Гарри Игоревич Поттер

Гарри Русский!

Игорь Дмитриевич Волков шёл домой поздно.

Ночью было тихо. Не орали газонокосилки, не гавкали собаки, не пялились соседи из-за штор. Ночью Литтл Уингинг переставал притворяться идиллическим пригородом и становился тем, чем был на самом деле: скучнейшим местом на земле. А скучнейшее место на земле — это именно то, что нужно бывшему капитану ГРУ, у которого в прошлой жизни осталось слишком много людей, желающих с ним поквитаться.

Ему было двадцать шесть. Он был сух, жилист, и двигался так, будто улица была минным полем. Он не параноик, просто привык. Шесть лет в горячих точках делают с человеком странное: он не может сидеть спиной к двери, он просыпается от скрипа половицы, и он видит вещи, которые нормальные люди не замечают.

Например, старика в фиолетовом балахоне, который стоит посреди Тисовой улицы и щёлкает зажигалкой.

Игорь остановился.

Шагнул в тень живой изгороди и замер. Тело сделало это само, а мозг уже работал: мужчина, возраст — за сто (что?), одежда — маскарад (или нет), поведение — спокойное, уверенное, знает, что делает.

Старик щёлкнул зажигалкой ещё раз — и фонарь на углу погас.

Игорь медленно выдохнул.

Ах, вот оно что.

Он знал, что такое бывает. Его бабка по материнской линии была ведьмой — настоящей, не деревенской шарлатанкой, а выпускницей Колдовстворца, с дипломом и палочкой из карельской берёзы. Она была единственным человеком в семье, который не разочаровался в маленьком Игоре, когда стало ясно, что магии в нём — как в табуретке.

«Ты сквиб, Игорёк, — сказала она ему, когда ему было шесть. — Это не страшно. Просто тебе придётся быть умнее остальных».

Он послушался.

Старик в балахоне потушил все фонари на улице, и Игорь бесшумно переместился ближе — за мусорный бак миссис Фигг. Оттуда было слышно лучше.

Появилась женщина. Строгая, в очках, с поджатыми губами — типаж завуча средней школы. Она говорила быстро и взволнованно. Старик — спокойно и покровительственно. Игорь разобрал: «Поттер», «мальчик», «единственное безопасное место», «кровная защита».

Потом прилетел мотоцикл.

С неба.

Игорь прижался к стене. Не потому что испугался — он видел вещи и пострашнее летающего мотоцикла, — а потому что мужик на мотоцикле был размером с небольшой сарай, и если бы он приземлился чуть левее, от мусорного бака остались бы воспоминания.

Великан достал свёрток. В свёртке был ребёнок.

Старик положил ребёнка на крыльцо дома номер четыре. Сунул письмо в одеяло. И ушёл.

Женщина ушла.

Великан улетел.

Игорь простоял за мусорным баком ещё четырнадцать минут. Потом подошёл к крыльцу.

Ребёнок спал. Ему было, на глаз, около года. На лбу у него была свежая рана — странной формы, похожая на молнию. Он был завёрнут в одеяло, которое ни один нормальный человек не выбрал бы для ноябрьской ночи.

Игорь прочитал письмо.

Потом прочитал ещё раз.

Потом посмотрел на спящего ребёнка.

Потом на дом Дурслей — аккуратный, стерильный, с одинаково подстриженными кустами и табличкой «Не стучать — ребёнок спит» на двери.

Ребёнок-то у вас уже спит, подумал Игорь. А этот — ничей.

Он стоял ещё минуту. Внутренний голос, натренированный годами службы, говорил: «Не твоя операция. Уходи.»

Ребёнок открыл глаза. Зелёные, яркие, абсолютно спокойные. Посмотрел на Игоря. Не заплакал. Просто смотрел — изучающе, серьёзно, как будто оценивал.

— Ну и что ты на меня смотришь? — тихо спросил Игорь.

Ребёнок моргнул.

— Я тебе не отец, — предупредил Игорь.

Ребёнок протянул руку и схватил его за палец.

— Я серьёзно, — сказал Игорь пальцу, который уже не мог забрать.

Ребёнок закрыл глаза и снова уснул. На руке Игоря.

Капитан ГРУ, прошедший Афганистан и три засекреченные операции, названия которых до сих пор не рассекречены, стоял на крыльце чужого дома в английском пригороде, держа на руках чужого ребёнка, и думал только одно:

Бабушка бы одобрила.

Он забрал письмо. Положил на крыльцо записку: «Ребёнок в безопасности. Не ищите.» Подумал. Зачеркнул «Не ищите». Написал: «Хорошего дня.»

И ушёл домой.

***

Игорь Дмитриевич Волков знал семнадцать способов обезвредить противника голыми руками, мог собрать автомат с закрытыми глазами, говорил на пяти языках и однажды трое суток пролежал в снегу, ожидая эвакуации.

Ничто из этого не подготовило его к полуторагодовалому ребёнку.

Проблема первая: еда.

Игорь стоял в супермаркете и смотрел на полку с детским питанием так, как когда-то смотрел на карту минных полей — с уважением и лёгким ужасом.

Банки. Десятки банок. «С яблоком», «с грушей», «с тыквой и индейкой», «с брокколи и кроликом» — кто кормит ребёнка кроликом, и что такое брокколи?

— Простите, — сказал он продавщице. — Какое из этого нужно ребёнку?

— Сколько ему?

— Приблизительно полтора года.

— Приблизительно?

Игорь понял, что сказал что-то не то.

— Год и три месяца, — уточнил он с уверенностью, которой не чувствовал.

Продавщица посмотрела на него с подозрением, но показала нужную полку. Игорь купил всё. Всю полку. Продавщица посмотрела на него с ещё большим подозрением.

Дома Гарри попробовал пюре из брокколи. Выплюнул. Попробовал из тыквы. Выплюнул. Попробовал из яблока. Съел. Посмотрел на Игоря. Игорь дал ещё.

— В армии ты бы такое не выплёвывал, — сказал Игорь.

Гарри засмеялся.

Издевается, подумал Игорь.

Проблема вторая: подгузники.

Это был худший опыт в жизни Игоря Дмитриевича. Хуже Афганистана. Хуже допроса в семьдесят восьмом. Хуже того случая в Анголе, о котором он поклялся никогда не вспоминать.

Он прочитал инструкцию на упаковке. Потом прочитал ещё раз. Инструкция была написана так, будто это самое простое дело на свете. Инструкция лгала.

Первый подгузник оказался задом наперёд.

Второй — вверх ногами. Игорь до сих пор не понимал, как это было физически возможно.

Третий вроде бы лёг правильно, но Гарри пополз, и подгузник остался на месте. Отдельно от Гарри.

На четвёртой попытке Игорь подошёл к делу как к операции: разложил подгузник на столе, изучил конструкцию, определил рабочие элементы, составил последовательность действий. Зафиксировал ребёнка левой рукой. Правой — надел подгузник.

Идеально. Быстро. Чисто.

Гарри посмотрел на него, помолчал и обкакался.

Игорь сел на пол и минуту смотрел в потолок.

— Ты это специально, — сказал он.

Гарри улыбнулся.

Проблема третья: сон.

Ребёнок не спал ночью. Он спал днём. Как спецназовец на задании — урывками по двадцать минут, после чего просыпался и орал.

Игорь перепробовал всё: носил на руках (работало, но руки через три часа отказывали), качал кроватку (Гарри нравился процесс, но не результат), читал вслух (Гарри слушал внимательно, но засыпать отказывался).

На третью ночь, в четыре утра, в состоянии, которое армейский психолог назвал бы «критическим снижением когнитивных функций», а бабушка назвала бы «ты на ногах еле стоишь, дурак», Игорь сел на диван с Гарри на руках, включил телевизор и попал на ночной повтор программы о ловле карпа.

Гарри уснул через тридцать секунд.

Игорь посмотрел на экран, где мужик в камуфляже молча сидел с удочкой на берегу озера.

— Ты мой герой, — сказал он мужику в телевизоре.

С тех пор программа о рыбалке стала официальной колыбельной.

Проблема четвёртая: социализация.

Патронажная сестра пришла через два месяца. Игорь был к этому готов: он оформил документы (поддельные, но безупречные — старые навыки не ржавеют), купил детскую мебель, и даже повесил на стену рисунок (свой, потому что Гарри пока мог только жевать карандаши).

— Мистер Волков, — сказала патронажная сестра, оглядывая квартиру. — У вас очень... минималистично.

— Спасибо, — сказал Игорь.

— Это не комплимент. Где игрушки?

Игорь посмотрел на Гарри. Гарри сидел на полу и сосредоточенно разбирал фонарик. Тактический. Армейский. Водонепроницаемый.

— Вот, — сказал Игорь.

— Это фонарик.

— Он развивает мелкую моторику.

Патронажная сестра записала что-то в блокнот. Игорь был уверен, что ничего хорошего.

На следующий день он поехал в магазин игрушек. Вернулся с плюшевым медведем, набором кубиков и детским камуфляжным комбинезоном (патронажная сестра об этом знать не должна).

***

Первым словом Гарри было не «папа» и не «мама».

Первым словом Гарри было «нет».

— Каша, — сказал Игорь, поднося ложку.

— Нет, — сказал Гарри.

— Хорошо. Яблоко.

— Нет.

— Молоко.

— Нет.

— Гарри. Ты должен что-то съесть.

— Нет.

Игорь поставил тарелку на стол и посмотрел на ребёнка. Ребёнок смотрел на него с абсолютным спокойствием трёхлетнего человека, который точно знает, чего хочет. Вернее — чего не хочет. А не хочет он всё.

— В разведке, — медленно сказал Игорь, — за такое поведение лишают пайка.

— Нет, — повторил Гарри, и Игорь почувствовал нечто похожее на уважение.

Вторым словом было «дай». Третьим — «Игхь», что в переводе с трёхлетнего означало «Игорь». Четвёртым — слово, которое Гарри подхватил, когда Игорь уронил себе на ногу гантелю. Это слово мы воспроизводить не будем.

— Откуда ты это знаешь? — в ужасе спросил Игорь.

— Ты, — серьёзно ответил Гарри и показал пальцем на его ногу.

Игорь неделю следил за своей речью. Потом уронил молоток и всё вернулось на круги своя.

К четырём годам Гарри говорил на английском свободно, а на русском — отдельными фразами, которые производили на соседей неизгладимое впечатление. Однажды, в очереди в супермаркете, когда пожилая леди наступила Игорю на ногу и не извинилась, четырёхлетний Гарри посмотрел на неё и произнёс с безупречной русской интонацией:

— Баба, вы что делаете? — деликатно и грубо одновременно.

Леди уронила корзинку.

Игорь был одновременно горд и в ужасе.

— Кто тебя этому научил? — спросил он в машине.

— Ты. Бабе в почте. Во вторник.

— Я не... — Игорь замолчал. Он действительно сказал это одной женщине на почте во вторник. — Гарри, не надо повторять всё, что я говорю.

— Почему?

— Потому что я плохой пример.

— А кто хороший?

Игорь задумался. Потом честно ответил:

— Не знаю. Но точно не я.

Подготовка к Школе

Первый случай стихийной магии произошёл, когда Гарри было пять.

Игорь сказал «нет» на просьбу о мороженом. Гарри посмотрел на него. Игорь посмотрел на Гарри. Это был их обычный ритуал — молчаливая дуэль характеров, которую Игорь обычно выигрывал, потому что у него было на двадцать пять лет больше практики.

Но в этот раз холодильник открылся сам.

Не просто открылся — распахнулся, как будто внутри кто-то пнул дверцу ногой. Мороженое — единственная коробка, которую Игорь спрятал на заднюю полку за брокколи — проплыло по воздуху и мягко приземлилось перед Гарри.

Гарри посмотрел на мороженое. Потом на Игоря. Потом опять на мороженое.

— Это не я, — сказал он.

— Это ты, — сказал Игорь.

Пауза.

— Мне можно мороженое?

— Нет.

— Но я же волшебник!

