среде, не зная своих корней. Наша школа – Колдовстворец – могла бы дать ему то, чего Хогвартс никогда не даст.

Фадж, который понял, о ком идёт речь, побледнел ещё больше.

— Я уже обсуждал с вашим Министерством возможность его перевода, — продолжал Кравцов, глядя на Фаджа. — Вы отказались. Но после сегодняшнего инцидента… возможно, вы пересмотрите решение? Возможно русская магия защитит его лучше, чем британские дементоры?

Люциус Малфой, который слушал, прищурился. Он понял намёк. Лун Вэй спокойно спросил:

— Вы говорите о Гарри Поттере?

— Я ничего не говорю, — ответил Кравцов, и его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. — Я лишь размышляю о том, что в Британии не умеют ценить редкую кровь.

Лун Вэй нажал на печать. В воздухе появилась голографическая карта Корнуолла, и на ней, красным, пульсирующим пятном, было отмечено место нападения.

— Я требую, — сказал он, и его голос, тихий, ледяной, заставил всех замереть. — Первое: официальные извинения Министерства перед родом Ла и Волшебным Советом Цинлун. Второе: полную компенсацию за моральный ущерб и повреждённые артефакты — семь редких талисманов, каждый стоит тысячу галлеонов. Третье: личную охрану для Мао Ла на время её обучения в Хогвартсе — из числа китайских магов, которых вы не имеете права задерживать или допрашивать. Четвёртое: расследование побега дементоров и публичный отчёт.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Если хотя бы одно требование не будет выполнено в течение 72 часов, я разрываю дипломатические отношения и закрываю каминную сеть между Британией и Восточной Азией. Ваши студенты из Китая, Японии и Кореи не смогут вернуться домой на Рождество. А ваши торговцы драконьей кровью потеряют доступ к рынку в триста миллионов волшебников.

Фадж, оглядев комнату, понял: он один. Эйра Гринграсс — с ледяным спокойствием, Люциус — с насмешкой, Кравцов — с холодным любопытством, Марчбэнкс и Боунс — с требованием действий. Из коридора доносились крики: «Фадж, выходи!». Трясущейся рукой он подписал пергамент.

Лун Вэй забрал его, спрятал в рукав и повернулся к Луомэню.

— Всё, — сказал он. — Ваша подопечная теперь защищена международным договором.

Потом — к Кравцову, тихо, так, чтобы слышали только он и Кингсли, стоявший у двери.

— Господин представитель, после того, как я улажу дела с Хогвартсом, мы поговорим о вашем мальчике. Возможно, род Ла и род Поттеров имеют общие корни.

Кравцов кивнул.

— Жду вашего сигнала, посол.

Сцена 6. Дворец Приливов – вечер 1 сентября

В кабинете Лун Вэя горел нефритовый светильник. Полумрак, мягкий, зелёный, падал на стены, где висели древние карты и свитки. За окном, в фонтане, плескались карпы, и их тихий, успокаивающий плеск был единственным звуком в комнате. Луомэнь сидел напротив Лун Вэя. Его лицо было спокойным, но глаза, красные, припухшие, выдавали, что он не спал и плакал. Он достал из кармана ту самую палочку-кисть, которую создал в Атриуме.

— Держите, мастер Луомэнь. Вам она нужнее. Персиковое дерево – ваша стихия. Моя чешуя поможет в алхимии. И если девочке снова понадобится защита – вы сможете написать талисман быстрее, чем она вытащит шпильку.

Луомэнь принял палочку дрожащими руками.

— Спасибо, господин посол, — сказал он. — Я не подведу.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

Лун Вэй остался один. Смотрел на рассветное небо, которое за окном начинало светлеть, перебирал нефритовые чётки. На его губах играла лёгкая, едва заметная усмешка.

— Дракон и феникс, — прошептал он. — Дракон и феникс.

Тихий плеск карпа в фонтане. Запах корицы и имбиря. И свет, который разгонял тьму, но не спешил — знал, что она вернётся. Всегда возвращается.

Родина слышит…

Иван Петрович Кравцов вышел из камина Министерства магии в тот самый момент, когда Лун Вэй и Луомэнь уже скрылись за поворотом коридора. Он не обернулся. Не попрощался. Он просто шагнул в зелёное пламя, произнёс «Посольство СССР» и исчез. В приёмной посольства, где на стенах висели портреты советских магов — в мундирах, с орденами, с палочками, зажатыми в руках, — было тихо. Только секретарша, пожилая ведьма в строгом костюме, перебирала пергаменты и изредка поглядывала на часы.

— Устал, Иван Петрович? — спросила она, не поднимая головы.

Кравцов, сняв пальто и повесив его на вешалку, устало выдохнул.

— Устал, Марья Васильевна. Устал от этой английской суеты.

Он прошёл в свой кабинет — просторную комнату с высокими окнами, выходящими на Темзу, с тяжёлыми шторами из красного бархата и массивным столом из карельской берёзы. На столе стояла чернильница в виде медведя, держащего в лапах перо, и несколько папок с грифом «Совершенно секретно».

— Заместителя ко мне, — сказал он, садясь в кресло.

Заместитель, молодой маг с быстрыми, цепкими глазами, вошёл через минуту.

— Слушаю, Иван Петрович.

— Подними списки студентов и сопровождающих из СССР, которые должны были быть на Хогвартс-экспрессе. — Кравцов потёр переносицу. — Проверь, все ли на месте. Если кто пропал — организовать поиск. Если кто пострадал — отправить целителей. Действуй через наших атташе.

— Понял, — заместитель кивнул и вышел.

Кравцов, оставшись один, откинулся в кресле и закрыл глаза. Дементоры. Сбой каминной сети. Дети, разбросанные по всей Англии. И этот мальчик... Гарри Поттер, которого угораздило оказаться в Азкабане. Он открыл глаза, нажал на потайную кнопку под столом. Стена за его спиной бесшумно раздвинулась, открывая проход в небольшую комнату, где на алтаре из чёрного мрамора горели свечи. В центре комнаты стояла арка — две молодые берёзы, сросшиеся корнями и ветвями, образуя проход, переливающийся серебристым светом. Кравцов подошёл к арке, достал из кармана серебряный перстень с александритом и надел его на палец. Камень, зелёный при свете дня, сейчас, в полумраке, вспыхнул кроваво-красным.

— Открыть межгосударственный портал, — сказал он, и его голос, тихий, властный, прозвучал в тишине как приказ.

Арка засветилась, и Кравцов, шагнув в неё, исчез. Министерство магии СССР встретило его запахом озона и старой бумаги. Он вышел из такой же арки, стоявшей в зале приёмов, и его сразу же окружили трое магов в синих мундирах.

— Кравцов Иван Петрович, — сказал он, протягивая удостоверение.

Старший из магов, с густыми усами и лицом, изрезанным морщинами, кивнул, провёл палочкой над удостоверением, и оно засветилось зелёным.

— Проходите, товарищ Кравцов. Вас ждут.

Кравцов прошёл через несколько коридоров, мимо портретов советских волшебников, которые, завидев его, вытягивались в струнку и отдавали честь, и оказался во внутреннем саду Министерства. Сад был небольшим, но удивительным. Посреди него, на круглой площадке, выложенной белым камнем, росли два могучих дуба. Их кроны, сплетённые воедино, образовывали тенистый свод, а корни, переплетаясь, уходили глубоко в землю. Между стволами, в самом центре, мерцал портал — серебристый, живой, как утренний туман. Кравцов подошёл к дубам, коснулся рукой одного из стволов, и портал, вспыхнув, открылся. Он шагнул в него и оказался в заповедном лесу.

Воздух здесь был холодным, пахло хвоей, грибами и чем-то ещё, древним, глубинным. Вокруг, насколько хватало глаз, стояли сосны и ели, и только одна тропа, выложенная серым камнем, вела вперёд. Кравцов пошёл по тропе. Защитные контуры Колдовстворца — невидимые глазу, но ощутимые кожей — проверяли его, сканировали, пропускали. Он чувствовал, как магия школы, древняя, могучая, касается его ауры, узнаёт, отпускает. Через несколько минут он вышел на берег озера. Вода была чёрной, неподвижной, и на ней, как лебедь, покоился замок.

Колдовстворец. Школа магии и волшебства, которая была старше Хогвартса, но не скрывала своего возраста, а гордилась им. Стены из серого гранита, башни, уходящие в небо, и над всем этим — купол, сотканный из северного сияния. Кравцов аппарировал прямо в приёмную директора.

Приёмная Кощея Морановича находилась на верхнем этаже главной башни, и окна её выходили на озеро и лес. Мебель здесь была старой, массивной, из дуба, с резьбой, изображавшей сцены из славянской мифологии. На стенах висели портреты бывших директоров — волхвов, кудесников, магов в богатых кафтанах, — и все они, когда Кравцов вошёл, открыли глаза и уставились на него. За столом, покрытым зелёным сукном, сидел Кощей.

Он был в своём «рабочем» облике — подтянутый мужчина средних лет с благородной сединой на висках, в строгом чёрном костюме. Только глаза, чёрные, бездонные, горели тем древним, нечеловеческим огнём, который не мог скрыть никакой метаморфизм.

— Кравцов, — сказал Кощей, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал в тишине как удар колокола. — Докладывай.

Кравцов, не садясь, начал рассказывать. О сбое каминной сети, о дементорах, о Гарри Поттере, который оказался в Азкабане, о Лун Вэе и его требованиях, о панике в Министерстве магии Британии. Говорил он сухо, коротко, без лишних эмоций, но каждое слово падало в тишину как камень в воду. Кощей слушал, не перебивая. Его пальцы, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, лежали на столе неподвижно. Только глаза, чёрные, глубокие, иногда вспыхивали — когда Кравцов упоминал Гарри, когда говорил о дементорах, когда называл имя Дамблдора.

— Что скажешь? — спросил Кощей, когда Кравцов замолчал.

— Положение сложное, — ответил Кравцов. — Англичане растеряны, но они не отдадут мальчика. Дамблдор будет цепляться за него, потому что Поттер — его козырь. Мы можем давить, но открытый конфликт нам не нужен.

Кощей усмехнулся.

— Конфликт — это крайность. Я прожил полторы тысячи лет и знаю: войны начинают те, кто не умеет договариваться.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на озеро, которое в лунном свете казалось чёрным зеркалом.

— Вариантов несколько, — сказал он, поворачиваясь к Кравцову. — Первый: забрать мальчика и всех его подруг в СССР. Перевести в Колдовстворец. Здесь они будут в безопасности.

— Англичане не отдадут, — повторил Кравцов.

— Знаю. Потому второй вариант: объявить войну волшебной Англии. У нас есть доказательства их диверсий на нашей территории в восьмидесятых. Формальный повод — сбой каминной сети и нападение дементоров на несовершеннолетнего гражданина СССР. Гарри — наш по крови, его мать из рода Гюрятичей.

Кравцов, который ожидал такого поворота, покачал головой.

— Перебор, Кощей Моранович. Война — это крайность. Наши дети не должны гибнуть из-за амбиций английских министров.

— Согласен, — кивнул Кощей. — Потому третий вариант: предок Гарри, святой Гюрята Новгородский, готов отправиться в Хогвартс преподавать историю магии. Нынешнего призрака, профессора Бинса, можно упокоить — он уже давно не жилец. Гюрята будет присматривать за мальчиком, защищать его, учить.

Кравцов задумался.

— Хороший вариант, — сказал он наконец. — Но не быстрый. Англичане будут сопротивляться. Им не нужен чужой призрак в их школе. А мальчику нужна помощь сейчас.

Кощей, услышав это, кивнул.

— Тогда четвёртый, — сказал он, и в его голосе, низком, спокойном, прозвучала окончательность. — Дадим Англичанам ещё один год на исправление. А для помощи Гарри отправим по обмену нашего студента. Шестнадцати лет, на шестой курс.

Кравцов поднял бровь.

— Кого?

— Воемира Владленовича Чернышова. — Кощей произнёс это имя с той особой интонацией, которую используют, когда говорят о ком-то, кого давно знают. — Русская ветвь Блэков. Сильный маг, обучен боевой магии, ментальной защите, знает древние ритуалы. Его дед был моим учеником. Талантливый маг. Упрямый, как бык, но талантливый.

Он подошёл к столу, достал из ящика маленький серебряный свисток и дунул в него. Свистка не было слышно, но через несколько минут дверь открылась, и в приёмную вошёл юноша. Воемир Владленович Чернышов был высок, строен, с тёмными, почти чёрными волосами, которые падали на лоб, и серыми, холодными глазами — глазами Блэков. Он был в чёрной мантии Колдовстворца, с серебряной застёжкой в виде двуглавого орла, и держался прямо, даже напряжённо.

— Товарищ начальник, — сказал он, останавливаясь перед столом. — Вызывали?

Кощей, стоявший у окна, повернулся.

— Вызывал, — ответил он, и его голос, низкий, спокойный, прозвучал в тишине как приказ. — Воемир, ты поедешь в Англию. В Хогвартс. По обмену на год или два.

Юноша, который, казалось, был готов к чему угодно, но не к этому, на секунду растерялся.

— В Англию? — переспросил он. — В Хогвартс?

— Да. Твоя задача — присматривать за одним студентом. Его имя Гарри Поттер. Его мать была из рода Гюрятичей, русских волшебников. Он — наш по крови, но живёт в Англии. Англичане не умеют ценить свою кровь. Мы — умеем.

Воемир, который уже взял себя в руки, кивнул.

— Я понял, товарищ начальник. Что я должен делать?

— Присматривать, — повторил Кощей. — Защищать. Помогать. Но не лезть на глаза. Ты — студент по обмену. Учишься, сдаёшь экзамены, ведёшь себя примерно. Но если Поттеру будет угрожать опасность — ты должен быть рядом.

— Есть, — кивнул Воемир.

— Факультет — Когтевран, — добавил Кощей. — Шляпа тебя и так туда отправит, но для верности Кравцов даст тебе настойку ясного ума.

Воемир посмотрел на Кравцова, который уже доставал из кармана маленький пузырёк с прозрачной, переливающейся жидкостью.

— Настойка ясного ума, — сказал Кравцов, протягивая пузырёк. — Выпей перед церемонией распределения. Не помешает.

Воемир взял пузырёк, спрятал во внутренний карман.

— Когда ехать?

— Сегодня, — ответил Кощей. — Кравцов проводит. В Министерстве магии Англии уже всё согласовано. Ты будешь учиться на шестом курсе.

Он помолчал, и его глаза, чёрные, глубокие, вспыхнули.

— Запомни, Воемир. Ты не просто студент. Ты — защитник. И ты — Чернышов. Не посрами свой род.

Воемир выпрямился.

— Не посрамлю, товарищ начальник.

— Тогда — действуй, — сказал Кощей и, отвернувшись к окну, дал понять, что разговор окончен.

В посольстве СССР в Лондоне, куда Кравцов и Воемир прибыли через межгосударственный портал, было тихо. Только секретарша, которая всё ещё сидела на своём месте, подняла голову и кивнула.

— Всё готово, Иван Петрович. Камин открыт.

Кравцов подошёл к камину, бросил горсть летучего пороха и произнёс:

— Хогвартс, кабинет директора.

Пламя вспыхнуло зелёным. Воемир, взяв свою сумку — старую, кожаную, с вытесненным гербом Колдовстворца, — шагнул в огонь.

— Удачи, — сказал Кравцов ему вслед.

Воемир, не обернувшись, исчез в зелёном пламени.

Кравцов, оставшись один, подошёл к окну и посмотрел на ночный Лондон. Где-то там, в школе, которую он ненавидел и уважал одновременно, начиналась новая глава. И от того, как она напишется, зависело многое.

— Держись, Гарри, — сказал он тихо. — Держись. Мы не бросим своих.

В камине, где ещё не погасло зелёное пламя, что-то вспыхнуло в последний раз и погасло. Тишина. Только часы на стене тикали, отмеряя время, которого у всех было всё меньше и меньше.

Глава 45. Атака теней

Вечер второго сентября выдался на Гриммо, 12, тихим и сырым. За окнами, выходящими на площадь, сгущались синие сумерки, и дождь, мелкий, противный, барабанил по старым стёклам с той унылой настойчивостью, которая бывает у людей, которым не открывают дверь. Гарри сидел в гостиной, перелистывая «Атлас анатомии» — книгу, которую так и не дочитал за лето, — и думал о том, что завтра последний день перед школой. Последний день перед тем, как всё начнётся заново: уроки, коридоры, лица, и где-то там, в глубине замка, новые тайны, которые ждут своего часа. Кричер, который после возвращения Регулуса стал чуть спокойнее и даже, кажется, начал относиться к Гарри с чем-то, похожим на уважение, подал письмо на серебряном подносе. Домовик был одет в чистую накрахмаленную ливрею дома Блэков — чёрный с серебром, и его большие глаза, обычно мутные, сегодня блестели. — Молодому господину Поттеру, — проскрипел он, низко кланяясь. — Из Министерства магии.

Гарри взял конверт, сломал сургучную печать с изображением министерской литеры «М» и развернул пергамент. Почерк был официальным, казённым, без единой помарки — таким пишут люди, привыкшие заполнять бланки и не тратить время на красивости. «Уважаемый мистер Поттер! Хогвартс-экспресс отправится от платформы 9¾ 3 сентября в одиннадцать часов утра. Просим вас сообщить, будете ли вы доставлены аппарацией в каминный зал платформы, или за вами должны прибыть авроры для сопровождения. С уважением, Отдел магического транспорта». Гарри перечитал письмо дважды и усмехнулся. *Авроры для сопровождения? Чтобы я снова оказался в Азкабане? Нет, благодарю*. Он представил себе церемонию: авроры в алых мантиях, вежливые, но настороженные, проверяют его палочку, задают вопросы, и где-то в тени, возможно, прячется тот, кто приказал запереть его в камеру. Нет уж. Он отложил письмо на столик.

— Сириус, — позвал он, не повышая голоса. Крёстный сидел в кресле у камина, положив ноги на низкую скамеечку, и чистил свою палочку — длинную, из тёмного дерева, с рукоятью, искусно вырезанной в виде головы грифона. Пламя камина, оранжевое, живое, отражалось в его серых глазах, и Гарри, глядя на него, подумал, что Аурелио — старый друг из четвёртой жизни — иногда всё же проступает в чертах Сириуса: та же насмешливая складка губ, та же лёгкая небрежность в движениях.

— Видел, — ответил Сириус, не поднимая головы. — Я уже ответил. Сам тебя доставлю. Никаких авроров.

Гарри кивнул, чувствуя, как напряжение, которое держало его всё это время, чуть отпускает. Но тут же новая мысль заставила его нахмуриться. — А Гермиона? Она маглорождённая. Её родители не могут аппарировать. И каминная сеть, судя по всему, всё ещё нестабильна. Сириус отложил палочку и задумался. На его лице, освещённом огнём, Гарри увидел тот самый расчётливый, быстрый ум, который когда-то помог Аурелио сбежать из десятка тюрем. Потом он щёлкнул пальцами — резко, звонко. — Кричер! — позвал он. Домовик материализовался мгновенно, как будто ждал за дверью. — Слушаю, хозяин.

— У нас есть торт? Приличный, чтобы подарить магглам?

Кричер выпрямился, и его морщинистое лицо, обычно кислое, расплылось в гордой улыбке. — У Кричера всегда есть запас отличных тортов, — сказал он, и в его голосе, скрипучем, но твёрдом, прозвучало столько достоинства, что Гарри невольно улыбнулся. — Кричер запасливый

— Тогда — к Грейнджерам, — сказал Сириус, вставая и отряхивая мантию. — Гарри, собирайся. Ужинать будем у них.

---

Дом Грейнджеров встретил их запахом жареного лука и домашнего хлеба. Уютный, тёплый, с коврами на полу и фотографиями на стенах — Гермиона в школьной форме, Гермиона с дипломом, Гермиона верхом на пони, — он был полной противоположностью холодному, мрачному Гриммо, 12. Гарри, шагнув в прихожую, услышал звон посуды из кухни и негромкие голоса. Из гостиной, хлопнув дверью, вылетела Гермиона. Её каштановые волосы, пушистые, непослушные, были собраны в хвост, и на ней был домашний свитер — мягкий, серый, с вышитым на груди кенгуру. Она бросилась к Гарри, обняла его, и он почувствовал, как дрожат её плечи — не от холода, от облегчения.

— Гарри! — воскликнула она, и голос её, обычно такой уверенный, дрогнул. — Ты жив! Мы слышали, что Хогвартс-экспресс… что дети…

— Я в порядке, — сказал Гарри, обнимая её в ответ. — Всё хорошо. Честно.

Сириус, вошедший следом, протянул миссис Грейнджер торт. Кричер упаковал его в хрустальную вазу, перевязанную серебряной лентой, и торт выглядел так, будто его только что вынесли из витрины лучшей кондитерской Лондона: три яруса, кремовые розы, шоколадные листья и крошечные марципановые пчёлы, которые, казалось, вот-вот взлетят. — Это вам, — сказал Сириус, и его голос, обычно насмешливый, был тёплым, почти домашним. — Извините за вторжение без предупреждения. Мистер Грейнджер, стоявший в дверях гостиной, пожал ему руку. Его лицо, усталое, с тёмными кругами под глазами, выражало ту смесь облегчения и тревоги, которая бывает у родителей, когда дети возвращаются домой после того, как мир едва не рухнул. — Проходите, мистер Блэк. Мы как раз собирались ужинать.

За столом, когда все сели и тарелки наполнились парящим супом, Сириус спросил, как бы между прочим, но Гарри заметил, как внимательно он смотрит на родителей Гермионы. — Что случилось с вами первого сентября? Как вы добирались до платформы? Миссис Грейнджер, поставив чашку с чаем на блюдце, вздохнула. Её руки, аккуратные, с коротко стрижеными ногтями, чуть заметно дрожали. — Никак, мистер Блэк. Проход между обычным и магическим миром был заблокирован. Там стояли авроры — в одежде магловских полицейских, — и они сказали, что каминная сеть дала сбой. Они приняли от нас устное заявление и отправили домой. Сказали ждать. Мы не знали, что делать. Мы думали, что Гермиона… что она…

Она не договорила, но Гарри понял. Он вспомнил свой собственный страх, когда понял, что оказался не на платформе, а в какой-то пещере, и что дементоры уже близко. — Мы волнуемся, — добавил мистер Грейнджер, и его голос, обычно спокойный, был напряжён. — Как наша дочь попадёт на платформу завтра? Сириус отложил вилку. В комнате стало тихо, только часы на стене тикали с той размеренной, усыпляющей монотонностью, которая бывает у старых механизмов. — Завтра, в десять утра, мы приедем за ней, — сказал он, и в его голосе, спокойном, но твёрдом, прозвучала та уверенность, которая не терпит возражений. — Гарри и я. Мы доставим её на платформу. Лично. Никаких авроров, никаких сбоев.

Миссис Грейнджер, которая уже открыла рот, чтобы возразить — наверное, хотела спросить, безопасно ли это, надёжно ли, — закрыла его. Мистер Грейнджер, подумав несколько секунд, медленно кивнул. — Хорошо, мистер Блэк. Мы доверяем вам. Гермиона, сидевшая рядом с Гарри, сжала его руку под столом — быстро, почти незаметно, — и он почувствовал, как её пальцы, холодные, тонкие, благодарят его.

Посадка в экспресс

Утро третьего сентября выдалось ясным. Дождь, который моросил весь предыдущий вечер, кончился, и солнце, бледное, осеннее, пробивалось сквозь тучи, окрашивая Лондон в золотистые тона. Воздух был прозрачным, холодным, и дым из труб, поднимаясь вертикально, не смешивался с небом, а уходил куда-то вверх, в бесконечность. Гарри и Сириус прибыли к дому Грейнджеров ровно в десять. Гарри был в своей школьной мантии — чёрной, с гербом Когтеврана, который он так и не привык носить, — и Фионн, свернувшись клубком, лежал у него на плече, лениво щуря зелёные глаза. Кот за лето подрос и теперь был размером с обычного молодого кота, но его шерсть, чёрная, с синим отливом, блестела на солнце, и Гарри, погладив его, почувствовал, как Фионн довольно замурлыкал.

Гермиона, уже одетая, с сумкой через плечо, ждала у ворот. На ней была школьная мантия, но под ней виднелся тот же серый свитер с кенгуру — наверное, для тепла, или для того, чтобы чувствовать себя дома. У её ног стоял небогатый багаж: один чемодан, клетка с совой — маленькой, серой, которая спала, нахохлившись, — и свёрток с книгами, перевязанный верёвкой.

— Готова? — спросил Гарри.

— Более чем, — ответила она, и в её глазах, карих, тёплых, горел тот же огонь, который Гарри видел у неё в Зале Тишины, когда она стояла в круге и смотрела на золотой свет Тота.

Сириус, взяв их за руки, аппарировал. Мир сжался, перевернулся, и через секунду они уже стояли на платформе 9¾. Платформа в этот час была почти пуста. Хогвартс-экспресс, алый паровоз, пыхающий паром, уже стоял у перрона, и его колёса, огромные, чёрные, блестели от утренней росы. Паровоз, казалось, дышал — медленно, тяжело, как огромный зверь, который проснулся после долгой спячки. Гарри, глядя на него, вспомнил, как впервые увидел этот поезд год назад — тогда он был напуган, одинок и не знал, что его ждёт. Сейчас он был другим.

Вокруг, из воздуха, один за другим, начинали появляться студенты. Кто-то — с родителями, кто-то — с багажом, кто-то — в сопровождении авроров, которые, убедившись, что ребёнок в безопасности, тут же исчезали обратно, растворяясь в утреннем свете. Гарри и Гермиона отошли в сторону, чтобы не мешать и заодно посмотреть на прибытие остальных.

Первым, кого они заметили, была МаоМао. Небо над платформой вдруг потемнело, и Гарри, подняв голову, увидел, как сверху, бесшумно, как падающий лист, начал снижаться дракон. Он был огромен — больше тридцати метров в длину, с чешуёй цвета тёмной бронзы, которая переливалась в лучах утреннего солнца. Крылья его, полупрозрачные, как стрекозьи, разворачивались на тридцать метров в каждую сторону, и каждое движение их рождало ветер, который трепал мантии, стоящих внизу. Гарри, глядя на это существо, почувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, что-то дрогнуло. *Лун*, — понял он. — *Не дракон. Лун. Небесный дух*. Лун, коснувшись лапами земли, замер. Из складок его шеи, как из невидимой двери, выскользнула МаоМао — с неизменной сумкой через плечо и Лань Мао на руках. Кот, призрачно-серый, с чёрными иероглифами на боках, лениво щурился, но его когти, Гарри заметил, были выпущены — на всякий случай. Лун бережно наклонил голову, коснулся носом плеча девочки — жест, похожий на поцелуй отца, провожающего дочь в школу, — и начал уменьшаться. Чешуя его втягивалась, крылья складывались, и через несколько секунд на платформе стоял статный китайский мужчина в чёрном костюме, с нефритовой шпилькой в волосах и золотыми запонками в виде дракончиков. Лун Вэй. Посол Волшебного Совета Цинлун.

Из воздуха, с серебряной вспышкой, материализовались двое — мужчина и девушка. Гарри узнал их: мистер Чанг и его дочь Чжоу, которая училась в Хогвартсе на курс старше, на факультете Когтевран. Чжоу была в школьной мантии, с длинными чёрными волосами, собранными в высокий хвост, и её лицо, бледное, с тонкими чертами, было спокойным, даже отстранённым. Увидев Лун Вэя, мистер Чанг замер. Его лицо, ещё секунду назад расслабленное, стало напряжённым, почтительным. Он что-то тихо сказал дочери — Гарри не расслышал слов, но догадался: наверное, объяснил, кто перед ними. Они оба, приблизившись к послу, низко поклонились — так, как кланяются высокородному, тому, кто стоит выше по статусу, но не настолько, чтобы падать ниц. Лун Вэй, не меняя выражения лица, ответил лёгким кивком — ровно настолько, чтобы не оскорбить, но и не выказать особого расположения. Чжоу, выпрямившись, бросила быстрый взгляд на МаоМао — оценивающий, изучающий — но ничего не сказала. Вместе с отцом они отошли к поезду, и Гарри, глядя им вслед, подумал, что в этом году в Хогвартсе будет много нового.

Следующими появились Гринграссы. Из воздуха, с хлопком, похожим на удар грома, материализовались трое рыцарей — в серебряных доспехах, на белых туманных конях, которые не касались копытами земли, а скользили над ней, как тени. Кони были высокими, стройными, с гривами, струящимися, как водопад, и глазами, горящими синим огнём. Впереди, на невысокой лошадке той же породы, сидела Дафна. На ней была школьная мантия, но в её осанке, в том, как она держала голову, чувствовалась аристократия, которую не могли скрыть никакие чары. Один из рыцарей, спешившись, бережно снял девочку с лошади. Его доспехи, когда он двигался, издавали тихий, мелодичный звон — как будто где-то далеко играли на колокольчиках. Дафна, поправив мантию, направилась к Гарри и Гермионе. Рыцари, развернув коней, растворились в воздухе — все, кроме одного. Хмурая женщина в тёмно-синей мантии, с короткими тёмными волосами и лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось, слезла с лошади и, не говоря ни слова, встала чуть поодаль. Гарри узнал её — это была Мораг МакДугал, бывший аврор, специалист по защитным чарам, которую Эйра Гринграсс наняла сопровождать дочь.

— Мама настояла, — сказала Дафна, кивнув в сторону телохранительницы. — Она будет в отдельном вагоне для сопровождающих. Не помешает.

Последними появились Лавгуды. Они вышли из воздуха, взявшись за руки, — лорд Ксено в своём расшитом звёздами сюртуке и Луна в школьной мантии. Без лошадей, без драконов, без свиты — просто двое странных, улыбающихся людей, которые смотрели на мир так, будто видели в нём что-то, чего не замечали остальные. Ксено, заметив Гарри, приподнял шляпу — цилиндр, из-под которого торчали пучки седых волос, — и Гарри, глядя на него, вспомнил, как они шли по тропе Сидов, и как Ксено пел, и как мир менялся с каждым его шагом. *Странный человек, — подумал Гарри. — Но самый надёжный из всех, кого я знаю*.

— Гарри! — Луна подбежала к нему, и её глаза, бледно-голубые, с лёгким, едва заметным сиянием, смотрели на него с той мечтательной, спокойной радостью, которая была у неё всегда. — Твои мозгошмыги снова забегаил! Я чувствовала!

— Мои мозгошмыги всегда суетятся, когда ты рядом, — ответил Гарри, и это было правдой.

Фионн, сидевший у него на плече, при виде Луны встрепенулся, спрыгнул и потёрся о её ноги. Луна, наклонившись, погладила его, и кот, замурлыкав, снова запрыгнул на плечо Гарри.

Когда все уже начали расходиться по вагонам, Гарри, стоявший у входа в поезд, заметил в небе ворону. Обычную серую ворону, каких тысячи в Лондоне. Она летела низко, не спеша, и в клюве у неё была красная роза — живая, с каплями росы на лепестках, будто только что сорванная. Ворона спикировала к платформе, выпустила розу из клюва и взмыла вверх. Роза, падая, засветилась, завертелась, и из неё, как из кокона, появился Джейми Вэнс — в школьной мантии, с сумкой через плечо, тёмноволосый, с острыми чертами лица. Он приземлился на платформу мягко, почти бесшумно. Ворона, которая всё это время кружила над ним, вдруг метнулась вниз. Её тело вытянулось, крылья стали руками, и через секунду на платформе стояла женщина. Высокая, статная, с ярко-рыжими волосами, заплетёнными в две толстые косы. Лицо её было бледным, с острыми скулами, и глаза — чёрные, глубокие, как ночное небо. На ней была длинная серая мантия, и в ней, в её осанке, в том, как она держала голову, чувствовалась древняя, нечеловеческая порода. Джейми, не говоря ни слова, кивнул женщине. Та, так же молча, встала рядом.

Гарри, глядя на неё, активировал Око Гора. Уаджет на груди потеплел. Он видел её ауру — нечеловеческую, сотканную из холода, лунного света и древней, как мир, магии. Туатта де Данну, — понял он. — Высшая зимняя фейри. Кто именно — не его пантеон, он не узнал. Но то, что она старше Хогвартса, старше самого Дамблдора, — в этом не было сомнений. Женщина, заметив его взгляд, чуть склонила голову — не поклон, а скорее знак того, что она заметила, что он видит. Гарри отвёл глаза. Она была невысокой, в длинной серой мантии, с рыжими волосами, заплетёнными в две косы. Лицо её, бледное, с острыми скулами, было красивым, но в нём чувствовалась та же отстранённость, что и у Джейми. Простая, неброская — если бы не превращение, её можно было бы принять за одну из многих ведьм, которые пришли проводить детей в школу.

— Это Ану, — сказал Джейми. — Моя... сопровождающая.