— И что? Волшебникам нельзя мороженое перед ужином.

Гарри открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл контраргумента. Логика была железная.

Игорь убрал мороженое обратно. В этот раз — в верхний шкаф. Шкаф простоял нетронутым ровно сорок минут, после чего открылся сам и выдал мороженое повторно.

Игорь посмотрел на парящую коробку.

Посмотрел на Гарри, который сидел в другой комнате и очень подозрительно смотрел мультики с невинным лицом.

— Ладно, — сказал Игорь. — Одну ложку. После ужина.

Гарри из другой комнаты крикнул:

— Три!

— Две.

— Две с половиной!

— Ты торгуешься за половину ложки?

— Да.

Игорь почувствовал гордость. Абсолютно неуместную, непедагогичную гордость. Ребёнок торгуется как на базаре в Кабуле.

— Две с половиной, — согласился он. — Но только после ужина. И ты ешь брокколи.

— Всю?

— Всю.

Пауза.

— Ладно, две ложки.

Этот ребёнок будет мной манипулировать до конца моих дней, подумал Игорь.

Он не ошибся.

***Второй случай был хуже.

Игорь пригласил сантехника. Труба на кухне текла третий день, а Игорь при всех своих талантах не мог починить ничего, что не стреляло.

Сантехник оказался неприятным типом — пухлый, потный, с привычкой трогать чужие вещи и комментировать чужой быт. Когда он сказал «что-то у вас, мистер, бардак, прямо как у меня на складе», Игорь промолчал. Когда он сказал «а жена-то что, сбежала?», Игорь тоже промолчал, хотя дёрнулась мышца на скуле. Но когда сантехник посмотрел на Гарри и сказал «а пацан-то чего такой мелкий, не кормите что ли?» — Гарри посмотрел на него, и все краны в доме открылись одновременно.

Все.

Кухня, ванная, туалет, садовый шланг.

Сантехника окатило с ног до головы. Он заорал, поскользнулся и сел в ведро.

— Это... это что... водопровод? — пролепетал он из ведра.

— Старые трубы, — невозмутимо ответил Игорь.

Сантехник ушёл мокрый, злой и с твёрдым убеждением, что дом номер семь проклят.

Когда дверь закрылась, Игорь повернулся к Гарри.

— Это был ты?

Гарри пожал плечами с видом человека, который вообще не понимает, о чём речь.

— Гарри.

— Он сказал, что я мелкий.

— Ты и есть мелкий. Тебе пять.

— Он сказал это плохо.

Игорь не мог с этим спорить. Он сел рядом с Гарри на мокрый пол (весь пол теперь был мокрый) и сказал:

— Слушай. То, что ты делаешь — это магия. Я тебе расскажу, что это такое. Но сначала — ты не можешь делать это каждый раз, когда тебе кто-то не нравится.

— А когда можно?

— Когда я разрешу.

— А когда ты разрешишь?

— Никогда.

Пауза.

— Это нечестно.

— Добро пожаловать в жизнь.

В тот вечер Игорь впервые рассказал Гарри о магии. Не всё — он и сам не всё знал. Но достаточно. Что есть люди, которые могут делать то, что он делает, — только лучше, с палочками и заклинаниями. Что есть школы, где этому учат. Что его, Игоря, бабушка была такой. Что сам Игорь — нет. Что Гарри — да.

— А мои родители? — спросил Гарри.

Игорь помолчал.

— Твои родители были волшебниками. Они погибли. Их убил плохой человек.

— Очень плохой?

— Очень.

— Ты бы мог его остановить?

— Нет. Я сквиб. Это как солдат с нунчаками. Против танка.

Гарри думал минуту. Потом сказал:

— Ты и с нунча..с палками этими танк победишь.

Игорь не знал, как на это реагировать, поэтому просто потрепал его по голове.

— Ешь брокколи.

Гарри съел. Скривился.

Капитан улыбнулся.

***

К семи годам в доме Волковых установился режим, который любой посторонний наблюдатель назвал бы «безумием», а Игорь называл «системой».

6:00 — подъём. Гарри вставал сам, без будильника. Не потому что хотел, а потому что Игорь вставал в 5:30 и начинал отжиматься, и кровать тряслась (они жили в маленьком доме с тонкими стенами).

— Ты специально так громко отжимаешься? — спросил однажды Гарри, стоя в дверях в пижаме с динозаврами.

— Я не знал, что отжимания бывают громкими.

— У тебя — бывают.

6:30 — зарядка. Игорь отжимался, приседал и подтягивался на турнике, который вмонтировал в дверной проём. Гарри рядом старался повторять. Получалось примерно как у щенка, который пытается бежать за ротвейлером — то есть смешно, трогательно и совершенно безрезультатно.

— Спину ровнее, — говорил Игорь.

— Она ровная!

— Она как вопросительный знак. Ровнее.

7:00 — завтрак. Каша. Всегда каша. Гарри ненавидел кашу с яростью, которой позавидовал бы любой Пожиратель Смерти.

— Я хочу тосты, — говорил Гарри.

— После каши.

— Я хочу тосты вместо каши.

— Каша — основа. Тосты — десерт.

— Тосты — это не десерт!

— В этом доме — десерт.

8:00–12:00 — учёба. Игорь взял на себя образование Гарри самостоятельно, потому что (а) школа — это место, где задают слишком много вопросов, (б) документы на Гарри, хоть и качественные, не выдержали бы серьёзной проверки, и (в) Игорь был убеждён, что он может научить ребёнка лучше, чем любая школа.

В этом он был частично прав.

К семи годам Гарри бегло говорил по-русски и по-английски. Читал на обоих языках. Начал учить французский (Игорь настоял — «пригодится»). Знал основы математики, географии и истории — как магловской, так и магической, насколько Игорь сам её помнил из бабушкиных рассказов.

Чего Гарри не знал — это как общаться с другими детьми. Потому что он их не видел. Никогда.

Это стало проблемой, когда соседка, миссис Чемберлен, пригласила их на день рождения своего сына Тимоти.

— Нет, — сказал Игорь.

— Почему? — спросил Гарри.

— Потому что... — Игорь не мог сказать «потому что тебя технически не существует в системе образования и здравоохранения и если хоть один родитель начнёт задавать вопросы, мне придётся переезжать в третий раз». Поэтому он сказал: — Потому что ты не умеешь вести себя с детьми.

— Я умею.

— Ты два месяца общался только со мной, продавцом в магазине и котом миссис Фигг.

— Кот меня любит.

— Кот тебя терпит. Это разные вещи.

***

Гарри пошёл на день рождения. Игорь пошёл с ним — стоял у стены, скрестив руки, и наблюдал. Остальные родители пили вино и обсуждали ремонт. Игорь пил воду и контролировал периметр.

— Ваш мальчик такой... серьёзный, — сказала ему одна мама.

— Спасибо, — ответил Игорь.

— Это не... ладно.

А Гарри в это время стоял у стола с тортом и смотрел на толпу семилеток, которые орали, бегали и кидались едой, с выражением, которое Игорь обычно видел в зеркале, когда смотрел утренние новости.

К нему подошёл именинник Тимоти.

— Хочешь поиграть? — спросил Тимоти.

— Во что? — спросил Гарри.

— В догонялки!

— С какой тактической целью?

— ...Что?

— Зачем бегать, если нет цели?

Тимоти моргнул, развернулся и убежал. Гарри съел кусок торта и попросился домой.

В машине Игорь посмотрел на него в зеркало.

— Тебе не понравилось?

— Они странные, — сказал Гарри. — Бегают без причины. Кричат. Еду кидают. Это нерационально.

— Им семь лет, Гарри. Им не нужно быть рациональными.

— А мне?

Игорь открыл рот. Закрыл. Ему на мгновение показалось, что он вырастил не ребёнка, а маленького лейтенанта разведки.

— Тебе тоже не нужно, — тихо сказал он. — Ты можешь просто... бегать. Кричать. Кидаться едой.

— Зачем?

— Потому что тебе семь, Гарри.

Пауза.

— Можно мне тогда мороженое?

— Можно.

— Три ложки?

— Не наглей.

***

К девяти годам Игорь решил, что пора переходить к серьёзным вещам.

— Через два года тебе придёт письмо из школы, — сказал он за завтраком. — Из Хогвартса. Это школа магии.

— Я знаю. Ты рассказывал.

— Я рассказывал общее. Теперь — конкретное.

Игорь поставил перед Гарри чашку чая. Гарри было девять, и он пил чай с серьёзностью человека, который воспринимает чаепитие как ритуал. Эту привычку он перенял у Игоря, который перенял её у бабушки, которая перенесла её из России — вместе с самоваром, привычкой хмуриться и полным набором суеверий.

— Школой управляет человек по имени Альбус Дамблдор, — начал Игорь.

— Ты говорил. Старик с конфетами.

— Не просто старик. Это самый опасный тип людей — умный, убеждённый, что он прав, и облечённый властью. Он оставил тебя на крыльце у Дурслей, когда тебе был год. В ноябре. В одном одеяле. С запиской.

— Ты тоже оставляешь записки.

— Я оставляю записки на холодильнике. Он оставил ребёнка на крыльце.

Гарри отпил чай.

— И что мне делать?

— Играть его игру. Он хочет видеть храброго, наивного мальчика. Гриффиндорца. Ты будешь Гриффиндорцем.

— А я не Гриффиндорец?

— Ты сын капитана ГРУ. Ты кто угодно, кроме Гриффиндорца. Но он этого знать не должен.

— Это как под прикрытием?

— Именно. Только операция — на семь лет.

Гарри допил чай.

— Круто.

— Это не «круто». Это опасно.

— Ты всегда говоришь «это опасно», а потом учишь меня это делать.

Игорь не нашёл, что возразить.

С этого момента подготовка стала целенаправленной.

Манеры. Игорь нанял за наличные, без документов бывшую гувернантку, которая двадцать лет отработала в семье графа Сомерсета. Миссис Прайс было восемьдесят два года, она была жёсткая, как сушёная вобла, и она ставила Гарри осанку, дикцию и столовый этикет с интенсивностью, которой позавидовала бы Макгонагалл.

— Спину.

— Ровная.

— Ровнее.

— Ровнее некуда!

— Мистер Волков. Спина всегда может быть ровнее.

Гарри потом жаловался Игорю:

— Она хуже тебя.

— Значит, я сделал правильный выбор, — ответил Игорь.

Стрельба. Да, в девять лет. Нет, Игорь не видел в этом проблемы. Он вырос в семье, где ружьё стояло в углу, как зонтик, и научился стрелять в семь. Гарри учился на пневматической винтовке, на заброшенном стрельбище в двадцати милях от Литтл Уингинг, куда Игорь ездил каждое третье воскресенье.

— Дыхание, — говорил Игорь. — Выдох. Между ударами сердца. Плавно.

Гарри стрелял неплохо. Не идеально — в девять лет руки ещё не те — но для своего возраста более чем.

— Зачем мне это? — спросил он однажды, разряжая винтовку. — У волшебников есть палочки.

— Палочку можно сломать, — сказал Игорь. — Палочку можно отнять. Палочка — один инструмент. А ты должен быть опасен без инструментов.

Пауза.

— Ты поэтому учишь меня драться?

— Я учу тебя выживать. Драка — часть этого.

— А каша?

— Каша тоже часть.

— Я так и знал, что каша — это наказание.

Языки. К десяти годам: английский (родной), русский (свободный, с лёгким акцентом), французский (хороший), немецкий (базовый). Игорь хотел добавить арабский, но Гарри взбунтовался.

— Четыре языка, — сказал он. — Четыре. Мне десять.

— К двенадцати будет пять.

— К двенадцати я буду в школе магии, учить заклинания, а не спряжения.

— Заклинания — это тоже язык. Латынь. Начнём в следующем месяце.

Гарри уронил лоб на стол.

— Я тебя ненавижу.

— Каша на плите. Не забудь позавтракать.

***Утро тридцать первого июля, Гарри исполнилось одиннадцать.

Подарок от Игоря — нож. Настоящий, складной, с гравировкой на лезвии: «Думай головой».