Женщина не поклонилась, не улыбнулась. Она просто стояла и смотрела на Гарри своими чёрными, глубокими глазами, в которых, казалось, отражалась сама вечность. Он отвёл взгляд, чтобы не привлекать внимания, и сказал:

— Понятно. Нам пора в поезд.

Купе они нашли в середине состава. Гарри, войдя первым, скинул мантию на вешалку и сел у окна. Гермиона — напротив, положив сумку рядом. Дафна, войдя следом, села рядом с Гермионой. МаоМао, закинув свою неизменную сумку на полку, устроилась рядом с Гарри. Луна, подошедшая последней, потеснила Дафну и села между ней и Гарри, уютно устроившись на сиденье.

— А где твоя телохранительница? — спросила Гермиона у Дафны.

— В отдельном вагоне для сопровождающих, — ответила та, кивнув в сторону хвоста поезда. — Мораг не будет мешать. И остальные тоже. Гринграссы отправили троих, Малфои — двоих, кто-то ещё — по одному. Их много, и все они в конце состава.

Гарри, выглянув в коридор, увидел, как Мораг, хмурая женщина в тёмно-синей мантии, прошла мимо их купе, бросила быстрый взгляд внутрь и направилась дальше, к хвосту поезда. За ней, чуть поодаль, следовали другие — мужчины и женщины в строгих костюмах и мантиях, с палочками наготове. Все они, не обмениваясь словами, исчезли за дверью в конце вагона.

— И Джейми с Ану тоже там, — добавил Гарри. — Я видел, как они зашли в конец состава.

— Странная женщина, — сказала Дафна, и в её голосе, обычно таком ровном, прозвучало любопытство. — Кто она?

— Не знаю, — ответил Гарри. — Но она не человек.

В купе стало тихо. Гермиона, которая открыла было рот, чтобы спросить, что это значит, закрыла его, увидев лицо Гарри — спокойное, но настороженное. Она знала: если он говорит, что кто-то не человек, значит, это правда. Луна, которая всё это время листала «Придиру», подняла голову.

— Вороны всегда приходят с Севера, — сказала она мечтательно. — Папа говорит, что они следят за перекрёстками. Где дороги встречаются, там и вороны.

— И что это значит? — спросила Гермиона.

— Это значит, — ответила Луна, — что кто-то важный приехал. Или кто-то, кто должен следить.

Гарри, глядя на неё, подумал, что Луна, как всегда, права. Или не права — но в её словах всегда была та странная, необъяснимая правда, которую не понимаешь сразу, а только потом, когда всё уже случилось. Через несколько минут по вагону пробежали двое авроров. Они были в чёрных мантиях, с палочками наготове, и их лица, сосредоточенные, напряжённые, не выражали ничего, кроме служебного рвения. Они заглядывали в каждое купе, сверялись с колдофото, которое один из них держал в руке. Другой, с палочкой, плел чары распознания — тонкие, серебристые нити, которые обвивали каждого студента, проверяя, не скрывается ли под личиной кто-то чужой. Когда они дошли до их купе, Гарри спокойно смотрел в окно. Фионн, сидевший у него на плече, даже не открыл глаз. Гермиона делала вид, что читает книгу. Дафна смотрела в потолок. МаоМао перебирала содержимое своей сумки. Луна листала «Придиру».

Поезд, качнувшись, тронулся. Колёса застучали по рельсам, и платформа, с её суетой и криками, поплыла назад. Гарри, глядя в окно, увидел, как Лун Вэй, стоявший в стороне, поднял руку и помахал МаоМао. Та, не оборачиваясь, чуть заметно кивнула. Увидел, как мистер Чанг, обняв дочь, исчез в воздухе. Увидел, как Эйра Гринграсс, которая всё это время стояла у колонны, скрестив руки на груди, кивнула Дафне и растворилась в серебряной вспышке.

Колёса поезда мерно постукивали на стыках рельсов, и этот звук, ритмичный, убаюкивающий, постепенно заполнял купе, смешиваясь с шорохом страниц и тихим дыханием. За окном проплывали серые поля, мокрые леса, маленькие станции, где никто не выходил. Солнце, которое утром так бодро светило, снова спряталось за тучи, и в купе стало темнее, уютнее.

Гермиона первой достала свой сверток — домашние сэндвичи, аккуратно завернутые в пергамент, и яблоки, такие красные, что они, казалось, светились в полумраке. Дафна извлекла из сумки коробку с печеньем — шотландским, овсяным, которое ей пекла домоправительница. МаоМао, как всегда, достала горсть кедровых орехов и стала щёлкать их с той ловкостью, с какой другие щёлкают семечки. Джейми, помедлив, выложил на столик вафельные трубочки. Они были аккуратно уложены в деревянную коробку, перевязанную льняной лентой. На вид — обычные, светло-кремовые, ничем не примечательные. Но когда Гермиона, надкусив одну, вдруг замерла с выражением крайнего удивления на лице, всем стало любопытно.

— Это что, сырно-чесночная? — спросила она, принюхиваясь.

Джейми кивнул.

— А у меня ореховая, — сказал Гарри, который уже успел попробовать свою. — Воздушно-кремовая.

— Сливочная, — добавила Дафна. — Настоящая, густая.

— А у меня медовая, — улыбнулась Луна, и её глаза, бледно-голубые, смотрели на трубочку с тем мечтательным восхищением, которое появлялось у неё, когда она сталкивалась с чем-то по-настоящему удивительным.

Все начинки были одного цвета — светло-кремового, почти белого, — но вкус каждой трубочки оказался уникальным, не повторяющимся. Это было неожиданно, даже странно, и Гарри, глядя на Джейми, почувствовал, что за этим стоит что-то большее, чем просто кулинарное мастерство.

— Это сделала в дорогу моя… — Джейми запнулся, чуть осекшись, и Гарри заметил, как его лицо, обычно спокойное, напряглось. — Приёмная мама.

Гарри, который знал, что такое быть приёмным сыном, что такое жить в доме, где ты не совсем свой, посмотрел на него с пониманием и тихим, молчаливым сочувствием. Он не стал спрашивать дальше, но Джейми, заметив его взгляд, вдруг продолжил.

— Я очень мало знаю о своих настоящих родителях, — сказал он, и его голос, тихий, ровный, был таким, каким говорят о вещах, которые перестали болеть, но ещё не зажили. — Дело в том, что роды моей матери были преждевременными и травматическими. Они случились прямо на поле боя. Вы же знаете, каким был 1980-й год.

В купе стало тихо. Даже Фионн, свернувшийся у Гарри на коленях, перестал мурлыкать и навострил уши.

— Прибывшая по страховке совсем ещё молодая Эммелина Вэнс — колдомедик из ССП при Мунго — приняла роды и помогла роженице, — продолжал Джейми, глядя в окно, где проплывали серые, мокрые поля. — Пока она занималась мной — новорожденным, — роженицу подхватили её соратники и скрылись. Она мне рассказала, что я приёмный сын, когда… когда умер отчим.

Он замолчал, и в купе повисла та тяжёлая, плотная тишина, которая бывает, когда сказано слишком много или слишком мало. Гермиона, которая обычно первой нарушала молчание, на этот раз не произнесла ни слова. Дафна, отвернувшись к окну, делала вид, что рассматривает облака. МаоМао, перестав щёлкать орехи, замерла. Луна, которая, казалось, никогда не чувствовала неловкости, просто взяла ещё одну трубочку и откусила кусочек. Гарри, глядя на Джейми, подумал, что они очень похожи. Оба — найденные, оба — не знающие всей правды о своём рождении, оба — живущие с чужими семьями. Но Гарри хотя бы знал, кто его родители, даже если не помнил их. А Джейми не знал ничего.

— Спасибо, что рассказал, — сказал Гарри тихо.

Джейми кивнул, не оборачиваясь. Заметив, какая мрачная пауза повисла в купе, Ану, сидевшая в углу с закрытыми глазами, вдруг открыла их и потянулась к своей сумке.

— Сыграем, — сказала она, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал в тишине как приглашение к чему-то древнему, забытому.

Она достала из ягдаша — старой, потрёпанной сумки, расшитой серебряными нитями, — небольшую коробку, похожую на шахматную, но с какими-то странными, незнакомыми символами на крышке. Ану поставила коробку на стол, провела над ней рукой, и та, послушно увеличившись, превратилась в массивную доску из цельного куска чёрного дуба.

Доска была красивой. Одиннадцать на одиннадцать клеток, выжженных по светлому янтарю дерева, образовывали поле, похожее на шахматное, но без привычных чёрных и белых квадратов. В центре, где в шахматах располагаются фигуры, здесь был врезан круг — крепость, «Дун», как пояснила Ану. По углам доски горели крошечные руны, едва заметные в пламени свечей, которые Гарри зажёг, чтобы было светлее.

Фигуры, выточенные из слоновой кости и морёного дуба, выглядели как воины: высокий Король в шлеме с вороньими крыльями, двенадцать дружинников с копьями и двадцать восемь чёрных осаждающих, похожих на тени. Когда Ану высыпала их на доску, они замерли, каждый на своей клетке, и Гарри показалось, что они ждут.

— В шахматах пешки ходят вперёд и бьют по диагонали, — пояснила Ану, беря в пальцы одну из фигур — чёрного осаждающего. — А здесь все ходят как ладьи: прямо и вбок, на любое число клеток. Захватывают врага, зажимая его между двумя своими. Это называется «клещи». Король умирает, если его окружат со всех четырёх сторон или зажмут с двух противоположных.

— А цель? — спросила Дафна, которая уже придвинулась ближе.

— Защитник должен провести Короля в любой из священных углов, — Ану указала на четыре угла доски, где руны горели ярче. — Осаждающий — захватить его. Исход партии здесь всегда предвещает исход битвы.

Гарри, которому игра показалась одновременно простой и странной, сделал первый ход — двинул крайнего осаждающего. Фигура, застучав по дереву, передвинулась на три клетки вперёд и замерла.

— Хорошо, — сказала Ану, и её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. — Но осаждающие атакуют не с края. Им нужно окружить.

Она сделала ответный ход — дружинник, один из двенадцати, перекрыл Короля с правой стороны. Игра началась.

Гарри атаковал стремительно, как привык в шахматах, но фидхел оказался совсем другим. Здесь не было привычных комбинаций, не было защиты по диагонали, не было ферзя, который мог бы всё решить. Осаждающие двигались как ладьи, но каждый шаг открывал новые возможности и новые опасности. Ану, играя за защитников, ловко закрывала Короля дружинниками, и каждый раз, когда Гарри думал, что он загнал её в угол, она уходила.

МаоМао, склонившись над столом, заметила, как одна из чёрных фигур дрогнула сама собой — без чьей-либо руки, просто двинулась на полклетки и замерла. Гермиона, сидевшая рядом, прошептала:

— Они живые.

— Древние, — поправила Ану, не отрывая глаз от доски. — Они помнят всех, кто играл в эту игру до нас.

Партия закончилась на двенадцатом ходу. Гарри, который вёл осаждающих, сумел зажать Короля с трёх сторон — четвёртая упёрлась в край доски. Победа была за нападающими. Фигуры замерли, словно их никогда и не двигали, и только лёгкое, едва заметное тепло исходило от доски.

— Сыграем ещё? — спросила Ану, и её глаза, чёрные, глубокие, блеснули в свете свечей.

— Я хочу, — сказала Дафна.

— И я, — добавила МаоМао.

— В фидхел можно играть впятером, — пояснила Ану, убирая фигуры. — Заключать временные союзы, предавать, спасать. Всё как в настоящей битве.

Они переставили фигуры, выбрали стороны, и игра закрутилась с новой силой. На этот раз Гарри был защитником, а Дафна и МаоМао — осаждающими. Гермиона и Луна, которые не решились участвовать, наблюдали, комментировали, спорили. Было весело. Даже Джейми, который до этого молчал и только смотрел, улыбнулся, когда Гарри, сделав хитрый ход, спас Короля в последний момент.

Неожиданно поезд начал замедлять ход. Не плавно, как на станции, а с каким-то тяжёлым, нехотящимся скрежетом, будто кто-то держал колёса. Дети удивлённо переглянулись. Гермиона высунулась в коридор — там было пусто, только где-то вдалеке хлопала дверь.

— Что случилось? — спросила Дафна, и в её голосе, обычно таком ровном, прозвучала тревога.

Гарри, глядя на запотевшее окно, вдруг почувствовал, как Уаджет на его груди пульсирует — ровно, но настойчиво, как маятник, отсчитывающий последние секунды перед бурей. Ану, сидевшая напротив, подняла голову. Их взгляды встретились, и оба, не сговариваясь, сквозь зубы пробормотали одно слово:

— Дементоры.

Воздух в купе стал холодным. Не тем холодом, который бывает зимой на улице, а другим — липким, противным, который пробирал не сквозь одежду, а сквозь кожу, сквозь мясо, до самых костей. Окно, ещё минуту назад чистое, начало покрываться морозными узорами, и они росли, расползались, как щупальца, закрывая серое небо. Джейми, который до этого сидел молча, резко поднял голову и посмотрел на Ану.

— Ану, — сказал он, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал в тишине как приказ. — Вагон с первокурсниками. Я очень прошу. Я переживу, а их некому защитить.

Ану тяжело вздохнула. Её лицо, обычно непроницаемое, вдруг стало усталым, почти человеческим. Она достала из своей сумки маленькое копье — не больше ладони, с наконечником из красной меди — и, проведя над ним рукой, увеличила до нормального размера. Копье было лёгким, изящным, с древком из чёрного дерева и рунами, которые слабо мерцали в полумраке. Она сунула копье в руки Джейми.

— Держи, — сказала она, и её голос, низкий, спокойный, был таким, каким говорят с теми, кто идёт в бой. — Я скоро вернусь.

Она вышла, и дверь за ней закрылась. Холод усилился. Свет в купе, который и так был тусклым, начал меркнуть, и свечи, которые Гарри зажёг, затрепетали, готовые погаснуть. Где-то в соседнем вагоне раздался крик — высокий, испуганный, детский.

— Дай-ка, — сказал Гарри, протягивая руку к Джейми.

Джейми, не спрашивая, отдал копьё. Гарри закрыл глаза. Он чувствовал, как холод подбирается ближе, как страх — не его, чужой — начинает пульсировать в стенах, в полу, в воздухе. Он поднял копьё над головой и произнёс слова на древнеегипетском — те, что помнил из первой жизни, когда жрецы Ра заряжали оружие перед битвой с силами тьмы.

— Ра, шепсеп уас эм джесер! (Ра, прими силу в это копьё!)

Наконечник копья вспыхнул. Свет был не золотым, как у заклинаний Гарри, — он был ярким, как полуденное солнце в пустыне, белым, ослепительным, живым. Он залил купе, разогнал тени, и холод, который уже почти схватил их за горло, отступил.

Дверь медленно открылась. На пороге стояла фигура в чёрном плаще, похожем на саван. Она была высокой, сутулой, и от неё, даже на расстоянии, тянуло такой древней, леденящей пустотой, что у Гермионы, сидевшей ближе всех, перехватило дыхание. Дементор. Гарри видел их в Азкабане, но там они были просто тенями, частью общего ужаса. Здесь, в маленьком купе, лицом к лицу, он чувствовал каждую деталь: обвисшие складки плаща, гнилые, белые руки, капюшон, под которым не было лица — только пустота, жаждущая заполниться чужим страхом.

Гарри, не думая, сделал выпад. Копьё, заряженное силой Ра, вошло в тьму под капюшоном — туда, где у человека было бы лицо. Дементор замер. Из его плаща, из той пустоты, куда вонзилось копьё, пошёл чёрный, маслянистый дым, и фигура, зашатавшись, начала отступать. Гарри шагнул за ней. Копьё горело в его руке, и свет его разгонял тьму, которая клубилась в коридоре. Дементор, издав глухой, нечеловеческий стон, попятился, наткнулся на стену и начал оседать. Плащ его, продырявленный, бессильно обвис, и через несколько секунд на полу осталась только груда чёрной, дымящейся ткани.

Из соседнего купе выплыл второй дементор. Он был выше, массивнее, и его плащ, когда он двигался, струился, как дым. Гарри, подняв копьё, уже готовился к новой атаке, когда из вагона ближе к началу поезда выбежал человек. Гарри узнал его сразу. Гилдерой Локхарт. Профессор защиты от тёмных искусств, тот самый, который раздавал автографы на Косой аллее. На нём была его обычная нелепая мантия — лиловая, с золотыми блёстками, — и волосы его, пшеничные, уложенные в идеальную причёску, даже после бега оставались безупречными.

Локхарт, увидев дементора, не остановился. Он вскинул палочку и, даже не целясь, выкрикнул:

— Обливиэйт!

Заклинание ударило дементора в грудь, и Гарри, который ожидал, что оно пройдёт сквозь тень, как сквозь дым, с удивлением увидел, как тварь замерла. Её плащ, ещё секунду назад чёрный, начал бледнеть, сереть, и дементор, потеряв ориентацию, бесцельно поплыл прямо сквозь стену вагона — наружу, в поле, где его тут же подхватил ветер и унёс куда-то в сторону леса. Гарри опустил копьё. Локхарт, тяжело дыша, кивнул ему — коротко, по-деловому — и пошёл дальше по вагону, заглядывая в купе, проверяя, не нужно ли ещё кому помочь.

— Неожиданно, — сказала Дафна, когда дверь за профессором закрылась.

— Он не казался боевым магом, — согласился Гарри, возвращаясь в купе и отдавая копьё Джейми.

Вскоре по вагону, от конца состава к началу, пробежали телохранители. Их было много — мужчины и женщины в строгих костюмах и мантиях, с палочками наготове. Они заглядывали в каждое купе, спрашивали, всё ли в порядке, не нужна ли помощь. Кому-то помогали успокоиться, кому-то давали зелья от страха, кому-то просто говорили несколько тёплых слов. Мораг МакДугал, хмурая женщина в тёмно-синей мантии, заглянула в их купе, быстро окинула взглядом Дафну, Гермиону, остальных и, убедившись, что все целы, прорычала сквозь зубы:

— Фадж заплатит за это. — И пошла дальше.

Поезд, качнувшись, снова набрал скорость. Колёса застучали по рельсам, и холод, который всё это время держал их в напряжении, начал отступать. Окно, покрытое морозными узорами, снова стало чистым, и за ним, в сером небе, показались первые лучи солнца. Гарри, опустившись на сиденье, почувствовал, как руки дрожат — не от страха, от напряжения. Фионн, который всё это время сидел на его коленях, не шелохнувшись, поднял голову и лизнул его в подбородок.

— Всё хорошо, — сказал Гарри, поглаживая кота. — Всё хорошо.

Ану, которая вернулась в купе через несколько минут, молча села на своё место и закрыла глаза. Джейми, глядя на неё, хотел что-то сказать, но передумал. Он убрал копьё в сумку и отвернулся к окну. Дафна, достав блокнот, начала рисовать — быстрыми, нервными штрихами. Гермиона, взяв книгу, попыталась читать, но глаза её бегали по строчкам, не останавливаясь. МаоМао, как ни в чём не бывало, щёлкала кедровые орехи, и Лань Мао, сидевший у неё на коленях, лениво жмурился. Луна, которая единственная, казалось, не заметила ничего необычного, достала «Придиру» и принялась листать его, тихо напевая себе под нос.

— Что это ты поёшь? — спросила Гермиона, откладывая книгу.

— Песню о воронах, — ответила Луна. — Папа говорит, она помогает, когда страшно.

Гарри, глядя на неё, подумал, что она права. И что, наверное, эта песня помогает. Не заклинанием, не магией — просто тем, что она есть. Поезд, набирая скорость, нёс их на север. Хогвартс ждал. И в этом ожидании, в этом движении, в этом стуке колёс, было что-то успокаивающее, обещающее, что всё будет хорошо. Или не хорошо, но они справятся. Как справлялись всегда.

Глава 46. Бумажные полеты

Осень в Хогвартсе вступила в свои права неожиданно быстро — словно кто-то невидимый перелистнул календарь сразу на несколько недель вперёд. Сентябрьское тепло, которое ещё вчера золотило стены замка, исчезло, уступив место сырому, пронизывающему ветру, который дул с севера, принося с собой запах прелых листьев и далёких, ещё не застывших озёр. Запретный лес, который летом казался зелёным, живым, дышащим, теперь стоял серо-бурым, с редкими островками багряной листвы, которые горели, как последние угли в догорающем костре.

Гарри сидел на смотровой веранде башни Когтеврана, поджав под себя ноги, и смотрел на эту даль. Каменные перила, холодные, шершавые, врезались в ладони, но он не замечал холода. Фионн, свернувшийся клубком у него на коленях, мерно урчал, и его тёплое, живое тело было единственным источником тепла в этом промозглом, осеннем воздухе.

Внизу, на причале у Чёрного озера, копошились фигурки — слишком маленькие, чтобы разобрать лица. Студенты, наверное, или кто-то из профессоров. Гарри не всматривался. Его взгляд был устремлён дальше — туда, где за озером, за полями, за редкими перелесками, темнела стена леса. Запретный лес. Место, куда запрещено ходить без разрешения, но которое манило, как манит всякая запретная, древняя, непознанная тьма.

Сколько же всего случилось за эти недели, — подумал Гарри, и память, послушная, как хорошо натренированный зверь, подняла со дна сознания картины недавнего прошлого.

…

Пир в честь начала учебного года запомнился ему не вкусом угощений и не радостью от встречи с друзьями, а тем холодком, который пробежал по спине, когда Дамблдор поднялся из-за стола. Директор был в своих обычных, лиловых, расшитых серебряными звёздами одеждах, и его длинная борода, серебряная, как лунный свет, струилась, когда он поворачивал голову. Очки-половинки поблёскивали в свете тысяч свечей, паривших под зачарованным потолком, и эта игра света, отражающаяся от стёкол, скрывала его глаза, делала взгляд неуловимым, скользящим.

— Дорогие мои, — начал Дамблдор, и его голос, мягкий, чуть раскатистый, прокатился по Большому залу, заставляя смолкнуть даже самых шумных первокурсников. — У меня есть для вас печальная и тревожная новость.

Гарри, сидевший между Гермионой и Дафной, почувствовал, как Уаджет на его груди слабо пульсирует. Он знал, — понял Гарри. Знал, что сейчас скажет что-то, что изменит этот год.

— Из Азкабана, — продолжил директор, и в его голосе, таком мягком, таком отеческом, проскользнула нотка, которую Гарри не мог назвать иначе как фальшивой, — бежала опасная преступница. Беллатриса Лестрейндж.

Имя упало в тишину, как камень в воду. По залу прошёлся шёпот, сначала тихий, потом всё громче, настойчивее. Гарри, глядя на директора, на его поблёскивающие очки, на то, как его губы — нет, не губы, уголки губ — чуть заметно изогнулись, почувствовал, как внутри него поднимается знакомая, ледяная волна. Он не печален. Он играет. Как всегда.

— Министерство магии, — продолжал Дамблдор, не дожидаясь, пока шум стихнет, — считает, что эта опасная психопатка может попытаться пробраться в Хогвартс, чтобы... чтобы убить Гарри Поттера.

Теперь шум стал громче. Студенты оборачивались, смотрели на Гарри — кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с плохо скрываемым страхом. Гарри, чувствуя на себе десятки взглядов, не опустил головы. Он смотрел на Дамблдора, и в его взгляде, зелёном, спокойном, не было ни страха, ни гнева. Только холодная, внимательная оценка.

— Поэтому, — Дамблдор повысил голос, и в нём, в этом повышении, проступила сталь, — Министерство распорядилось обеспечить патрулирование окрестностей школы дементорами.

Зал взорвался. Гарри не слышал слов — только шум, гул, крики. Кто-то вскочил, кто-то застучал кулаками по столу, кто-то, побледнев, схватился за сердце. Игроки квиддичных команд — их Гарри узнавал по мантиям с гербами факультетов — орали громче всех. Фред и Джордж Уизли, сидевшие за столом Гриффиндора, что-то кричали, размахивая руками, и их лица, обычно такие весёлые, были красными от гнева.

Дамблдор ждал. Он стоял, сложив руки на груди, и его лицо, освещённое свечами, было спокойным, даже отстранённым. Гарри, глядя на него, вдруг понял: он ждал этой реакции. Просчитывал её. Он знал, что они будут кричать. Знал, что они будут возмущаться. И он уже приготовил ответ.

— Дементоры, — сказал директор, когда шум начал стихать, — не войдут в стены школы. Клянусь вам. Но всё, что за пределами этих стен — территория патрулирования.

— А квиддич? — крикнул кто-то из-за стола Пуффендуя. Голос был молодым, звонким, с той едва уловимой ноткой ехидства, которая бывает у людей, уставших от начальственных речей.

Дамблдор, услышав этот голос, повернул голову в ту сторону, и его очки снова блеснули.

— Игры и тренировки будут, — сказал он, и в его голосе, мягком, успокаивающем, Гарри снова услышал ту ноту, которую не мог назвать иначе как фальшивой.

— Новая версия правил с усложнением, — прокомментировал всё тот же голос из Пуффендуя, и теперь Гарри разглядел говорившего: долговязый старшекурсник с рыжими, как у Уизли, но более тёмными волосами. — Теперь за игроками гоняются дементоры.

В зале засмеялись. Нервно, нестройно, но засмеялись. Гарри, глядя на Дамблдора, увидел, как его лицо на мгновение стало жёстким — и снова мягким, отеческим.

Он не любит, когда его перебивают, — подумал Гарри. И не любит, когда его слова не принимают всерьёз.

После пира, когда студенты потянулись к выходам, и Большой зал опустел, Гарри задержался. Ему нужно было переговорить с Флитвиком о расписании, но профессор чар, окружённый старшекурсниками, был недоступен. И тогда Гарри, бродя по коридорам, наткнулся на доску объявлений, которая за эти несколько часов успела обрасти новыми, свежими пергаментами.

«Фехтовальная секция», — прочитал он. — «Набор студентов 2-7 курсов. Первое занятие — в пятницу, в подвале северной башни. Тренер — Мораг МакДугал».

«Дуэльный клуб», — гласил следующий. — «Возобновление работы. Руководитель — профессор Филиус Флитвик. Собрание в субботу».

«Китайская каллиграфия», — прочитал Гарри и замер. — «Для всех желающих. Преподаватель — Лун Вэй. По вторникам и четвергам».

Он перечитал последнее объявление дважды. Лун Вэй. Тот самый. Посол. Дракон. Который привёз МаоМао на платформу. Гарри, глядя на аккуратные, выведенные тушью иероглифы, которые украшали пергамент, подумал, что этот учебный год будет странным. Очень странным.

— Ты видел? — раздался голос за спиной.

Гарри обернулся. Гермиона, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками, держала в руке такой же пергамент.

— Видел, — ответил он. — Два десятка телохранителей привезли с собой студенты. Их семьи были так настойчивы, что отказать им не смогли.

— И теперь директор придумал им применение, — закончила Гермиона, и в её голосе, обычно таком серьёзном, прозвучала усмешка. — Не пропадать же добру.

Она была права. Гарри, глядя на объявления, на аккуратные, казённые формулировки, вдруг понял, что Дамблдор, как всегда, обернул ситуацию в свою пользу. Телохранители, которые могли бы стать проблемой — чужие маги на территории школы, с которыми нужно что-то делать, — стали преподавателями, тренерами, организаторами. Он умеет использовать ресурсы, — подумал Гарри. И не важно, чьи это ресурсы.

…

Гарри снова посмотрел на Запретный лес, который темнел внизу, как огромный, спящий зверь. Фионн, проснувшись, потянулся, зевнул, показав розовый, влажный язык, и снова свернулся клубком.

Дементоры, — подумал Гарри. — Они там, за озером, за полями, за теми редкими перелесками, которые отделяют школу от внешнего мира. Они ждут. Патрулируют. Ищут.

Он вспомнил лицо Дамблдора на пире — мягкое, отеческое, с поблёскивающими очками-половинками. Вспомнил, как директор говорил о Беллатрисе, о дементорах, о безопасности. И понял, что не верит ему. Не может верить. Слишком много фальши было в его голосе, слишком много игры.

Но что мне остаётся? — подумал Гарри. — Ждать? Надеяться? Готовиться?

Он погладил Фионна по голове, и кот, замурлыкав, прижался к его ладони.

— Хороший мальчик, — сказал Гарри тихо. — Ты всегда со мной. Это главное.

Ветер, поднявшийся с озера, донёс запах сырости и далёкого, ещё не застывшего льда. Гарри, поёжившись, накинул капюшон мантии и пошёл вниз, в тёплые, освещённые факелами коридоры, где его ждали уроки, друзья и, возможно, ответы на вопросы, которые он пока даже не умел задавать.

Гарри уже собрался уходить с веранды, когда тяжёлая дубовая дверь, ведущая в гостиную Когтеврана, отворилась и на холодный, продуваемый ветром балкон вышли двое. Гермиона, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, сжимала в руках большую стеклянную банку, до краёв наполненную водой. За ней, чуть прихрамывая — старый ушиб, полученный на прошлой неделе на лестнице, всё ещё давал о себе знать, — шёл Стивен Корнфут. Его лицо, обычно такое задумчивое, почти мечтательное, сейчас было сосредоточенным, даже суровым.

— Я говорю тебе, — сказал Стивен, ставя банку на каменный стол в центре веранды, — форма крыла решает всё. Чем острее нос, тем меньше сопротивление воздуха.

— А я говорю, — возразила Гермиона, вынимая палочку и направляя её на воду в банке, — что важнее распределение веса. Самолёт может быть идеальным с точки зрения аэродинамики, но если центр тяжести смещён, он всё равно упадёт.

Гарри, который уже открыл рот, чтобы спросить, что они затеяли, замолчал и прислушался. Стивен, достав свою палочку — ольховую, с сердцевиной из волоса единорога, — помог Гермионе извлечь из банки тонкую, почти прозрачную струю воды. Она замерцала в воздухе, подчиняясь движению палочек, и начала растекаться, превращаясь в ровный, гладкий лист. Не пергамент в привычном смысле — не тот, что выделывают из кожи, а что-то другое, более хрупкое, более временное. Вода, застывшая в форме бумаги, но ещё помнящая свою жидкую природу.

— Бумажные самолётики, — догадался Гарри, подходя ближе. — Вы делаете бумажные самолётики.

— Не бумажные, — поправила Гермиона, не оборачиваясь. — Пергаментные. Из трансфигурированной воды. Когда они улетят далеко и потеряются, чары трансфигурации развеются и они станут обычной водой.

Гарри, который знал, что Гермиона уже давно освоила программу на два года вперёд, а Стивен, тихий и незаметный, оказался одним из лучших на курсе по теории трансфигурации, не удивился. Он сел на скамью рядом со столом, положив Фионна на колени, и принялся наблюдать.

Лист, который они сотворили, был тонким, почти прозрачным, с лёгким голубоватым отливом — вода, застывшая, но не потерявшая своей глубины. Стивен, бережно отделив его от поверхности стола, начал складывать. Пальцы его, длинные, тонкие, двигались с той уверенной, почти хирургической точностью, которая бывает у людей, привыкших к тонкой работе. Гермиона, стоя рядом, комментировала каждый загиб, спорила, поправляла.

— Слишком острый нос, — говорила она. — Он будет пикировать.

— Слишком тупой, — возражал Стивен, не прекращая складывать, — не пролетит и метра.

Гарри, глядя на них, вдруг вспомнил, как в детстве — в той, другой жизни, когда он был Гарри Поттером, мальчиком из чулана, — он складывал бумажные самолётики из страниц старых журналов, которые Петуния выбрасывала в мусорное ведро. Они получались кривыми, тяжёлыми, и падали, не пролетев и нескольких шагов. Но тогда, в те мгновения, когда он запускал их из окна своей комнаты — маленькой, пыльной, пахнущей плесенью, — и смотрел, как они планируют вниз, к асфальтовой дорожке, ему казалось, что он свободен.

— Можно я попробую? — спросил он, вставая.

Гермиона, удивлённая его интересом, кивнула. Стивен, отложив свой почти готовый самолётик, подвинулся, освобождая место у стола. Гарри взял лист — прохладный, чуть влажный на ощупь — и начал складывать. Не так, как они, не споря о центре тяжести и аэродинамике, а как в детстве — наивно, небрежно, но с той странной, почти забытой нежностью, которую питаешь к вещам, которые когда-то тебя спасали. Он сделал простую модель — «стрелу», как называл её про себя, — с длинным, узким корпусом и треугольными крыльями.

— Это слишком примитивно, — сказала Гермиона, глядя на его поделку, и в её голосе, обычно таком тактичном, прозвучало разочарование. — Такие не летают.

— Летают, — ответил Гарри, поднимая самолётик. — Если знать, как запускать.

Он отошёл к краю веранды, где ветер был сильнее, и запустил. Белый, голубоватый самолётик, взлетев, на мгновение замер на гребне воздушного потока, потом плавно пошёл вниз, описывая широкую, красивую дугу. Он пролетел над озером, над тем местом, где вода была темнее, глубже, и упал — нет, не упал, опустился — на мокрый песок причала.

— Ничего себе, — выдохнул Стивен, и его лицо, обычно такое спокойное, осветилось удивлением. — Как ты это сделал?

— Ветер, — ответил Гарри, пожимая плечами. — Я просто почувствовал, куда он дует.

Гермиона, достав блокнот, начала быстро записывать что-то. Наверное, расчёты. Или наблюдения. Гарри не стал смотреть. Они сделали ещё несколько самолётиков — один с широкими, тупыми крыльями, другой — с узкими, как у реактивного истребителя, третий — вообще круглый, похожий на летающую тарелку, который Стивен назвал «экспериментальный образец номер семь». Каждый раз, запуская их, они спорили, проверяли, сравнивали.

— А если нанести руны? — предложил Гарри, когда очередная модель, пролетев несколько метров, камнем упала вниз. — Руны, которые создают подъёмную силу.

Стивен, который изучал древние руны как дополнительный предмет, замер.

— Ты серьёзно? — спросил он, и в его голосе, тихом, неуверенном, прозвучала надежда.

— Почему нет? — ответил Гарри. — Руны — это язык. А язык может приказывать.

— Не приказывать, — поправила Гермиона, которая тоже слушала с большим интересом. — Влиять.

Они начали спорить снова, но теперь уже о рунах, о том, какие символы лучше подойдут для крыльев, а какие — для корпуса, о том, можно ли использовать одну руну для всей модели или нужно наносить их на каждую деталь отдельно.

— Я бы попробовал Ансуз, — сказал Стивен, чертя пальцем в воздухе знак. — Он связан с воздухом, с ветром.

— А я бы добавил Райдо, — возразила Гермиона. — Это путь, движение.

Гарри, слушая их, подумал, что в этой жизни, пятой, он наконец-то нашёл людей, с которыми можно говорить на одном языке. Не на древнеегипетском, не на греческом, не на арабском. На языке тех, кто ищет, спорит, ошибается и снова ищет. Он уже хотел предложить попробовать нанести руны прямо сейчас, без чернил — просто пальцем, мысленно, — когда заметил, что за ними наблюдают.

Филиус Флитвик стоял в дверях, ведущих в гостиную, и его маленькая фигурка, освещённая тусклым светом факелов, казалась почти прозрачной. Он не прятался — просто стоял и смотрел, и в его глазах, серебристых, глубоких, горел тот же огонь, который Гарри видел в них, когда они сражались с троллем, когда обсуждали алтарь Тота, когда он показывал ему, как извлекать воспоминания.

— Профессор! — воскликнула Гермиона, и её лицо, ещё минуту назад такое сосредоточенное, стало виноватым. — Мы не хотели...

— Не извиняйтесь, — перебил Флитвик, выходя на веранду. — Я люблю смотреть, как мои студенты думают. Особенно когда они думают о том, чего нет в учебниках.

Он подошёл к столу, провёл пальцем по одному из самолётиков — тому, круглому, похожему на летающую тарелку, — и его губы, скрытые под пышными усами, тронула улыбка.

— Вода, — сказал он задумчиво. — Трансфигурированная в пергамент. Экологично. И безопасно. Мисс Грейнджер, вы меня удивляете.

Гермиона покраснела, но не отвела взгляда.

— Руны, — продолжал Флитвик, беря в руки одну из моделей — «стрелу», сделанную Гарри, — это интересно. Но руны требуют точности. Их нельзя нанести на влажную поверхность. Они растворятся.

— Мы знаем, — ответил Стивен, и в его голосе, обычно таком робком, прозвучала решимость. — Поэтому мы хотели... то есть мы думали...

— Вы хотели сначала высушить пергамент, — закончил за него Флитвик. — Но тогда он перестанет быть водой. И чары трансфигурации спадут.

Он положил самолётик на стол и, достав свою палочку, взмахнул ею. Из кончика палочки вырвался серебристый, мерцающий зверёк — патронус, но не тот, что используют для защиты от дементоров, а другой, маленький, юркий, похожий на ласку. Он пробежал по перилам, спрыгнул вниз и исчез в темноте.

— Я расскажу профессору Бэбблинг, — сказал Флитвик, заметив удивлённые взгляды студентов. — Она у нас специалист по рунам. Если вы серьёзно настроены создать волшебный самолётик, который будет летать не только благодаря ветру, но и благодаря магии... ей это будет интересно.

Гарри, глядя на маленького, суетливого профессора, который стоял на веранде, кутаясь в мантию, и улыбался, как ребёнок, которому подарили новую игрушку, подумал, что этот год, несмотря на дементоров, на Дамблдора, на Беллатрису, которая где-то там, за пределами школы, готовит свои тёмные дела, — этот год, возможно, будет не таким уж плохим.

Внизу, у причала, где приземлился его самолётик, кто-то зажёг фонарь. Жёлтый, тёплый свет разлился по воде, и Гарри, глядя на него, почувствовал, как в груди разливается такое же тепло. Наверное, это и есть счастье, — подумал он. — Когда ты не один. Когда рядом те, с кем можно спорить о форме крыльев и наносить руны на водяной пергамент. И когда профессор, которого ты уважаешь, смотрит на тебя с одобрением.

Он взял со стола один из самолётиков — тот, что сделала Гермиона, с широкими, неуклюжими крыльями, — и, подойдя к краю веранды, запустил его. Самолётик, качнувшись, полетел. Не красиво, не плавно — он дергался, падал, поднимался снова. Но он летел. И этого было достаточно.

…

На следующий день после уроков вершина башни Когтеврана напоминала растревоженный улей. Солнце, ещё низкое, висело над Запретным лесом, и его косые лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, окрашивали каменные зубцы в розовато-золотистые тона. Ветер, который вчера так злобно завывал, сегодня стих, и воздух, холодный, прозрачный, казалось, замер в ожидании чего-то нового, необычного.

Филиус Флитвик, стоя на небольшом возвышении — перевёрнутом ящике из-под книг, который кто-то из студентов притащил из гостиной, — обводил взглядом собравшихся. Их было около дюжины: Гарри, Гермиона, Стивен Корнфут, МаоМао, Дафна, Луна, несколько старшекурсников из Когтеврана и даже двое из Пуффендуя — те самые, которые вчера первыми заинтересовались объявлением на доске. Рядом с Флитвиком, закутавшись в тёплую, тёмно-синюю мантию, стояла профессор Батшеда Бабблинг. Её лицо, обычно такое серьёзное, почти суровое, сейчас было оживлённым, и глаза — тёмные, глубоко посаженные — блестели от любопытства.

— Итак, молодые люди, — начал Флитвик, и его голос, звонкий, отчётливый, разнёсся по веранде, перекрывая лёгкий шелест ветра. — Вчера вы показали мне, что даже из такого хрупкого, временного материала, как трансфигурированная вода, можно создавать удивительные вещи. Сегодня мы пойдём дальше.

Он кивнул профессору Бабблинг, и та, достав из кармана мантии длинную, тонкую кисть — не волшебную палочку, а настоящую кисть для каллиграфии, с рукоятью из тёмного бамбука и волосками из хвоста белого тигра, — подошла к столу, на котором были разложены сделанные собравшимися студентами самолетики.

— Руны возврата, — сказала Бабблинг, и её голос, низкий, чуть хрипловатый, прозвучал в тишине как заклинание. — Древний символ, который заставляет предмет возвращаться к своему владельцу. В старых книгах его называли «путь домой».

Она наклонилась над одним из самолётиков — тем, круглым, похожим на летающую тарелку, который вчера сделал Стивен, — и кончиком кисти, не касаясь поверхности, начала выводить знак. Руна, рождаясь из воздуха, ложилась на пергамент тонкой, серебристой линией, и Гарри, глядя на неё, чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, что-то отзывается. Древняя магия, — понял он. — Не та, что учат в школе. Та, что помнит землю, по которой ходили предки.

— Теперь этот самолётик всегда вернётся к тому, кто его запустил, — пояснила Бабблинг, выпрямляясь. — Где бы он ни был. Даже если упадёт в озеро.

Флитвик, потирая руки, подошёл к столу.

— А теперь — цвета, — сказал он, и его палочка, взметнувшись, коснулась каждого самолётика по очереди. — Красный, синий, зелёный, жёлтый. Чтобы мы не путались, чей есть чей.

Самолётики, ещё минуту назад белые, бесцветные, вспыхнули яркими, сочными красками. Они лежали на столе, как маленькие, разноцветные птицы, готовые к полёту. Гарри, взяв свой — синий, с длинным, узким корпусом, — почувствовал, как под пальцами пульсирует слабая, едва уловимая магия. Руна возврата, — подумал он. — Теперь он всегда будет возвращаться ко мне.

— А теперь — гонки! — объявил Флитвик, и его голос, звонкий, почти мальчишеский, заставил всех улыбнуться.

Они запускали самолётики по очереди. Сначала — простые, пробные полёты, чтобы проверить, как руна возврата влияет на траекторию. Потом — сложные, с фигурами высшего пилотажа, которые Флитвик, входя в азарт, начал выдумывать на ходу.

— Круг! — кричал он, и его палочка, взметнувшись, рисовала в воздухе огненное кольцо с номером внутри. — Проведи свой самолётик через кольцо! Не задев края!

Гарри, стоя у края веранды, запустил свой синий самолётик. Тот, послушно вильнув, направился к кольцу — не прямо, а по широкой дуге, как будто прицеливался. Кольцо горело в воздухе, и его огонь, жёлтый, живой, отражался в глазах студентов, которые, затаив дыхание, следили за полётом. Синий самолётик вошёл в кольцо идеально — точно в центр, не задев краёв. Гарри, выдохнув, поймал его, когда он, описав круг, вернулся к его руке.

— Десять баллов Когтеврану! — закричал Флитвик, и его голос, звонкий, радостный, разнёсся над верандой.

Следом за Гарри запускали свои самолётики другие. Гермиона — красный, с широкими, неуклюжими крыльями, который, вопреки ожиданиям, пролетел через кольцо с лёгкостью, удивив даже её саму. Стивен — зелёный, длинный, похожий на стрелу, который прошил кольцо насквозь, не замедляясь. Дафна — жёлтый, с изящными, изогнутыми крыльями, который кружил вокруг кольца, как бабочка, прежде чем нырнуть в него.

МаоМао, достав из своей сумки самолётик, который она сделала сама — маленький, чёрный, с рунами, выведенными тушью, — запустила его молча, без лишних слов. Чёрный самолётик, проходя сквозь кольцо, на мгновение вспыхнул золотом и исчез, чтобы через секунду вернуться в её руку.

— Впечатляюще, — сказал Флитвик, и в его голосе, звонком, весёлом, прозвучало уважение. — Мисс Ла, вы использовали не только руну возврата, но и руну скорости. Откуда вы её знаете?

— Дед учил, — ответила МаоМао, и её лицо, спокойное, непроницаемое, чуть смягчилось. — Он говорил, что скорость — это тоже защита.

Профессор Бабблинг, которая всё это время стояла в стороне, наблюдая, подошла к столу.

— Руны могут не только возвращать предметы, — сказала она, беря в руки один из самолётиков — жёлтый, Дафны. — Они могут улучшать их. Делать легче. Быстрее. Управляемее.

Она достала из кармана маленький, потрёпанный свиток и развернула его. На пергаменте, пожелтевшем от времени, были начертаны десятки рун — одни Гарри узнавал, другие видел впервые.

— Вот цепочка, которая создаёт подъёмную силу, — Бабблинг провела пальцем по одному из рядов. — А вот эта — стабилизирует полёт при сильном ветре. Если соединить их...

Она не договорила, потому что в этот момент с вершины башни Гриффиндора, которая возвышалась напротив, отделённая от них сотнями метров пустоты, поднялись три самолётика. Алые, как мантии факультета, и один — золотой, больше остальных, с широкими, величественными крыльями.

Гарри, глядя на них, почувствовал, как Уаджет на его груди слабо пульсирует. Не студенты, — понял он. — Или не только студенты.

Золотой самолётик, описав круг, направился к их башне. Он летел плавно, неторопливо, как будто хозяин не спешил, а наслаждался полётом. Алые, следуя за ним, держались чуть поодаль, как почётный эскорт.

— Это что? — спросила Гермиона, и в её голосе, обычно таком уверенном, прозвучало удивление.

— Кажется, — ответил Флитвик, и его голос, звонкий, весёлый, вдруг стал серьёзным, почти торжественным, — у нас появились соперники.

Золотой самолётик, подлетев к веранде, завис в воздухе, дрожа, как живой. На его крыльях, широких, изогнутых, горели руны — не те, что наносила Бабблинг, а другие, более древние, более простые на вид. Кажется они назывались Огам.

Алые самолётики, подлетев следом, замерли по бокам, как два стражника. Они были меньше, проще, но в их полёте, в том, как они держались, чувствовалась выучка, дисциплина.

— Похоже, — сказал Стивен, и его голос, тихий, задумчивый, прозвучал в тишине отчётливо, — это новый вид спорта. Или, по крайней мере, новое хобби.

— И он точно полезнее плюй-камней, — добавила Дафна, и Гарри, услышав это, не смог сдержать улыбки.

Флитвик, достав палочку, направил её на золотой самолётик. Тот, качнувшись, отступил на шаг — не испуганно, а скорее вежливо, как бы говоря: «Мы не враги. Мы просто хотим поиграть».

— Интересно, — сказал профессор чар, и в его голосе, звонком, весёлом, прозвучал вызов. — Интересно.

Он взмахнул палочкой, и в воздухе, рядом с огненными кольцами, зажглись новые — синие, с цифрами, которые светились ярче, чем утреннее солнце.

— Думаю, — сказал он, глядя на алые самолётики, — мы можем устроить небольшие соревнования. Когтевран против Гриффиндора. Кто лучше проведёт свои кораблики через препятствия?

Золотой самолётик, качнувшись, направился к одному из синих колец. Он вошёл в него идеально — плавно, точно, как нож в масло. Алые, следуя за ним, повторили манёвр, но не так изящно — один чуть задел край, второй, наоборот, прошёл слишком быстро.

— Неплохо для начала, — сказал Флитвик, и в его голосе, несмотря на лёгкую насмешку, прозвучало одобрение. — Но нам есть чему их научить.

Профессор Бабблинг, достав из кармана свой свиток, начала объяснять, как рунными цепочками можно улучшить контроль, сделать полёт более устойчивым, а самолётики — более послушными. Студенты, окружив её, слушали, перебивали, задавали вопросы. Гарри, стоя чуть поодаль, смотрел на золотой самолётик, который висел в воздухе, дрожа, как живой, и думал о том, кто мог его запустить. Не Дамблдор, — подумал он. — У него другой стиль. Не Макгонагалл — она слишком строга для таких игр. Может быть, кто-то из старшекурсников? Или...

Он не договорил. Золотой самолётик, качнувшись, направился к нему. Он летел медленно, почти торжественно, и Гарри, глядя на него, вдруг понял, что это не просто игра. Это послание. «Мы здесь, — говорил золотой самолётик. — Мы с вами. И мы тоже умеем летать». Он протянул руку, и самолётик, коснувшись его пальцев, замер. Тёплый, живой, он пульсировал в ладони, как сердце. Гарри, поднеся его к глазам, увидел на крыле крошечную, едва заметную надпись: «Хранитель».

— Интересно, — сказал он тихо, и Фионн, сидевший у него на плече, замурлыкал, как будто соглашался.

Солнце, поднявшись выше, залило веранду золотистым, тёплым светом. Внизу, у причала, кто-то запустил фейерверк, и разноцветные искры, взлетев, рассыпались над озером. Гарри, глядя на них, на самолётики, которые кружили в воздухе, на Флитвика, который, стоя на ящике, размахивал палочкой, как дирижёр, и на профессора Бабблинг, которая, забыв о своей обычной строгости, улыбалась, как ребёнок, подумал, что этот год, несмотря на дементоров, на Беллатрису, на Дамблдора с его фальшивыми улыбками, — этот год, возможно, будет лучшим в его жизни.

— Ну что, — сказал он, поворачиваясь к друзьям, — продолжим? У нас есть чему поучиться у Гриффиндора.

Гермиона, достав свой красный самолётик, кивнула. Стивен, поправив очки, взял зелёный. Дафна, улыбнувшись, подняла жёлтый. МаоМао, молча, достала чёрный, а в небе, над башней Когтеврана, над озером, над Запретным лесом, уже кружили десятки разноцветных самолётиков. Они летели высоко, свободно, как птицы, и Гарри, глядя на них, чувствовал, как в груди разливается то самое, необъяснимое, щемящее чувство, которое, наверное, и называется счастьем. Или, по крайней мере, его предвкушением.

Глава 47. Тени прошлого

Профессор Гилдерой Локхарт оказался не тем, кем его считали. Гарри, входя в класс Защиты от тёмных искусств в первый вторник сентября, ожидал увидеть обычного самовлюблённого красавчика, который будет рассказывать о своих «подвигах» с той слащавой улыбкой, что заставляла трепетать сердца домохозяек по всей Англии. Он ошибался. Первый урок он помнил потом много лет, но не потому, что Локхарт был гениальным педагогом — нет, и не потому, что материал был сложным или интересным, а потому, что в этом человеке, в его манере держаться, в его глазах, скрывалось нечто, что Гарри, живущий уже пятую жизнь, распознал не сразу.

Локхарт вошёл в класс с той лёгкой, пружинистой походкой, которая отличает людей, привыкших быть в центре внимания. Его мантия сегодня была цвета спелой вишни, расшитая золотыми нитями, и волосы, пшеничные, уложенные в идеальную причёску, блестели, как полированное золото. Он улыбался — той самой, ослепительной улыбкой, которая, казалось, была отрепетирована до мельчайших деталей, но Гарри, глядя на него, вдруг заметил нечто странное. Улыбка Локхарта не касалась глаз. Они оставались холодными, внимательными, сканирующими.

— Дорогие мои второкурсники, — произнёс профессор, и его голос, звучный, хорошо поставленный, разнёсся по классу, заставляя даже самых шумных замолчать. — Сегодня у нас с вами первый урок. Я подготовил для вас небольшое... испытание.

Он взмахнул палочкой, и из воздуха, с лёгким шелестом, на парты перед каждым студентом опустились стопки пергаментов. Бланки. Аккуратно отпечатанные, с гордым названием в верхней части листа: «Тест для второго курса по Защите от тёмных искусств».

Гарри взял свой экземпляр, пробежал глазами вопросы. И замер. Первый вопрос: «Какой любимый цвет профессора Локхарта?» Второй: «Как называется книга, в которой профессор Локхарт описывает свою встречу с саблезубым флоббер-червём?» Третий: «Какой девиз у рода Локхартов?» Ни одного вопроса о дементорах, о вампирах, о банши. Ни одного вопроса о защитных заклинаниях, о тёмных существах, о способах с ними бороться. Только о нём. Только о Гилдерое Локхарте.

В классе воцарилась тишина. Студенты, переглядываясь, не знали, смеяться им или возмущаться. Кто-то — Гарри заметил, что это были в основном девушки — уже начал старательно выводить ответы, бросая на профессора влюблённые взгляды. Кто-то, как Джастин Финч-Флетчли, сидевший через два ряда, с недоумением уставился в бланк, как будто надеялся, что вопросы изменятся, если смотреть достаточно долго.

Гарри, откинувшись на спинку стула, улыбнулся. Неплохая фэнтези, — подумал он, вспоминая книги Локхарта, которые прочитал летом. — Написанная талантливо и с учётом правил местной магии. Он читал их после молитвы Тоту — той самой, которая укрепляла память и внимание, — и теперь помнил каждую страницу, каждую деталь, каждое имя. Ответить на вопросы теста было для него делом нескольких минут. Он взял перо и, не глядя, начал заполнять бланк. Любимый цвет — лиловый. Книга с флоббер-червём — «Выходной с саблезубым». Девиз — «Свет мой — меч мой». Он писал быстро, почти механически, и большая часть его внимания была сосредоточена не на вопросах, а на самом профессоре.

Локхарт стоял у окна, и его лицо, освещённое бледным осенним солнцем, было спокойным, даже отстранённым. Но глаза... глаза его двигались. Они перебегали от одного студента к другому, останавливались на каждом, задерживались, сканировали. Гарри, глядя на него, вдруг почувствовал то, что чувствовал когда-то в Александрии, когда Гелиодор наблюдал за толпой, выискивая тех, кто мог быть полезен или опасен. Это был взгляд человека, который не просто смотрит. Он изучает. Запоминает. Классифицирует.

Он смотрит на их лица, — понял Гарри. — На то, как они отвечают. На то, как двигают бровями, как сжимают перья, как дышат.

Гермиона, сидевшая рядом, писала с такой сосредоточенностью, что казалось, от её ответов зависит судьба мира. Гарри знал: она не просто отвечает на вопросы — она анализирует, сопоставляет, ищет скрытый смысл. Дафна, напротив, отвечала лениво, небрежно, как будто делала одолжение. Стивен Корнфут, сидевший в заднем ряду, задумчиво крутил перо в пальцах и, кажется, не торопился.

Локхарт, проходя между рядами, остановился у парты Стивена. На его лице, когда он смотрел на незаполненный бланк, не появилось ни тени раздражения. Только лёгкое, едва заметное любопытство. Он не сказал ни слова. Просто постоял секунду и пошёл дальше.

Это настройка, — вдруг понял Гарри, и от этого понимания по спине пробежал холодок. — Настройка на людей. Он проверяет, кто есть кто. Кто поддаётся на его образ, кто сопротивляется, кто равнодушен. Он запоминает реакции, чтобы использовать их потом.

Ни в одной из своих предыдущих жизней Гарри не встречал менталиста такого типа и такой силы. В Фивах жрецы читали мысли по глазам и движениям рук. В Александрии философы спорили до хрипоты, пытаясь проникнуть в чужой разум через логику. В Багдаде алхимики искали эликсиры, открывающие тайны подсознания, но чтобы вот так — без заклинаний, без зелий, без ритуалов, — просто смотреть и запоминать... это было искусством. Тёмным? Светлым? Гарри не знал. Он знал только, что при определённом подходе маг этого направления мог бы считаться чистым. Мог бы быть светлым магом, но Локхарт... Локхарт использовал свой дар не для защиты, а для игры.

— Время вышло, — объявил профессор, когда секундная стрелка на больших часах, висевших над доской, коснулась двенадцати. — Прошу положить перья.

Бланки, собранные щелчком пальцев, взлетели в воздух и аккуратной стопкой легли на стол Локхарта. Он пробежал по ним взглядом — быстро, но внимательно, — и его губы, сложенные в привычную улыбку, чуть заметно дрогнули. Удовольствие? Или разочарование? Гарри не мог сказать.

— Я проверю их, — сказал Локхарт, убирая стопку в ящик стола. — И на следующей неделе вы узнаете свои оценки. А сейчас... — он повернулся к клетке, стоявшей в углу класса, и его голос, до этого мягкий, почти вкрадчивый, стал бодрым, почти весёлым. — А сейчас мы перейдём к практике!

Он сдёрнул шелковое покрывало, и класс, затаивший дыхание, увидел клетку. Она была большой — почти во всю стену, с толстыми прутьями из зачарованной стали, покрытыми рунами, которые слабо мерцали в полумраке. Внутри, на жёрдочках и на полу, копошились десятки маленьких, синекожих человечков. Они были ростом не больше четырёх-шести дюймов, с длинными, тонкими конечностями и остроконечными ушами, которые отливали медью, когда на них падал свет. Их крылья — тонкие, перепончатые, похожие на стрекозиные, — дрожали с такой частотой, что глаз не успевал уловить движение и многие полагали, что крыльев у них нет вовсе.

Пикси. Корнуэльские пикси. Гарри, глядя на них, почувствовал, как Уаджет на его груди слабо пульсирует — не предупреждая, а скорее узнавая. Я встречал таких, — подумал он. В Фивах? В Александрии? Нет. Не там. В другой жизни, в другой стране, где их называли иначе.

Локхарт, подойдя к клетке, жестом пригласил студентов подойти ближе. Его лицо, освещённое тусклым светом ламп, было серьёзным, почти торжественным.

— Корнуэльские пикси, — начал он, и его голос, звучный, хорошо поставленный, наполнил класс. — Pixies cornubiensis. Обитают исключительно на юго-западном побережье Корнуолла. Внешне — крошечные человечки с голубоватой кожей и медными ушами. Не путайте с ирландскими пикси, которые, как известно, покрыты шерстью и предпочитают селиться в норах. Корнуэльские — создания воздушные, свободные.

Он сделал паузу, и Гарри, глядя на него, вдруг заметил, что профессор не смотрит на клетку. Он смотрит на студентов. Снова. Оценивает их реакцию.

— Здесь необходимо сделать важное уточнение, — продолжил Локхарт, и его голос стал тише, доверительнее. — Среди маглов, да и среди некоторых волшебников, бытует опасное заблуждение, будто пикси — существа злокозненные и кровожадные. Сие есть глубокое заблуждение.

Он подошёл к клетке вплотную, и пикси, которые до этого копошились беззаботно, вдруг замерли. Их маленькие, чёрные глазки уставились на профессора с тем странным, напряжённым вниманием, которое бывает у детей, когда взрослый обещает им что-то интересное.

— Пикси не испытывают ни злобы, ни ненависти, ни жажды крови, — продолжал Локхарт, и его голос, мягкий, почти ласковый, контрастировал с тем, что он говорил. — Их главное побуждение — игра. Они живут в постоянном поиске развлечения. И беда всякого, кто становится объектом их забав.

Гарри, слушая, вспомнил свою четвёртую жизнь. Флоренцию. Аурелио, который рассказывал о домовых духах, живущих в стенах старых домов. Они тоже любили играть. Только их игры были безобидными — они прятали носки, путали нитки, иногда, если сердились, разбивали чашку. Пикси, судя по описанию Локхарта, играли жёстче.

— Беда, впрочем, немалая, — сказал профессор, и его губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка. — Чувство юмора у пикси, увы, не имеет ничего общего с человеческим. То, что нам представляется жестокостью и издевательством, для них — невинная шалость, повод для безудержного стрекочущего смеха.

Он отошёл от клетки, и Гарри заметил, как пикси, проводив его взглядами, снова оживились. Они начали перешёптываться — если можно назвать перешёптыванием тот высокий, стрекочущий звук, который они издавали, — и их маленькие, острые лица, искажённые гримасами, казались почти человеческими.

— Подвесить спящего путника за пятки над обрывом, — продолжал Локхарт, и его голос, когда он перечислял эти злодеяния, оставался спокойным, почти равнодушным, — разобрать по винтикам сложнейший механизм, спрятать ключи от дома в дупле старого дуба... для пикси все эти деяния равны по степени веселья. Они не понимают, почему их жертвы кричат от ужаса, и искренне обижаются, когда их прогоняют.

Он повернулся к классу, и его глаза, голубые, холодные, обвели студентов.

— Особую опасность пикси представляют для неопытных магов, — сказал он, и Гарри почувствовал, что эти слова обращены не ко всем, а к нему. Или к тем, кто сидел в первых рядах. — Будучи устойчивыми к большинству простых чар, заклинание Immobulus действует лишь на несколько секунд. Они с лёгкостью уворачиваются от заклинаний и сбивают с толку своими стремительными манёврами. Их не остановить силой — только хитростью и терпением.

Он подошёл к клетке, достал из кармана маленький, зачарованный ключ и вставил его в замочную скважину.

— Опытные волшебники знают, — сказал он, поворачивая ключ, и замок, щёлкнув, открылся, — лучший способ справиться с пикси — не пытаться их перехитрить, а предоставить им другое, более безопасное развлечение. Например, зачарованный механизм, который они будут разбирать часами, пока вы будете в безопасности.

Дверца клетки распахнулась. Пикси вырвались на свободу с таким стрекочущим, радостным визгом, что у Гарри заложило уши. Они заполнили класс мгновенно — синие, стремительные, неуловимые. Их крылья, перепончатые, стрекозиные, бились с такой частотой, что казались просто размытыми пятнами. В воздухе запахло озоном и чем-то сладковатым, приторным — запахом, который Гарри не мог узнать, но который, как он чувствовал, был неотъемлемой частью этих существ.

Класс превратился в улей. Чернильницы взлетали в воздух и разбивались о потолок, оставляя на старых камнях чёрные, кляксы. Перья, вырванные из рук, кружили в бешеном танце, и их белые, пушистые остья, смешиваясь с синими, мелькающими телами, создавали иллюзию снегопада в летней комнате. Кто-то закричал. Кто-то засмеялся — нервно, истерично. Кто-то, как Ханна Хаббот, сидевшая у окна, сползла под парту и закрыла голову руками.

Дадли Дурсль, занимавший место в третьем ряду, не растерялся. Его тяжёлые кулаки, натренированные за лето в додзё, взметнулись в воздух, и он, поймав одного из пикси прямо в полёте, с силой швырнул его в стену. Существо, издав обиженный стрекот, упало на пол, но тут же вскочило и, тряхнув головой, снова ринулось в бой.

— Их много! — крикнул Дадли, и его голос, низкий, злой, перекрыл шум. — Крэбб, Гойл — круговая оборона!

Крэбб, который до этого бестолково размахивал руками, поймал сразу двух пикси — одного за крыло, другого за ногу. Существа, завизжав, попытались вырваться, но он, сжав кулаки, прижал их к груди. Гойл, действуя менее ловко, сбил троих одним ударом — они разлетелись в разные стороны, как кегли, и, ударившись о стены, замерли на мгновение, оглушённые.

— Дави их! — заорал Крэбб, и его лицо, обычно сонное, исказилось гримасой боевого азарта.

Пикси было слишком много. Они лезли отовсюду — из-под парт, с люстр, с книжных полок, где они прятались за фолиантами и высовывали свои маленькие, острые мордочки, стрекоча и смеясь. Смех их был высоким, металлическим, похожим на звон разбитого стекла. И в этом смехе, в этом бесконечном, радостном стрекоте, было что-то, что заставляло кровь стынуть в жилах.

Стивен Корнфут, сидевший у доски, поднял палочку и выкрикнул:

— Protego!

Щит, серебристый, прозрачный, встал перед ним, и несколько пикси, налетевших на него, отскочили, как горох от стены. Но щит держался недолго. Пикси, поняв, что в лоб не пробить, облетели его с флангов и, вцепившись Стивену в волосы, начали дёргать.

— Depulso! — крикнула Гермиона, и её палочка, выбросив сноп искр, отбросила двух пикси, которые уже успели начать стаскивать с неё мантию.

Заклинание, мощное, хорошо направленное, ударило не только в пикси. Оно задело люстру, и та, закачавшись, рухнула на пол, разбившись на сотни хрустальных осколков. Те, сверкая, разлетелись по классу, и несколько пикси, схватив самые крупные, принялись водить ими по стенам, оставляя глубокие, царапающие следы. Гарри, стоявший у своей парты, не двигался. Он смотрел. Его глаза — зелёные, спокойные — скользили по классу, по мечущимся студентам, по синим, стрекочущим фигуркам, по палочкам, которые взлетали в воздух, но не могли нанести точного удара. И вдруг он заметил нечто странное.

Пикси, которые должны были быть везде, были слишком везде. Они не просто мелькали — они дублировали друг друга. Один и тот же пикси, с одним и тем же шрамом на левом крыле, появлялся в трёх местах одновременно. Кровь, которая, казалось, текла из расцарапанной щеки Падмы Патил, не пахла железом. Она пахла... ничем.

Око Гора, — подумал Гарри, и татуировка на его груди потеплела. Смотри. Видишь?

Он активировал дар, и мир перевернулся. Цвета поблекли. Шум стал приглушённым, как будто кто-то нажал на невидимую педаль громкости. Пикси, которые ещё секунду назад казались живыми, настоящими, стали прозрачными, призрачными. Сквозь них проступали стены, парты, лица студентов. И сами студенты... они сидели на своих местах. Не двигались. Не кричали. Они просто сидели, с палочками в руках, и их глаза, открытые, смотрели в пустоту. Кто-то — Гарри узнал Майкла Корнера — размахивал палочкой в воздухе, как дирижёр, управляющий невидимым оркестром. Кто-то, как Дадли, сжимал кулаки и бил ими по воздуху, попадая в несуществующих врагов.

Наваждение, — понял Гарри. — Всё это — иллюзия. Мы не сражаемся с пикси. Мы сражаемся с тем, что нам показали.

Он перевёл взгляд на Локхарта. Профессор стоял у двери, и его палочка, поднятая вверх, слабо мерцала. В его глазах, голубых, холодных, Гарри увидел то, что видел в начале урока — сосредоточенность, контроль, почти дирижёрское внимание. Он управляет этим. Он создал иллюзию и теперь наблюдает, как мы в ней барахтаемся.

Гарри, не оборачиваясь, тихо сказал:

— Гермиона. Зови Тота.

Гермиона, которая до этого отбивалась от трёх пикси одновременно, замерла.

— Что? — переспросила она, и её голос, испуганный, дрожащий, был таким, каким Гарри не слышал его давно.