— Спасибо, — сказал Гарри. — Только ты мог подарить нож одиннадцатилетнему.

— Не потеряй. И не показывай в школе.

— Очевидно.

Письмо не пришло.

Гарри ждал весь день. К вечеру начал нервничать, хотя старался не показывать.

— Может, не придёт, — сказал он за ужином, ковыряя картошку.

— Придёт, — сказал Игорь.

— А если нет?

— Придёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что письмо отправляют по месту проживания, а по их записям ты живёшь у Дурслей. Оно придёт туда.

Пауза.

— Мне что, идти к Дурслям?

— Нет. Я пойду.

Игорь постучал в дверь дома номер четыре по Тисовой улице в восемь часов вечера. Открыл Вернон Дурсль — красный, толстый, в домашнем халате, с усами, которые выглядели так, будто под носом у него умер ёжик.

— Чего надо? — спросил Вернон.

— Добрый вечер, — сказал Игорь. — Мне нужно письмо, которое пришло сегодня на имя Гарри Поттера.

Вернон побагровел.

— Никакого Поттера здесь нет! И никаких писем не было!

— Было, — спокойно сказал Игорь. — Оно пришло с совой. Зелёные чернила. Печать. Вы его, вероятно, хотели выбросить.

— Я не... откуда вы... кто вы вообще такой?!

Игорь молча достал из кармана конверт — тот самый, который одиннадцать лет назад лежал в одеяле с Гарри. Вернон увидел печать и побелел.

— Вы, — прошептал он. — Это вы забрали мальчишку.

— Да.

— Мне нужно позвонить в полицию.

— Вам нужно отдать мне письмо. Пожалуйста.

Что-то в слове «пожалуйста» — а вернее, в том, как Игорь его произнёс — заставило Вернона передумать. Он исчез в доме, вернулся с конвертом, сунул его Игорю и захлопнул дверь.

Из-за двери донеслось:

— И чтобы ноги вашей здесь больше не было!

— Хорошего вечера, — сказал Игорь закрытой двери.

Гарри вскрыл конверт аккуратно — ножом, который получил утром.

Прочитал молча.

Потом прочитал ещё раз.

Потом поднял глаза на Игоря, и Игорь увидел то, что видел очень редко: Гарри Поттер, десять лет тренировок, четыре языка, стрельба и тактика, мальчик, который торговался за половину ложки мороженого с пятилетнего возраста, — улыбался.

Не саркастически. Не тактически. Просто — улыбался.

— Я еду, — сказал он.

— Ты едешь, — подтвердил Игорь.

— Спасибо.

— За что?

— За всё. За кашу тоже.

Игорь встал, подошёл к окну, постоял спиной к Гарри.

— Каша — основа, — сказал он голосом, который почти не дрогнул. — Не забывай.

Примечание к части

Новая глава уже на бусти!

Косой переулок. Разведка боем.

Утро первого августа в доме Волковых начиналось как обычно: каша, чай, молчание.

Молчание было не тяжёлым — оно было рабочим. Игорь читал газету. Гарри читал письмо из Хогвартса. Уже четвёртый раз. Не потому что не понял — а потому что перечитывание деталей было привычкой, которую Игорь вбил в него где-то между семью и восемью годами.

— Список длинный, — сказал Гарри, не поднимая глаз.

— Угу.

— Мантии, котёл, палочка, книги. Набор для зельеварения. Телескоп. «Студенты могут привезти сову, кошку или жабу.» Жабу, Игорь. Кому нужна жаба?

— Англичанам.

— Я тоже англичанин.

— Ты англичанин, которого воспитал русский. Это другой вид.

Гарри усмехнулся и отложил письмо.

— Где всё это покупать?

— Косой переулок. Лондон. Вход через паб «Дырявый Котёл».

— Ты пойдёшь со мной?

Игорь сложил газету. Посмотрел на Гарри поверх чашки.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я — сквиб, и меня в магическом мире знать не должны. Потому что тебя будут узнавать, и рядом с тобой не должно быть человека, которого можно проверить. И потому что тебе одиннадцать, и ты справишься.

Пауза.

— А если не справлюсь?

— Ты разобрал и собрал винтовку в девять лет. Ты купишь котёл.

Гарри хотел возразить, но не нашёл аргумента. Логика, как всегда, была бронебойная.

— Задача, — сказал Игорь тоном, который Гарри знал как «инструктаж».

— Слушаю.

— Первое: купить всё по списку. Второе: не привлекать внимание. Третье: наблюдать. Люди, цены, расположение, выходы. Четвёртое: вернуться до шести.

— А если привлеку внимание?

— Тогда улыбайся и говори «спасибо». Англичане от этого теряются.

Лондон встретил Гарри дождём, что было ожидаемо, и толпой, что было неприятно. Он не любил толпы. Игорь учил: толпа — это неконтролируемая переменная. В толпе нельзя отслеживать все направления. В толпе легко потеряться. Это плюс.

А ещё в толпе трудно найти вход в волшебный паб, который нормальные люди не видят.

Гарри прошёл мимо «Дырявого Котла» дважды, прежде чем заметил. Паб выглядел так, будто реальность забыла о его существовании. Он стоял между книжным магазином и музыкальной лавкой, маленький, грязный и абсолютно невидимый для прохожих.

Маскировка, подумал Гарри. Грубая, но эффективная.

Он толкнул дверь.

Внутри было темно, тесно и пахло чем-то, что Гарри определил как «старость, пиво и плохая вентиляция». За стойкой стоял лысый мужик, который протирал стакан с обречённостью человека, протирающего один и тот же стакан последние сорок лет.

— Доброе утро, — сказал Гарри.

— Утро, — кивнул лысый. — Чем могу...

Он осёкся. Посмотрел на Гарри. На лоб. На шрам.

Началось, подумал Гарри.

— Мерлин, — прошептал бармен. — Это же... Вы же... Гарри Поттер?!

Гарри улыбнулся. Вежливо, открыто, по-мальчишески — точно так, как тренировал перед зеркалом. Маска номер один: «обычный ребёнок, немного смущённый вниманием».

— Здравствуйте, — сказал он.

Паб взорвался.

Не в прямом смысле — хотя с этими людьми Гарри бы не удивился, — а в переносном. Люди вскакивали, лезли через столы, тянули руки. «Мистер Поттер, какая честь!» «Мальчик-Который-Выжил!» «Я Дедалус Дингл, мистер Поттер, мы когда-то встречались, вы, правда, были младенцем!»

Гарри пожимал руки. Улыбался. Кивал. Говорил «спасибо, очень приятно, спасибо, вы очень добры». Внутри он считал: четырнадцать человек в зале, два выхода, один за стойкой, бармен — Том, судя по табличке, ведьма в углу не подошла — наблюдает — запомнить лицо.

Потом к нему протиснулся человек в фиолетовом тюрбане.

— М-мистер Поттер, — заикаясь, сказал он. — К-какая встреча. Я п-профессор Квиррелл. Б-буду преподавать вам з-защиту от тёмных искусств.

Гарри пожал ему руку.

И в ту секунду, когда их ладони соприкоснулись, шрам обожгло.

Не сильно — как будто кто-то ткнул раскалённой иглой и тут же убрал. Но достаточно, чтобы Гарри заметил. Он не дёрнулся. Не поморщился. Только чуть сузил глаза — на долю секунды, — а потом снова улыбнулся.

— Очень приятно, профессор. Жду ваших уроков.

Квиррелл улыбнулся в ответ и ушёл, растворившись в толпе. Гарри смотрел ему вслед.

Случайная встреча. В пабе, через который проходят все, кто идёт в Косой переулок. Именно сегодня. Именно когда здесь я.

Игорь говорил: «В разведке случайных встреч не бывает. Бывают операции, о которых ты не знаешь.»

А ещё — заикание. Слишком ровное. Слишком ритмичное. Люди, которые заикаются по-настоящему, заикаются хаотично — на разных звуках, в разных местах. Этот — как по расписанию. Один сбой на фразу, всегда в начале. Как будто напоминает себе: не забудь заикнуться.

Гарри добавил Квиррелла в мысленный список. Пока — карандашом. Но карандаш был жирный.

Он вышел через заднюю дверь и встал перед кирпичной стеной.

Три вверх, два вбок от мусорного бака. Игорь объяснил. Бабушка когда-то рассказывала ему.

Гарри постучал. Стена раздвинулась.

И вот тут — впервые за всё утро — маска дала трещину.

Потому что Косой переулок был... невозможным.

Узкая мощёная улица, уходящая вдаль, забитая людьми в мантиях. Витрины, за которыми двигались вещи, которые не должны двигаться. Совы на каждом углу. Магазин мётел. Магазин мётел. Лавка, в которой продавались глаза — и они, кажется, моргали.

Гарри стоял на пороге магического мира и думал: Игорь не говорил, что это будет так.

Он сделал вдох. Выдох. Вспомнил правило: «Новая территория — не стой на месте, не пялься, не выделяйся. Двигайся так, будто был здесь сто раз.»

Пошёл.

Гринготтс

Банк стоял в конце улицы — белый, кривой и высокомерный, как пожилой генерал, который знает, что он важнее всех, и не считает нужным это скрывать.

На входе — гоблин. Маленький, злобный, в форме. Гарри мысленно одобрил: охрана на входе, это правильно.

Внутри — мрамор, золото, и ещё штук сто гоблинов за конторками. Все заняты. Все хмурые. Атмосфера, как в налоговой.

Гарри подошёл к свободной конторке.

— Доброе утро. Я хотел бы получить доступ к хранилищу Поттеров.

Гоблин посмотрел на него сверху вниз — что было непросто, учитывая, что гоблин был ниже — и процедил:

— Ключ?

Ключа не было. Ключ, насколько Гарри понимал, находился у кого-то, кто распоряжался его делами последние десять лет. А Гарри пришёл один.

Импровизация, подумал он. Не лучший вариант, но единственный.

— У меня нет ключа, — сказал он спокойно. — Я Гарри Поттер. Ключ, насколько мне известно, находится у кого-то из тех, кто управлял моим хранилищем последние десять лет. Я хотел бы выяснить, у кого именно, и получить доступ.

Гоблин моргнул. Потом моргнул ещё раз. Одиннадцатилетние дети обычно так не разговаривали.

— Вам нужно пройти проверку личности, — сказал он уже другим тоном. — Капля крови на пергамент. Процедура бесплатная.

— Разумеется.

Три минуты, один уколотый палец и один пергамент, на котором золотыми буквами проступило «Гарри Джеймс Поттер», — и Гарри ехал в тележке вниз.

Тележка летела по рельсам со скоростью, от которой у нормального ребёнка выпали бы глаза. Гарри обнаружил, что ему нравится. Это было похоже на те разы, когда Игорь гнал машину по пустым ночным дорогам, и мир превращался в размытые полосы света.

Хранилище открылось.

Золото. Горы золота. Галлеоны, сикли, кнаты — целые кучи, от пола до потолка, сверкающие в свете факела.

Гарри посмотрел.

— Это всё моё? — спросил он ровным голосом.

— Это личное хранилище, — сказал гоблин. — Семейное хранилище Поттеров будет доступно вам по достижении совершеннолетия.

Есть ещё?

Гарри не изменился в лице. Набрал ровно столько, сколько нужно было по списку, плюс двадцать процентов на непредвиденные расходы и поехал наверх.

Когда тележка поднялась, Гарри не ушёл. Он задержался у конторки.

— Ещё один вопрос, — сказал он гоблину. — Кто управлял моим хранилищем последние десять лет?

Гоблин посмотрел на него. Длинно. Оценивающе.

— Ключ от вашего хранилища находился у Альбуса Дамблдора, — сказал он. — Операций по снятию средств за указанный период не производилось. Однако ежегодно списывалась плата за обслуживание и административный сбор за внешнее хранение ключа.

— Сколько?

Гоблин назвал сумму. Гарри не моргнул, но мысленно записал.