— Это иллюзия, — ответил Гарри, не повышая голоса. — Всё это — не настоящее. Зови Тота. Он поможет увидеть правду.

Он повернулся к Дафне, которая сидела рядом, вжавшись в спинку стула, и её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было мокрым от слёз — не настоящих, Гарри знал, навязанных. Он обнял её — крепко, по-братски, — и, наклонившись к уху, твёрдо произнёс:

— Тот.

Имя бога, покровителя знаний, покровителя тех, кто ищет правду, прозвучало в шуме класса как удар колокола. Дафна вздрогнула, и её глаза, расширенные, испуганные, вдруг стали ясными. Она посмотрела на Гарри, потом — на свои руки, на которых не было ни царапины, потом — на класс, где пикси, ещё секунду назад реальные, теперь казались призраками.

— Что... — начала она, но Гарри покачал головой.

— Потом. Смотри и не верь.

Гермиона, услышав его, закрыла глаза и прошептала:

— Тот.

Имя, произнесённое ею, прозвучало иначе — мягче, но не менее твёрдо. И мир для неё тоже перевернулся. Она увидела МаоМао, которая сидела на своём месте, сжимая палочку, и её лицо, обычно спокойное, было напряжённым, но не испуганным. Она не билась с пикси — она просто сидела и смотрела в пустоту, и только её пальцы, сжимающие палочку, чуть заметно дрожали.

Гермиона, не раздумывая, обняла её и прошептала:

— Тот.

МаоМао открыла глаза. Её взгляд, фиолетовый, глубокий, скользнул по классу, и Гарри увидел, как она поняла. Не спрашивая, не удивляясь. Просто поняла.

Они сидели вчетвером — Гарри, Гермиона, Дафна, МаоМао — и смотрели, как пикси, призрачные, нереальные, кружат над головами однокурсников, которые бились с ними, не зная, что бьются с тенью. Студенты кричали, размахивали палочками, падали, вставали, и в этом безумии, в этом спектакле, было что-то жуткое, почти трагическое.

Локхарт, стоявший у двери, заметил их. Его палочка, до этого направленная в центр класса, дрогнула. В его глазах, холодных, внимательных, мелькнуло удивление — не страх, не гнев, а именно удивление, как у фокусника, у которого зритель вдруг разгадал секрет трюка. Он поднёс левую руку к губам — классический жест «тихо», который Гарри видел в магловских театрах, когда дирижёр требовал от оркестра паузы, и мир, призрачный, иллюзорный, замер.

Пикси, которые ещё секунду назад носились по классу, застыли в воздухе. Их крылья перестали биться, их стрекот утих, и они повисли, как игрушки на ёлке, в тех позах, в каких их застала команда. Студенты, которые ещё минуту назад кричали и метались, замерли, и их лица, искажённые гримасами страха и ярости, стали спокойными, почти безмятежными.

Локхарт опустил палочку. Иллюзия, которую он создал, растаяла, как утренний туман. Пикси исчезли. Кровь, царапины, разбитая люстра — всё исчезло. Студенты сидели на своих местах — кто-то с палочкой в руке, кто-то с пером, кто-то просто сжимая кулаки. Никто не был ранен. Никто не пострадал. Тишина в классе была такой плотной, что Гарри слышал, как бьётся его собственное сердце.

Локхарт, убрав палочку в карман, прошёлся между рядами. Его лицо было спокойным, даже довольным.

— Итак, — сказал он, и его голос, звучный, хорошо поставленный, разнёсся по классу, — вы убедились, что пикси — очень опасные создания. Большая стая пикси может доставить проблемы даже неплохо подготовленному волшебнику средней руки.

Он остановился у доски и, взяв мелок, написал на ней одно слово.

— Что же с ними делать? — спросил он, поворачиваясь к классу. — Готовьтесь записывать!

Студенты, всё ещё находясь под впечатлением от пережитого, зашевелились. Кто-то, как Рон Уизли, всё ещё сжимал палочку и оглядывался по сторонам, не веря, что битва закончилась. Кто-то, как Дадли, разжал кулаки и с облегчением выдохнул. Гермиона, достав толстую тетрадь, приготовилась писать.

— Tristitia Ficta, — произнёс Локхарт, и каждую букву он выводил на доске с той тщательностью, которая отличает людей, привыкших к вниманию. — Притворная печаль. Атакующее, учебное заклинание.

Он положил мелок и повернулся к классу.

— Оно вызывает кратковременную, беспричинную грусть и апатию. Человек — существо крупное. На него эта чара действует недолго и слабо. А вот на мелких вредителей... — он усмехнулся, — она действует как заразное, перекидываясь с особи на особь и сохраняясь дольше.

Гарри, слушая, чувствовал, как Уаджет на его груди пульсирует — не предупреждая, а скорее успокаивая. Заклинание, которое не убивает. Которое не калечит. Которое просто делает их грустными, а когда им грустно, они не шалят.

— Это заклинание не причиняет пикси особого вреда, — продолжал Локхарт, и его голос, мягкий, почти отеческий, контрастировал с тем, что он говорил. — Им становится грустно. И всё. Они перестают играть, перестают хулиганить, перестают быть проблемой. Они просто сидят и грустят. А вы... вы спокойно идёте по своим делам.

Он подошёл к окну, и его лицо, освещённое бледным осенним солнцем, было спокойным, почти мечтательным.

— Это заклинание мы будем отрабатывать на следующем уроке, — сказал он, не оборачиваясь. — А сейчас — запишите название и эффект. Домашнее задание — прочитать главу о пикси в учебнике и написать эссе на тему: «Почему пикси смеются, когда вы плачете».

Гарри, взяв перо, начал записывать. Tristitia Ficta, — вывел он. — Притворная печаль. Вызывает апатию, перекидывается на стаю. Не убивает. Не калечит. Просто делает их грустными.

Он поднял голову и посмотрел на Локхарта, который стоял у окна, глядя вдаль. Кто ты? — подумал Гарри. — Фокусник? Манипулятор? Или тот, кто учит нас, что настоящая защита — это не сила, а понимание?

Он не знал ответа. Но он знал, что этот урок запомнит надолго. Не только потому, что пикси оказались иллюзией. А потому, что Локхарт, этот странный, самовлюблённый, пустой человек, вдруг показал ему то, чего Гарри не видел ни в одном учебнике. Он показал ему, что врага можно не убивать. Можно сделать так, чтобы ему стало грустно и тогда он уйдёт сам.

Глава 48. Сияние сердца

Споры о методике Гилдероя Локхарта не утихали уже третий месяц. Они вспыхивали в гостиных, за обеденными столами, в коридорах между уроками, и каждый, кто имел хоть какое-то отношение к магии, считал своим долгом высказаться. Одни — в основном те, кто привык, что Защита от тёмных искусств должна быть похожа на военную подготовку с заклинаниями, направленными в движущиеся мишени, — кричали, что Локхарт просто издевается над студентами. Что его иллюзорные битвы — это цирк, а не учёба. Что он прячется за фантомами, потому что сам ничего не умеет.

Другие, и их было не меньше, ехидно интересовались в ответ: а не хотят ли оппоненты, чтобы уроки с вампирами, банши и нунду проходили вживую? Чтобы студенты, едва научившиеся держать палочку, сражались с тем, что может убить их одним движением? Эти споры не имели конца, и Гарри, слушая их, думал, что истина, как всегда, лежит где-то посередине.

Старшекурсники, те, кому Локхарт показывал грезы о джунглях Амазонки, возвращались с уроков с горящими глазами. Они рассказывали о встрече с нунду — огромной пантерой, которая умеет становиться невидимой и чей взгляд парализует волю. Как они, дрожа от страха, но зная, что это только иллюзия, учились не отводить глаз, держать палочку наготове, просчитывать движения хищника. «Он не просто показывает нам чудовищ, — говорил один из старшекурсников Когтеврана, чьё имя Гарри не запомнил. — Он заставляет нас поверить, что они реальны. А когда веришь — учишься быстрее».

Первокурсникам профессор показывал обычных мелких тварей — тех, что живут в домах маглов, в подвалах, на чердаках. Пикси, добби, клаббертов. И учил, как с ними бороться без лишней жестокости. Гарри, вспоминая свой первый урок, когда пикси оказались иллюзией, а студенты — беспомощными марионетками в руках невидимого дирижёра, не мог не признать: Локхарт знал, что делал. Чтобы так достоверно показать целую стаю, чтобы заставить поверить в неё десятки людей одновременно, нужно было очень много знать о пикси. Встречаться с ними. Изучать их повадки, их слабости, их смех.

Он не просто читал книги, — думал Гарри, сидя на веранде башни Когтеврана после очередного урока. Он видел их. Может быть, даже сражался, но тогда почему он прячется за маской самовлюблённого дурака?

Ответа он не знал, но возможно эта маска позволяла возможным врагам профессора его сильно, очень сильно недооценивать.

Новые чары.

Новые заклинания, которые Локхарт давал им на уроках, были необычными. Не боевыми в привычном смысле — не Expelliarmus, не Stupefy, не Protego. Они работали с эмоциями, с чувствами, с тем, что делает человека человеком. И в этом, возможно, было их главное отличие от всего, что Гарри изучал раньше.

Первым было Gaudium Murus — Щит радости. Локхарт объяснял его долго, с той странной, почти мечтательной интонацией, которая появлялась у него, когда он говорил о серьёзных вещах.

— Дементоры питаются не страхом, — сказал он, стоя у доски, на которой были начертаны сложные схемы ментальных процессов. — Страх — это следствие. Они питаются радостью, надеждой, счастьем. Всеми теми светлыми чувствами, которые делают жизнь человека жизнью. Если вы не умеете защищать свои эмоции, вы проиграете ещё до того, как поднимете палочку.

Gaudium Murus создавал вокруг сознания слой искусственных позитивных эмоций. Он не блокировал атаку, не отражал заклинания. Он просто обманывал. Дементор, наткнувшись на этот щит, чувствовал радость — не настоящую, фальшивую, но достаточно убедительную, чтобы на секунду замереть. Легилимент, пытавшийся проникнуть в разум, натыкался на стену искусственного счастья и отступал, не понимая, что происходит. Щит держался недолго — несколько секунд, иногда меньше. Но этих секунд хватало, чтобы уйти, спрятаться, контратаковать. Гарри, тренируясь с Дафной, чувствовал, как это заклинание отзывается в груди чем-то тёплым, почти забытым. Оно не врёт, — понял он. — Оно берёт мои настоящие воспоминания о счастье и выворачивает их наружу. Делает их щитом.

Вторым было Tristitia Ficta — Притворная печаль. То самое заклинание, которое Локхарт обещал им на первом уроке. Оно было атакующим, но не смертельным, не калечащим. Оно вызывало кратковременную — пять, десять, максимум пятнадцать секунд — беспричинную грусть и апатию. Пикси, на которых его отрабатывали, начинали стрекотать тише, вяло шевелили крыльями, а потом и вовсе замирали, уставившись в одну точку. Им становилось грустно. И всё. Гарри, глядя на этих синих, несчастных человечков, подумал, что это, наверное, самый гуманный способ борьбы с мелкими тварями, который он когда-либо видел. В Александрии их бы просто сожгли. В Багдаде — заколдовали. Во Флоренции — отравили. А здесь — сделали грустными.

Третье заклинание было диагностическим. Veritas Cordis — Истина сердца. Локхарт объяснял его на примере любовных проклятий, которых, по его словам, «в мире магии гораздо больше, чем хотелось бы верить».

— Это заклинание анализирует природу чувств, — говорил он, глядя на студентов, и его голос, обычно такой весёлый, был серьёзен. — Если любовь наведена — зельем, чарами, проклятием, — оно рассеивает её навсегда. Настоящие чувства не трогает. Оно только проверяет. Смотрит, есть ли в сердце принуждение.

Студенты переглянулись. Кто-то — Гарри заметил, что это были в основном девушки — покраснел. Кто-то, наоборот, побледнел. Интересно, сколько из них знают, что их чувства ненастоящие? — подумал Гарри. — И сколько боятся это узнать?

Четвёртым было Amor Absurdum — Любовь к нелепому. Учебное заклинание, которое Локхарт называл «тренировочным снарядом для Veritas Cordis». Оно вызывало навязчивую, непреодолимую любовь к случайному странному объекту — лягушке, запаху носков, старому башмаку, — и длилось всего три-пять минут. На уроках студенты бросали его друг в друга, а потом, используя Veritas Cordis, проверяли, настоящая ли это любовь, и рассеивали наваждение. Было смешно. Было странно, но Гарри, глядя, как Дафна, поражённая заклинанием, начинает с нежностью гладить старую, потрёпанную книгу по трансфигурации, подумал, что это, наверное, полезно. Понимать, что твои чувства могут быть чужими. После освоения этой чары вечера в гостинице Когтеврана перестали быть скучными. Привлеченный шумом декан Флитвик предложил кинуть чару и на него и немедленно воспылал пламенной любовью к статуе Кандиды Когтевран из белого камня. То, что она была высотой метра три добавляла комичности. Смеялся Флитвик вместе со всеми.

Пятое заклинание было лечебным. Nubes Laetitiae — Облачко радости. Локхарт рассказывал о нём с той особой, почти врачебной интонацией, которая появляется у людей, которые видели, как страдают другие, и хотели бы им помочь, но не могут.

— Депрессия, — сказал он, — это не грусть. Грусть проходит. Депрессия — это когда ты не можешь чувствовать ничего. Это пустота. Это могила, в которой ты похоронен заживо. Nubes Laetitiae не лечит депрессию. Оно только снимает симптомы. Создаёт светящееся облако, которое при вдыхании дарит безмятежность. На час. На два. На день. Этого достаточно, чтобы вспомнить, что жизнь может быть другой.

Гарри, слушая, подумал о Снейпе. О том, как тот стоял перед алтарём Тота, и его лицо, бледное, измождённое, было лицом человека, который забыл, что такое радость. Ему бы такое облако, — подумал он. — Хотя бы на минуту.

Шестым было Splendor Cordis — Сияние сердца. Усиливающее заклинание, кратковременное, почти допинговое.

— Оно наполняет вас искусственной яркой радостью, — объяснял Локхарт, и его голос, когда он говорил об этом, был осторожным, почти предупредительным. — Тридцать секунд, иногда минута. Этого достаточно, чтобы вызвать Патронуса даже тому, кто никогда не мог этого сделать. Но после действия заклинания — резкий спад настроения. Откат. Иногда — сильный.

Студенты зашевелились. Патронус — это было что-то из области старших курсов, из разряда тех заклинаний, которые кажутся недостижимыми. А Локхарт говорил, что они смогут вызвать его уже сейчас.

— Мы будем вызывать Патронуса на следующем уроке, — сказал профессор, и его голос, звонкий, радостный, разнёсся по классу. — Готовьтесь. Будет трудно, но интересно.

Седьмым и последним было Repellendum Tristitia — Отражение печали. Контрзаклинание, которое рассеивало проклятия, вызывающие депрессию, апатию, навязчивые мрачные мысли.

— На естественную депрессию оно не действует, — предупредил Локхарт. — Только на ту, что наведена. Но и это — немало.

Гарри, записывая заклинания в свою тетрадь, думал о том, что Локхарт, этот странный, самовлюблённый человек, которого многие считали пустышкой, знал о тёмных искусствах больше, чем хотел показывать, или, может быть, он знал не о тёмных искусствах, а о том, как с ними бороться. Что иногда для победы над тьмой нужен не свет, а правильная эмоция.

Первый патронус.

Урок, на котором они должны были вызывать Патронуса, начался с необычной суеты. Мадам Помфри, вызванная Локхартом заранее, сидела в углу класса, и на её коленях лежал саквояж с зельями — укрепляющими, успокаивающими, восстанавливающими. Рядом с ней, скрестив руки на груди, стоял профессор Снейп. Его лицо было непроницаемо, но глаза — чёрные, внимательные — следили за каждым движением Локхарта с тем холодным, оценивающим интересом, который Гарри научился распознавать.

— Сегодня мы попробуем то, что многие из вас считают невозможным, — сказал Локхарт, и его голос, звонкий, торжественный, заставил студентов замереть. — Мы вызовем Патронуса.

В классе зашумели. Кто-то — Гарри заметил, что это были в основном те, кто читал о Патронусе в книгах, — замер в благоговейном ужасе. Кто-то, как Стивен Корнфут, наоборот, оживился и начал что-то быстро записывать.

— Для этого мы используем Splendor Cordis, — продолжал Локхарт, и его голос стал тише, почти доверительным. — Оно вытянет из вас всё, что вы сможете дать. И даже больше. Но помните: после действия заклинания будет откат. Кому-то — лёгкий, кому-то — сильный. Мадам Помфри и профессор Снейп здесь, чтобы помочь.

Он взмахнул палочкой, и в воздухе, над головами студентов, зажглись десятки маленьких, серебристых облачков. Они были лёгкими, почти прозрачными, и в каждом из них, как в капле росы, отражался свет.

— Splendor Cordis, — произнёс Локхарт, и облачка, дрогнув, начали опускаться.

Гарри, вдохнув, почувствовал, как в груди разливается тепло. Не то, что даёт камин или согревающее зелье, — другое. Живое, яркое, почти ослепительное. Воспоминания — настоящие, не навязанные — хлынули из глубин памяти. Тёплый хлеб в доме Грейнджеров, когда Гермиона обняла его и сказала, что он жив. Фионн, свернувшийся клубком на коленях, и его мурлыканье, тихое, успокаивающее. Сириус, который смотрит на него с той странной, насмешливой нежностью, которая бывает у людей, переживших слишком много.

Expecto Patronum, — подумал Гарри, поднимая палочку. — Expecto Patronum.

Из кончика палочки вырвался свет. Серебристый, ослепительный, он собрался в фигуру, которая, повинуясь его воле, начала обретать форму. Круторогий баран. Мощный, с широкими, загнутыми рогами, с шерстью, которая переливалась, как лунный свет. Он стоял на задних лапах, и его глаза, горящие, живые, смотрели на Гарри с той древней, спокойной мудростью, которая бывает у существ, живущих на границе между мирами.

Гермиона, стоявшая рядом, тоже подняла палочку. Её Патронусом оказалась гусыня. Она была белой, изящной, с длинной, изогнутой шеей. Она не кричала, не шипела. Она просто стояла, повернув голову, и смотрела на Гермиону с тем странным, понимающим вниманием, которое бывает у птиц, знающих то, чего не знают люди. Гусыня, — подумал Гарри, и в его груди, там, где спала татуировка Уаджет, что-то дрогнуло. — Дух-покровитель жрицы Тота. Что же ещё?

МаоМао, чей Патронус оказался котом, не удивилась. Её Патронус — чёрный, с фиолетовыми глазами и шерстью, которая переливалась, как ночное небо, — был похож на Лань Мао, как две капли воды. Только он был больше и ярче.

Лань Мао, сидевший на парте, поднял голову, и его глаза, обычно такие спокойные, вдруг вспыхнули. Он спрыгнул на пол, и его тело, призрачно-серое, с чёрными иероглифами на боках, начало увеличиваться. Через секунду на полу стоял леопард — огромный, мускулистый, с когтями, которые впивались в камень. Он посмотрел на Патронуса, Патронус посмотрел на него.

А потом коты они начали драться. Не всерьёз, Гарри понял это сразу. Это была игра — стремительная, изящная, как танец. Лань Мао нападал, Патронус уворачивался, и наоборот. Их когти, выпущенные, но не ранящие, скрежетали, высекая искры. Их тела, одно — живое, другое — сотканное из света, сплетались, разрывались, сплетались снова. Студенты, забыв о своих собственных попытках, смотрели на эту странную, необъяснимую битву. И Гарри, глядя на них, вдруг понял, что это не драка. Это приветствие. Встреча двух родственных душ.

Самым удивительным оказался патронус Дафны.

Она стояла у окна, и её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было спокойным, почти суровым. Она подняла палочку, и свет, вырвавшийся из неё, был ярче, чем у других. Он собрался в фигуру — высокую, статную, с благородной осанкой и лицом, которое хранило отпечаток прожитых веков. Вождь. Кельтский вождь.

Он был одет в длинную тунику и штаны с узорами, поверх которых была надета искусно выкованная кольчуга. Она мерцала серебристым светом, и каждое её звено, казалось, жило своей собственной жизнью. Голову вождя защищал богато украшенный шлем с металлическими нащёчниками и фигуркой хищной птицы наверху. На нём был длинный клетчатый плащ, заколотый на плече массивной серебряной фибулой с рубином.

Правая рука воина сжимала длинный обоюдоострый меч. Он не просто блестел — он горел, как будто был выкован из самого чистого света. Рядом с ним, словно привязанное невидимой нитью, парило боевое копьё — наследие валлийских предков, ещё одно напоминание о воинском долге семьи. Вождь не двигался. Он стоял, глядя на Дафну, и в его глазах, серебристых, глубоких, не было ни гнева, ни радости. Только спокойствие. Только готовность.

— Это... — начала Дафна, и голос её дрогнул.

— Это твой род, — тихо сказал Гарри, глядя на Патронуса, который был не животным, а человеком. — Они всегда с тобой. Даже те, кто умер.

Дафна, не ответив, опустила палочку, и вождь, качнувшись, растаял в воздухе, оставив после себя только серебристую, мерцающую пыль.

…

После урока студентов пришлось отпаивать зельями. Откат от Splendor Cordis был сильным — у кого-то, как у Стивена Корнфута, он прошёл легко, почти незаметно, а у кого-то, как у Падмы Патил, вызвал такую тоску, что она, не сдерживаясь, заплакала. Мадам Помфри, которая, казалось, была готова к любому развитию событий, разливала зелья из своих пузырьков. Снейп, стоявший в стороне, молча наблюдал, и только его пальцы, чуть заметно сжимавшие палочку, выдавали, что он тоже волнуется. Гарри, чей откат прошёл легче, чем у других, подошёл к нему.

— Вы знали, что это будет трудно, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением.

Снейп, посмотрев на него, кивнул.

— Локхарт предупредил, — ответил он, и в его голосе, ровном, спокойном, не было ни насмешки, ни презрения. — Сказал, что понадобятся зелья. Я принёс свои. На всякий случай.

Гарри, глядя на профессора, который стоял в тени, вдали от суеты, подумал, что этот год, несмотря на дементоров, на Беллатрису, на Дамблдора с его фальшивыми улыбками, — этот год, возможно, будет лучшим в его жизни. Потому что он учился не только сражаться. Он учился чувствовать, понимать, и, может быть, даже прощать.

Глава 49. Судьба дневника Т.М. Риддла

Письмо пришло утром, вложенное в грязноватый, пахнущий сыростью конверт. Гарри, спустившийся в гостиную Когтеврана раньше остальных, нашёл его на подушке своего кресла — невесомое, почти призрачное, с надписью, выведенной серебристыми чернилами, которые не блестели, а мерцали, как тусклые звёзды в предрассветном небе. Фионн, сидевший у него на коленях, поднял голову, принюхался и чихнул — кот не любил запах потустороннего мира, хотя сам был к нему ближе, чем многие люди.

«Мистер Поттер, мисс Грейнджер, мисс Гринграсс, мисс Ла! Имею честь пригласить вас на празднование пятисотлетия моей смерти, которое состоится в подземелье Хогвартса в канун дня всех святых. Буду рад видеть вас среди гостей. Почти Безголовый Ник». Гарри перечитал письмо дважды. Пятьсот лет. Полтысячелетия Ник витал под сводами Хогвартса, являясь студентам в коридорах, давая советы, иногда — пугая первокурсников своей почти отрубленной головой, которая держалась на тонком лоскутке кожи. Пятьсот лет он был призраком, и вот — праздновал эту дату.

— Мы пойдём, — сказала Гермиона, появившаяся из спальни с заспанным лицом и растрёпанными волосами. Она взяла письмо из рук Гарри, прочитала и, помедлив, добавила: — Ник заметил, что мы не такие, как другие. Он чувствует нашу магию. Жрецов. Может быть, он хочет нам что-то сказать.

Дафна, спустившаяся следом, кивнула. МаоМао, как всегда, молчала, но её фиолетовые глаза, когда она смотрела на конверт, были серьёзны.

— Призраки не приглашают просто так, — сказала она. — Особенно тех, в ком чувствуют силу.

Юбилей смерти.

В подземелье они спустились вчетвером, когда солнце уже село и коридоры Хогвартса наполнились густыми, синими тенями. Гарри шёл первым, освещая дорогу палочкой, и её свет, жёлтый, живой, выхватывал из темноты то старую картину с рыцарем, который спал, положив голову на стол, то призрака, который бесшумно скользил мимо, не замечая их. Воздух с каждым шагом становился холоднее, плотнее, и запах — сырости, старого камня и чего-то ещё, сладковатого, тлетворного — заставлял желудок сжиматься.

На входе в подземелье их встретил Почти Безголовый Ник. Он был в парадном дублете — чёрном, с серебряными галунами, — и его голова, державшаяся на тонком лоскуте кожи, была чуть наклонена вбок, как будто он хотел рассмотреть их получше.

— Дорогие гости, — произнёс он, и его голос, шелестящий, как сухие листья, прозвучал в тишине отчётливо. — Для меня честь видеть вас здесь. Хранители древних путей.

Он поклонился — неглубоко, чтобы голова не свалилась окончательно, — и жестом пригласил их войти. Зал, в котором проходил пир, был огромным, с низким, каменным сводом, который, казалось, давил на плечи. Люстра цвета полуночи висела в центре, и вместо свечей в ней горели маленькие, чёрные огоньки — они не давали тепла, только мертвенный, тусклый свет, который делал лица призраков ещё более бледными, а стены — ещё более серыми. Вдоль стен стояли длинные столы, накрытые чёрными скатертями, и на них, в серебряных блюдах, лежали подношения — протухшее мясо, заплесневелый хлеб, фрукты, которые давно должны были превратиться в прах, но почему-то сохраняли форму, хотя пахли так, что у Гарри защипало в носу.

Группа из тридцати музыкальных пил, висевших в воздухе, издавала завывания — низкие, тягучие, похожие на стоны ветра в печной трубе. Призраки — десятки, сотни призраков — кружили в медленном, жутковатом танце, их тела, полупрозрачные, проходили сквозь друг друга, и от этого зрелища, красивого и жуткого одновременно, у Гарри побежали мурашки по коже.

Температура в зале была ниже нуля. Гарри, вдохнув, увидел, как его дыхание превращается в пар — белый, густой, он поднимался вверх и смешивался с завываниями пил. Дафна, стоявшая рядом, поёжилась, и её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, стало ещё бледнее. МаоМао, которая обычно не жаловалась на холод, плотнее запахнула мантию и прижала к себе Лань Мао, который, казалось, тоже не радовался этому месту.

Гермиона сжала свой анкх в обеих ладонях, подняла его к уровню груди и произнесла гимн:

Тот, владыка письмен и небес, Чей свиток звёздный не исчез. Ибис, что парит над мглой, Укрой нас истины стеной.

Анкх — ключ жизни, петля — судьба, Пусть замкнётся вокруг нас хрустальная сфера. То, что мертво, да не тронет живого раба, Слово моё — твердыня, воля — вера.

Холод изгони, дыхание тьмы, Тепло сохрани, отгони, что ушли с плаща. Именем Тота, хранителя Маат, Запечатано. Сказано. Да будет так.

Анкх начал светиться мягким золотистым светом. Вокруг четверых (Гарри, Дафны, МаоМао, самой Гермионы) возникает невидимая, но ощутимая сфера — холод отступил и дыхание перестало замерзать.

Призраки, заметив их, зашептались. Кто-то — Гарри узнал в нём Пивза, который сидел на люстре, болтая ногами, — засмеялся и швырнул арахис в сторону Плаксы Миртл. Та, издав обиженный вопль, проплыла мимо них, попыталась заговорить с Гермионой, но та, ответив вежливо, но сдержанно, отошла к стене.

— Сегодня не твой день, Миртл, — сказал Пивз, и его голос, звонкий, ехидный, разнёсся по залу. — Иди плакать в свой туалет!

Миртл, всхлипнув, исчезла в стене. Гермиона, стоявшая у колонны, вдруг замерла. Её взгляд, скользнув по залу, остановился на женской фигуре, которая стояла в дальнем углу, у окна, выходящего в Чёрное озеро. Серая леди. Елена Когтевран. Призрак, который редко появлялся на людях, который всегда держался особняком и на которого никто не обращал внимания, потому что она сама не хотела этого внимания.

— Она смотрит на тебя, — тихо сказал Гарри.

— Я знаю, — ответила Гермиона, и её пальцы, лежавшие на анкхе, чуть заметно дрожали.

Охота без головы.

С шумом, похожим на раскат грома, в зал ворвались всадники Охоты без головы. Их было около дюжины — призраки в старинных доспехах, с головами, зажатыми под мышками или притороченными к сёдлам. Они играли в «Хоккей с головами» — отбивали друг другу свои отрубленные головы, и те, кружась, летали по залу, ударяясь о стены, люстру, столы.

Ник, стоявший в центре, попытался произнести речь. Он поднял руку, открыл рот, но всадники, не обращая на него внимания, продолжали свою игру. Кто-то — Гарри не разглядел кто — закричал: «Дайте слово имениннику!» — но его голос потонул в общем шуме.

МаоМао, наблюдавшая за этой сценой, покачала головой.

— Они даже не дали ему сказать, — сказала она, и в её голосе, тихом, спокойном, прозвучала горечь. — Это не праздник. Это фарс.

Дафна, стоявшая рядом, кивнула. Её лицо, освещённое чёрными огоньками люстры, было суровым.

— Призраки — не люди, — ответила она. — Они не помнят, что значит быть живым. Для них всё — игра.

Исповедь.

Когда шум стих, и всадники, наигравшись, отступили к стенам, Серая леди подошла к Гермионе. Она двигалась бесшумно, как тень, и её лицо, бледное, прекрасное, было лицом человека, который слишком долго носил в себе тайну, которая не давала ему покоя.

— Я чувствую в тебе истину, дитя, — сказала она, и её голос, тихий, мелодичный, прозвучал в шуме зала отчётливо, как будто они были одни. — Твой амулет… он светится светом Тота. Я должна тебе кое-что рассказать.

Гермиона, положив руку на анкх, который слабо пульсировал теплом, кивнула.

— Говори, — сказала она. — Я слушаю.

Серая леди, помедлив, начала говорить. О диадеме, которую её мать, Кандида Когтевран, создала для того, чтобы наделить мудростью того, кто её носит. О том, как она, Елена, украла диадему, чтобы стать умнее, лучше, достойнее любви матери. О том, как её гордыня, её глупость, её неспособность просить прощения привели к тому, что она умерла, а диадема исчезла.

— Многие годы я не знала, где она, — продолжала Серая леди, и её голос, тихий, печальный, был таким, каким говорят о вещах, которые болит вспоминать, но нельзя забыть. — А потом пришёл он. Том Реддл. Он говорил со мной, слушал меня, сочувствовал. А я… я была так одинока, так хотела, чтобы кто-то понял меня. Я рассказала ему всё. О диадеме, о том, где её спрятала. О том, как найти.

Гермиона, слушая, сжимала анкх.

— И он нашёл её, — сказала она, и это было не вопросом, а утверждением.

— Да, — ответила Серая леди, и её голос, тихий, печальный, дрогнул. — Он нашёл её. И превратил во что-то тёмное. Я чувствую это. Даже здесь, среди этих стен, я чувствую её зов. Она не даёт мне покоя. Она не даст мне покоя никогда.

Гермиона, подняв голову, посмотрела на призрака. Её глаза, карие, тёплые, были серьёзны.

— Твоя вина будет услышана, — сказала она, и в её голосе, спокойном, ровном, прозвучало то, что Гарри слышал в ней только в Зале Тишины, когда она стояла в круге и смотрела на золотой свет Тота. — Помоги нам найти диадему. Расскажи, где она. И ты обретёшь покой, если того пожелаешь сама.

Серая леди, помедлив, кивнула. Её лицо, бледное, прекрасное, было лицом человека, который слишком долго носил в себе тайну, не дававшую покоя, но сейчас, наконец, решился её открыть.

— Он спрятал её здесь, — сказала она, и её голос, тихий, мелодичный, прозвучал в шуме зала отчётливо, как будто они были одни. — В Хогвартсе. В месте, которое он нашёл, когда был студентом. Комната, где хранятся вещи, которые никто не помнит. Вы проходите мимо неё сотни раз и не замечаете.

Гермиона, положив руку на анкх, который слабо пульсировал теплом, нахмурилась.

— Комната Забытых вещей? — переспросила она. — Та, что на седьмом этаже, напротив гобелена с танцующими троллями? Я слышала о ней.

— Да, — ответила Серая леди, и её глаза, серебристые, глубокие, смотрели на Гермиону с той странной, почти детской надеждой, которая бывает у тех, кто слишком долго ждал прощения. — Там, среди гор хлама, лежит то, что вы ищете, но без меня вы не найдёте. Слишком много вещей. Слишком много лет. Я помню, куда он её положил.