— Я хотел бы получить полную выписку по хранилищу с октября восемьдесят первого года. И новый ключ. Старый — аннулировать.

Пауза. Гоблин смотрел на него так, как, вероятно, не смотрел ни на одного одиннадцатилетнего клиента за последние триста лет.

— Оформление нового ключа — пять галлеонов.

— Оформляйте.

— Выписка будет готова через три рабочих дня. Отправить совой?

— Да. На имя Г. Поттера. Адрес — только мне лично.

Гоблин кивнул. Если бы гоблины умели улыбаться — это, вероятно, было бы улыбкой.

Гарри вышел из банка с новым ключом в кармане и мыслью в голове: Дамблдор десять лет держал мой ключ. Не воровал — но и не проверял, жив ли я. Просто держал. На всякий случай.

Какой случай, интересно?

Мантии

Мадам Малкин оказалась полной женщиной с профессиональной улыбкой и булавками, которые летали вокруг неё, как рой послушных металлических пчёл.

— Хогвартс, дорогуша? — спросила она.

— Да, мэм.

— Становись на подставку, сейчас всё сделаем.

Рядом на второй подставке стоял мальчик. Бледный, светловолосый, с подбородком, задранным так высоко, что казалось — он нюхает потолок. Всё в нём — от причёски до ботинок — кричало: деньги, статус, я лучше тебя и я знаю это с рождения.

— Тоже Хогвартс? — спросил мальчик.

— Да.

— Мой отец сейчас покупает мне книги, а мать смотрит палочки. Потом я затащу их в магазин мётел. Не понимаю, почему первокурсникам нельзя свои мётлы. Думаю, отец найдёт способ.

Маменькин сынок, определил Гарри. Богатый. Уверенный. Привык получать. Не опасен, но потенциально полезен.

— А ты с родителями? — спросил мальчик.

— Нет. Один.

— Один? — мальчик впервые посмотрел на него с интересом. — Тебе разрешили одному?

— Я попросил.

Это было сказано так просто и спокойно, что мальчик на секунду потерялся. Одиннадцатилетние мальчики не просили ходить в незнакомые места одни. Они или шли с родителями, или мечтали от них сбежать. Этот — именно попросил. Как будто это нормально.

— Ты знаешь, на каком ты факультете будешь? — продолжил мальчик. — Я буду на Слизерине, конечно. Вся моя семья там училась. Представляешь, если бы попал на Пуффендуй? Я бы ушёл.

— А Гриффиндор?

Мальчик скривился.

— Лучше, чем Пуффендуй. Но ненамного.

— Интересная система ценностей, — сказал Гарри нейтральным тоном.

Мальчик нахмурился, пытаясь понять, комплимент это или нет. Не успел — булавки закончили работу, и мадам Малкин сняла его с подставки.

— Я Малфой, — сказал он, уже уходя. — Драко Малфой.

Малфой. Старая семья. Чистокровные. Отец — Люциус. Высокомерные.

— Гарри, — сказал Гарри. Без фамилии.

— Просто Гарри?

— Пока — просто Гарри. Увидимся в школе, Драко.

Малфой ушёл, обернувшись на пороге. Гарри запомнил лицо. И походку. И привычку задирать подбородок — признак неуверенности, замаскированной под высокомерие. Игорь учил: настоящая уверенность не нуждается в демонстрации.

Олливандер

Магазин палочек выглядел так, будто его не убирали со времён Кромвеля. Пыль лежала слоями, как геологические эпохи. Коробки громоздились до потолка, и казалось, что одно неловкое движение обрушит всю конструкцию.

За прилавком никого не было.

Гарри вошёл, остановился у двери и подождал. Он чувствовал присутствие — кто-то был в комнате, в тени между стеллажами. Учащённое сердцебиение он подавил привычным образом: выдох, пауза, контроль.

— Добрый день, — сказал Гарри в пустоту.

Пауза. Потом из-за полки вышел старик — серебристые глаза, мягкая улыбка и взгляд, от которого хотелось проверить карманы.

— Я знал, что вы придёте, мистер Поттер, — сказал Олливандер. — Знал.

— Здравствуйте, — сказал Гарри. Спокойно. Вежливо. Откуда он знает, кто я? Я не назвался. Шрам под чёлкой. Либо ему сообщили, либо он видит то, что другие не видят.

— Кажется, будто только вчера ваши родители покупали здесь свои первые палочки. Ваша мать — ива, десять с четвертью дюймов. Прекрасна для чар. Ваш отец — красное дерево, одиннадцать дюймов. Чуть мощнее, великолепна для трансфигурации.

Олливандер говорил как человек, который вспоминает каждую палочку, которую когда-либо продал. Гарри подумал: этот человек помнит тысячи клиентов. Либо феноменальная память, либо палочки для него — как дети. Второе опаснее.

— Что ж, — Олливандер хлопнул в ладоши. — Давайте попробуем. Какая рука рабочая?

— Правая.

Полетели коробки. Первая палочка — взмах — ничего. Вторая — стеллаж задрожал, Олливандер отобрал. Третья — стакан на столе взорвался. Четвёртая, пятая, шестая — мимо, мимо, мимо.

Олливандер не расстраивался. Наоборот — с каждой неудачной попыткой его глаза блестели всё ярче, как у охотника, который загоняет редкого зверя.

— Сложный клиент, — бормотал он. — Замечательно, замечательно...

К десятой попытке Гарри разгромил половину магазина. Вазу, лампу, стопку пергаментов и что-то, что выглядело как античный глобус.

— Простите, — сказал он после глобуса.

— Ерунда, — махнул рукой Олливандер с восторгом человека, чей магазин разносят, но которому это нравится. — Продолжим!

На четырнадцатой попытке он остановился. Посмотрел на Гарри. Медленно пошёл вглубь магазина. Вернулся с коробкой, которую держал иначе, чем остальные, — осторожнее. Как сапёр держит то, что может взорваться.

— Попробуйте эту.

Гарри взял палочку.

И мир вздохнул.

Тепло прошло от пальцев до плеча, и дальше — в грудь, как будто что-то, что всегда было внутри, наконец нашло выход. Из кончика палочки полетели золотые искры, мягкие и тёплые, как угли в камине.

Гарри посмотрел на палочку. Палочка — он мог бы поклясться — посмотрела на него.

— Превосходно, — прошептал Олливандер. — Остролист, одиннадцать дюймов, перо феникса. Гибкая.

Он замолчал. Потом добавил — тише, почти для себя:

— Любопытно. Очень любопытно.

— Что именно? — спросил Гарри.

— Феникс, чьё перо находится в вашей палочке, дал ещё одно перо. Только одно. И эта палочка... — он помедлил, — ...эта палочка дала вам ваш шрам.

Тишина.

Гарри стоял неподвижно. Лицо — спокойное. Внутри — карандаш в блокноте: палочка-близнец. Одно ядро. Связь. Выяснить тактическое значение.

— Я думаю, что нам стоит ожидать от вас великих дел, мистер Поттер, — сказал Олливандер. — В конце концов, Тот-Кого-Нельзя-Называть делал великие дела. Ужасные — да. Но великие.

Любой другой ребёнок испугался бы. Или разозлился. Или заплакал. Гарри улыбнулся.

— Спасибо, мистер Олливандер. Сколько с меня?

Олливандер смотрел на него ещё три секунды. Что-то мелькнуло в серебристых глазах — не страх, но что-то близкое к нему. Потом моргнул.

— Семь галлеонов.

Гарри заплатил, забрал палочку и вышел.

На улице он достал блокнот — маленький, в кожаной обложке, подарок Игоря на десятилетие — и написал:

«Олливандер. Помнит каждую палочку и каждого клиента. Знает о связи моей палочки с палочкой ТЛ. Говорил о "великих делах". Вопрос: кому ещё он рассказывает?»

Потом ниже:

«Квиррелл. Шрам реагирует на физический контакт. Заикание фальшивое. Встреча в пабе — под вопросом (случайность?). Наблюдать.»

Закрыл блокнот. Убрал в карман.

Букля

Это была импровизация. Незапланированная, нерациональная, тактически бессмысленная импровизация.

В списке сова не значилась как обязательная — «студенты могут привезти сову, кошку или жабу». Игорь бы сказал: «Сова — это обслуживание, корм, запах. Не бери.» Но Игоря здесь не было, а Гарри стоял перед магазином «Совиный двор» и смотрел на белую полярную сову, которая сидела на жёрдочке и смотрела на него с выражением абсолютного королевского достоинства.

Все остальные совы в магазине шумели, хлопали крыльями, кричали. Эта — сидела. Молча. С осанкой, которую одобрила бы миссис Прайс.

Сова была красивая. Сова была бесполезная с тактической точки зрения. Сова стоила денег и требовала ухода.

Гарри купил сову.

Продавец подсунул книгу «Тысяча и одно имя для вашей совы». Гарри пролистал, закрыл и посмотрел на сову. Сова посмотрела на Гарри.

— Букля, — сказал он.

Почему именно Букля — он не знал. Просто посмотрел на эту белую надменную птицу и понял: другого имени быть не может. Как будто она сама ему сказала.

Букля ухнула одобрительно.

Игорь меня убьёт, подумал Гарри. Но это будет стоить того.

Книги

Флориш и Блоттс. Гарри купил всё по списку за девять минут (он засёк). Потом провёл в магазине ещё сорок минут, изучая то, чего в списке не было.

«История Хогвартса» — обязательно. Знать место, где будешь жить семь лет.

«Известнейшие магические семьи Британии» — обязательно. Знать, с кем имеешь дело.

«Расцвет и падение Тёмных искусств» — обязательно. Знать врага.

«Законы магической Британии: полное собрание» — продавец посмотрел на одиннадцатилетнего мальчика, покупающего юридический справочник, и открыл рот. Потом закрыл. Потом открыл снова.

— Это... для родителей? — спросил он с надеждой.

— Для меня, — сказал Гарри.

Продавец завернул книгу молча. Иногда молчание — единственный правильный ответ.

Гарри вышел с двумя тяжёлыми пакетами. Список — выполнен. Бюджет — в пределах, даже с учётом совы. Время — четыре часа двадцать минут. Он укладывался.

Возвращение

Игорь ждал на кухне. Чай. Газета. Выражение лица — нейтральное, но Гарри знал его достаточно хорошо, чтобы видеть: ждал. Газета была открыта на той же странице, что и утром.

— Всё по списку, — сказал Гарри, выкладывая покупки на стол.

— Хорошо.

— Палочка — близнец палочки Волдеморта.

Газета дрогнула. Едва заметно. Если бы Гарри не смотрел — не увидел бы.

— Подробнее.

— Перо одного феникса. Олливандер сказал — «любопытно». Потом сказал, что от меня ждут «великих дел». Думаю, он знает больше, чем говорит.

— Он всегда знает больше, чем говорит. Это его бизнес-модель. Дальше.

— Гринготтс. Ключ от моего хранилища десять лет был у Дамблдора. Средства не снимались, но шли ежегодные списания — обслуживание и сбор за внешнее хранение ключа. Я заказал полную выписку и новый ключ. Старый аннулирован.

Игорь отложил газету. Посмотрел на Гарри. Долго.

— Ты аннулировал ключ Дамблдора.

— Да.

— В одиннадцать лет.

— Это мои деньги.

Пауза. Что-то промелькнуло в глазах Игоря — может быть, гордость. А может, тревога. С Игорем никогда не знаешь.

— Он узнает, — сказал Игорь.

— Когда попытается использовать ключ. Но к тому моменту я буду в школе.

— И он придёт с вопросами.

— И я скажу, что хотел убедиться в сохранности наследства. С широко открытыми глазами и благодарной улыбкой. «Простите, профессор Дамблдор, сэр, я просто хотел быть ответственным».

Игорь фыркнул. Это было ближайшим, что Игорь Дмитриевич Волков мог выдать в качестве смеха.

Гарри достал блокнот и положил на стол. Игорь взял, пролистал. Прочитал заметку про Квиррелла дважды.

— Шрам реагирует на преподавателя, — сказал он.

— Да. Жжение. Короткое, но отчётливое. При рукопожатии.

— Это плохо.

— Я знаю.

— Не лезь к нему. Наблюдай. Если шрам среагирует ещё раз — запиши время, обстоятельства, интенсивность. Данные.

— Понял.

Игорь отложил блокнот. Посмотрел на Гарри. Потом — на клетку с совой, которая стояла на полу и изучала кухню с видом санитарного инспектора.

— Это что?

— Сова.

— Я вижу, что сова. Зачем?

— Для почты. Телефоны не работают в Хогвартсе. Магия глушит электронику.

Это было правдой. Это было также удобным оправданием для покупки, сделанной по причинам, которые Гарри не мог объяснить даже себе.

Игорь посмотрел на сову. Сова посмотрела на Игоря. Между ними установилось молчаливое взаимное неодобрение — как между двумя генералами враждующих армий, которые вынуждены делить один штаб.

— Она будет жить в твоей комнате, — сказал Игорь.

— Конечно.

— И ты сам убираешь за ней.

— Конечно.

— И если она нагадит мне на газету — она живёт на улице.

Букля ахнула с интонацией оскорблённого аристократа.

Гарри еле сдержал смех.

— Договорились.

Игорь встал и пошёл к телефону. У двери остановился.

— Ты хорошо справился.

Это было максимумом похвалы в системе координат Игоря Дмитриевича. Примерно как «превосходно, солдат» на гражданском языке.

— Спасибо, — сказал Гарри.

— Не благодари. Просто констатация. Чай будешь?

— Буду.

Вечером Гарри сидел на кровати с «Историей Хогвартса» и читал о четырёх факультетах. Букля дремала на спинке стула, изредка приоткрывая один глаз — проверяя, на месте ли хозяин.

Из кухни доносился голос Игоря. Он разговаривал по телефону — тихо, по-русски, с кем-то, кого Гарри не знал. Обычно Гарри не подслушивал — не из вежливости, а потому что Игорь учил: «Подслушивать можно. Попадаться нельзя.» Но сегодня дверь была приоткрыта, и обрывки долетали сами:

— ...палочка-близнец... да, я понимаю... Колдовстворц?.. нет, это невозможно... слушай, я не прошу тебя вмешиваться, я прошу информацию...

Гарри закрыл книгу. Подумал. Открыл блокнот и написал:

«У Игоря есть контакт в магическом мире. Русскоязычный. Возможно, связан с Колдовстворцем. Не спрашивать напрямую — Игорь расскажет, когда решит, что пора».

Закрыл блокнот. Лёг. Посмотрел в потолок.

Через дверь донёсся голос Игоря — уже не по телефону, а лично ему:

— Гарри.

— Да?

— По поводу школы. Дамблдор не знает, где ты живёшь и кто тебя воспитал. И не должен узнать.

— Я знаю. Легенда: Джордж Эванс, дальний родственник матери, тихий магл, умер в мае.

— Правильно. Но есть ещё кое-что.

Игорь появился в дверях. Прислонился к косяку.

— Дамблдор отправит за тобой Хагрида — полувеликана, лесника в Хогвартсе. Это его стандартный ход: отправить добряка, который расположит тебя к директору. Когда письмо не будет подтверждено через Дурслей — он забеспокоится.

— И что мы делаем?

— Уже сделали. Я отправил письмо через знакомого. В Хогвартс. «Гарри Поттер получил приглашение. Прибудет первого сентября. Опекун». Без подписи. Без обратного адреса.

— Дамблдор не успокоится.

— Конечно, не успокоится. Но проверить он сможет только первого сентября, когда ты уже будешь в поезде. А к тому моменту ты — студент. Отчислить тебя он не может. Расспрашивать — будет. И ты скажешь ему...

— Что меня воспитал Джордж Эванс. Дальний родственник матери. Забрал из приюта, когда мне было два. Тихий человек. Жили в пригороде. Умер в мае. Я нашёл письмо от Хогвартса среди его вещей — он знал, что я волшебник, но не успел рассказать.

— Детали?

— Приют — настоящий. Я проверил: записи за восемьдесят первый—восемьдесят второй годы частично утеряны после пожара в девяностом. Совпадение удобное. Джордж Эванс — реальный человек, умер в мае, похоронен в Шеффилде. Действительно был дальним родственником семьи Эванс по материнской линии. К нам отношения не имел, но доказать это практически невозможно.

Игорь кивнул. Медленно. С тем выражением, которое у нормальных родителей означает «я горжусь тобой», а у Игоря означает «приемлемо».

— Ты готовил это заранее, — сказал Гарри.

— Я готовил это с тех пор, как тебе исполнилось пять.

— А я запомнил с тех пор, как мне исполнилось восемь.

Пауза.

— Спокойной ночи, Игорь.

— Спокойной ночи. И спину ровнее, когда читаешь.

Гарри усмехнулся, поправил подушку и снова открыл «Историю Хогвартса». Букля приоткрыла глаз, убедилась, что мир не изменился, и снова уснула.

Через месяц он будет в Хогвартсе. В школе, где его считают героем за то, что он сделал в год жизни. В школе, которой управляет человек, оставивший его на крыльце в ноябрьскую ночь. В школе, где преподаватель защиты от тёмных искусств заставляет его шрам гореть.

Мда...интересно будет

И блокнот. Не забыть блокнот.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Платформа девять и три четверти

Первое сентября было солнечным, что для Англии означало либо чудо, либо ошибку в расписании погоды.

Игорь вёл машину молча. Это было нормально — Игорь всегда молчал за рулём, потому что считал разговоры за рулём отвлекающим фактором, а отвлекающие факторы убивают. Гарри сидел на пассажирском сиденье и смотрел в окно. Чемодан — в багажнике. Букля — на заднем сиденье, в клетке, с видом пассажира бизнес-класса, которого по ошибке посадили в эконом.

За месяц, прошедший с Косого переулка, Букля освоилась в доме с уверенностью оккупационных войск. Она заняла спинку кресла в гостиной (лучшая позиция — обзор на всю комнату), разработала систему требовательного уханья для выражения недовольства (одно ухание — «корми», два — «открой окно», три подряд — «этот дом ниже моего достоинства») и дважды нагадила на газету Игоря.

После второго раза Игорь молча посмотрел на сову. Сова молча посмотрела на Игоря. Это была битва характеров, достойная лучших дипломатических конфликтов двадцатого века.

Букля отвела взгляд первой.

Игорь выиграл.

Но газету с тех пор клал в ящик.

Кингс-Кросс. Игорь припарковался в двух кварталах от вокзала. Не на парковке — там камеры. Не у входа — слишком заметно.

— Платформа девять и три четверти, — сказал Игорь, не глядя. — Между девятой и десятой. Барьер выглядит как обычная стена. Идёшь прямо, не останавливаешься, не замедляешься.

— И если это не магический барьер, а обычная стена?

— Тогда у тебя будет сломан нос. Но это не стена.

— Обнадёживает.

Игорь заглушил мотор. Повернулся.

Они смотрели друг на друга. Десять лет — от младенца на крыльце до мальчика с зелёными глазами, который сидел прямо, говорил на четырёх языках и носил в кармане складной нож с гравировкой «Думай головой».

— Пиши каждую неделю, — сказал Игорь.

— Есть.

— Не раскрывайся раньше времени.

— Знаю.

— Если станет опасно — не геройствуй. Беги.

— А если бежать некуда?

— Тогда бей первым.

Пауза.

— И ешь нормально. Не только сладкое.

— Игорь.

— Кашу там, скорее всего, не варят. Но овсянка — это почти каша. Ешь овсянку.

— Игорь.

— Что?

Гарри протянул руку. Игорь пожал. Крепко, коротко, как равному.

— Спасибо, папа — сказал Гарри.

— Не за что. Иди. — Мозг Игоря остановился. — Что?

Гарри вышел, достал чемодан, поставил клетку с Буклей на тележку и покатил к вокзалу. У входа обернулся. Машина стояла на месте. Игорь смотрел через лобовое стекло. Не махал. Просто — смотрел. Сердце билось сильнее, чем обычно.

Гарри улыбнулся.

— Удачи, сын... — Машина скрылась через минуту.

***

Вокзал Кингс-Кросс был огромным, шумным и абсолютно равнодушным к одиннадцатилетнему мальчику с полярной совой. Лондонцы видели и не такое. Одна женщина покосилась на Буклю, но тут же вернулась к телефону — в Лондоне каждый занят своим безумием и не лезет в чужое.

Платформа девять. Платформа десять. Между ними — стена. Кирпичная, старая, совершенно обычная.

Гарри остановился. Не потому что сомневался — а потому что оценивал.

Стена. Кирпич. Если это иллюзия — пройду. Если нет — перелом носа, возможно, сотрясение. Вероятность иллюзии — высокая. Игорь не стал бы отправлять меня в стену без проверки.

Наверное.

Впрочем, можно было не гадать: справа, метрах в десяти, стояла полная рыжая женщина в окружении целого выводка рыжих детей. Она говорила громко:

— Так, ну-ка, какая платформа?

— Девять и три четверти! — пропищала маленькая рыжая девочка, цепляясь за её руку. — Мам, а можно я тоже поеду?

— Ты ещё маленькая, Джинни. В следующем году.

Гарри наблюдал, как два рыжих близнеца — одинаковые, как две пули из одной обоймы — разбежались и исчезли в стене. Просто растворились, как будто кирпич был жидким.

Значит, работает.

Гарри подождал ещё секунду, набрал воздуха, взялся за тележку и пошёл.

Ощущение было, как будто нырнул в тёплую воду — секунда сопротивления, а потом всё. Ты на другой стороне.

Платформа девять и три четверти ударила по всем органам чувств одновременно.

Алый паровоз — «Хогвартс-экспресс» — огромный, блестящий, дышащий паром, как живое существо. Толпы людей в мантиях. Совы, коты, жабы — вся фауна, перечисленная в письме. Дети с чемоданами и без, родители, слёзы, объятия, крики: «Не забудь написать!», «Где твоя жаба?!», «Фред, если ты ещё раз заколдуешь брату чемодан — я напишу Дамблдору лично!»

Гарри стоял и впитывал.

Вот оно. Не из рассказов Игоря, не из книг — настоящий магический мир, шумный, хаотичный и абсолютно, безнадёжно живой.

Ладно. Работаем.

Маска — на место. Улыбка — мягкая, чуть растерянная, маска номер один: «обычный мальчик, немного ошеломлён, всё впервые, ничего не понимаю, помогите». Плечи — чуть ссутулить (Игорь бы убил, но Игоря здесь нет). Глаза — широко. Шаг — неуверенный.

Он потащил тележку к вагону, старательно озираясь с видом потерянного щенка.

Свободное купе нашлось в конце состава. Гарри затащил чемодан, поставил клетку с Буклей на полку (Букля ухнула: наконец-то) и сел у окна.

Поезд тронулся. Платформа поплыла назад. Рыжая женщина махала, маленькая рыжая девочка бежала за поездом. Где-то за платформой, в двух кварталах от вокзала, стояла машина, в которой сидел бывший капитан ГРУ и, вероятно, читал газету.

Или не читал.

Гарри отвернулся от окна.

Первый этап — контакты. Задача: найти потенциальных союзников. Критерии: лояльность, полезность, отсутствие связей с Дамблдором. Метод: естественное общение. Не форсировать.

Дверь купе открылась. На пороге стоял рыжий мальчик — веснушчатый, длинноносый, в свитере, который видел лучшие дни где-то в середине семидесятых. Он выглядел так, будто извинялся за своё существование.

— Тут свободно? — спросил он. — Везде занято.

— Конечно, — Гарри кивнул на сиденье напротив. — Садись.

Мальчик плюхнулся, вытянул ноги и выдохнул с облегчением человека, закончившего марш-бросок.

— Я Рон. Рон Уизли.

Уизли. Чистокровная семья. Бедные. Многодетные. Отец — Артур, работает в Министерстве, Отдел злоупотребления маггловскими предметами. Прозвище в определённых кругах — «предатели крови». Лояльны Дамблдору. Шестеро детей — нет, семеро. Вся семья — Гриффиндор.