Гермиона, подняв голову, посмотрела на призрака. Её лицо, освещённое тусклым светом чёрных свечей, было серьёзным.

— Мы не можем пойти туда одни, — сказала она, и в её голосе, спокойном, ровном, прозвучала та твёрдость, которая отличала её всегда. — Это опасно. Диадема стала тёмным артефактом. Мы должны сообщить профессору Флитвику. Он — декан Когтеврана. Он имеет право знать. И он поможет.

Гарри, стоявший рядом, кивнул. Он знал, что Гермиона права. Флитвик — не Дамблдор. Флитвику можно доверять. Флитвик не станет использовать тайну для своих целей.

— Ты согласна? — спросила Гермиона, глядя на Серую леди. — Ты расскажешь профессору Флитвику всё, что знаешь? Ты поможешь ему найти диадему?

Серая леди, помедлив, кивнула.

— Он достоин, — сказала она, и её голос, тихий, печальный, дрогнул. — Он носит диадему во сне. Он хранит знания так, как я не смогла. Я расскажу ему.

— Тогда завтра, — сказала Гермиона. — После уроков. Мы придём к нему в кабинет. Все вместе. Ты — тоже.

Она повернулась к Гарри, Дафне и МаоМао.

— Мы не должны действовать в одиночку, — сказала она, и в её голосе, спокойном, ровном, не было сомнений. — Мы — студенты. Флитвик — профессор. Он должен знать. Он поможет.

Дафна, слушавшая, кивнула.

— Ты права, — сказала она. — Мы не в Азкабане. Здесь есть те, кому можно доверять.

МаоМао, сидевшая на подоконнике, кивнула.

— Флитвик не предаст, — добавила она. — Он из тех, кто помнит.

Гарри, глядя на них, на своих друзей, которые стояли в полумраке подземелья, освещённые чёрными огоньками люстры, подумал, что в этой жизни, пятой, у него есть то, чего не было в предыдущих. Друзья, которые не боятся сказать правду. И которые знают, когда нужно довериться другим.

— Завтра, — сказал он. — После уроков. Идём к Флитвику.

Серая леди, услышав это, чуть заметно расслабилась. Её лицо, бледное, прекрасное, стало спокойнее.

— Я буду ждать, — сказала она и исчезла, растворившись в толпе призраков, которые всё ещё кружили в медленном, жутковатом танце.

Когда Гермиона, закончив разговор, вернулась к ним, её лицо было бледным, но спокойным. Дафна, глядя на неё, хотела спросить, но Гарри, покачав головой, остановил её.

— Потом, — сказал он. — Не здесь.

В этот момент к ним подошёл Ник. Его голова, качнувшись, чуть не слетела с плеч, но он, поправив её, улыбнулся — той печальной, почти извиняющейся улыбкой, которая бывает у людей, которые знают, что их праздник не удался.

— Мистер Поттер, — сказал он, и его голос, шелестящий, тихий, был таким, что Гарри пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Я не хотел вмешиваться, но… я должен вам кое-что сказать.

Он оглянулся, убедившись, что никто не слушает, и продолжил:

— Один из ваших. Рыжий мальчик с Гриффиндора. Рон Уизли. Я видел, как он разговаривает с чёрным блокнотом, и блокнот отвечает ему.

Гарри, услышав это, замер. Дафна, стоявшая рядом, напряглась. МаоМао, перестав гладить Лань Мао, подняла голову.

— Я чувствую от него холод, — продолжал Ник, и его голос, шелестящий, тихий, дрожал. — Такой, какой бывает у тех, кто застрял между жизнью и смертью. Но злее. Гораздо злее.

Гарри, положив руку на плечо призрака — и почувствовав под пальцами только холод, пустоту, — тихо сказал:

— Спасибо, Ник. Мы разберёмся.

Ник, кивнув, отошёл, и его фигура, полупрозрачная, серебристая, растворилась в толпе призраков, которые всё ещё кружили в медленном, жутковатом танце.

Они покинули пир призраков, когда завывание музыкальных пил стало невыносимым, а чёрные свечи, казалось, начали проникать под кожу своим мертвенным, ледяным светом. Гарри, шедший первым, чувствовал, как Гермиона, всё ещё сжимавшая анкх, тяжело дышит за спиной. Щит Тота, согревавший их весь вечер, начал слабеть, и холод, оставшийся где-то глубоко под кожей, напомнил о себе лёгкой, неприятной дрожью.

В коридоре, ведущем к главной лестнице, было тихо. Факелы на стенах, обычно такие яркие, сегодня горели тускло, и их свет, жёлтый, неверный, отбрасывал на каменные плиты длинные, дрожащие тени. Впереди, у поворота, горела ещё одна лампа, и Гарри, уже собиравшийся свернуть к Большому залу — ужин должен был вот-вот начаться, — вдруг замер.

Он увидел её первой. Миссис Норрис, кошка Аргуса Филча, висела на крюке для факела. Её тело, вытянутое, неестественно прямое, было серым, как камень, и глаза, жёлтые, блестящие, смотрели в пустоту с тем застывшим, невыразительным ужасом, который бывает у статуй, изображающих смерть. Рядом, на стене, кто-то вывел надпись. Крупно, неровно, будто детской рукой, но буквы были чёткими, почти каллиграфическими, и они горели в полумраке кроваво-красным, пульсирующим светом:

«Тайная комната открыта. Враги наследника, берегитесь».

Гермиона, подойдя ближе, ахнула. Дафна побледнела. МаоМао, молча, прижала к себе Лань Мао, который вдруг зашипел, и его призрачная шерсть встала дыбом.

— Это не обычная магия, — сказала Дафна, и её голос, тихий, напряжённый, прозвучал в тишине коридора как приговор.

Гарри, не отвечая, активировал Око Гора. Уаджет на его груди потеплел, и мир, привычный, обыденный, вдруг стал другим. Стены, пол, потолок — всё покрылось тонкими, серебристыми нитями магии, которые тянулись отовсюду, переплетались, уходили вглубь, под землю. А на теле миссис Норрис, на её окаменевшей шерсти, на её застывших лапах, он увидел отпечаток. Не тот, что оставляет рука или заклинание, — другой, древний, почти живой. Иероглифы. Змеиные иероглифы. Они вились вокруг кошки, как чешуя, и Гарри, всмотревшись, узнал их. Василиск. Салазар Слизерин.

— Это не проклятие, — сказал он, и его голос, спокойный, ровный, заставил всех повернуться к нему. — Это взгляд. Взгляд огромного змея. Того, кто живёт под замком, в трубах, в темноте.

Он подошёл ближе к кошке, протянул руку, но не коснулся. Иероглифы, которые он видел, пульсировали, дышали, и Гарри, глядя на них, понял ещё кое-что.

— Он не самостоятельный, — продолжал он, и в его голосе, тихом, почти шёпотом, прозвучало то, что он сам только начинал понимать. — Василиск не охотится сам. Он подчиняется. Кто-то приказал ему. Тот, кто носит дневник.

— Дневник? — переспросила Гермиона, и её голос, испуганный, дрогнул. — Рон?

— Или тот, кто через него говорит, — ответил Гарри. — Истинная природа василиска — не зло. Он был создан как защита замка. Древняя магия, которая должна была охранять Хогвартс от врагов. Но приказ, который ему дали, исказил его. Сделал убийцей.

Он повернулся к друзьям. Его лицо, освещённое тусклым светом факелов, было спокойным, но глаза, зелёные, глубокие, горели тем холодным, решительным огнём, который появлялся у него, когда он понимал, что нужно действовать.

— Мы должны сказать Флитвику, — сказал он. — Или Снейпу. Тому, кто сможет помочь, не задавая лишних вопросов.

Гермиона, кивнув, достала анкх.

— Флитвик, — сказала она. — Он декан. Он поверит.

— Тогда идём, — ответил Гарри. — Сначала — ужин. Нам нужны силы. А потом — к нему в кабинет.

Они пошли дальше, оставив за спиной окаменевшую кошку и кровавую надпись, которая всё ещё пульсировала на стене, как живое сердце. Гарри, шагая по коридору, думал о том, что этот вечер, начавшийся с жуткого пира призраков, привёл их к чему-то гораздо более страшному. И что они должны успеть. Пока не стало слишком поздно.

…

После ужина, когда Большой зал опустел и последние студенты, шаркая ногами по каменным плитам, потянулись в свои гостиные, Гарри с Гермионой, Дафной и МаоМао поднялись по винтовой лестнице, ведущей в кабинет профессора Флитвика. Время было позднее, и факелы на стенах, догорая, отбрасывали на ступени длинные, дрожащие тени, которые, казалось, провожали их с тем безмолвным, неосуждающим любопытством, которое бывает у старых стен, видевших слишком много тайных сходок.

Кабинет Флитвика, куда они вошли после короткого стука, был залит мягким, золотистым светом десятка свечей, стоявших на столе, на полках, на подоконнике. Воздух здесь пах старыми книгами, воском и ещё чем-то неуловимым — тем особым запахом, который появляется в комнатах, где много думают, спорят, ищут ответы. Профессор, сидевший за столом, поднял голову от пергамента, который читал, и его глаза, серебристые, глубокие, смотрели на вошедших с той спокойной, внимательной мудростью, которая заставила Гарри вспомнить, что этот маленький, суетливый человек — один из сильнейших магов в замке.

— Гарри, Гермиона, Дафна, МаоМао, — произнёс он, вставая из-за стола, и его голос, звонкий, но тихий, разнёсся по кабинету, как шелест страниц. — Какая неожиданность. Чем обязан? Садитесь, прошу.

Он указал на стулья, стоявшие у стены, и Гарри, не дожидаясь приглашения, сел. Девушки — следом. Флитвик, обойдя стол, встал напротив них, скрестив руки на груди, и его лицо, освещённое свечами, было спокойным, но Гарри заметил, как его пальцы, обычно такие подвижные, замерли — он ждал, напряжённо, внимательно.

— Профессор, — начал Гарри, и его голос, ровный, спокойный, прозвучал в тишине кабинета отчётливо, — у нас есть информация, которую мы не можем доверить директору. Речь идёт о тёмном артефакте, который находится у Рона Уизли, а так же о том, что в школе завелось чудовище.

Флитвик, услышав это, не перебил. Он только чуть наклонил голову, и его глаза, серебристые, глубокие, стали ещё внимательнее. Гарри, не тратя времени, начал рассказывать. О дневнике Тома Реддла, который разговаривает с Роном и высасывает из него силы. О том, что это не просто тёмный артефакт — это крестраж, осколок души Волдеморта, который живёт своей, отдельной жизнью. О василиске, который бродит по трубам Хогвартса, подчиняясь приказу носителя дневника, и о том, что истинная природа чудовища — не зло, а древняя защита замка, искажённая тёмной волей. О диадеме Когтевран, которую Серая леди обещала показать, и о ритуальном сосуде Блэков, который Гарри привёз с собой.

Флитвик слушал, не перебивая. Его лицо, освещённое свечами, было спокойным, но Гарри, который научился читать людей за тысячелетия, видел, как под этой маской скрывается буря.

— Крестраж, — сказал Флитвик, и его голос, тихий, почти шёпотом, дрогнул. — В моей школе? Вы понимаете, как это серьёзно? Дамблдор…

— Профессор, — перебила Гермиона, и её голос, вежливый, но твёрдый, заставил Флитвика замолчать. — Мы не хотим вмешивать директора. Мы хотим, чтобы вы помогли нам разобраться самим. У Гарри есть способ извлечь душу, не уничтожая артефакт. Но нам нужна ваша поддержка и совет.

Флитвик, помедлив, вздохнул. Его плечи, обычно такие прямые, чуть опустились, и он, отойдя к окну, посмотрел на звёзды, мерцавшие за стёклами.

— Я догадывался, что вы не обычные ученики, — сказал он, не оборачиваясь. — И я уже давно замечал, что Альбус… не всегда говорит всю правду. Хорошо. Что вы предлагаете?

Дафна, сидевшая на стуле с прямой спиной, подала голос:

— Первое — изъять дневник у Рона, пока он не навредил себе или другим. Второе — изучить его, понять, как действует. Третье — провести ритуал очищения. И всё это — без лишнего шума.

МаоМао, сидевшая в углу, прижимая к себе Лань Мао, который, казалось, дремал, но его уши, настороженные, следили за каждым звуком, добавила тихо:

— Рон Уизли — гриффиндорец. Его комната — не для посторонних. Но у вас, профессор, есть доступ к домовикам.

Флитвик, услышав это, повернулся. Его лицо, освещённое свечами, было спокойным, но в глазах, серебристых, глубоких, Гарри увидел то, что искал — понимание.

— Вы правы, МаоМао, — сказал он. — У меня есть свой домовик — Пипс. Он надёжен, как скала. Я поручу ему изъять дневник этой же ночью, а вы, мистер Поттер, пока готовьте всё для ритуала. Завтра после занятий встречаемся в Зале Тишины.

Гарри, поднявшись, кивнул.

— Спасибо, профессор, — сказал он. — Мы не подведём.

Они вышли, и дверь за ними закрылась, оставив Флитвика одного. Он стоял у окна, глядя на звёзды, и его пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть заметно дрожали.

…

Ночь в Гриффиндорской башне была тихой и тёмной. Пипс, домовик Флитвика, появился из ниоткуда — маленький, сгорбленный, с большими, блестящими глазами, которые в темноте казались двумя жёлтыми огоньками. Он бесшумно скользнул по коридору, миновал старую картину с полной дамой, которая спала, положив голову на стол, и оказался перед дверью, ведущей в спальню мальчиков.

Эльфийская магия, древняя, тихая, открыла дверь без единого звука. Пипс, протиснувшись внутрь, огляделся. В комнате было темно, только лунный свет, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовал на полу бледные, серебристые пятна. Кто-то — Пипс не разобрал, кто именно — храпел, кто-то бормотал во сне, кто-то просто лежал, затихнув, как мышь.

Сундук Рона стоял в ногах его кровати — старый, потрёпанный, с замком, который, казалось, можно было открыть одним движением руки. Пипс, коснувшись его пальцами, прошептал слово на языке, которого не знали люди, и замок, щёлкнув, отскочил. Внутри, под стопкой мантий и учебников, лежал дневник — чёрный, с потрёпанными страницами, и от него, даже на расстоянии, веяло холодом.

Пипс, взяв дневник, спрятал его под рубашку. Взамен он оставил магическую метку — маленький, едва заметный иероглиф, который светился в темноте, как светлячок, и погас через секунду. Задание было выполнено. Он вышел так же бесшумно, как и вошёл, и дверь за ним закрылась, не издав ни звука.

Наутро Рон, проснувшись, не заметил пропажи. Он потянулся, зевнул, посмотрел на свои руки — они не дрожали, и голова, которая последние недели гудела, как колокол, была удивительно ясной. Наверное, выспался, — подумал он, не зная, что дневник, который пил его силы, исчез навсегда.

Ритуал.

Зал Тишины встретил их холодом и полумраком. Звёздный купол над головой мерцал ровным, спокойным светом, и книги на полках, перелистывая себя, шуршали, как сухие листья. Флитвик, пришедший раньше всех, уже разложил на каменном пьедестале дневник — чёрный, потрёпанный, с бледными, почти выцветшими страницами.

Гарри, Гермиона, Дафна и МаоМао вошли следом. С ними — профессор Снейп, которого Флитвик пригласил, шепнув на ухо, что «дело касается тёмной магии, а в этом вы, Северус, разбираетесь лучше меня». Снейп, мрачный, как туча, стоял у стены, скрестив руки на груди, и его глаза, чёрные, глубокие, следили за каждым движением.

Флитвик, достав палочку, начал диагностику. Он водил ею над дневником, шептал что-то на древнеанглийском, и его лицо, освещённое светом звёздного купола, становилось всё мрачнее, всё напряжённее.

— Это хуже, чем я думал, — сказал он наконец, и его голос, тихий, почти шёпотом, прозвучал в тишине Зала как приговор. — Не просто тёмный артефакт — крестраж. Внутри — осколок души Волдеморта и… магическая копия его личности. Шестнадцатилетний Том Реддл, который питается жизненной силой владельца. Рон уже истощён, но пока держится.

Гермиона, стоявшая у алтаря, спросила:

— Можно ли извлечь душу, оставив знания?

Флитвик, повернувшись к Гарри, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— В обычной магии — нет, — сказал он. — Но у Гарри есть… иные способы. Я прав?

Гарри, достав из теневого ларца жезл Уас, кивнул. Тамариск, тёплый, живой, отозвался на прикосновение, и навершие — голова сокола из электрума — вспыхнуло золотистым светом.

— Да, профессор, — сказал он. — Я проведу ритуал Тота. Мы отделим душу от памяти. Дневник станет просто… умной книгой. Без зла.

Флитвик, помедлив, кивнул.

— Тогда — сегодня ночью, — сказал он. — Здесь. Я подготовлю круг.

Ночь спустилась на Хогвартс, как чёрный, бархатный плащ, усыпанный звёздами. В Зале Тишины, куда они собрались после отбоя, горели только свечи — толстые, белые, в бронзовых подсвечниках, которые Гарри поставил на алтарь. Флитвик, достав палочку, начертил на полу магический круг — сложный, с рунами, которые слабо мерцали в полумраке. Снейп, проверив, нет ли ловушек, кивнул — чисто.

Гермиона, встав у края круга, держала серебряный анкх наготове. Дафна и МаоМао, стоявшие чуть поодаль, наблюдали. Гарри, подняв жезл Уас, закрыл глаза. Он чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, пульсирует тепло. Он вспомнил слова, которые знал из первой жизни — те, что говорил, когда отделял проклятие от человека, когда снимал клейма, когда возвращал душам покой.

Он открыл глаза и произнёс. Сначала на древнеегипетском — языке, который понимали только боги и те, кто помнил. Потом — перевёл для присутствующих:

— Тот, владыка истины, писец богов. Я, жрец твой, отделяю тьму от света. Пусть осколок души уйдёт в этот сосуд, а память останется. Маат да свершится.

Жезл засветился золотым — ярко, ослепительно. Из дневника, корчась, извиваясь, начала подниматься тёмная субстанция. Она была живой — Гарри чувствовал это — и она хотела вырваться, напасть, уничтожить того, кто посмел тревожить её покой. Но круг Флитвика держал её, не пускал, и Гарри, направив жезл, потянул осколок души к ритуальному сосуду Блэков.

Икосаэдр, чёрный, с серебряными прожилками, стоял на алтаре. Когда тёмная субстанция коснулась его граней, он засветился — не золотом, а холодным, белым светом, как луна в безоблачную ночь. Осколок души, не желая того, втянулся внутрь, и сосуд, дрогнув, замер.

Тишина. Гарри, опустив жезл, почувствовал, как силы покидают его. Гермиона, подойдя, поддержала его за локоть.

Флитвик, подойдя к дневнику, провёл над ним палочкой. Его лицо, освещённое свечами, было спокойным, но в глазах, серебристых, глубоких, Гарри увидел удивление.

— Всё чисто, — сказал он. — Осколка больше нет. Но… я чувствую, что внутри остался призрак знаний.

Снейп, стоявший у стены, спросил хрипло:

— Это опасно?

Гарри, покачав головой, ответил:

— Нет. Это просто слепок. Как портрет, но без воли. Он будет отвечать на вопросы, но не сможет манипулировать.

Гермиона, достав анкх, наложила на дневник дополнительные чары. Серебряный свет, мягкий, тёплый, окутал чёрную обложку, и Гарри, глядя на него, почувствовал, как дневник, который ещё минуту назад был средоточием зла, становится просто книгой.

— Теперь он откроется только капле крови доверенного лица, — сказала Гермиона, убирая анкх. — Никто другой не сможет его читать.

Флитвик, убрав палочку, кивнул.

— Хорошая работа, — сказал он. — А теперь — отдыхать. Завтра будет новый день.

…

На следующую ночь Пипс, домовик Флитвика, вернул дневник в сундук Рона. Он лежал на том же месте, в той же стопке мантий, и его страницы, которые ещё недавно были чёрными от злобы, стали чистыми, бледными, как у обычной книги.

Утром Рон, проснувшись, взял дневник в руки. Он открыл его, и страницы, которые раньше пульсировали тёмной энергией, теперь просто лежали перед ним. Он написал: «Кто ты?» — и дневник ответил. Нейтрально, без злобы, без приказного тона.

«Я Том Реддл. Или то, что от него осталось. Задавай вопросы — я отвечу».

Рон, удивлённый, но не подозревающий подмены, убрал дневник в карман. Впервые за долгое время его руки не дрожали.

Глава 50. Дитя Уаджит и обретение диадемы

Вечер следующего дня выдался на редкость тихим. За окнами Хогвартса, где ещё недавно бушевал ветер, принося с севера ледяное дыхание зимы, наступило затишье, и снег, крупный, пушистый, начал падать с неба медленно, торжественно, как будто кто-то невидимый тряс огромную перину. Гарри, сидевший в гостиной Когтеврана за книгой по древней магии, поднял голову, когда на плечо ему опустилась маленькая, серебристая искра — патронус Флитвика, принявший форму ласки, — и голос профессора, тихий, но отчётливый, прозвучал в тишине:

— Гарри, зайди ко мне в кабинет. Есть разговор.

Он отложил книгу, погладил Фионна, который спал у него на коленях, и, поднявшись, вышел в коридор.

Кабинет Флитвика был освещён так же, как и в прошлый раз, — мягким, золотистым светом десятка свечей, стоявших на столе, на полках, на подоконнике. Но сегодня здесь было не одиноко. У стены, скрестив руки на груди, стоял профессор Снейп — мрачный, как туча, с лицом, которое, казалось, было вырезано из старого, потрескавшегося дерева. У окна, повернувшись к нему спиной, сидела профессор Спраут, и её коренастая фигура, обычно такая подвижная, сейчас была неподвижна, как скала.

Флитвик, сидевший за столом, поднялся, когда Гарри вошёл.

— Гарри, — сказал он, и его голос, тихий, серьёзный, прозвучал в тишине кабинета как приглашение к чему-то важному, — мы решили, что сегодня попробуем нанести визит в Тайную комнату Слизерина. Надо найти решение проблемы василиска. Ты можешь нам как-то помочь?

Гарри, остановившись у порога, задумался. В голове, в той её части, где хранилась память второй жизни, всплыло слово, которое он слышал в Александрии, когда греческие купцы, торговавшие с Египтом, рассказывали о чудовищах, живущих в песках. Василиск. Они называли его так. Но в Египте, во времена Херихора, это существо имело другое имя.

— В жизни Гелиодора, — начал он, и его голос, спокойный, ровный, прозвучал в тишине отчётливо, — слово «василиск» уже существовало. Так они называли уреев — царей змей. Уреи считались детьми Уаджит, богини кобры, покровительницы Нижнего Египта.

Флитвик, услышав это, нахмурился, но не перебил.

— При жизни Херихора, — продолжал Гарри, — я видел одного из них. Выглядел он как обычный крепкий и высокий мужчина, но мог превратиться в огромного, стремительного и опасного змея. Урей был символом вечности. Время над ними не властно, но молодые уреи были довольно глупыми. Мудрость приходила к ним не сразу. Как и людям, им требовалось воспитание.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я думаю, что это приключение будет слишком опасным для девочек, — добавил он, глядя на Флитвика. — Но МаоМао с собой взять стоит. У неё необычайно острый ум. Она может заметить то, что мы пропустим.

Снейп, стоявший у стены, хмыкнул — не насмешливо, скорее одобрительно. Спраут, повернувшись, кивнула. Флитвик, достав из ящика стола карту Хогвартса, развернул её на столе.

— Тогда — в путь, — сказал он. — Время не ждёт.

Туалетная комната, где когда-то умерла Плакса Миртл, находилась на втором этаже, в конце длинного, плохо освещённого коридора, куда редко заглядывали студенты. Стены здесь были выложены старым, потрескавшимся кафелем, который когда-то был белым, а теперь, под слоями пыли и сырости, приобрёл грязновато-серый оттенок. Раковины, стоявшие вдоль стен, были перекошены, краны — заржавели, и вода, капающая из них, падала на пол с той размеренной, усыпляющей монотонностью, которая бывает в местах, где время остановилось.

Флитвик, войдя первым, поднял палочку, и свет Lumos, яркий, белый, выхватил из темноты знакомые очертания. Снейп, следовавший за ним, проверял углы, заглядывал за трубы, и его лицо, освещённое магическим светом, было сосредоточенным, почти суровым. Спраут, замыкавшая шествие, держала палочку наготове, и Гарри, глядя на неё, подумал, что эта коренастая, добрая женщина, которая учила их возиться с мандрагорами, готова к бою не хуже любого аврора.

МаоМао, стоявшая рядом с Гарри, молча оглядывала комнату. Её глаза, фиолетовые, глубокие, скользили по кафелю, по трубам, по раковинам, и Гарри, который знал её способность замечать детали, не мешал.

— Здесь, — сказал Гарри, вспоминая дневник Реддла. — Надо встать перед одним из настенных фонтанов, которые дают воду, и произнести на языке змей: «Откройся».

Флитвик, отступив на шаг, кивнул. Снейп, спрятав палочку в карман, скрестил руки на груди. Спраут, достав платок, вытерла пот со лба.

Гарри подошёл к одному из фонтанов — тому, что был в центре, с потрескавшейся чашей и пересохшим краном. Он закрыл глаза, вспоминая, как шипел Волдеморт в его воспоминаниях, как звучал этот язык, древний, змеиный, который, казалось, был вырезан из самого воздуха. Он открыл рот и прошипел:

— Откройся.

Стена, ещё минуту назад такая прочная, незыблемая, дрогнула. Фонтан, вместе со всей своей секцией кафеля, плавно ушёл куда-то в глубину, открывая тёмное, зияющее отверстие в полу. Оно было круглым, почти метр в диаметре, и уходило вниз, в темноту, из которой тянуло холодом и сыростью. Такая же труба — Гарри, заглянув, заметил это — уходила и вверх, в потолок, теряясь где-то в недрах замка.

Профессора, достав палочки, начали накладывать диагностические чары. Свет, серебристый, мерцающий, скользил по трубам, проверял стены, и Гарри, стоявший в стороне, вспоминал заклинания, обращённые к Уаджит, которые знал из первой жизни. Богиня-кобра, покровительница змей, чей взгляд обращает врагов в прах, — думал он. — Если василиск — её дитя, она должна услышать.

МаоМао, стоявшая чуть сбоку, чтобы никому не мешать, внимательно изучала трубу. Она не торопилась, не суетилась. Просто смотрела. И Гарри, глядя на неё, видел, как её глаза, фиолетовые, глубокие, скользят по кафелю, по стыкам, по тем мелочам, которые другие не замечают.

— Декан, — сказала она, тронув за рукав профессора Спраут, и её голос, тихий, вежливый, прозвучал в тишине отчётливо. — Посмотрите вот на ту небольшую плитку изразца на стене трубы. Она расположена удобно для прикосновения руки взрослого человека ростом сто шестьдесят пять-сто семьдесят сантиметров.

Спраут, наклонившись, посмотрела туда, куда указывала МаоМао.

— Проверьте её, — продолжала девочка. — Я предполагаю, что это какая-то система спуска. Не мог же сам великий Слизерин прыгать в трубу.

Флитвик, подойдя, коснулся плитки палочкой. Та, засветившись, дрогнула, и откуда-то снизу, из глубины, послышался тихий, каменный скрежет. Платформа — круглая, каменная, с вырезанными по краю рунами — начала медленно подниматься, пока не замерла на уровне пола.

Переглянувшись, все пятеро встали на неё. Места было в обрез — Гарри пришлось прижаться к Снейпу, а МаоМао — к Спраут, — но платформа, выдержав их вес, дрогнула и начала неспешно опускаться вниз.

Внизу было темно. Свет палочек, зажжённых профессорами, выхватывал из темноты стены трубы, которые постепенно расширялись, превращаясь в настоящий, каменный колодец. Гарри, глядя вниз, видел, как платформа, скользя, приближается к чему-то огромному, тёмному, что ждало их внизу.

Они оказались в начале лабиринта. Проходы, узкие, извилистые, расходились в разные стороны, и стены их были покрыты иероглифами — не египетскими, а теми, древними, змеиными, которые Гарри видел только в книгах. Флитвик, шедший первым, проверял каждый поворот, каждую нишу. Снейп, замыкавший шествие, держал палочку наготове. Спраут, шедшая рядом с МаоМао, тихо переговаривалась с ней, и Гарри, прислушиваясь, уловил обрывки фраз: «осторожно», «не отставай», «если что — закрой глаза».

Они шли долго — или недолго, время в этом месте текло иначе, — пока не оказались в большом зале. Зал был огромным, с высоким, уходящим в темноту сводом, и стены его были выложены чёрным, отполированным камнем, который отражал свет палочек, размножая его, искажая, превращая в тысячи мерцающих огоньков. В центре, на возвышении, стояла статуя — не человека, не зверя, а существа, которое было и тем, и другим. Лик Салазара Слизерина, вырезанный из тёмного, почти чёрного камня, смотрел на них пустыми, но, казалось, живыми глазами.

Гарри, подняв руку, остановил профессоров.

— Подождите, — сказал он, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал в тишине зала отчётливо.

Он достал жезл Уас. Тамариск, тёплый, живой, отозвался на прикосновение, и навершие — голова сокола из электрума — вспыхнуло золотистым светом. Гарри поднял жезл к статуе и, закрыв глаза, произнёс заклинание на древнеегипетском. Потом — перевёл для присутствующих:

«Уаджит, владычица неба, владычица земли, око Ра! Кобра священная, взгляни на своё дитя. Рассуди его: достойно ли оно чести или презрения? Прими его под свою силу, направь его в истине. Змей этот велик, но он дитя, нуждающееся в любви. Сказано: жив, цел, здоров!»

Свет, вырвавшийся из жезла, был не золотым, как у заклинаний Гарри, — он был зеленовато-золотистым, как чешуя кобры, как глаза змеи, как яд, который может убить или исцелить. Он собрался в фигуру, которая, повинуясь древней, забытой магии, начала обретать форму.

Кобра. Огромная, величественная, с чешуёй, которая переливалась всеми оттенками зелёного и золота. Её глаза, горящие, живые, смотрели на Гарри с той древней, спокойной мудростью, которая бывает у существ, живущих на границе между мирами. Она была не живой и не мёртвой — она была призраком, памятью богини, которую Гарри призвал из глубин своего сознания.

Уаджит.

Кобра, скользнув вперёд, поднялась на хвосте и замерла перед статуей Слизерина. Гарри, не отводя взгляда, произнёс:

— Говори со мной, Слизерин, величайший из четверки.

Рот каменной статуи, до этого неподвижный, открылся. Из темноты, из глубины, из тех недр, куда не проникал свет, начал выползать змей. Он был огромным — в диаметре больше двух футов, с чешуёй, которая блестела, как полированный металл, и глазами, которые горели зелёным, ядовитым огнём. Он выползал медленно, неспешно, как будто знал, что время работает на него, и когда его голова, огромная, с раздвоенным языком, показалась из каменной пасти, Гарри, стоявший ближе всех, почувствовал, как Уаджет на его груди пульсирует — не предупреждая, а напоминая: ты не один. Василиск. Дитя Уаджит. Создание, которое должно было охранять замок, но стало убийцей, потому что его не научили, потому что его использовали.

Призрак богини, скользнув вперёд, замер перед змеем. Их глаза встретились — зелёные, живые, и те, что были сотканы из света. И Гарри, глядя на них, понял, что они говорят. Не словами — образами, чувствами, древней, змеиной магией, которую понимали только те, кто помнил.

Снейп, стоявший рядом, шепнул:

— Ментальный диалог. Они общаются.

Гарри кивнул, не отрывая взгляда. Длилось это недолго — или долго, время в этом месте, где жило такое древнее существо, текло иначе. Призрак Уаджит, отстранившись, начал меняться. Его тело, змеиное, извивающееся, выпрямилось, и из него, как из кокона, появилась женщина. Высокая, статная, с кожей цвета старой бронзы и глазами, которые горели тем же зелёным, жидким огнём. На её голове была корона — золотая кобра, свернувшаяся в кольца, и её глаза, рубиновые, пульсировали в такт сердцу.

— Кто из вас нынешний глава дома Слизерина? — спросила она, и её голос, низкий, шипящий, разнёсся по залу, заставляя стены вздрагивать.

Снейп, стоявший у стены, с хмурым видом шагнул вперёд. Его лицо, бледное, с резкими чертами, было спокойным, но Гарри, глядя на него, видел, как его пальцы, лежавшие на палочке, чуть заметно дрожат.

— Я, — сказал он, и его голос, тихий, ровный, прозвучал в тишине зала как приговор.

Уаджит, посмотрев на него долгим, изучающим взглядом, кивнула.

— Надрежь себе руку, — сказала она. — Достаточно крупной капли крови. Ему надо запомнить тебя. Не опасайтесь его взгляда. Он умеет им управлять.