— Гарри, — сказал Гарри. — Гарри Поттер.

Реакция была предсказуема. Глаза Рона расширились до размеров, при которых они, по идее, должны были выпасть.

— Гарри Поттер? Серьёзно? У тебя правда... ну... — он неопределённо ткнул пальцем в сторону лба.

— Шрам? Да, — Гарри приподнял чёлку.

— Обалдеть, — выдохнул Рон с искренностью, которую невозможно подделать.

И вот тут Гарри сделал то, чего не планировал: он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Не маской номер один и не тактической вежливостью, а просто — улыбнулся. Потому что Рон Уизли, при всей его нескладности и ободранном свитере, был настоящим. У него всё было на лице: удивление, восторг, лёгкая зависть, смущение от собственного восторга. Никакого второго дна. Никакой игры.

Игорь учил: «Люди, которые не умеют врать — это или дураки, или самые ценные союзники. Разница — в уме.»

— А у тебя правда огромная семья? — спросил Гарри, подбрасывая простую тему, как наживку.

Рона прорвало.

Через двадцать минут Гарри знал: пять старших братьев (Билл — в Египте, Чарли — с драконами, Перси — зануда, близнецы Фред и Джордж — террористы, но любимые), младшая сестра Джинни, мама — добрая, но страшная, папа — помешан на маггловских штуках, крыса Короста — бесполезная, и вообще быть самым младшим из братьев — это катастрофа, потому что всё уже кем-то сделано до тебя.

— У Билла были лучшие оценки, Чарли был лучшим ловцом, Перси — староста, близнецы — ну, они просто близнецы, их все любят. А я — просто Рон. Шестой.

Он сказал это легко, но Гарри услышал то, что было под этим: я хочу быть кем-то. Но не знаю, кем.

Гарри не стал утешать — это было бы фальшиво. Вместо этого он спросил:

— А ты в шахматы играешь?

— В шахматы? — Рон моргнул. — Ну... да. Немного.

— Немного?

— Ладно, я всех дома обыгрываю. Но это же семья, это не считается...

— Считается, — сказал Гарри. — У меня с собой нет доски, но если в школе найдётся — сыграем.

Рон просиял. Буквально — как будто кто-то внутри него включил свет.

— Идёт!

Не дурак, отметил Гарри. Не уверен в себе — но не дурак. Хороший тактик ищет тех, кого недооценивают. Рона недооценивают все, включая его самого.

Дверь купе снова открылась. На этот раз — без стука.

— Простите, вы не видели жабу? Мальчик по имени Невилл потерял жабу.

Девочка. Каштановые волосы — много, очень много волос, — и взгляд, от которого хотелось встать по стойке «смирно». Ей было одиннадцать, но она смотрела так, как будто ей тридцать пять и она проводит проверку в подчинённом отделе.

— Нет, не видели, — сказал Рон.

Девочка не ушла. Она смотрела на палочку, которую Рон держал в руках (он собирался показать Гарри заклинание, которому его научил Фред — «проверенное, честное слово»).

— Ты собираешься колдовать? — спросила она. — Я уже попробовала несколько простых заклинаний, и у меня все получились. Никто в моей семье не волшебник, так что для меня это был такой сюрприз, когда пришло письмо, но я, конечно, очень обрадовалась, потому что все говорят, что Хогвартс — лучшая школа магии, и я выучила наизусть все учебники, надеюсь, этого хватит...

Она говорила без пауз, без запятых, без возможности вставить слово — как пулемёт, только вместо пуль были предложения.

Рон рядом с Гарри медленно стекленел.

Гарри слушал. Но слушал не слова — слова были дымовой завесой. Он слушал тон. И тон говорил: я боюсь. Я не из этого мира. Я не знаю правил. Если я буду достаточно умной — может быть, они не заметят, что я не принадлежу здесь.

Игорь учил: «Люди, которые говорят слишком много, либо скрывают страх, либо скрывают глупость. Отличить легко: умные говорят много и по делу, глупые — много и ни о чём.»

Девочка говорила по делу.

— Я Гермиона Грейнджер, — закончила она. — А вы?

— Рон Уизли, — буркнул Рон с энтузиазмом человека, которому предложили добавку каши.

— Гарри Поттер, — сказал Гарри.

Пауза. Гермиона моргнула. Потом ещё раз. Потом:

— Гарри Поттер? Я про тебя читала! Ты есть в «Новейшей истории магии», в «Расцвете и падении Тёмных искусств» и в «Великих событиях двадцатого века в волшебном мире».

— Я знаю, — сказал Гарри. — Я их тоже читал.

Это её остановило. Впервые за всю речь она не знала, что сказать. Мальчик-Который-Выжил, национальный герой и живая легенда, сидел перед ней и сообщал, что прочитал книги о себе.

— И... что ты о них думаешь? — спросила она осторожно.

— Много неточностей, — сказал Гарри. — В «Новейшей истории» написано, что Волан-де-Морт...

— Ты произносишь его имя?! — Рон аж подпрыгнул.

— А почему нет?

— Потому что... ну... потому что никто не произносит!

— Это страх перед именем увеличивает страх перед его обладателем, — сказала Гермиона. — Дамблдор тоже произносит.

Гарри посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Что-то щёлкнуло — тихо, как предохранитель.

Эта девочка, подумал Гарри, не Гриффиндор. Она слишком амбициозна. Слишком расчётлива. Она выучила ВСЕ учебники наизусть не потому, что любит учиться — а потому что знание — это оружие, и она пришла вооружённой до зубов.

В честном мире она была бы Слизеринкой. В этом мире — её туда не пустят, потому что она маглорождённая. И она это знает. И компенсирует.

— Гермиона, — сказал Гарри. — Хочешь сесть? У нас есть... — он посмотрел на кучу сладостей, которую Рон купил у ведьмы с тележкой, — ...шоколадные лягушки и много тыквенного сока.

— О, я не... ладно. Спасибо.

Она села. Аккуратно. На край сиденья. Как человек, который привык, что его в любой момент могут попросить уйти.

Рон предложил ей лягушку. Она отказалась. Потом согласилась. Потом стала объяснять, как работают чары на карточках. Рон слушал с выражением лёгкого ужаса. Гарри слушал с интересом.

Двое, подумал он. Рон — верный, недооценённый, тактик по натуре. Гермиона — умная, амбициозная, одинокая. Оба — полезны. Оба — не опасны. Оба — нуждаются в ком-то, кто их увидит.

Я могу быть этим кем-то. Вопрос: хочу ли?

Гарри посмотрел, как Рон хохочет над прыгающей лягушкой, а Гермиона пытается сохранить серьёзное лицо и проигрывает.

Да. Хочу.

Это было не тактическое решение. Это было хуже.

Дверь купе открылась в третий раз. Без стука, без «простите», без предисловий.

Драко Малфой. Всё тот же задранный подбородок, всё тот же взгляд сверху вниз. За его спиной стояли два мальчика, которых Гарри определил бы как «группа поддержки» или, если быть точным, «мебель». Широкие, тупые, одинаковые — как два шкафа, которым выдали школьную форму.

— Говорят, в этом купе Гарри Поттер, — сказал Малфой и посмотрел на Рона с выражением, которое обычно адресуют чему-то на подошве ботинка. — Это, очевидно, ты.

— Нет, — сказал Гарри. — Это, очевидно, я.

Малфой перевёл взгляд на Гарри. Узнал. Подбородок поднялся на два градуса выше — Гарри даже не думал, что это физически возможно.

— Поттер. Мы встречались. У мадам Малкин.

— Помню, — кивнул Гарри. — Здравствуй, Драко.

Имя по имени. Без фамилии. Как старого знакомого. Это было сознательно — и это сработало: Малфой на секунду растерялся. Он пришёл за конфронтацией, а получил вежливость. Это как замахнуться для удара — и обнаружить, что противник протягивает руку.

— Я пришёл предупредить тебя, — сказал Малфой, быстро собравшись. — В магическом мире есть семьи, которые лучше других. Тебе не стоит водиться с кем попало. — Взгляд на Рона. — Я могу помочь тебе разобраться.

Рон покраснел. Гермиона поджала губы. Два шкафа за спиной Малфоя синхронно хрустнули костяшками.

Гарри улыбнулся.

— Спасибо, Драко. Я ценю предложение.

Тишина. Рон уставился на Гарри так, будто тот только что заявил, что Земля плоская. Гермиона нахмурилась. Малфой расцвёл.

— Я так и знал, что ты разумный...

— Но, — продолжил Гарри, — я думаю, что разберусь сам. Мне нравится составлять собственное мнение о людях. Надеюсь, ты не обидишься.

Это было сказано так мягко, так вежливо, с такой безупречной улыбкой, что Малфой не мог понять: его только что послали или нет? Технически — нет. Эмоционально — определённо да. Но придраться — не к чему.

— Ну... как хочешь, — сказал он, слегка сбитый с толку. — Но ты пожалеешь, Поттер. Некоторые семьи в магическом мире куда лучше других.

— Возможно, — сказал Гарри. — Увидимся в школе.

Малфой ушёл. Два шкафа ушли за ним. Дверь закрылась.

Рон выдохнул.

— Ты серьёзно? Ты ему спасибо сказал?!

— А что я должен был сказать?

— Да что угодно! Он же Малфой! Его отец — Пожиратель Смерти!

— Бывший Пожиратель Смерти, — уточнила Гермиона. — Официально — под Империусом.

— Ага, и я — Мерлин!

Гарри поднял руку — не командным жестом, просто привлекая внимание.

— Рон. Если я его сейчас пошлю — он станет врагом. Врагом, у которого богатый отец со связями. Если я буду вежлив — он не будет знать, как ко мне относиться. А неуверенный человек опаснее врага, но безопаснее обиженного.

Рон моргнул.

— Это... — он помолчал. — Это звучит как-то по-слизерински.

— Это звучит разумно, — сказала Гермиона и посмотрела на Гарри с выражением, которое Гарри узнал: переоценка. Она только что пересмотрела свою модель Гарри Поттера с «знаменитый мальчик, наверное, избалованный» на что-то другое.

— Игорь говорил: «Не создавай врагов без необходимости», — сказал Гарри. И тут же добавил: — Мой... опекун. Он был... практичным человеком.

Слово «был» — прошедшее время. Легенда. Гарри произнёс его легко, как будто не стояло за этим шести лет подготовки.

— Прости, — тихо сказала Гермиона.

— Всё в порядке, — улыбнулся Гарри.

Рон, к его чести, не стал расспрашивать. Вместо этого он сказал:

— Ладно. Но если Малфой ещё раз посмотрит на меня так — я ему врежу.

— Если он посмотрит на тебя так ещё раз — я подержу твою мантию, — сказал Гарри.

Рон ухмыльнулся. Гермиона закатила глаза. Букля ухнула.

За окном темнело. Поезд шёл через поля, потом через лес, потом снова через поля. Гермиона ушла переодеваться, вернулась в мантии и с выражением лёгкого разочарования:

— Мантии ужасно немодные.

— Им тысяча лет, — сказал Рон. — Они и должны быть немодные.

Гарри переоделся в мантию. Она была непривычной — длинной, свободной, скрывающей движения. Игорь бы сказал: «Плохая одежда для боя — путается в ногах». Но для маскировки — идеально: в мантии все выглядели одинаково.

Блокнот Гарри переложил во внутренний карман. Нож — в правый карман брюк, под мантию. Палочку — в левый рукав, закрепив специальным зажимом, который он сделал сам из канцелярской скрепки и изоленты. Игорь учил: палочка должна быть в руке за секунду, а не на дне сумки.

— Подъезжаем, — сказал Рон, глядя в окно.

Гарри посмотрел. За деревьями, на фоне тёмного неба, блеснули огни. Много огней. Замок. Хогвартс.

Он был огромным.

Даже после месяца чтения «Истории Хогвартса», после шести лет рассказов Игоря, после Косого переулка и летающих мётел — даже после всего этого Гарри не был готов. Замок стоял на скале над озером, и он был не просто большим — он был невозможным. Башни уходили в облака. Окна горели тёплым золотым светом. Он выглядел так, будто стоял здесь всегда — до людей, до времени, до всего.

— Красиво, — тихо сказала Гермиона.

— Охренеть, — тихо сказал Рон.

Гарри промолчал. Потому что то, что он чувствовал, не укладывалось ни в маску номер один, ни в тактическую оценку. Это было что-то другое — старше и проще. Что-то, что шептало: ты дома.

Он задавил это чувство. Мягко, но твёрдо. Дом — это кухня Игоря, каша и газета. Хогвартс — это операция. Не путать.

Не путать.

Поезд остановился.

Хагрид появился на платформе, как айсберг появляется из тумана — неожиданно, масштабно и с угрозой для навигации. Он был огромен. Игорь был крупным мужчиной, но рядом с Хагридом он выглядел бы как карандаш рядом с дубом.

— Первокурсники! Перво-курсники, сюда! — гремел голос, перекрывая шум толпы.

Гарри посмотрел на него. Хагрид. Рубеус Хагрид. Полувеликан. Лесник и хранитель ключей Хогвартса. Лоялен Дамблдору — абсолютно, до слепоты. Добрый. Наивный. Опасен физически, неопасен интеллектуально. Именно его Дамблдор послал бы за мной.

Хагрид заметил Гарри. Замер. Глаза — маленькие, чёрные, блестящие на огромном лице — наполнились чем-то, что Гарри определил как узнавание.

— Гарри? — прогудел он. — Гарри Поттер?

— Здравствуйте, — сказал Гарри с вежливой улыбкой.

— Я... я Хагрид. Рубеус Хагрид. Я тебя знаю, Гарри. Я тебя... когда ты был маленький... я... — Хагрид замолчал, шмыгнул носом, и на секунду Гарри подумал, что великан сейчас заплачет прямо на платформе. — Ты так вырос.

— Спасибо, — сказал Гарри, и это было искренне.

Хагрид хотел сказать что-то ещё, но толпа первокурсников уже заполняла платформу, и он переключился на работу — собирать стадо перепуганных одиннадцатилеток и грузить их в лодки.

Лодки. Они плыли по чёрному озеру, и Хогвартс рос перед ними — башня за башней, стена за стеной, как сон, который не желает подчиняться законам физики. Рон молчал. Гермиона молчала. Даже Невилл — круглолицый мальчик, нашедший свою жабу (её звали Тревор, и она, судя по выражению морды, мечтала потеряться снова) — перестал всхлипывать.

Лодки ткнулись в берег. Первокурсники вылезли — мокрые, восторженные, напуганные.

Хогвартс принимал новых студентов.

Профессор Макгонагалл ждала их у дверей Большого зала. Высокая, прямая, в изумрудных мантиях и с выражением лица, которое говорило: «Я заместитель директора, преподаю трансфигурацию сорок лет и видела всё. Не пытайтесь меня удивить.»

Гарри мысленно присвоил ей категорию: командир. Строгая, но справедливая. Опасна, но предсказуема. Лояльна Дамблдору, но имеет собственный моральный компас.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — сказала Макгонагалл тоном, в котором «добро пожаловать» звучало как «я за вами слежу». — Через несколько минут вы войдёте в Большой зал и будете распределены по факультетам. Ваш факультет станет вашей семьёй на следующие семь лет. Ваши победы принесут ему баллы. Ваши нарушения — отнимут.

Она посмотрела на первокурсников. Первокурсники посмотрели на неё.

— Вопросы?

Вопросов не было. Даже у Гермионы.

Двери Большого зала распахнулись, и Гарри забыл о масках.

Потолок. Потолок был небом. Тысячи свечей парили в воздухе. Четыре длинных стола, за которыми сидели сотни студентов. В конце зала — стол преподавателей. И за этим столом, в самом центре, в кресле, похожем на трон, сидел старик.

Длинные серебряные волосы. Длинная серебряная борода. Очки-половинки. Мантия — лиловая с золотыми звёздами. И глаза — голубые, яркие, которые смотрели на поток первокурсников с выражением доброго дедушки, который рад видеть внуков.

Альбус Дамблдор.

Старик с конфетами.

Гарри почувствовал, как взгляд Дамблдора нашёл его в толпе — легко, безошибочно, как луч прожектора находит беглеца. Голубые глаза задержались на нём на секунду дольше, чем на остальных. В них мелькнуло что-то — облегчение? Интерес? Расчёт?

Гарри улыбнулся — широко, по-мальчишески, с благоговением. Маска номер один: «О боже, это всё настоящее, я так счастлив быть здесь!»

Дамблдор улыбнулся в ответ.

Игра началась.

Макгонагалл поставила перед преподавательским столом табуретку. На табуретке — шляпу. Старую, рваную, грязную шляпу, которая выглядела так, будто пережила все войны, включая те, которые ещё не случились.

Шляпа открыла щель у полей — как рот — и запела.

Гарри слушал вполуха. Песня была про четыре факультета: Гриффиндор для храбрых, Слизерин для амбициозных, Когтевран для умных, Пуффендуй для... трудолюбивых? Лояльных? Тех, кого не взяли в первые три?

Несправедливая система, подумал Гарри. Делить детей в одиннадцать лет по одному качеству — как сортировать патроны по цвету гильзы, игнорируя калибр.

Но это была система, в которой ему предстояло работать. А значит — принять и использовать.

Макгонагалл развернула свиток.

— Когда я назову ваше имя, вы сядете на табурет и наденете шляпу. Эббот Ханна!

Ханна Эббот — светлая, розовая, испуганная — села. Шляпа подумала секунду.

— ПУФФЕНДУЙ!

Стол справа взорвался аплодисментами. Ханна побежала туда с облегчением человека, прошедшего экзамен.

Имена шли одно за другим. Гарри ждал. Считал. Наблюдал. Шляпа на одних думала секунду, на других — минуту. Критерии? Что именно она видит?

— Грейнджер, Гермиона!

Гермиона вскочила, почти побежала к табурету. Шляпа опустилась на голову. Прошла минута. Две. Шляпа шевелила полями, как будто вела спор.

— ГРИФФИНДОР!

Гермиона выдохнула и пошла к столу. Но Гарри заметил — на долю секунды, перед тем как она улыбнулась — что-то в её глазах. Не радость. Облегчение. Меня взяли. Меня не отвергли.

Шляпа колебалась, подумал Гарри. Между чем и чем?

— Малфой, Драко!

Шляпа коснулась головы Малфоя и немедленно, даже не опустившись полностью:

— СЛИЗЕРИН!

Малфой ухмыльнулся и пошёл к столу, как победитель на пьедестал. Шкафы — Крэбб и Гойл — отправились следом, с такой же скоростью. Гарри подумал: шляпа не думала ни секунды. Либо Малфой настолько однозначный Слизеринец, либо шляпа и спорить не стала.

Больше имён. Больше факультетов. Потом:

— Поттер, Гарри!

Зал загудел, как потревоженный улей. Шёпот прокатился от стола к столу: «Поттер? Тот самый?» «Мальчик-Который-Выжил!» «Где? Где?»

Гарри встал. Спину ровнее. Нет. Спину — чуть ссутулить. Маска. Он должен выглядеть нервным.

Он сел на табурет. Макгонагалл опустила Шляпу ему на голову.

Темнота. Тишина. А потом — голос. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то думал его мозгом.

«Ого,» — сказал голос. «Ого-го.»

Добрый вечер, подумал Гарри.

«Какая вежливость. Редкость в наши дни. Дайте-ка посмотреть... Ох. Четыре языка. Стрельба. Ножевой бой. Тактическое планирование. План по обману директора школы, расписанный по годам. Вы… вы серьёзно?»

Гриффиндор, пожалуйста.

«Мистер Поттер. Я ТЫСЯЧЕЛЕТНЯЯ шляпа. Я распределяла Мерлина. Я распределяла Основателей. И за все эти годы я не видела НИЧЕГО подобного тому, что у вас в голове.»

Польщён. Гриффиндор.

«Вы — Слизеринец. Чистый, идеальный Слизеринец. Салазар плакал бы от счастья.»

Салазар ненавидел маглорождённых, а меня воспитал магл. Плакал бы он по другим причинам. Гриффиндор.

«Когтевран? С вашим-то умом...»

Мне не нужна репутация умного. Мне нужна репутация храброго и немного глупого. Гриффиндор.

«Вы хотите, чтобы вас считали ГЛУПЫМ?»

Я хочу, чтобы меня недооценивали. Это лучшая защита.

Длинная пауза. Шляпа молчала. Гарри чувствовал, как она копается в его воспоминаниях — Игорь, каша, стрельбище, блокнот, ночи над картой Хогвартса. Потом она нашла что-то другое — глубже, тише. Мороженое. Программу о рыбалке. Руку Игоря на голове. «Ешь брокколи».

«У вас… доброе сердце, мистер Поттер,» — тихо сказала Шляпа. «Под всеми слоями тактики и масок — доброе сердце. Вы сами об этом не знаете. Или не хотите знать».

Гриффиндор. Пожалуйста.

«Вы уверены? Абсолютно?»

Как в прицеле.

«...Вы невыносимы. Удачи вам в вашей безумной игре, мистер Поттер».

— ГРИФФИНДОР! — крикнула Шляпа, и зал взорвался.

Стол Гриффиндора ревел. Близнецы Уизли скандировали: «Поттер! Поттер!» Перси Уизли важно кивал, как будто лично организовал это распределение. Гермиона хлопала с сияющим лицом. Рон, ещё стоявший в очереди, показал большой палец.

Гарри шёл к столу, улыбаясь маской номер один, и краем глаза посмотрел на преподавательский стол.

Дамблдор — улыбается. Довольный. Всё по плану. Его плану.

Макгонагалл — лёгкая улыбка. Одобрение.

Хагрид — аплодирует так, что тарелки звенят. Слёзы на щеках.

Квиррелл — улыбается. Шрам не реагирует. Расстояние? Или он контролирует это?

И ещё один. Чёрные волосы, чёрные глаза, чёрная мантия. Лицо, как будто вырубленное из камня мастером, который ненавидел свою работу. Он не улыбался. Не хлопал. Он смотрел.

Северус Снейп. Зельеварение. Бывший Пожиратель Смерти. Перешёл на сторону Дамблдора. Шпион. Двойной агент. Ненавидел моего отца. По данным Игоря — любил мою мать.

Снейп смотрел на Гарри, и в его глазах было что-то, что Гарри не мог определить. Не ненависть — хотя ненависть была. Не боль — хотя боль тоже. Что-то третье. Что-то, что заставило Снейпа смотреть на одиннадцатилетнего мальчика так, как будто он видит привидение.

Гарри сел за стол. Буря аплодисментов стихала. Рон был распределён в Гриффиндор (ожидаемо) и плюхнулся рядом с таким облегчением, будто получил помилование.

Дамблдор встал. Зал затих.

— Прежде чем мы начнём пир, — сказал он, — я хотел бы сказать несколько слов. Вот они: Бред! Чушь! Остаток! Уловка! Благодарю.

Он сел.

Рон повернулся к Гарри:

— Он что, сумасшедший?

— Он гениальный, — тихо ответил Гарри.

— Почему?

— Потому что сейчас весь зал обсуждает его слова вместо того, чтобы обсуждать меня. Он переключил внимание. За четыре слова.

Рон уставился на Гарри.

— Ты... ты правда так думаешь обо всём?

— О чём?

— Обо всём. Как будто это всё — шахматная партия.

Гарри помолчал. Потом сказал:

— Нет. Не обо всём.

И потянулся за жареной картошкой, потому что действительно проголодался, и потому что Игорь бы сказал: «Сначала ешь. Потом стратегия».

На блюде рядом с картошкой стояла миска с чем-то серым и влажным.

Овсянка.

Каша — основа.