Снейп, взмахнув палочкой, на нёс небольшую рану на левой руке. Кровь, алая, живая, собралась в каплю на кончике пальца, и он, протянув руку к василиску, замер. Змей, наклонив голову, коснулся его ладони языком. Длинным, раздвоенным, нежным — как будто мать целует ребёнка. Снейп, вздрогнув, но не отступив, стоял, и Гарри, глядя на него, видел, как его лицо, бледное, измождённое, на мгновение стало спокойным. Василиск, отстранившись, медленно кивнул. Уаджит, наблюдавшая за этой сценой, удовлетворённо кивнула.

— Теперь идите, — сказала она. — Я сотворю для Ссеты учителя. Думаю, что в начале лета вы уже сможете с ним поговорить. Ритуальное приглашение я сменю на «Волей Уаджит зову тебя, Ссета».

Она подняла руку, и её корона, золотая кобра, засветилась. Из неё, как из невидимого источника, вырвалась волна тепла, которая, пройдя по залу, коснулась каждого. Василиск, вздрогнув, начал медленно уползать обратно в темноту, и каменная пасть, закрывшись, скрыла его от глаз. Уаджит, ещё раз посмотрев на Гарри, кивнула и исчезла.

…

Платформа, которая ждала их у входа, поднялась так же плавно, как и опустилась. Гарри, стоявший между Снейпом и Спраут, чувствовал, как дрожат его колени — не от страха, от напряжения. МаоМао, стоявшая рядом, молчала, и только её пальцы, перебиравшие край мантии, выдавали, что она тоже волнуется.

Они вышли в туалетную комнату, где всё было так же, как и час назад — капала вода, скрипели трубы, и на стенах, потрескавшихся, грязных, отражался свет палочек.

— Идёмте, — сказал Флитвик, убирая палочку в карман. — Нам нужно поговорить.

Кабинет профессора Спраут, куда они направились, находился на первом этаже, рядом с теплицами. Здесь пахло землёй, травами и чем-то ещё, сладким, цветочным, что напоминало о весне, которая была так далеко. Спраут, достав из шкафа чайник и чашки, разлила чай — крепкий, с мятой, — и поставила на стол тарелку с имбирным печеньем. Они сидели вчетвером — Флитвик, Снейп, Спраут и Гарри — и пили чай. МаоМао, сидевшая на подоконнике, гладила Лань Мао и молчала.

— Ты знал, что это сработает? — спросил Флитвик, отставив чашку.

Гарри, подумав, покачал головой.

— Не знал, — ответил он. — Надеялся. Уаджит — богиня-кобра. Если василиск — её дитя, она должна была услышать.

Снейп, сидевший в кресле, молчал. Его лицо, бледное, с резкими чертами, было спокойным, но Гарри, глядя на него, видел, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно дрожат.

— Он запомнил меня, — сказал Снейп, и его голос, тихий, ровный, был таким, каким говорят о том, что ещё не осознали до конца. — Василиск запомнил меня.

— Теперь он знает, кто его хозяин, — ответил Гарри. — Уаджит обучит его. К лету он станет… другим. Не врагом, а защитником.

Спраут, отставив чашку, покачала головой.

— Я никогда не думала, что доживу до такого, — сказала она, и в её голосе, обычно таком весёлом, прозвучала усталость. — Василиск в подземельях, крестражи, дневники… Что же ещё нас ждёт?

Флитвик, взяв печенье, откусил кусочек.

— Всё, что угодно, — ответил он. — Но теперь у нас есть союзники. И боги. И, кажется, даже змеи.

Гарри, глядя на них, на своих профессоров, которые сидели в тёплом, уютном кабинете, пили чай и обсуждали то, что видели, подумал, что этот год, несмотря на дементоров, на Беллатрису, на Дамблдора с его фальшивыми улыбками, — этот год, возможно, станет переломным. Они нашли василиска. Они призвали богиню. Они сделали первый шаг к тому, чтобы вернуть древнюю защиту замка.

— Завтра, — сказал он, поднимаясь, — мы продолжим. А сейчас — спать.

Он вышел, и дверь за ним закрылась, оставив профессоров в тишине, где только чайник на плите тихонько посвистывал. За окном падал снег, крупный, пушистый, и Гарри, шагая по коридору, чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, пульсирует тепло. Всё правильно, — подумал он. — Всё идёт, как должно.

Лабиринт забытых вещей.

Коридор на восьмом этаже, куда Снейп привёл Гермиону в этот пасмурный, ноябрьский вечер, был одним из тех мест Хогвартса, куда студенты заглядывали редко. Слишком далеко от главных лестниц, слишком темно, слишком тихо. Факелы здесь горели вполнакала, и их свет, жёлтый, неверный, отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени, которые, казалось, шевелились сами по себе, не подчиняясь движению огня. Воздух был холодным, спёртым, пахло пылью и старой, забытой магией — той, что живёт в местах, куда не ступает нога живого уже много лет.

— Грейнджер, — сказал Снейп, остановившись перед огромным гобеленом, висевшим на стене, — обратите внимание на этот безумный гобелен.

Гермиона, шедшая чуть позади, подняла голову. Тканая картина, выцветшая от времени, но всё ещё яркая в тех местах, где нити сохранили свой первоначальный цвет, изображала сцену, которая, если подумать, не поддавалась никакой логике. Трое зеленокожих великанов — троллей, поняла Гермиона, судя по дубинам и непомерно большим головам, — в белых, воздушных балетных пачках, отчаянно размахивали своими дубинами, пытаясь отбиться от юноши в одеждах шестнадцатого века. Юноша, изящный, с длинными, тёмными волосами, держал в руке придворный меч — тонкий, блестящий, — и его поза, когда он уклонялся от ударов, была такой грациозной, что Гермиона на мгновение забыла, где находится.

— Это безумие, — сказала она, и в её голосе, тихом, удивлённом, прозвучало то, что бывает, когда сталкиваешься с чем-то, что не поддаётся объяснению.

— Это Хогвартс, — ответил Снейп, и его голос, ровный, спокойный, был таким, каким говорят о вещах, которые давно перестали удивлять. — Здесь безумие — норма.

Он отошёл от гобелена, отсчитывая шаги.

— Отсчитайте десять взрослых шагов, — сказал он, не оборачиваясь. — Ваших, наверное, все двенадцать. Запомните, где оказались. И теперь прогуливайтесь по коридору мимо этого места. Вы должны сосредоточиться на мысли, что хотите попасть в Комнату забытых вещей.

Гермиона, кивнув, начала отсчитывать. Один, два, три... Она шла медленно, стараясь, чтобы шаги были ровными, одинаковыми. Десять шагов — она оказалась у неприметной ниши, где стена была чуть темнее, чем в других местах. Она запомнила это место, повернулась и начала ходить по коридору — туда, обратно, туда, обратно, — и в голове её, как заклинание, пульсировала одна мысль: «Мне нужно попасть в Комнату забытых вещей. Мне нужно попасть в Комнату забытых вещей».

Снейп, стоявший у гобелена, наблюдал за ней, не вмешиваясь. В третий раз, когда Гермиона, дойдя до конца коридора, повернула обратно, стена начала меняться. Сначала — едва заметно, как будто кто-то провёл по ней невидимой кистью, стирая границу между камнем и воздухом. Потом — быстрее, и из ниоткуда, из самой пустоты, начала проступать дверь. Она была массивной, сделанной из тёмного, потемневшего от времени дуба, с коваными петлями, которые, казалось, помнили ещё основателей. Вместо ручки в неё было встроено массивное бронзовое кольцо — гладкое, отполированное до блеска тысячами рук, которые когда-то открывали эту дверь.

Гермиона, потянув за кольцо, открыла дверь и шагнула внутрь. И замерла.

Комната была огромной — такой огромной, что, казалось, занимала половину замка. Её потолок терялся где-то в темноте, и свет палочки, которую Гермиона, не помня себя, зажгла, не мог разогнать эту тьму. Везде — на стенах, на полу, на стеллажах, уходящих вверх до самого неба — лежали вещи. Тысячи, десятки тысяч вещей. Сломанные стулья, рассыпающиеся в прах; сундуки, из которых торчали мантии, истлевшие от времени; книги, гниющие на полках; старые метлы, чьи прутья давно потеряли упругость; картины в тяжёлых рамах, на которых когда-то изображались люди, а теперь только серые, выцветшие пятна. Всё это было навалено в хаотическом, безумном беспорядке, и Гермиона, глядя на этот хлам, почувствовала, как её сознание, привыкшее к порядку, начинает давать сбои.

— Понимаю, — раздался за её спиной голос Снейпа, и она почувствовала, как профессор, мягко приобняв её за плечи, подвинул её чуть в сторону, чтобы зайти самому. — Когда видишь этот хлам в первый раз, это производит впечатление, мисс Грейнджер.

Он говорил тихо, почти ласково, и в его голосе, обычно таком язвительном, сейчас звучало неожиданное, почти человеческое понимание.

— Я тут в дни своей юности как-то раз нашёл учебник боевой магии шестнадцатого века, — продолжал он, оглядывая комнату. — Тогда этот предмет назывался не «Защита от тёмных сил», а именно «Боевая магия». Вы потом сюда ещё придёте. А сейчас — зовите Серую леди.

Гермиона, сделав над собой усилие, заставила себя оторвать взгляд от этого безумного, завораживающего хаоса.

— Серая леди, — позвала она, и её голос, тихий, но отчётливый, прозвучал в тишине комнаты как камешек, брошенный в воду.

Призрак появился из ниоткуда — как будто всегда стоял здесь, просто его не было видно. Серая леди, печальная, молчаливая, с лицом, которое хранило отпечаток веков, посмотрела на Гермиону, потом на Снейпа.

— Вы пришли, — сказала она, и её голос, тихий, мелодичный, был таким, каким говорят о том, что давно ждали.

— Ведите, — ответил Снейп, и в его голосе, ровном, спокойном, не было сомнений.

Они пошли за призраком. Путь через Комнату забытых вещей был долгим. Серая леди скользила над горами хлама, не касаясь пола, и Гермиона, пробираясь следом, то и дело останавливалась, рассматривая странные, необъяснимые вещи, которые встречались ей на пути. Вот стопка книг, перевязанная серебряной цепью, и на корешке одной из них — имя, которое она не смогла прочитать, потому что буквы были незнакомыми, угловатыми, похожими на руны. Вот клетка, в которой, когда Гермиона подошла ближе, зашевелилась тень — огромная, крылатая, и она, отшатнувшись, услышала, как Снейп тихо сказал: «Не трогайте. Это феникс, который не смог возродиться. Он не опасен, но лучше не смотреть ему в глаза». Вот кубок, из которого, когда они проходили мимо, потекла струя чёрного, маслянистого дыма, и Снейп, достав палочку, развеял его, сказав: «Проклятие. Старое. Кто-то пытался отравить весь род».

Гермиона, стараясь не отставать, шла за профессором, и её сердце, которое в начале пути колотилось, как бешеное, постепенно успокаивалось. Это просто вещи, — думала она. — Просто старые, забытые вещи. Они не могут причинить вреда, если их не трогать.

Наконец Серая леди остановилась. Они стояли перед нишей в стене, где, на пьедестале из чёрного, отполированного камня, стоял бюст. Он изображал женщину — ту самую, чей призрак только что привёл их сюда. Серую леди. Елену Когтевран. Бюст был выполнен с фотографической точностью — те же тонкие, аристократические черты, та же печаль в глазах, тот же разрез губ, который, казалось, вот-вот произнесёт что-то важное, но молчит.

На голове бюста была надета диадема. Она была массивной, золотой, с грубоватой, почти варварской чеканкой, которая, однако, вблизи оказывалась искусной, сложной. Крупные самоцветы — рубины, сапфиры, изумруды — были отполированы как кабошоны, и их гладкие, выпуклые поверхности, отражая свет палочек, горели ровным, пульсирующим огнём. Диадема, казалось, дышала. И когда Гермиона, заворожённая, сделала шаг вперёд, она почувствовала, как в её сознание, как нож в масло, входит чужое, холодное присутствие.

«Возьми меня», — шептал голос, не мужской и не женский, а какой-то средний, скользкий, как змеиная кожа. «Я сделаю тебя умнее всех. Я дам тебе знания, которые не снились твоим профессорам. Возьми меня».

Гермиона, не в силах сопротивляться, сделала ещё шаг.

— Тот, владыка истины, я — твой служитель, — раздался за её спиной голос Снейпа, и он был не таким, как обычно — не язвительным, не насмешливым, а чеканным, как клятва, произносимая перед алтарём. — Даруй мне ясность мысли и остроту пера, чтобы записать твою волю. Защити меня от лжи и отврати врагов, которые ищут моей погибели.

Гермиона, услышав эти слова, замерла. Ментальная волна, которая давила на неё, ослабла, и она, сделав над собой усилие, отступила на шаг. Снейп, достав с пояса странную деревянную табличку, покрытую воском, резким взмахом палочки перечеркнул какой-то рисунок на её поверхности. Волна, ещё секунду назад пульсировавшая в воздухе, стихла, как будто кто-то нажал невидимую кнопку. Диадема, которая, казалось, жила своей, отдельной жизнью, потускнела, стала просто золотым обручем с камнями.

— Я подготовился, — сказал Снейп, и в его голосе, ровном, спокойном, прозвучала усталость. — Табличка — один из основных символов Тота, мисс Грейнджер. Не одни вы умеете читать книги.

Он убрал табличку, которая снова повисла на шнуре, и надел грубого вида кожаные перчатки — толстые, с рунами, выжженными на тыльной стороне. Бережно, как будто брал в руки новорождённого, он снял диадему с головы бюста и опустил её в небольшой кофр из того же материала — тёмной, промасленной кожи, с серебряными заклёпками. Кофр, закрывшись, замер.

Снейп, взяв Гермиону за руку, повернулся к Серой леди.

— Госпожа, — сказал он, и его голос, тихий, почтительный, был таким, каким он никогда не говорил с живыми, — я искренне вам благодарен. В ночь Йоля мы будем проводить обряд очищения короны. Она слишком активна и агрессивна. Профессор Флитвик будет рад, если вы присоединитесь к нам.

Серая леди, молчавшая всё это время, кивнула. Её лицо, бледное, прекрасное, чуть смягчилось.

— Я приду, — сказала она и исчезла.

Они пошли к выходу. Гермиона, шагая следом за Снейпом, чувствовала, как дрожат её колени — не от страха, от напряжения. Она машинально оглядывалась по сторонам, и её взгляд, скользнув по одной из полок, остановился на книге. Она была не слишком толстой, в солидном кожаном переплёте, с названием, вытисненным золотом: «IL CANDELAIO. COMEDIA DI GIORDANO BRVNO NOLANO».

Гермиона, сама не зная зачем, протянула руку и взяла книгу. Переплёт был тёплым, почти живым, и когда она открыла её, чтобы заглянуть внутрь, Снейп, обернувшись, воскликнул:

— Мисс Грейнджер, положите куда-нибудь эту гадость. Мне проще вам подарить иллюстрированный Декамерон с оживлёнными картинками. Это и то будет безопаснее для ваших мозгов.

Гермиона, смущённая, без промедления положила книгу обратно на полку, чувствуя, как её пальцы, коснувшиеся переплёта, начинают зудеть.

— Что это было? — спросила она.

— «Candelaio», — Северус Снейп взял книгу двумя пальцами, словно она была дохлой крысой. — Комедия. О да, я помню этот… опус. Единственная комедия, которую написал Джордано Бруно, прежде чем церковники догадались, что он не просто еретик, а ещё и волшебник, причём не самой светлой души. Говорят, он пытался вывести формулу философского камня из ртути и крови невинных девочек, а этот его «Подсвечник»… знаете, чем он подсвечник называл? Нет? Я так и думал. Оставьте это чтиво там, где нашли. Пыль веков — лучшее, что в нём есть.

Они вышли из Комнаты забытых вещей, и дверь за ними, громыхнув, закрылась, снова став стеной. В коридоре, где горели тусклые факелы и пахло пылью, Снейп, взяв кофр с диадемой под мышку, посмотрел на Гермиону.

— Идёмте, — сказал он. — Нам нужно сообщить остальным, что мы всё сделали.

Они пошли к лестнице, и Гермиона, шагая рядом с профессором, чувствовала, как в груди, там, где под мантией висел серебряный анкх, пульсирует тепло. Диадема у нас, — подумала она. — Крестраж, который прятался в Хогвартсе столько лет, теперь в кофре. И мы сделали это. Мы.

Она посмотрела на Снейпа, на его бледное, усталое лицо, и вдруг поняла, что этот человек, которого она боялась и не любила, стал ей почти другом.

— Спасибо, профессор, — сказала она тихо.

Снейп, не оборачиваясь, кивнул.

— Не благодарите, — ответил он. — Мы ещё не закончили. Впереди — Йоль. И обряд очищения. Готовьтесь.

Глава 51. Чаша и вороны

Альбус Дамблдор сидел в своём кабинете, и серебряные приборы на столе, сверкая, отражали свет свечей, которые горели в высоких подсвечниках, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Перед ним, на полированной поверхности красного дерева, лежал чёрный, потрёпанный дневник. Тот самый, который он изъял у Рона Уизли несколько недель назад, когда Пипс, домовик Флитвика, бесшумно проник в спальню Гриффиндора и вернул его обратно, очищенным от осколка души, но не от знаний.

Дамблдор переписывался с дневником с огромным интересом. Том Реддл — его личная педагогическая неудача, как он называл его про себя, — даже в этом слепке, в этой магической копии шестнадцатилетнего себя, оставался тем, кем был: умным, проницательным, опасным. Директор, склонившись над страницами, читал ответы, которые дневник выводил бледными, почти бесцветными чернилами, и думал о том, что, возможно, если бы он уделял Тому больше внимания, если бы не боялся подойти ближе, если бы не позволял своим личным страхам управлять его решениями, всё могло бы сложиться иначе.

Душа юноши с раннего детства была загрязнена тьмой и злобой — это знали все, кто сталкивался с ним. Но Альбус искренне верил, что нет такой тьмы, которую невозможно искоренить дисциплиной. Он сам вырос в викторианскую эпоху, когда главной формой наказания для шалунов была порка. Поркой и по сей день наказывали в семьях чистокровных — это была суровая, но эффективная традиция, которую многие осуждали, но немногие решались отменить. Политические реалии требовали от него быть великим светлым либералом, человеком, который верит в добро и прощение. Но в глубине души он оставался сыном своего времени.

Порка дисциплинирует, — думал он, перечитывая очередную страницу. — Порка заставляет уважать старших. Порка выбивает дурь из головы. Но я не могу пороть студентов. Я должен быть добрым. Я должен быть терпимым. Я должен быть тем, кого любят.

Дневник Тома кончался пятым курсом. Всё, что было после, — первое убийство, создание крестража из самого дневника, падение, воскресение — осталось за пределами этих страниц. Жаль. Но и то, что было, оказалось ценным. По крайней мере, Альбус узнал, откуда Том узнал про крестражи. Не из запретных книг в библиотеке Хогвартса, которые он перерыл ещё на втором курсе. От Слагхорна. Старый профессор, который всегда так гордился своими талантливыми учениками, однажды за ужином, разгорячённый вином и лестью, рассказал юному Тому о том, что душу можно разделить на части и спрятать их в предметах. Он думал, что это просто теория, что мальчик, каким бы умным он ни был, не воспримет это как руководство к действию. Он ошибался.

Дамблдор, закрыв дневник, откинулся в кресле. Слагхорн, — подумал он. — Старый слизень. Теперь я знаю, как при случае можно его пошантажировать. Не угрозами — знанием. Он сам себя накажет, когда узнает, чьими руками создал монстра.

Он задумался. Интересно, что будет, если ту же книгу подсунуть Поттеру? Гарри — не Том. Он не ищет бессмертия, не жаждет власти, не боится смерти. Блэки, которые взяли его под крыло, прекрасно разбираются в тёмных артефактах, а сам мальчик, судя по всему, не боится ничего. Смерть для него — не враг, а дверь, — подумал Дамблдор, и эта мысль, холодная, как лёд, заставила его поёжиться. — Или, может быть, он уже прошёл через неё так много раз, что перестал замечать. Нет, Поттеру такая книга не нужна. Он и без неё знает то, чего Том никогда не поймёт.

Он убрал дневник в ящик стола и задул свечи. Завтра будет новый день. Новые вопросы. Новые ответы.

…

Тем временем Гарри учился. Ноябрь сменился декабрём, и снег, который шёл всю первую половину месяца, наконец перестал, уступив место трескучим морозам и ясному, прозрачному небу, на котором по ночам загорались такие яркие звёзды, что, казалось, их можно достать рукой.

На удивление много времени с Гарри стал общаться Джейми Вэнс. Парень он был неплохой — не шумный, не навязчивый, с той тихой, спокойной уверенностью, которая появляется у людей, переживших слишком много и понявших, что слова — это всего лишь слова. К тому же у Гарри не было своего человека на Слизерине. Дафна, при всех её связях, оставалась девушкой, и в мужскую компанию её не всегда можно было взять. К тому же из за него училась на Когтевране, а Джейми, молчаливый, внимательный, был идеальным собеседником для долгих прогулок по заснеженным коридорам.

Они говорили о книгах, о заклинаниях, о жизни. Джейми, как оказалось, читал много и с удовольствием, и его вкусы, странные, эклектичные, напоминали Гарри его собственные. Однажды, когда они сидели на подоконнике в одном из дальних коридоров и смотрели на закат, окрасивший снег в розовый и золотой, Джейми вдруг сказал:

— Я знаю, что ты не простой. И я не спрашиваю, кто ты. Но я хочу, чтобы ты знал: если понадобится помощь — я рядом.

Гарри, глядя на него, на его тёмные, глубокие глаза, на его бледное, спокойное лицо, кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Я запомню.

…

Рождественские каникулы были всё ближе. В этом году Йоль приходился на ночь с двадцатого на двадцать первое декабря, а двадцать первое же было первым днём каникул. Большинство студентов собирались домой — кто в Лондон, кто в другие города, кто в дальние поместья. Он уже представлял себе долгие вечера в гостиной дома Блэков с книгой в руках и Фионном на коленях, когда получил записку от Флитвика: «Загляни ко мне вечером после ужина. Есть разговор».

Кабинет Флитвика, куда Гарри вошёл, когда за окнами уже сгустились синие, тяжёлые сумерки, был освещён только свечами. Их жёлтый, мерцающий свет падал на стол, на полки, на лицо профессора, который сидел на своём любимом барном стуле — высоком, с резной спинкой, — и смотрел на свёрток из белой шерстяной ткани, лежавший перед ним.

Свёрток был небольшим, аккуратно перевязанным серебряной лентой, и ткань, из которой он был сделан, казалась необычной — плотной, с вытканными по всей поверхности обережными узорами. Гарри, присмотревшись, узнал некоторые знаки: руны защиты, символы, отводящие зло, иероглифы, которые он видел в книгах по древней магии.

Флитвик, услышав шаги, поднял голову.

— Гарри, — сказал он, и его голос, тихий, встревоженный, прозвучал в тишине кабинета отчётливо, — посмотрите на защитные контуры моего кабинета вашим взглядом. Вы не видите нигде прорехи?

Гарри, не спрашивая, зачем, активировал Око Гора. Уаджет на его груди потеплел, и мир, привычный, обыденный, стал другим. Стены, пол, потолок — всё покрылось тонкими, серебристыми нитями магии, которые тянулись отовсюду, переплетались, сходились в узлы. Он осмотрел кабинет внимательно, не торопясь. Современные чары он знал не так хорошо, как хотелось бы, но целостность пологов оценить мог.

— Всё в порядке, — сказал он, отводя взгляд. — Ни одной прорехи.

Флитвик, услышав это, вздохнул — с облегчением, но без радости.

— Когда я вошёл в кабинет, — сказал он, — этот свёрток уже стоял на столе. Я не знаю, как его принесли. Чары оказались не тронутыми. Он просто появился.

Он помолчал, и Гарри, глядя на него, видел, как его пальцы, обычно такие подвижные, лежат на коленях неподвижно.

— Я пригласил профессоров Снейпа и Спраут, — продолжал Флитвик. — Мы ожидаем их, чтобы вскрыть свёрток вместе. Я не решился трогать его один.

В дверь постучали. Снейп и Спраут вошли почти одновременно — мрачный, как туча, зельевар и запыхавшаяся, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы травница.

— Мы здесь, — сказал Снейп, окидывая кабинет внимательным взглядом. — Что случилось?

Флитвик жестом пригласил их к столу.

— Свёрток появился на моём столе сегодня вечером во время ужина, — объяснил он. — Я не знаю, кто его принёс. Защитные контуры не сработали. Прошу вас, проверьте его чарами.

Снейп и Спраут переглянулись. Первым к свёртку подошёл зельевар. Он поднял палочку, и серебристый луч, скользнув по ткани, замер, не обнаружив ничего опасного. Спраут, повторив диагностику, кивнула.

— Всё чисто, — сказала она. — По крайней мере, внешне.

Флитвик, вздохнув с облегчением, развязал серебряную ленту. С величайшей осторожностью, как сапёры, обезвреживающие бомбу, они развернули ткань. Гарри, подойдя ближе, увидел, что ткань, которая минуту назад казалась плотной, теперь лежала рядом со свёртком, а на столе стояла чаша.

Она была небольшой, широкой, из золота, которое тускло мерцало в свете свечей, не блестя, а как будто впитывая свет в себя. Две высоко поднятые, изогнутые ручки, украшенные тонкой чеканкой, напоминали крылья летящей птицы. Гарри, глядя на эту форму, вдруг вспомнил жизнь Гелиодора. В Александрии, где смешались египетские, греческие и римские традиции, такие чаши называли канфарами. Их использовали в ритуалах, связанных с водой и кровью. Они были сосудами жизни и смерти.

На поверхности чаши, едва заметная под слоем времени, но всё ещё чёткая, была выгравирована сцена: два барсука, идущих друг за другом по кругу. У одного из барсуков глаз был из небольшого чёрного сапфира коричневатого оттенка, у другого — из сапфира жёлтого, похожего на янтарь. Их глаза, казалось, смотрели на Гарри с той древней, спокойной мудростью, которая бывает у существ, живущих на границе между мирами.

— О, Мерлин, — прошептала профессор Спраут, стоявшая в углу кабинета, и её голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. Она прикрыла рот рукой, и её глаза, широко раскрытые, смотрели на чашу с ужасом и узнаванием. — Это она?

Флитвик и Снейп, стоявший у окна, переглянулись.

— Да, — сказал Флитвик, и его голос, тихий, почти шёпотом, прозвучал в тишине как приговор. — Это она. Чаша Хельги Хаффлпафф.

Снейп, подойдя к столу, сделал несколько пассов палочкой над чашей. Его лицо, освещённое свечами, было спокойным, но Гарри видел, как его пальцы, лежавшие на палочке, чуть заметно дрожали.

— Она тоже осквернена, — сказал он, и его голос, ровный, спокойный, был таким, каким говорят о неизбежном. — Но сила крестража не может так просто пробиться наружу. Хельга была защитницей. Это её чаша. Она сопротивляется.

Спраут, услышав это, шагнула вперёд, и её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было лицом человека, который увидел то, что боялся увидеть всю жизнь.

— Мы же её очистим, правда? — спросила она, и в её голосе, тихом, дрожащем, прозвучала надежда. — Мы не оставим её такой. Мы не позволим тьме осквернять память Хельги.

Гарри, глядя на неё, на её коренастую фигуру, на её руки, которые когда-то сажали мандрагоры и собирали корни, кивнул.

— Очистим, — сказал он, и его голос, спокойный, ровный, прозвучал в тишине как обещание. — Я проведу ритуал. Той же ночью, когда чистили дневник. Но сначала нужно подготовиться.

…

Близилась полночь. В кабинете Флитвика, куда они собрались после отбоя, было тепло и тихо. Домовики, по просьбе профессора, принесли чай — крепкий, с мятой, — и печенье, которое таяло во рту, оставляя после себя вкус корицы и яблок. Гарри, уступая просьбам, позволил своим подругам присутствовать на ритуале. Гермиона, Дафна и МаоМао сидели на стульях у стены, пили чай и молчали.

МаоМао была, как всегда, задумчива. Её глаза, фиолетовые, глубокие, смотрели на чашу, которая стояла на столе, укрытая тканью с обережными узорами, и Гарри, глядя на неё, видел, как её пальцы перебирают край мантии — признак волнения, который она редко показывала.

Неожиданно она произнесла, не обращаясь ни к кому, как будто говорила сама с собой:

— Я знаю, кто принёс чашу. Это Ану.

Гарри и его подруги переглянулись. Они хорошо помнили телохранительницу Джейми — высокую, статную женщину с рыжими косами и чёрными, глубокими глазами, которая превращалась из вороны.

— Ворона, — сказала Гермиона, и в её голосе, тихом, удивлённом, прозвучало узнавание.

Дафна, сидевшая рядом, охнула. Её лицо, обычно такое непроницаемое, стало бледным, и она, прижав руку к груди, пробормотала:

— Бадб. Маха. Аннун. Ану — это же от Аннун.

Флитвик, Снейп и Спраут, сидевшие за столом, переглянулись. Гарри, глядя на них, видел, как их лица, освещённые свечами, стали напряжёнными, почти испуганными.

— Аннун, — повторил Флитвик, и его голос, тихий, почти шёпотом, дрогнул. — Богиня войны и смерти. Морриган. — Вы хотите сказать, что чашу принесла сама Морриган?

МаоМао, сидевшая на своём стуле, поджав под себя ноги, задумалась. Её фиолетовые глаза, глубокие, спокойные, смотрели куда-то в пустоту, как будто она видела то, что было скрыто от других. Потом она подняла голову и уточнила, и в её голосе, тихом, ровном, прозвучала та осторожная, почти научная точность, которая отличала её всегда:

— Будет слишком смелым предположить, что род Блэков настолько древен, чтобы родство с потомками Аннун имело место быть?

Снейп, стоявший у окна, нетерпеливо кивнул. Его лицо, освещённое свечами, было напряжённым, и Гарри, глядя на него, видел, как его пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть заметно постукивали по камню.

— Вполне возможно, — сказал он, и в его голосе, ровном, но с лёгкой, едва уловимой ноткой нетерпения, прозвучало: «Продолжай, не тяни».

МаоМао, не обращая внимания на его тон, продолжила:

— Беллатриса Лестрейндж. Она же Блэк по рождению. А что, если в момент смертельной опасности она позвала…

Она замолчала, и в тишине кабинета, где только свечи тихо потрескивали, повисло напряжение, которое можно было резать ножом.

— И богиня пришла, — подхватила Помона Спраут, сидевшая в кресле. Её голос, обычно такой твёрдый, сейчас был тихим, почти шёпотом, и её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было лицом человека, который только что соединил две точки, которые раньше казались далёкими.

— Смешно, — добавил Снейп, и в его голосе, ровном, спокойном, не было насмешки — только холодная, трезвая оценка. — Они всем министерством отчаянно ловят Беллатрису, а что они будут делать, если найдут? То, что я помню из истории, говорит о том, что скорее дементоры ей подчинятся, нежели смогут как-то ей навредить.

Гарри молчал. Он сидел на стуле, положив руки на колени, и его лицо, освещённое свечами, было спокойным, даже отстранённым. Но в глубине его сознания, там, где хранилась память первой жизни, проносились картины Та Кемет, древней страны, где боги не вселялись в смертных без их согласия. О, эти варварские северные боги, — подумал он, и его мысль, холодная, спокойная, была такой же, какой он думал о многом, что видел в этой жизни. — Божества Та Кемет никогда так не поступили бы. Они уважают волю. Они не захватывают. Они ждут, когда придут.

Он не произнёс этого вслух. Не время. Не место. И не перед этими людьми, которые, как бы хорошо они к нему ни относились, не поймут. Они не знают, что такое служить богу, который не приказывает, а предлагает. Который не требует, а ждёт.

— Если Беллатриса одержима Морриган, — сказал он наконец, и его голос, спокойный, ровный, прозвучал в тишине кабинета отчётливо, — то это объясняет, как она сбежала из Азкабана. И почему дементоры её не тронули. И почему её до сих пор не поймали.

Снейп, повернувшись к нему, посмотрел долгим, изучающим взглядом.

— И что ты предлагаешь? — спросил он.

Гарри, подняв голову, встретил его взгляд.

— Ничего, — ответил он. — Пока. Сначала — Йоль. Очищение чаши. Потом — диадема. А потом… потом посмотрим. Если Морриган выбрала Беллатрису, она выбрала не просто так. У неё есть цель. И когда мы узнаем, какая, тогда и будем решать, что делать.

Флитвик, сидевший за столом, кивнул.

— Разумно, — сказал он. — Не будем забегать вперёд. Сначала — то, что мы можем сделать. Остальное — потом.

Гарри, глядя на чашу, которая стояла на столе, укрытая тканью с обережными узорами, подумал, что в этой жизни, пятой, ему приходится иметь дело не только с крестражами и тёмными лордами, но и с богами. С теми, кто древнее, чем весь этот замок. И с теми, кто не всегда добр. Но, может быть, и не всегда зол. Просто — другие.

За десяток минут до полуночи они перешли в Тихий зал. Звёздный купол над головой мерцал ровным, спокойным светом, и книги на полках, перелистывая себя, шуршали, как сухие листья. Алтарь Тота стоял в центре, и на его гранитной поверхности, отполированной до зеркального блеска, уже были вырезаны иероглифы — имя бога, символы анх, джед, уас. Свечи, которые Гарри зажёг заранее, горели ровным, золотистым пламенем, и их свет, отражаясь от стен, наполнял зал теплом, которого не хватало в коридорах.

Гермиона, вошедшая в зал последней, удивила Гарри. На ней не было школьной мантии. Вместо неё — длинное, свободное одеяние из белого льна, с широкими рукавами и поясом, завязанным на простой узел. Покрой был похож на тот, что Гарри видел на фресках в Фивах — древний, почти забытый, но до сих пор живой в памяти тех, кто помнил. Ткань, мягкая, струящаяся, переливалась в свете свечей, и Гарри, глядя на неё, почувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, что-то дрогнуло. Жрица, — подумал он. — Настоящая жрица. Не по ритуалам, не по посвящению, а по сути.

Он посмотрел на неё с уважением, и она, заметив его взгляд, чуть заметно кивнула — не гордо, не кокетливо, а с той спокойной, твёрдой уверенностью, которая бывает у людей, знающих, что они делают, и зачем.

Когда полночь пробила — часы в Зале Тишины, старые, с бронзовыми гирями, пробили двенадцать глухих, тяжёлых ударов, — Флитвик и Спраут подошли к алтарю с двух сторон. Они двигались синхронно, как будто репетировали этот момент много раз, и с поклоном, медленным, торжественным, опустили на гранитную поверхность чашу и диадему.

Золото и самоцветы вспыхнули в свете свечей, и на мгновение Гарри показалось, что они живут своей, отдельной жизнью. Но это длилось недолго.

Из диадемы, как и в прошлый раз, рванула волна тёмной воли. Она была сильнее, чем в кабинете Флитвика, — злее, агрессивнее, и Гарри, стоявший у алтаря, почувствовал, как его сознание, привыкшее к ментальным атакам, начинает давать сбои. Она знает, — понял он. — Знает, что мы пытаемся уничтожить её. И сопротивляется.

Но Снейп, стоявший у входа в зал, был готов. Он поднял палочку, и из неё, как из невидимого источника, вырвался серебристый, мерцающий свет. Он накрыл алтарь пологом — невидимым, но ощутимым, — и волна, которая ещё секунду назад давила на сознание, ослабла, отступила, забилась в невидимых тисках.

Гермиона, подняв анкх, призвала Тота. Её голос, чистый, звонкий, прозвучал в тишине зала, и золотистый свет, вырвавшийся из амулета, смешался с серебряным пологом Снейпа, усиливая его. Гарри, подняв жезл Уас, присоединился к ней. Тамариск, тёплый, живой, отозвался на прикосновение, и навершие — голова сокола из электрума — вспыхнуло золотом.

МаоМао, стоявшая у стены, не произносила заклинаний. Но Лань Мао, её призрачный кот, спрыгнул с её плеча и, увеличившись до размеров леопарда, встал между ней и алтарём. Его шерсть, призрачно-серая, с чёрными иероглифами на боках, вздыбилась, и его глаза, фиолетовые, глубокие, горели тем холодным, спокойным огнём, который бывает у существ, живущих на границе между мирами.

Лишь Дафна, стоявшая ближе всех к алтарю, не выдержала. Её тело, ещё минуту назад такое прямое, напряжённое, задрожало, и она, издав глухой, сдавленный стон, упала на колени. Её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было мокрым от слёз, и её руки, сжимавшие край мантии, дрожали.

Гарри, не отвлекаясь от ритуала, бросил в воздух над алтарём ритуальный сосуд Блэков. Икосаэдр, чёрный, с серебряными прожилками, взлетел, замер, и начал медленно вращаться. Его грани, двадцать, отражали свет свечей, и казалось, что внутри, за чёрным стеклом, кто-то дышит — медленно, едва слышно.

Гарри заговорил. Гортанные слова древнего языка Та Кемет, который помнил только он, чеканно прозвучали в тишине Зала Тишины. Он не переводил — не было нужды. Те, кто стоял рядом, чувствовали смысл, даже не понимая слов. Это была не магия, не заклинание. Это было приказание. Приказание тьме уйти.

Из чаши, из её глубины, начала подниматься тьма. Она была густой, маслянистой, и она, корчась, извиваясь, пыталась вырваться, напасть, уничтожить. Из диадемы — вторая струя, более тонкая, но более ядовитая. Они соединились в воздухе, и Гарри, направив жезл, потянул их к икосаэдру.

Осколки души Волдеморта, не желая, затягивались внутрь. Сосуд, дрожа, впитывал их, и его грани, чёрные, глухие, начинали светлеть, наливаться холодным, белым светом. Последний, третий осколок — самый маленький, самый злой, — сопротивлялся дольше всех. Он бился, как рыба в сети, и Гарри, чувствуя, как силы покидают его, сжал жезл крепче и прошептал:

— Маат да свершится.

Осколок, взвизгнув — бессильно, отчаянно, — затянулся в сосуд. Икосаэдр, дрогнув, замер.

Бессильный вой, который потряс зал на несколько секунд, был таким, что, казалось, стены не выдержат, рассыплются в прах. Но они выдержали. Стены Тишины, которые помнили основателей, не поддались.

Всё стихло.

Флитвик и Спраут, подойдя к алтарю, провели палочками над чашей и диадемой. Их лица, освещённые свечами, были спокойными, но Гарри видел, как дрожат их руки — не от страха, от напряжения.

— Чисты, — сказал Флитвик, и его голос, тихий, почти шёпотом, прозвучал в тишине как приговор. — Их изначальная магия сохранилась.

Спраут, взяв чашу в руки, прижала её к груди. Её глаза, влажные, блестели.

— Хельга, — прошептала она. — Прости нас.

Гарри, опустив жезл, подошёл к икосаэдру, который всё ещё висел в воздухе. Он коснулся его пальцами, и сосуд, послушно опустившись, лег на его ладонь. Гарри закрыл глаза, активировал Око Гора, и Уаджет на его груди потеплел. Он видел, как внутри сосуда пульсируют четыре тёмных сгустка — осколки души, которые они извлекли из дневника, чаши, медальона и диадемы. Четыре. Пять с ним, в жезле Уас. Шесть? Семь? Он чувствовал, что есть ещё как минимум два.

— Мы собрали почти всё, — сказал он, открывая глаза. — Четыре осколка в этом сосуде. Один — в моём жезле Уас, он там останется, чтобы управлять остальными. А есть ещё два. Один я чувствую где-то далеко, он спрятан тщательно, но не так, как эти. А последний — свободный, он в самом Тёмном Лорде. Тот, что остался после его падения в восемьдесят первом.

МаоМао, сидевшая на корточках у стены, подняла голову.

— Скажите, — спросила она, и её голос, тихий, ровный, прозвучал в тишине отчётливо, — а где была усадьба Гонтов? И не жили ли рядом с ней маглы из семьи Риддл?

Профессора переглянулись. Флитвик, достав из кармана платок, вытер пот со лба.

— Мы всё выясним, — сказал он, и в его голосе, тихом, усталом, прозвучало обещание. — А вам стоит хорошенько отдохнуть. Завтра — первый день каникул. Вы заслужили.

Гарри его не слушал. Он подошёл к Дафне, которая всё ещё стояла на коленях, прижавшись спиной к стене. Её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было мокрым от слёз, и её руки, сжимавшие край мантии, дрожали. Она пыталась встать, но ноги не слушались, и она, обессиленная, снова опустилась на пол. Он опустился на корточки рядом с ней, взял её за плечи и, помогая подняться, сказал тихо, так, чтобы никто не слышал:

— Всё кончено. Ты справилась. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.

Дафна, подняв голову, посмотрела на него. Её глаза, светлые, голубые, были мутными от слёз, но в них, в этой мути, уже проступал знакомый, холодный огонь.

— Я… я не могла дышать, — прошептала она, и её голос дрожал, как струна, которую вот-вот порвут. — Она была такой злой. Такой… одинокой. Она кричала. Не словами, а… всем собой. Я чувствовала её боль. Её ненависть. Её страх.

Гарри, не отпуская её плеч, сжал их чуть крепче.

— Её больше нет, — сказал он, и его голос, спокойный, ровный, был таким, каким говорят с ребёнком, который проснулся от кошмара и не может заснуть. — Ты слышишь? Её больше нет. Ты выдержала. Ты не сдалась.

Дафна, вытерев слёзы тыльной стороной ладони, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась кривой, жалкой, но это была улыбка.

— Я думала, что умру, — сказала она. — Что моё сердце остановится, и я упаду, и никто не сможет меня спасти. А потом ты… ты подошёл. И я почувствовала тепло. Как будто кто-то зажёг свечу в тёмной комнате.

Гарри, помолчав, ответил:

— Это не я. Это Тот. Или, может быть, ты сама. Ты сильнее, чем думаешь. Запомни это.

Дафна, кивнув, попыталась встать. На этот раз ноги её послушались, и она, опираясь на плечо Гарри, выпрямилась.

— Я в порядке, — сказала она, и её голос, тихий, но твёрдый, был таким, каким она говорила всегда. — Просто… это было слишком.

Гарри, отпустив её плечи, отошёл на шаг.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра будет новый день. А мы пока подумаем, где искать перстень.

Дафна, вытирая слёзы, кивнула.

— Я помогу, — сказала она. — Чем смогу.

Они вышли из Зала Тишины, и дверь за ними закрылась беззвучно, как и открылась. В коридоре, где горели факелы и пахло воском, было тихо. Только где-то далеко, в башне Гриффиндора, часы пробили час ночи. Гарри, шагая по каменным плитам, думал о том, что в этой жизни, пятой, он собрал уже четыре осколка души Тома Реддла. Пятый — в жезле Уас, он останется там до конца. Осталось два. Перстень Гонтов — там, где-то в развалинах старого дома, который давно никто не помнит. И свободный осколок — тот, что в самом Волдеморте, бродящий где-то в лесах Албании, ждущий своего часа. Они найдут их. Все. А потом — конец, но прежде, чем конец наступит, нужно будет пройти через многое.

…

Они шли по коридору, и Гарри, поддерживая Дафну за локоть, не произносил ни слова. Факелы на стенах, догорая, отбрасывали на каменные плиты длинные, дрожащие тени, и тишина, густая, почти осязаемая, обволакивала их, как тёплый, тяжёлый плащ. Где-то вдалеке, в башне Гриффиндора, часы пробили половину второго, и звук этот, глухой, размеренный, затих, не дождавшись ответа.

Дафна чувствовала тепло его руки сквозь тонкую ткань мантии. Он вёл её осторожно, почти не касаясь, но это прикосновение, лёгкое, бережное, отзывалось в её груди странным, щемящим чувством, которое она не могла назвать. Не благодарность. Не облегчение. Что-то другое, более глубокое, более опасное.

Он обещан Астории, — подумала она, и мысль эта, холодная, липкая, свернулась в желудке, как змея. — Моей сестре. Маленькой, хрупкой Астории, которая смотрит на него такими же глазами, какими, наверное, смотрела бы на рыцаря из легенд. И он не нарушит слова. Никогда.

Она знала это. Знала, как знала, что зима сменится весной, а весна — летом. Гарри был из тех, кто держит слово. Камень. Скала. Утёс, о который разбиваются волны, но который не сдвинется с места. Проклятье Гринграссов, — напомнила она себе, и в груди, там, где сердце, заныло. — Я не могу сказать первой. Никогда. Даже если захочу. Даже если буду знать, что он чувствует то же самое. А он... он не скажет. Потому что он — это он.

Они свернули в коридор, ведущий к башне Когтеврана. Воздух здесь был прохладнее, чем в других частях замка, и пахло старым камнем и воском. Гарри, помедлив, спросил:

— Ты как? Может, в лазарет?

Дафна покачала головой. Её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было спокойным, почти безмятежным, но внутри, в этой безмятежности, бушевала буря.

— Нет, — ответила она, и её голос, тихий, ровный, не дрогнул. — Просто устала. Посплю — и всё пройдёт.

Он кивнул, не спрашивая больше, и они пошли дальше. В гостиной, когда дверь за ними закрылась, Гарри помог ей дойти до дивана, стоявшего у камина. Угли, догорая, отбрасывали оранжевый, пульсирующий свет, и в этом свете его лицо, молодое, но такое древнее, казалось почти прозрачным.

— Отдыхай, — сказал он, укрывая её пледом. — Завтра — Йоль. Я разбужу тебя к обеду.

Дафна, глядя на него, подумала, что в этой жизни, пятой, он, наверное, привык заботиться о других. О Гермионе, о МаоМао, о Луне. О ней. И никогда — о себе.

А что, если бы я встретила его раньше? — мелькнула мысль, и она тут же, испуганно, отогнала её. — Что, если бы он не был обещан Астории? Что, если бы я могла...

Она закрыла глаза, чтобы не видеть его лица.

— Спокойной ночи, Гарри, — сказала она, и её голос, тихий, усталый, прозвучал в тишине как прощание. С чем — она не знала. С надеждой. С мечтой. С тем, чего никогда не будет.

— Спокойной ночи, Дафна, — ответил он.

Она услышала, как его шаги, лёгкие, почти неслышные, удаляются к лестнице, ведущей в спальню мальчиков. Потом — тишина. Только угли в камине потрескивали, и где-то далеко, в башне, часы пробили два. Дафна, открыв глаза, посмотрела в потолок, где зачарованные звёзды мерцали холодным, далёким светом. Я люблю тебя, — подумала она, и мысль эта, горькая, как полынь, обожгла её изнутри. — Я люблю тебя, Гарри Поттер. Но я никогда не смогу сказать тебе об этом. Никогда.

Она повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и заплакала — тихо, беззвучно, так, чтобы никто не услышал. И в этом плаче, в этой тихой, безнадёжной боли, было всё: и проклятье древнего рода, и слово, которое он дал её сестре, и её собственная гордость, которая не позволяла просить, ждать, надеяться.

За окном, в темноте, падал снег. Крупный, пушистый, он укутывал Хогвартс в белое, молчаливое покрывало, и казалось, что весь мир замер, чтобы дать ей время. Время плакать. Время забыть. Время смириться, но она знала: не забудет. Не смирится. Будет помнить. Всегда.

Глава 52. Зимние каникулы

Рождественские каникулы начались с того, что Гарри, проснувшись в своей комнате на Гриммо, 12, долго смотрел в потолок, не в силах понять, куда делось утро. За окнами, выходящими на площадь, было серо и тихо, только снег, крупный, пушистый, падал с неба с той бесшумной, торжественной медлительностью, которая бывает в декабре, когда город замирает в ожидании праздника. Он планировал провести эти дни с книгами в руках, разбирая заметки о крестражах, которые удалось собрать, и составляя планы на будущее, но судьба, как всегда, распорядилась иначе.

Первой его вытащила Луна. Она появилась в камине Гриммо, 12, в тот самый момент, когда Гарри, устроившись в кресле с «Атласом анатомии», только начал погружаться в чтение. Её голова, обрамлённая растрёпанными, соломенными волосами, высунулась из зелёного пламени, и её глаза, бледно-голубые, мечтательные, смотрели на него с той спокойной, немигающей внимательностью, которая заставила его отложить книгу.

— Гарри, — сказала она, и её голос, тихий, звонкий, прозвучал в тишине гостиной как колокольчик. — Идём ловить снегопухов. Они сегодня особенно активные.

Гарри, который никогда не слышал о снегопухах, но знал, что спорить с Луной бесполезно, вздохнул, накинул мантию и шагнул в камин. Они провели несколько часов в саду Лавгудов, где снег лежал такими высокими сугробами, что Гарри проваливался по пояс. Луна, вооружившись сачком, который, по её словам, был зачарован «на поимку невидимого», носилась по сугробам, выкрикивая: «Вон он! Вон, за той берёзой!» Гарри, не видя ни одного снегопуха, честно бегал за ней, и в какой-то момент поймал себя на том, что смеётся — искренне, беззаботно, как не смеялся уже давно.

— Они тебя любят, — сказала Луна, когда они, уставшие, сидели на крыльце и пили горячий шоколад, который подал Ксено. — Снегопухи не показываются тем, кто не умеет радоваться.

Гарри, глядя на неё, на её раскрасневшиеся щёки, на снежинки, запутавшиеся в её волосах, подумал, что она, наверное, самый странный человек, которого он знает, но ее душа невероятно светла и ярка.

На следующий день пришло приглашение от Гринграссов. Леди Эйра, в своей обычной лаконичной манере, писала: «Мистер Поттер, мы будем рады видеть вас на рождественском балу в поместье. Дафна и Астория ждут вас. С наилучшими пожеланиями, Эйра Гринграсс». Гарри, который не был готов к светским мероприятиям, но понимал, что отказывать невежливо, надел лучшую мантию — тёмно-синюю, с серебряной вышивкой, которую бабушка Елена прислала ему ещё в начале года, — и шагнул в камин.

Поместье Гринграссов в канун Рождества было неузнаваемо. Огромный холл, который летом казался холодным и величественным, теперь был залит тёплым, золотистым светом сотен свечей, плавающих под потолком, как маленькие, ручные звёзды. Везде — на лестницах, на перилах, на дверных косяках — висели венки из остролиста и омелы, перевитые серебряными лентами, и в воздухе, сладкий, пряный, пахло глинтвейном, корицей и чем-то ещё, неуловимым, что Гарри не мог узнать.

Гости — главы чистокровных семей, их жёны, дети — кружили в медленном, торжественном танце, и их мантии, лиловые, зелёные, алые, мелькали в свете свечей, как крылья огромных, разноцветных бабочек. Гарри, войдя в зал, сразу заметил Дафну. Она стояла у окна, в длинном, серебристом платье, которое струилось, как вода, и её волосы, светлые, были убраны в сложную причёску, украшенную маленькими, живыми звёздочками. Она не танцевала. Она смотрела на танцующих с той отстранённой, холодной вежливостью, которая была её второй натурой.

Астория, сидевшая рядом на маленьком, изящном диванчике, заметила Гарри первой. Она подбежала к нему, и её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, которые стали заметно светлее, чем летом, осветилось улыбкой.

— Гарри! — воскликнула она, обнимая его. — Ты пришёл! А я боялась, что ты захочешь остаться дома.

— Не дождалась, — ответил он, обнимая её в ответ.

Он посмотрел на неё внимательно, активировав Око Гора. Уаджет на его груди потеплел, и он увидел её ауру — золотистую, тёплую, с едва заметными, чёрными нитями, которые больше не душили, а просто висели, как старые, оборванные верёвки. Восстанавливается, — понял он. — Быстрее, чем я ожидал.

Он подошёл к леди Эйре, которая стояла у камина, беседуя с Люциусом Малфоем, и, поклонившись, сказал:

— Леди Эйра, я хотел сообщить вам, что Астория восстанавливается куда быстрее, чем я предполагал. Её организм справляется с проклятием. Моя помощь больше не нужна в том объёме, как раньше.

Эйра, услышав это, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах, холодных, светлых, мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Я заметила, — сказала она. — И благодарна вам, мистер Поттер, но наблюдение в Мунго и периодические курсы общеукрепляющих зелий мы продолжим. На всякий случай.

Гарри, кивнув, отошёл к окну, где стояла Дафна.

— Ты сегодня не танцуешь? — спросил он.

— Не с кем, — ответила она, и в её голосе, ровном, спокойном, не было ни жалобы, ни надежды.

Гарри, помедлив, протянул ей руку.

— Я приглашаю тебя.

Они танцевали долго, кружась в медленном, торжественном вальсе, и Гарри, держа Дафну за талию, чувствовал, как её пальцы, холодные, тонкие, сжимают его плечо. В её глазах, светлых, голубых, не было обычной ледяной отчуждённости. Было что-то другое, что он не мог назвать.

Наверное, радость от праздника, — подумал он, отводя взгляд.

На следующий день после бала Гарри отправился в Мунго. Тед Тонкс, который, узнав о его способностях в колдомедицине, пришёл в такое возбуждение, что хотел было тащить его в больницу прямо в вечер после праздника, но Гарри, напомнив ему, что зимние каникулы большие и спешить некуда, договорился на отдельный день.

Больница Святого Мунго, куда они вошли через старую, потрёпанную витрину магазина, была такой, какой Гарри её представлял — огромной, шумной, с запахом зелий, дезинфекции и человеческой боли. Тед, который работал здесь колдомедиком, провёл его по коридорам, мимо палат, где лежали больные, мимо операционных, где целители склонялись над столами, и остановился у двери в палату для тяжелобольных.

— У нас есть один пациент, — сказал Тед, и его голос, обычно такой весёлый, стал серьёзным. — Мы ничего не можем с ним сделать. Он просто лежит и не реагирует. Магия не работает. Зелья не помогают. Мы уже хотели списать его, но… может быть, ты увидишь то, чего не видим мы.

Гарри, войдя в палату, подошёл к кровати. На ней лежал мужчина — худой, бледный, с лицом, которое казалось вырезанным из старого, потрескавшегося пергамента. Его глаза были открыты, но не видели, и его дыхание, поверхностное, редкое, почти не поднимало грудь.

Гарри активировал Око Гора. Уаджет на его груди потеплел, и он увидел. Аура мужчины была чёрной — не той, что бывает у злых людей, а той, что бывает у умирающих от тоски. Чёрная меланхолия, которая душила его, как удавка, была не его собственной. Её кто-то навёл. Давно. Сильно.

— Это не болезнь, — сказал Гарри. — Это проклятие. Наведённая меланхолия. Старая, но сильная.

Тед, услышав это, подошёл ближе.

— И что можно сделать?

— Старое доброе зелье надежды, — ответил Гарри. — И защитное заклинание Хека. Прямо сейчас. Если сработает, он очнётся через несколько часов.

Тед, не задавая лишних вопросов, принёс ингредиенты. Гарри, достав жезл Уас, сварил зелье — то самое, которое Орацио дель Соле варил для больных, потерявших надежду. Оно было густым, золотистым, и пахло от него весной, цветущими яблонями и мёдом. Он влил зелье в рот больному и, подняв жезл, произнёс заклинание Хека — короткое, резкое, как удар хлыста.

Чёрная аура, ещё минуту назад плотная, непроницаемая, дрогнула, начала бледнеть, и через несколько минут мужчина, вздохнув, открыл глаза. Его взгляд, мутный, невидящий, медленно сфокусировался на лице Теда.

— Где я? — прошептал он.

Тед, не веря своим глазам, повернулся к Гарри.

— Ты… ты вылечил его.

— Зелье и заклинание, — ответил Гарри. — Ничего особенного.

Весть о чудесном исцелении разнеслась по Мунго мгновенно. К Гарри подходили целители, пожимали руки, задавали вопросы. Кто-то, самый настойчивый, спросил о рецепте зелья. Гарри, подумав, ответил:

— Это не мой рецепт. Это рецепт Орацио дель Соле. Я просто его вспомнил. А первым в этом времени его сварил Сириус Блэк. Если хотите подробностей, обращайтесь к нему.

Тед, который уже доставал пергамент, чтобы записывать, замер.

— Ты сдаёшь своего крёстного?

— Он неплохой зельевар, — ответил Гарри, улыбнувшись. — Ему полезно будет заняться чем-то полезным. А мне нужно учиться.

…

Каникулы были просто отличные. Гарри успел и книги почитать, и с Луной снегопухов половить, и на балу у Гринграссов потанцевать, и в Мунго сходить, и даже помочь Сириусу разобрать старый, заваленный хламом чулан, который Кричер почему-то называл «комнатой памяти», но всё прекрасное когда-нибудь заканчивается. И вот уже обратный рейс Хогвартс-экспресса, разгоняя зимнюю хмарь, помчался по заснеженным полям, унося их в цитадель знаний, магии и интриг. Гарри, сидя у окна в купе, смотрел на проплывающие за стеклом белые равнины и думал о том, что впереди — новый семестр, новые уроки, новые опасности. И, может быть, новые ответы.

Фионн, свернувшийся у него на коленях, замурлыкал, и Гарри, погладив его, подумал, что эта жизнь, пятая, несмотря на все трудности, была лучшей. Потому что в ней были друзья. И цель. И надежда.

…

Учебные дни быстро бежали, и вот уже даже в Шотландии запахло весной. Снег, который ещё в феврале лежал на крышах Хогвартса толстыми, тяжёлыми шапками, начал таять, и с карнизов, звеня, падали капели, оставляя на камнях мокрые, тёмные разводы. В Запретном лесу, между серых стволов, пробивались первые подснежники, и Хагрид, который каждое утро обходил свои владения, возвращался в хижину счастливый, с охапкой этих хрупких, бледных цветов.

В один из таких вечеров, когда солнце уже село и коридоры Хогвартса наполнились синими, густыми тенями, Гарри, сидевший в гостиной Когтеврана за книгой по древней магии, вдруг почувствовал, как воздух перед ним сгустился. Из ниоткуда появилась серебристая, мерцающая ласка — патронус Флитвика — и голос профессора, тихий, но отчётливый, прозвучал в тишине:

— Гарри, зайди ко мне в кабинет. Есть разговор.

Гарри, отложив книгу и погладив Фионна, который спал у него на коленях, поднялся и вышел в коридор. Кабинет Флитвика, куда Гарри вошёл через несколько минут, был освещён свечами, как всегда. Но сегодня здесь был кто-то ещё. В кресле у камина, вытянув длинные ноги и держа в руке кружку, из которой поднимался пряный, сладковатый пар, сидела Ану. Её рыжие волосы, заплетённые в две толстые косы, были переброшены через плечо, и её лицо, бледное, с острыми скулами, было спокойным, почти домашним. Она пила какой-то напиток, пахнущий корицей и имбирём, и о чём-то мило беседовала с деканом.

Флитвик, сидевший напротив, улыбался — той мягкой, чуть смущённой улыбкой, которая появлялась у него, когда он разговаривал с теми, кто был древнее, мудрее, старше. Увидев Гарри, Ану поставила кружку на стол и улыбнулась — широко, открыто, без той холодной отстранённости, которая была в ней в прошлый раз.

— Гарри, — сказала она, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал в тишине кабинета как приветствие старого друга. — Я рада, что ты всё же подружился с Джейми. Он хороший мальчик. Ему нужны были такие друзья, как ты.

Гарри, не зная, что ответить, кивнул.

— Он сам ко мне пришёл, — сказал он. — Мы просто… нашли общий язык.

Ану, услышав это, чуть склонила голову, и в её глазах, чёрных, глубоких, мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Передай привет Сехмет, — сказала она, и в её голосе, тихом, почти шёпотом, прозвучало что-то, что Гарри не мог понять. — Когда увидишь её. Она любит, когда о ней помнят.

Гарри, который не знал, увидит ли он когда-нибудь богиню-львицу, кивнул.

— Передам, — сказал он.

Ану попрощалась с деканом и вышла. Флитвик же, откашлявшись, жестом пригласил Гарри сесть.

— Мы нашли последний крестраж, — сказал он, и его голос, тихий, серьёзный, заставил Гарри замереть. — Кольцо рода Гонтов. Волдеморт спрятал его в руинах разрушенной усадьбы этого рода. В городке Литтл-Хэнглтон.

Гарри, сев в кресло, слушал, не перебивая.

— Как выяснилось, — продолжал Флитвик, — Риддлы жили в том же городке. Маглы. Зажиточные, талантливые. Трое Риддлов отлично проявили себя на полях Второй мировой войны. А прадед Тома по линии Риддлов и вовсе был неплохим волшебником-артефактором, хоть и числился маглорождённым.

— Кольцо у нас? — спросил Гарри.

— Да, — ответил Флитвик. — Снейп съездил за ним сегодня утром. Оно в Зале Тишины, под защитными пологами.

Он помолчал, и в кабинете стало тихо, только свечи потрескивали.

— Последний ритуал назначили на ночь с субботы на воскресенье, — сказал Флитвик. — На вершине башни Когтеврана. Там нужно время и пространство для подлёта — последний фрагмент души Волдеморта будет тяжелее других.

Гарри, глядя на него, спросил:

— Девочек возьмём?

Флитвик покачал головой.

— Нет. Слишком опасно. Мы не знаем, как поведёт себя кольцо. Мы не стали бы брать и тебя, но… твоя роль в ритуале ключевая. Без тебя не получится.

Гарри, кивнув, поднялся.

— Тогда готовимся, — сказал он. — В субботу — всё кончится.

Ночь с субботы на воскресенье выдалась ясной и холодной. Луна, почти полная, висела над Хогвартсом, и её свет, серебристый, холодный, заливал башню Когтеврана, делая каменные зубцы похожими на старые, замшелые надгробия. Ветер, поднимавшийся с озера, трепал мантии, и Гарри, стоявший в центре площадки, чувствовал, как его дыхание превращается в пар.

Флитвик, Снейп и Спраут стояли по краям круга, который они начертили на камне мелом, смешанным с серебряной пылью. Круг был большим, с рунами, которые слабо мерцали в лунном свете, и Гарри, глядя на них, чувствовал, как его сознание, привыкшее к ментальным атакам, напрягается, готовясь к бою. В центре круга, на каменном пьедестале, лежало кольцо. Оно было массивным, золотым, с чёрным, потускневшим от времени камнем, в котором, как в капле застывшей смолы, угадывалось что-то живое, пульсирующее.

— Начинаем, — сказал Флитвик, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал в тишине башни как приказ.

Гарри, достав жезл Уас, поднял его над головой. Тамариск, тёплый, живой, отозвался на прикосновение, и навершие — голова сокола из электрума — вспыхнуло золотистым светом. Он заговорил. Гортанные слова древнего языка Та Кемет, который помнил только он, чеканно прозвучали в тишине. Свет, вырвавшийся из жезла, был не золотым, как у заклинаний Гарри, — он был белым, ослепительным, как молния. Он ударил в кольцо, и кольцо, дрогнув, начало сопротивляться.

Из камня, чёрного, потускневшего, начала подниматься тьма. Она была гуще, чем у диадемы, злее, чем у чаши, и она, корчась, извиваясь, пыталась вырваться, напасть, уничтожить. Круг Флитвика, сверкнув, сдержал её, и Гарри, направив жезл, потянул осколок души к ритуальному сосуду Блэков, который висел в воздухе над алтарём.

Икосаэдр, чёрный, с серебряными прожилками, засветился — холодным, белым светом, как луна в безоблачную ночь. Осколок души, не желая, затягивался внутрь, и Гарри, чувствуя, как силы покидают его, сжал жезл крепче. Кольцо, взвизгнув — отчаянно, бессильно, — замерло. Камень, который ещё минуту назад пульсировал тёмной энергией, стал просто камнем. Тёмным, мёртвым, неживым.

— Всё, — сказал Гарри, опуская жезл. — Последний осколок в сосуде.

Флитвик и Спраут, подойдя к пьедесталу, провели палочками над кольцом. Их лица, освещённые лунным светом, были спокойными.

— Чисто, — сказал Флитвик. — Крестраж очищен.

Гарри, взяв в руки икосаэдр, почувствовал, как внутри, за чёрными гранями, пульсирует что-то огромное, тяжёлое. Вся душа Волдеморта. Шесть осколков, собранных вместе.

Он поднял сосуд над головой и закрыл глаза. В его сознании, в той его части, где хранилась память первой жизни, всплыло имя. Того, кто пришёл к нему в чулане под лестницей, когда он умирал. Того, кто привёл его в это тело.

— Мрачный Жнец, — произнёс он, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал в тишине башни как призыв.

Воздух вокруг него сгустился, стал холодным, плотным, и из ниоткуда, из темноты, которая была гуще, чем ночь, появился силуэт. Высокий, с косой, с глазами, которые горели белым, холодным огнём. Жнец смотрел на Гарри, и Гарри, глядя на него, чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, пульсирует тепло.

— Вот, — сказал Гарри, поднимая сосуд. — Вся душа того, кто боялся тебя больше всего. Забери её. Она твоя по праву.

Жнец, наклонив голову, посмотрел на икосаэдр. Его глаза, белые, холодные, сузились.

— Она не моя, — сказал он, и его голос, скрипучий, как сухие листья, прозвучал в тишине башни как приговор. — Эта душа не принадлежит мне. Она принадлежит тем, кто создал её такой. Ты должен сам решить, что с ней делать.

Гарри, услышав это, опустил сосуд.

— Тогда я отдам её тому, кто рассудит, — сказал он. — Анубису. Владыке священной земли.

Жнец, кивнув, исчез. Холод, который он принёс, отступил, и Гарри, повернувшись к профессорам, сказал:

— Идёмте. Нам нужно в Зал Тишины.

В зале Тишины.

Зал Тишины встретил их полумраком и тишиной. Звёздный купол над головой мерцал ровным, спокойным светом, и алтарь Анубиса, который Гарри подготовил заранее, стоял в центре, накрытый чёрной тканью с вышитыми золотыми иероглифами. Флитвик, Снейп и Спраут остались у входа, не решаясь ступить в круг, который Гарри начертил на полу мелом, смешанным с серебряной пылью. Они были свидетелями — не участниками. И этого было достаточно.

Гарри, подойдя к алтарю, поставил на него икосаэдр. Чёрный, с серебряными прожилками, он пульсировал тем холодным, белым светом, который означал, что внутри заперта чужая, искажённая душа. Потом он достал жезл Уас. Тамариск, тёплый, живой, отозвался на прикосновение, и навершие — голова сокола из электрума — вспыхнуло золотистым светом. Гарри поднял жезл над головой и закрыл глаза. Он вспомнил слова, которые знал из первой жизни, когда, стоя перед алтарём Анубиса, просил бога-шакала принять душу умершего и взвесить её на весах истины.

Он открыл глаза и произнёс. На древнеегипетском, который понимали только боги и те, кто помнил:

«Анубис, владыка священной земли, исцеляющий, открывающий тайны! Приди в силе, приди во власти. Это — чистая жертва, чаша весов готова. Час назначен, душа (Ах) приготовлена. Сказано: грехи, рождение, судьба. Возьми же это, о Шакал, себе. Прими эту душу в свои проявления, прими её в свои превращения. Всякое деяние её да узрит око твоё. Сказано: истина, целостность, здоровье!»

Жезл засветился золотым — ярко, ослепительно. Из темноты, из той её части, где не было ни света, ни тьмы, только древняя, первозданная пустота, появилась тень. Шакал. Огромный, с чёрной, блестящей шерстью и глазами, которые горели янтарным огнём. Он стоял на задних лапах, и его морда, вытянутая, хищная, была обращена к Гарри.

Анубис. Бог, который взвешивает сердца. Бог, который провожает души в Дуат. Бог, который не знает жалости, но знает справедливость. Шакал, наклонив голову, посмотрел на икосаэдр. Его глаза, янтарные, глубокие, сузились, и он, протянув лапу, коснулся сосуда.

Икосаэдр, дрогнув, засветился — холодным, белым светом. Душа Волдеморта, запертая внутри, забилась, закричала, но Анубис, сжав сосуд, заставил её замолчать.

— Здесь вся душа, которую ты собрал? — спросил Анубис, и его голос, низкий, рычащий, прозвучал в тишине как гром.

— Вся, — ответил Гарри. — Шесть осколков, которые он спрятал. Дневник, чаша, медальон, диадема, кольцо. И тот, свободный, что скитался в Албании. Все они здесь.

Анубис, поднеся сосуд к глазам, посмотрел внутрь. Его янтарные зрачки сузились, и он, кивнув, сказал:

— Закон контагиона довершит остальное. Последний осколок, тот, что был в его теле, уйдет следом, когда основная душа покинет мир. Теперь здесь всё. Вся его душа — от первого убийства до последнего вздоха.

— Она предстанет перед судом Осириса, — сказал Анубис. — Её сердце будет взвешено. И если оно тяжелее пера Маат — она будет уничтожена. Навсегда.

Гарри, опустив жезл, кивнул.

— Да свершится правосудие, — сказал он.

Анубис, уже собравшийся уходить, замер.

— А искра? — спросил он, и его глаза, янтарные, глубокие, посмотрели на жезл Уас, который Гарри всё ещё держал в руке. — Та, что в твоём жезле. Ты оставишь её себе?

Гарри, помедлив, покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Она не моя. Она не принадлежит Тому Реддлу. Она принадлежит Творцу. Верни её туда, откуда она пришла.

Он поднял жезл над алтарём, и из него, как из невидимого источника, начала подниматься золотистая, мерцающая нить. Она была светлой, чистой — не чёрной, как осколки души, а живой, как утренний луч. Ах Волдеморта — та самая «бессмертная искра», которую Творец дарит каждому человеку, которую Волдеморт исказил, но не смог уничтожить.

— Забери её, — сказал Гарри. — Отдай Творцу. Пусть она вернётся в круг перерождения. Пусть тот, кто был Томом Реддлом, получит шанс начать заново. Без тьмы. Без проклятий. Просто — человеком.

Анубис, протянув лапу, принял золотистую нить. Она обвилась вокруг его чёрной шерсти, замерцала и исчезла.

— Да будет так, — сказал он. — Ты мудр, жрец. Мудрее, чем многие, кто живёт тысячи лет.

Он кивнул и растворился в темноте. Вместе с ним исчез и икосаэдр, и золотистая нить, и тяжесть, которая давила на плечи Гарри всё это время. В Зале Тишины стало тихо. Только книги на полках, перелистывая себя, шуршали, как сухие листья. Гарри опустил жезл. Тамариск, ещё минуту назад тёплый, живой, стал просто жезлом — древним, сильным, но чистым. Он убрал его в теневой ларец и повернулся к профессорам.

— Всё, — сказал он, и его голос, спокойный, ровный, прозвучал в тишине как последняя точка. — Теперь он мёртв. По-настоящему. Навсегда. Душа его — на суде Осириса. Искра — у Творца. Ничего не осталось.

Флитвик, стоявший у стены, вытер платком лоб.

— Я никогда не думал, что доживу до этого дня, — сказал он тихо. — Спасибо тебе, Гарри.

Снейп молча кивнул. Его лицо, бледное, с резкими чертами, было спокойным, но Гарри видел, как его пальцы, лежавшие на палочке, чуть заметно дрожали. Спраут, прижав к груди чашу Хельги, которую принесла с собой, прошептала:

— Покойся с миром, Том Реддл. Ты заслужил свой суд.

Они вышли из Зала Тишины, и дверь за ними закрылась беззвучно, как и открылась. В коридоре, где горели факелы и пахло воском, было тихо. Только где-то далеко, в башне Гриффиндора, часы пробили два. Гарри, шагая по каменным плитам, чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, пульсирует тепло. Всё кончено, — подумал он. — Война, длившаяся десятилетия, наконец закончилась. И мы победили. Не силой — справедливостью. Он не знал, что ждёт их впереди. Но знал, что теперь, когда душа Волдеморта ушла на суд Маат, а его Ах отпущен к Творцу, можно жить. Просто жить. Учиться. Дружить. Любить. И это, наверное, самое главное.

Глава 53. Час расплаты

Весенние каникулы выдались на редкость тихими. Гарри, который после завершения всей эпопеи с крестражами наконец-то мог выдохнуть, проводил дни в библиотеке Гриммо, 12, разбирая старые манускрипты, которые Кричер приносил из глубин дома. За окнами, выходящими на площадь, серое небо иногда пронзали редкие лучи солнца, но в целом Лондон оставался таким же хмурым, каким он его запомнил.

На третье утро каникул, когда Гарри, устроившись в кресле с книгой по истории магического права, только начал погружаться в чтение, дверь библиотеки отворилась. На пороге стоял Арктурус Блэк. Он был одет не в домашний сюртук, который носил в последние дни, а в торжественный, чёрный, с серебряным шитьём камзол, который делал его похожим на портреты предков, висевшие в холле. На его лице, обычно непроницаемом, сейчас читалась суровая решимость.

— Гарри, — сказал он, и его голос, низкий, твёрдый, прозвучал в тишине библиотеки как команда. — Собирайся. Нас ждёт Визенгамот.

Гарри, не задавая лишних вопросов, отложил книгу и поднялся. Кричер, который, казалось, ждал этого момента, материализовался из тени, держа в руках мантию, расшитую обережными рунами. Домовик был в своей лучшей ливрее — чёрной, с серебряными галунами, — и его большие глаза, обычно мутные, блестели.

— Молодой господин должен быть защищён, — проскрипел он, помогая Гарри надеть мантию. — Кричер приготовил всё самое лучшее.

Гарри, позволив себя укутать, чувствовал, как под ткань, в специальные карманы, Кричер укладывает амулеты — один, другой, третий. Они были тёплыми, почти живыми, и Гарри, который уже привык к древним артефактам, узнал в них защиту от проклятий, от ментальных атак, от прямого магического воздействия.

— Тяжеловато, — сказал он, когда Кричер закончил.

— Надолго не понадобится, — ответил Арктур. — Идём.

Камин в холле был уже растоплен. Арктур, бросив горсть летучего пороха, назвал: «Министерство магии, приёмный зал». Зелёное пламя взметнулось, и они шагнули в огонь.

Схватка в Визенгамоте.

Приёмный зал Министерства магии был огромным, с чёрными мраморными колоннами и позолоченным фонтаном в центре, из которого вместо воды струилась серебристая, мерцающая пыль. Дежурный аврор, молодой, с бледным лицом, проверил их палочки, записал имена в журнал посещений и, кивнув, указал на лифт. Лифт, скрипя, уходил всё глубже и глубже под землю. Гарри, стоя между Арктуром и стеной, чувствовал, как его сердце бьётся ровно, спокойно. Что бы ни случилось, — подумал он, — я готов.

На десятом уровне, где располагались залы заседаний, их встретила Амелия Боунс. Она была в своей форменной мантии — синей, с серебряными застёжками, — и её лицо, обычно такое суровое, сейчас было напряжённым, но спокойным.

— Лорд Блэк, — сказала она, кивнув Арктуру. — Мистер Поттер.

Арктур, чинно поцеловав ей руку, передал Гарри, строго сказав:

— Гарри, миссис Боунс посадит тебя рядом с собой. Держись её. Сегодня может быть горячо.

Гарри кивнул, и Амелия, взяв его за локоть, повела к дверям зала. Зал Визенгамота был полон. Явка сегодня была куда больше обычной — Гарри, оглядевшись, узнал десятки лиц: главы чистокровных семей, члены министерства, старые, умудрённые опытом волшебники, которые, казалось, не покидали своих поместий годами. Места были распределены строго по рангу, и Гарри, к своему глубочайшему удивлению, занял место рода Поттер — в первом ряду, рядом с Арктуром и Амелией.

Моё место, — подумал он, садясь. — Место, которое принадлежит мне по праву. Сначала пробежали несколько малозначительных вопросов — кто-то жаловался на незаконное использование порталов, кто-то требовал компенсации за ущерб, нанесённый дементорами. Гарри слушал вполуха, рассматривая потолок, где зачарованное небо отражало серый, пасмурный день, а потом в зал ввели Беллатрису Лестрейндж.

Она была в цепях — тяжёлых, с рунами, подавляющими магию. Её лицо, бледное, измождённое, было спокойным, почти отстранённым, и только глаза, чёрные, глубокие, горели тем холодным, нечеловеческим огнём, который Гарри видел в них в Азкабане. Она не смотрела по сторонам. Она смотрела прямо перед собой, на судей, и в её взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Только усталость.

— Беллатриса Блэк, — провозгласил секретарь собрания, и его голос, звонкий, официальный, разнёсся по залу. — Побег из заключения, нападение на должностных лиц Министерства, пособничество тёмным силам, попытка проникновения в Хогвартс с целью убийства…

Список обвинений был длинным. Гарри, слушая его, чувствовал, как внутри поднимается холодная, ледяная волна. Вымысел, — понял он. — Всё это — вымысел. Её обвиняют в том, чего она не совершала.

— Протестую! — раздался голос, резкий, как выстрел из пушки.

Адвокат Блэков — старый, с седой бородой и острыми, пронзительными глазами — вскочил с места. Его мантия, чёрная, с серебряным шитьём, развевалась, когда он жестикулировал.

— Я требую, чтобы обвинитель в этих жутких заявлениях огласил их, взяв в руки клятвенный камень!

По залу пронёсся нарастающий шум. Кто-то зааплодировал, кто-то, наоборот, зашикал. Председатель Визенгамота, старый маг с длинной, серебряной бородой, ударил молотком правосудия, и звон его, металлический, пронзительный, заставил всех замолчать.

— Требование разумно, — сказал он. — Обвинитель, огласите список, взяв в руки клятвенный камень.

В зале стало тихо. Бартемиус Крауч-старший, сидевший в первом ряду, поднялся. Его лицо, ещё минуту назад спокойное, было бледным, как смерть. Он смотрел на клятвенный камень, который секретарь положил на стол, и Гарри, глядя на него, видел, как его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрожат.

— Список обвинений… — начал Крауч, и его голос, тихий, дрожащий, был таким, каким говорят, когда понимают, что проиграли. — …отзывается для перепроверок и консультаций.

Председатель, ударив молотком, покачал головой.

— Клятвенный камень, мистер Крауч. Или вы подтверждаете обвинения, или снимаете их.

Крауч, помолчав, выдохнул:

— Я снимаю их. Все.

В зале взорвался шум. Кто-то кричал, кто-то аплодировал, кто-то, как Люциус Малфой, сидевший в третьем ряду, улыбался той холодной, насмешливой улыбкой, которая означала, что он получил то, что хотел.

Адвокат Блэков, дождавшись тишины, продолжил:

— Согласно полному обследованию в больнице имени Святого Мунго, Беллатриса Блэк находилась под сильнейшим воздействием сразу нескольких Империусов во времена Первой магической войны. В том числе — от её мужа, Родольфуса Лестрейнджа, от его брата Рабастана и от Тома Марволо Риддла.

С мест, из задних рядов, раздался яростный крик:

— Она запытала Лонгботтомов!

Гарри, обернувшись, увидел волшебника, которого не знал — молодого, с горящими глазами, который, казалось, был готов броситься в драку.

Адвокат, не смутившись, ответил:

— Чета Лонгботтом пришла вчера вечером в сознание и дала показания. Они подтвердили, что пытками занимались братья Лестрейндж. Беллатриса была свидетелем и даже один раз, несмотря на Империус, пыталась остановить их.

В зале снова зашумели. Председатель, ударив молотком, потребовал тишины.

— Что вы требуете? — спросил он.

— Я требую, — ответил адвокат, — признать весь срок, отбытый подсудимой в Азкабане, расплатой за участие в конфликте на стороне Волдеморта и освободить её в зале суда.

Неожиданно вскочил на ноги второй секретарь Визенгамота — молодой, с бледным, болезненным лицом. Он не был лордом или главой сильного рода, но его голос, когда он заорал, перекрыл шум.

— Смотрите! — закричал он, указывая на Беллатрису. — Она одержима тёмной тварью! Её надо немедленно убить!

Он вскинул палочку и выкрикнул:

— Manifesto Anima!

Во все стороны от него прокатилась волна ледяного ветра. Гарри, сидевший в первом ряду, почувствовал, как его мантия, расшитая рунами, нагрелась, отражая удар. Вокруг Беллатрисы вспыхнула тьма — густая, непроницаемая, и на месте усталой, измождённой женщины воплотилась сама Морриган во всём мрачном блеске её славы.

Она была высокой, статной, с вороньими крыльями, которые, расправившись, заслонили свет. Её глаза, чёрные, глубокие, горели холодным, древним огнём, и её голос, когда она заговорила, прозвучал в тишине зала как гром:

— Вы звали меня, смертные? Вот она я.

Но не только Беллатриса изменилась. Секретарь, который выкрикнул заклинание, тоже начал трансформироваться. Его лицо, ещё минуту назад бледное, стало серым, как пепел, и из его спины, разорвав мантию, вырвались крылья — облезлые, больные, с выпавшими перьями. Вместо бело-золотой ризы, которая была на нём мгновение назад, он стоял в серой, простой хламиде, и его глаза, окружённые тёмными тенями, смотрели на мир с той глубокой, неизлечимой тоской, которая бывает у тех, кто потерял веру.

Ангел. Серый ангел. Падший? Или просто больной? Гарри не знал.

— Верные свету, восстаньте на правый бой! — заорал ангел, и его голос, звонкий, пронзительный, заставил стены задрожать.

Из рядов вскочили несколько волшебников. Гарри узнал их — это были ярые либералы, те, кто всегда был на стороне Альбуса Дамблдора и его дела света. Среди них, поднимаясь, Гарри увидел и его самого. Директор был в своей обычной лиловой мантии, и его лицо, освещённое светом свечей, было спокойным, почти отстранённым. В его глазах, за стёклами очков-половинок, горел тот холодный, фанатичный огонь, который Гарри видел в нём только раз — когда он говорил о «высшем благе».

В тот же миг несколько других волшебников — в основном из валлийских, ирландских и горно-шотландских родов — неожиданно переместились к Беллатрисе, заняв круговую оборону. Леди Эйра Гринграсс, выкрикнув: «Защитим Мать нашей земли!», встала в центре, и её палочка, взметнувшись, создала вокруг них серебристый, мерцающий щит.

Начался магический поединок. Гарри, сидевший рядом с Амелией Боунс, чувствовал, как её палочка, поднятая вверх, создаёт вокруг них защитный купол. Она защищает меня, — понял он. — Потому что я — наследник Поттеров. Потому что я — свидетель.

Время для Гарри словно замедлилось. Он видел, как лучи заклинаний, красные, зелёные, золотистые, пересекаются в воздухе, как молнии в грозу. Видел, как защитники Морриган — их было немного, но они держались стойко — отражают атаки. Видел, как Эйра Гринграсс, её лицо, искажённое гримасой ярости, отбивает одно заклинание за другим.

Серый ангел, достав откуда-то из-за спины огромный, двуручный меч, окружённый мертвенным, бледным сиянием, бросился на Морриган. Богиня, не отступая, метнула в него копьё — чёрное, с серебряным наконечником, которое вырвалось из её руки, как молния. Копье пробило грудь ангела, и он, взмахнув крыльями в последний раз, осыпался прахом, не оставив после себя ничего, кроме серой, горькой пыли.

Гарри, заворожённый, смотрел, как Дамблдор, стоявший в стороне, поднимает палочку. В его глазах, ещё минуту назад спокойных, горел тот холодный, расчётливый огонь, который Гарри знал так хорошо. Он собирался запустить в Морриган что-то смертоносное — луч, такой яркий, что, казалось, он мог испепелить любого.

Я могу остановить его, — подумал Гарри. — Экспеллиармусом. Или чем-то посильнее. Я могу спасти ему жизнь.

Он посмотрел на Дамблдора — на старого мага, который оставил его у Дурслей, который манипулировал им, который использовал его как пешку в своей игре. Вспомнил чулан под лестницей, голод, холод, одиночество. Вспомнил, как Дамблдор улыбался, когда говорил о «высшем благе». Вспомнил, как тот ничего не сделал, чтобы спасти его от этой жизни.

Каждый заслуживает возмездия за дела свои, — подумал Гарри, и его рука, уже потянувшаяся к палочке, замерла.

Он не стал вмешиваться. Морриган, взмахнув руками, создала в воздухе небольшие, чёрные диски. Они были похожи на зеркала — гладкие, блестящие, и в них, как в отражениях, мелькнули лица тех, кто нападал на неё. Диски поглотили лучи заклинаний, а через мгновение выплюнули их обратно — к тем, кто их послал.

Дамблдору вернулся его собственный луч. Ослепительно яркий, палящий, он ударил директору в лицо, сжигая глаза, опаляя кожу. Дамблдор, вскрикнув, упал на колени, и его палочка, выпав из руки, покатилась по каменному полу и истелала. Ритуал передачи палочки Смерти не смог завершится. Дамблдор победил себя сам.

— Благодарю, верные, — произнесла Морриган, и её голос, низкий, рычащий, прозвучал в тишине зала как прощание.

Она растаяла. Вместе с ней исчезли чёрные диски, исчез холод, исчезло то давящее, леденящее присутствие, которое заполняло зал. Беллатриса, бессильно падая на пол, была подхвачена Арктуром Блэком, который, убрав палочку, держал её на руках, как ребёнка.

В зал ворвались следователи Департамента магического правопорядка. Их было много — в синих мантиях, с палочками наготове, — и они, оглядев поле боя, начали наводить порядок. Авроры, растерянные, не знали, что делать. Кого арестовывать? Кого защищать?

Фадж куда-то спрятался. Гарри, оглядевшись, не увидел его ни в первом, ни во втором ряду. Крауч, стоявший у стены, спокойно поднёс палочку к шее. Его лицо, бледное, с закрытыми глазами, было спокойным, почти безмятежным.

— Секо, — произнёс он, и Гарри, услышав это слово, понял, что случится.

Горло Крауча разорвалось, как старая, истлевшая ткань. Кровь, алая, густая, брызнула на пол, и он, не издав ни звука, упал.

Гарри, глядя на него, на его тело, которое лежало на каменных плитах, подумал, что этот человек, который когда-то был уважаемым судьёй, который когда-то приговорил собственного сына к Азкабану, который когда-то носил в себе столько тайн, что они, наверное, отравляли его кровь, — этот человек выбрал свой конец. Сам. Без свидетелей. Без просьб о прощении.

Мир праху твоему, Бартемиус Крауч, — подумал Гарри. — Ты был плохим человеком. Но ты заслужил право умереть по-своему.

Амелия Боунс, опустив палочку, положила руку на плечо Гарри.

— Всё кончено, — сказала она. — Идём. Тебе здесь больше нечего делать.

Гарри, кивнув, поднялся. В зале, где ещё не утихли крики, где следователи допрашивали свидетелей, где целители склонялись над ранеными, он чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, пульсирует тепло. Справедливость свершилась, — подумал он. — Не та, о которой говорят законы. А та, о которой говорят боги.

Он пошёл к выходу, и за его спиной остался Дамблдор — слепой, обожжённый, стоящий на коленях, и Беллатриса — без сознания, в руках Арктура, и Крауч — мёртвый, с разорванным горлом. Всё смешалось. Всё закончилось. И началось что-то новое. Что — он не знал. Но знал, что будет жить. Дальше.

Возвращение в Хогвартс.

Возвращение в Хогвартс было спасением для Гарри. События в Визенгамоте потрясли его до глубины души — не тем, что он увидел, а тем, что он не сделал. Он мог спасти Дамблдора. Мог. И не стал. И теперь эта мысль, холодная, липкая, свернулась где-то в груди, как змея, и не хотела уходить.

Корнелиус Фадж подал в отставку на следующий же день. Его трусливое бегство из зала суда, когда началась схватка, стало последней каплей. Газеты, которые ещё утром писали о «мужественном министре, борющемся с тьмой», к вечеру перепечатывали показания свидетелей, которые видели, как Фадж, бросив всё, спрятался в туалете на третьем этаже Министерства.

Новым министром магии была избрана Амелия Боунс. Её кандидатуру поддержали все — от старых чистокровных родов до маглорождённых активистов. Она была жёсткой, справедливой и, главное, не боялась принимать решения.

Временным исполняющим обязанности директора Хогвартса автоматически стала Минерва Макгонагалл. Она приняла пост без радости, но с той суровой, несгибаемой решимостью, которая отличала её всегда. В первый же день она отменила все распоряжения Дамблдора, касающиеся безопасности школы, и приказала дементорам покинуть пределы Хогвартса навсегда.

Студенты, узнав, что Гарри был свидетелем событий в Визенгамоте, задергали его в коридорах, в Большом зале, даже в библиотеке. Каждому хотелось узнать, как всё было на самом деле. Гарри, который не любил быть в центре внимания, уставал от этих расспросов, не зная, как отделаться от назойливых однокурсников.

Спасла его, как ни странно, сама Макгонагалл. На третий день после возвращения, во время ужина, когда шум в Большом зале достиг апогея, она поднялась из-за стола, поднесла палочку к горлу и произнесла Sonorus. Её голос, усиленный магией, разнёсся по залу, заставляя всех замолчать.

— Мистер Поттер, — сказала она, и в её голосе, строгом, но не злом, прозвучала усталость. — Будьте добры, подойдите ко мне.

Гарри, отложив вилку, поднялся. Он прошёл между столами, чувствуя на себе сотни взглядов, и остановился рядом с директорским местом.

— А теперь, — продолжала Макгонагалл, — вы расскажете, что видели. Один раз. В последний раз. И после этого — ни слова. Никому. Это приказ.

Гарри, глядя в зал, где замерли студенты и профессора, начал рассказывать. Он говорил спокойно, ровно, без лишних эмоций, как и просила Макгонагалл. О суде, о лжесвидетельствах, о клятвенном камне, об освобождении Беллатрисы, о том, как секретарь превратился в серого ангела, а Беллатриса — в Морриган. О схватке, о том, как Дамблдор поднял палочку, и о том, как Морриган отразила его удар.

— Он ослеп, — сказал Гарри, и в его голосе, тихом, ровном, не было ни радости, ни печали. — Его собственный луч вернулся к нему. Он жив, но больше никогда не сможет видеть.

Он замолчал. В зале было тихо. Даже пламя свечей, казалось, замерло, не смея потрескивать.

— А Крауч? — спросил кто-то из старшекурсников.

— Крауч покончил с собой, — ответил Гарри. — Секо. Прямо в зале суда.

Он вернулся на своё место. Макгонагалл, убрав палочку, села. В зале снова зашумели, но теперь — тише, сдержаннее. Гарри больше не трогали.

Хогвартс бурлил ещё неделю, потом вторую. Студенты спорили в гостиных, профессора обсуждали будущее школы, родители писали возмущённые письма. Но экзамены, которые приближались с той неумолимой, равнодушной быстротой, которая бывает у времени, когда его не замечаешь, заставили всех затихнуть.

Увы, репутация школы была испорчена слишком сильно. Часть студентов перевелась из Хогвартса — кто в Шармбаттон, кто в Дурмстранг, кто в другие, менее известные школы. Макгонагалл, которая сначала пыталась уговаривать, потом махнула рукой и перестала их удерживать.

Гарри перевёлся в Колдовстворец. Решение далось ему нелегко. Он любил Хогвартс, любил его коридоры, его башни, его библиотеку, где провёл столько часов в Зале Тишины. Но после всего, что случилось, оставаться здесь было тяжело. Слишком много воспоминаний. Слишком много лиц, которые смотрели на него с вопросом: «Почему ты не спас его?»

Перед отъездом он встретился с Асторией. Девочка за год заметно выросла, поправилась, и её лицо, ещё недавно бледное, с тёмными кругами под глазами, теперь было розовым, здоровым. Проклятие, которое мучило её с детства, отступило. Гарри, глядя на неё, чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, пульсирует тепло. Она выжила. Она будет жить. И без меня.

— Астория, — сказал он, и его голос, тихий, ровный, был таким, каким говорят о том, что уже решено. — Я должен разорвать наш предварительный договор.

Девочка, услышав это, не заплакала. Она только посмотрела на него своими светлыми, голубыми глазами и спросила:

— Ты уезжаешь?

— Да, — ответил Гарри. — В Россию. В Колдовстворец.

— Я знала, — сказала Астория, и в её голосе, тихом, спокойном, не было ни горечи, ни обиды. — Мама говорила, что ты, наверное, уедешь. Что тебе здесь тяжело.

Гарри, помолчав, ответил:

— Прости меня.

— Не за что, — сказала Астория и, подойдя, обняла его. — Я буду скучать. Но я знаю, что ты делаешь правильно.

Он уехал на следующий день. Драко перевёлся в Шармбаттон. Его отец, который после событий в Визенгамоте понял, что политическая ситуация в Англии меняется, решил, что сыну будет лучше во Франции. Туда же, по настоянию леди Эйры, поступила и Астория. Говорили, что Драко и Астория часто сидят вместе в библиотеке и что он помогает ей с французским.

Гермиона осталась в Хогвартсе. Она хотела закончить школу, получить ЖАБА и поступить в Мунго. Джейми, который после всех событий стал ещё более замкнутым, тоже остался. Дадли, который за годы учёбы превратился в крепкого, уверенного в себе парня, решил, что бросить друзей — не для него.

МаоМао уехала в Китай. Её прадед, старый мастер Ла, призвал её вернуться, чтобы продолжить обучение древним искусствам. Она обещала писать, но Гарри знал, что эти письма будут редкими.

…

Колдовстворец встретил его холодом и запахом хвои. Замок, стоявший на острове посреди застывшей глади Ладоги, был похож на старую, мрачную крепость, но в нём, в этой суровой, северной красоте, было что-то, что заставило сердце Гарри биться ровнее. В первый же день учёбы, когда он, стоя в коридоре, разглядывал карту, к нему подошла Дафна.

— Ты? — спросил он, и в его голосе, удивлённом, но не испуганном, прозвучала радость.

— Я, — ответила она, и её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, осветилось улыбкой. — Я упросила маму перевести меня. Сказала, что в Англии мне больше нечем дышать.

Она не сказала, что перевелась ради него. Гарри это понял и так, а через минуту из-за её спины выглянула Луна.

— И я здесь! — воскликнула она, и её глаза, бледно-голубые, мечтательные, смотрели на него с той спокойной, ничем не омрачённой радостью, которая была у неё всегда. — Папа сказал, что в России водится много мозгошмыгов. Я хочу их изучить.

Гарри, глядя на них, на Дафну, которая стояла, выпрямившись, с гордо поднятой головой, и на Луну, которая кружилась по коридору, разглядывая портреты русских волшебников в богатых кафтанах, почувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, пульсирует тепло. Я не один, — подумал он. — И, наверное, это самое главное.

Годы шли…

Годы шли. Колдовстворец стал для Гарри настоящим домом. Он учился, сдавал экзамены, помогал профессорам, находил новых друзей. Дафна всегда была рядом — в библиотеке, в лабораториях, на прогулках по заснеженному лесу. Луна, которая так и не нашла своих мозгошмыгов, но зато подружилась с домовыми духами, живущими в стенах замка, была их постоянной спутницей, их тихой, мечтательной тенью.

На последнем курсе, когда весна уже начала топить снег и с крыш закапало, Гарри понял, что больше не может молчать.

Они сидели на крыше одной из башен, откуда открывался вид на озеро, которое начинало просыпаться ото льда. Дафна, закутавшись в тёплый плед, смотрела на закат. Луна, сидевшая рядом, перебирала какие-то камешки, которые нашла внизу.

— Дафна, — сказал Гарри, и его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал в тишине как выстрел.

Она повернулась к нему.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Не как друга. Не как сестру. Я люблю тебя.

Дафна, услышав это, не заплакала. Она только закрыла глаза на мгновение, и Гарри, глядя на неё, увидел, как её лицо, бледное, с острыми скулами, разгладилось, стало спокойным, почти безмятежным.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она, и в её голосе, тихом, дрожащем, была та радость, которую она прятала так долго, что, казалось, она уже забыла, как она выглядит. — Я люблю тебя с самого начала. С того дня, когда ты спас меня от тролля. С того дня, когда ты обнял меня в Зале Тишины. Я люблю тебя.

Луна, сидевшая рядом, вдруг звонко рассмеялась.

— А я люблю вас обоих! — воскликнула она, и её смех, чистый, серебристый, разнёсся над озером, заставляя замолкнуть даже птиц.

Гарри и Дафна переглянулись. Потом, не сговариваясь, набросились на Луну, начали обнимать, щекотать, целовать в макушку. Она смеялась, отбивалась, пыталась вырваться, но они держали её крепко, как самую дорогую, самую важную часть их маленького, хрупкого счастья.

— Ну что вы! — кричала она, задыхаясь от смеха. — Ну что вы! Я же серьёзно!

— Мы тоже серьёзно, — ответил Гарри, и его голос, тёплый, живой, был таким, каким он не был никогда.

Они сидели на крыше, втроём, глядя на закат, который окрашивал небо в розовый и золотой. Весна была близко. И Гарри, глядя на Дафну, на её светлые волосы, развевающиеся на ветру, на Луну, которая что-то напевала себе под нос, перебирая камешки, чувствовал, как в груди, там, где спала татуировка Уаджет, пульсирует тепло.

Всё кончено, — подумал он. — Войны, крестражи, суды. Всё это осталось в прошлом. А впереди — жизнь. Простая, человеческая, полная ошибок, обид, радостей. И я буду жить её. Потому что я заслужил.

Он взял Дафну за руку. Она сжала его пальцы. Луна, заметив это, улыбнулась и, достав из кармана старый, потрёпанный «Придиру», начала читать статью о мозгошмыгах, которые, по её словам, «в этом году особенно активны».

Гарри, глядя на неё, на её странное, милое лицо, на её растрёпанные, соломенные волосы, подумал, что, наверное, это и есть счастье. Не то, о котором пишут в книгах. Не то, которое показывают в кино. А такое — тихое, тёплое, с щекоткой, смехом и старым журналом, который никто, кроме Луны, не читает.

Он закрыл глаза. Ветер, поднимавшийся с озера, донёс запах весны, тающего снега и чего-то ещё, далёкого, обещающего.

— Завтра, — сказал он, не открывая глаз, — у нас будет новый день. А послезавтра — ещё один. И мы проживём их все. Вместе.

Дафна, прижавшись к его плечу, тихо сказала:

— Вместе.

Луна, отложив журнал, добавила:

— И с мозгошмыгами.

Они засмеялись. И смех их, чистый, звонкий, разнёсся над озером, над лесом, над старым, мрачным замком, который стал им домом. А впереди было лето, и выпускные экзамены, и новая жизнь, о которой они пока ничего не знали. Но это уже была другая история.

Конец книги