Гарри положил себе две ложки. Рон посмотрел на него как на безумца. Гермиона, сидевшая через два места, сделала вид, что не заметила.

Гарри улыбнулся — настоящей улыбкой, третьей за этот день.

Первый день. Всё по плану.

Под столом, в кармане мантии, лежал блокнот. В блокноте были записи. На первой странице — три правила, написанные детским почерком, давно, когда ему было восемь:

1. Каша — основа. 2. Спину ровнее. 3. Не доверяй старикам с конфетами.

Внизу, дописанное сегодня, аккуратным мелким почерком:

4. Игра началась.

Примечание к части

Следующая глава «Уроки» уже на бусти

Уроки

Хогвартс был кошмаром с точки зрения безопасности.

Гарри понял это в первое же утро, когда лестница, по которой он шёл на завтрак, переехала. Просто взяла и поехала в сторону, как эскалатор, спроектированный пьяным архитектором. Гарри схватился за перила, переждал, оценил новое направление и пошёл дальше.

Рон, шедший рядом, даже не моргнул.

— Они всегда так, — сказал он. — Привыкнешь.

— Лестницы. Двигаются. Произвольно, — сказал Гарри тоном, которым Игорь обычно говорил «этот мост заминирован».

— Ну да. А ещё двери притворяются стенами, стены притворяются дверями, а на третьем этаже есть дверь, которая открывается, только если вежливо попросить.

— А если невежливо?

— Кусает.

Гарри мысленно вычеркнул «карта замка» из списка дел. Карта была бессмысленна, если территория менялась.

Игорь бы сказал: «Работай с тем, что есть.»

Игорь бы, впрочем, при виде движущихся лестниц тихо и по-русски сказал бы кое-что ещё. Но Игоря здесь не было.

В первую неделю Гарри составил расписание. Не учебное — оно и так было, — а настоящее.

6:00 — подъём. Пока весь Гриффиндор спал, Гарри одевался, спускался в пустую гостиную и отжимался. Тридцать раз. Потом приседания. Потом растяжка. Тело — инструмент. Инструмент нужно поддерживать в рабочем состояни.

На третий день его застал Невилл Долгопупс, который спустился в гостиную в четыре утра, потому что Тревор снова сбежал.

— Ты что делаешь? — спросил Невилл, глядя на Гарри сверху вниз (Гарри стоял в планке).

— Зарядку.

— В четыре утра?

— В шесть. Ты рано встал.

— Тревор…

— Проверь под креслом у камина. Он любит тёплые места.

Невилл проверил. Тревор был там. Невилл посмотрел на Гарри с выражением робкого восторга.

— Откуда ты знал?

— Жабы — холоднокровные. Они ищут источники тепла. Камин — единственный источник тепла в гостиной ночью.

— Это… это очень умно.

— Это биология пятый класс, — сказал Гарри, но улыбнулся. — Не рассказывай никому про зарядку, ладно?

— Ладно, — сказал Невилл с серьёзностью человека, которому доверили государственную тайну.

Невилл Долгопупс, подумал Гарри. Неуверенный. Запуганный. Бабушка-тиран. Но спустился в четыре утра за жабой, которую все считают бесполезной. Значит — верный. Верность и неуверенность — странная комбинация. Но не бесполезная.

7:30 — завтрак. Гарри ел овсянку. Каждое утро. Рон каждое утро смотрел на это с ужасом.

— Ты правда ешь овсянку? Добровольно? Когда вокруг бекон, яичница, тосты, колбаски, блинчики, пудинг…

— Каша — основа.

— Основа чего?

— Всего.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ.

Гермиона, сидевшая напротив с «Историей Хогвартса» (она читала за завтраком, что Рона бесило, а Гарри уважал), подняла глаза:

— Овсянка — действительно оптимальный завтрак. Медленные углеводы, клетчатка, стабильный уровень сахара в крови.

— Спасибо, Гермиона, — сказал Гарри.

— Вы оба ненормальные, — сказал Рон и взял четвёртый тост.

8:30–16:00 — уроки. Гарри ходил на все. Записывал всё. В двух блокнотах: один — официальный, с конспектами по учебникам, — второй, маленький, в кожаной обложке, с наблюдениями.

17:00–19:00 — исследование замка. Каждый день — новый маршрут. Не из любопытства. Из необходимости. Игорь учил: «Новая территория — знай все выходы, все тупики, все укрытия. Знай, куда бежать, если придётся бежать. Знай, где спрятаться, если придётся прятаться.»

К концу второй недели Гарри знал Хогвартс лучше, чем большинство третьекурсников. Он знал, что за гобеленом на четвёртом этаже есть проход на второй. Что статуя горбатой ведьмы скрывает туннель. Что Филч, завхозник, обходит коридоры по расписанию, и в расписании есть окно — каждый вторник, с десяти до одиннадцати вечера, когда он пьёт чай в своей каморке.

Это даже не разведка, думал Гарри. Это прогулка. Замок сам всё показывает — если не лениться смотреть.

***Уроки.

Трансфигурация — Макгонагалл. Строгая, точная, требовательная. Превратила стол в свинью и обратно, чтобы «задать тон». Гарри подметил: «преподаватель, которого стоит уважать»: она действительно знала своё дело.

— Трансфигурация — одна из самых сложных и опасных дисциплин, — сказала она. — Любой, кто будет дурачиться на моём уроке, покинет класс и больше не вернётся.

Никто не дурачился.

Задание — превратить спичку в иголку. К концу урока у Гарри спичка стала серебристой и слегка заострилась. У Гермионы — почти полностью превратилась.

Макгонагалл посмотрела на Гермиону — одобрение. На Гарри — одобрение и что-то ещё. Удивление?

Гарри мог бы сделать больше. Он чувствовал магию — после десяти лет стихийных выбросов он знал, как она ощущается внутри, и направлять её в палочку было… естественно. Как дышать. Но маска не позволяла: хороший Гриффиндорец — храбрый и средний. Не глупый, но и не блестящий. Блеск привлекает внимание, а внимание — вопросы.

Середина. Всегда — середина.

Чары — профессор Флитвик. Крошечный, стоял на стопке книг, был так рад видеть первокурсников, что чуть не упал. Когда он зачитывал список и дошёл до «Поттер, Гарри» — пискнул и исчез за кафедрой. Класс засмеялся. Флитвик вынырнул, розовый от смущения, и продолжил как ни в чём не бывало.

Безобидный, определил Гарри. Но — чемпион по дуэлям в прошлом. Внешность обманчива. Не недооценивать.

Гербология — профессор Стебль. Пуффендуйская теплица, грязь, растения, которые пытались укусить. Рону не нравилось. Невиллу — нравилось. Впервые за две недели Гарри видел, как Невилл Долгопупс перестал быть испуганным тихоней и стал человеком, который знает, что делает. Его руки не тряслись. Его голос не дрожал. Он назвал растение по латыни, поправил Гермиону (поправил Гермиону!) и покраснел только потом, когда понял, что сделал.

Гарри записал в блокнот: «Невилл. Гербология. Талант настоящий. Запомнить.»

История магии — профессор Бинс. Призрак. В буквальном смысле — мёртвый преподаватель, который продолжал вести уроки, потому что, видимо, никто не сообщил ему, что он умер. Голос — монотонный. Тема — восстание гоблинов. Подача — хуже снотворного.

Рон уснул через десять минут.

Гермиона записывала каждое слово.

Гарри не спал и не записывал. Он читал под партой «Законы магической Британии», потому что от Бинса пользы было меньше, чем от книги, а время — ресурс, который нельзя тратить на мертвецов.

В обоих смыслах.

Астрономия — башня, ночь, телескопы. Холодно. Красиво. Бесполезно с тактической точки зрения. Но Гарри обнаружил, что ему нравится смотреть на звёзды. Это было неэффективно, нерационально и абсолютно замечательно.

Он не записал это в блокнот. Не всё нужно записывать.

Защита от тёмных искусств.

Квиррелл.

Гарри ждал этого урока с момента распределения. Квиррелл — единственная зацепка. Единственная переменная, которая не укладывалась в схему.

Класс пах чесноком. Квиррелл объяснял, что чеснок отпугивает вампиров, с которыми он якобы столкнулся в Албании. Тюрбан — огромный, фиолетовый, нелепый — сидел на голове, как гнездо больной птицы. Квиррелл заикался. Руки дрожали. Глаза бегали.

Каждый в классе видел: нервный, запуганный, некомпетентный.

Гарри видел другое.

Заикание. Ритмичное. Контролируемое. Те же паттерны, что в пабе — сбой в начале фразы, никогда в середине, никогда на ключевых словах. Человек, который заикается по-настоящему, запинается на сложных звуках: «п», «б», «т». Квиррелл запинается на простых. Он выбирает, где запнуться.

Руки. Дрожат, но — только когда на него смотрят. Когда он поворачивается к доске — стабильны. Проверено: я наблюдал четырнадцать минут.

Чеснок. Зачем преподавателю ЗОТИ чеснок в классе? Если он боится вампиров — он некомпетентен. Если не боится — чеснок нужен для маскировки другого запаха. Какого?

Тюрбан. Не снимает. Никогда. Даже в помещении.

Шрам молчал. На расстоянии — не реагировал. Только при прямом контакте, как в Дырявом Котле.

Гарри записал в блокнот: «Квиррелл. Урок 1. Всё фальшивое. Повторная проверка через неделю.»

Зельеварение.

Пятница. Подземелье. Слизерин и Гриффиндор — вместе, потому что кому-то в этой школе нравилось сталкивать одиннадцатилеток лбами.

Подземелье было холодным, тёмным и пахло чем-то, от чего хотелось вымыть нос. Стены — мокрые. Свет — минимальный. Банки с чем-то на полках — и это «что-то» плавало и, кажется, моргало.

Психологическое давление, определил Гарри. Территория хозяина. Всё устроено так, чтобы ученик чувствовал себя неуютно. Грамотно.

Снейп вошёл без приветствия. Просто появился — дверь хлопнула, мантия взметнулась, и он уже стоял перед классом, как чёрная скала, о которую разбивается всё живое.

— Тишина, — сказал он голосом, который не нуждался в повышении, чтобы быть услышанным.

Тишина наступила мгновенно. Даже Малфой перестал ухмыляться.

Снейп начал перекличку. Монотонно, равнодушно — пока не дошёл до:

— Поттер. Гарри Поттер. Наша новая знаменитость.

Несколько слизеринцев хихикнули. Малфой — громче всех.

Гарри поднял глаза. Встретился с чёрными глазами Снейпа.

Ненависть. Старая, глубокая, личная. Он не меня ненавидит — он ненавидит моего отца. Но моё лицо — его лицо. Кроме глаз. Глаза — матери. И это делает всё хуже.

— Здравствуйте, профессор, — сказал Гарри. Спокойно. Вежливо. С лёгкой улыбкой.

Снейп не мигнул.

— Поттер. Что я получу, если добавлю порошок корня асфоделя к настойке полыни?

В классе — тишина. Рон рядом напрягся. Гермиона — вскинула руку так быстро, что едва не вывихнула плечо.

Гарри знал ответ. Он прочитал учебник Снейпа дважды — не потому что любил зельеварение, а потому что Игорь учил: «Знай своего потенциального противника. Его предмет — его территория. Знай территорию.»

Вопрос был: отвечать или нет?

Если не ответить — Снейп унизит. Это укрепит маску «средний Гриффиндорец», но даст Снейпу власть.

Если ответить — Снейп не сможет придраться, но это привлечёт внимание.

Решение заняло полсекунды.

— Напиток Живой Смерти, сэр. Сильнейшее снотворное зелье.

Тишина — другая. Удивлённая.

Снейп не изменился в лице. Только глаза — чуть сузились.

— Где бы вы стали искать безоар, Поттер?

— В желудке козы, сэр. Безоар — камень, нейтрализующий большинство ядов.

— А чем отличается аконит от борца?

— Ничем, сэр. Это одно и то же растение. Его также называют клобук монаха.

Тишина. Полная, абсолютная, звенящая. Рон рядом с Гарри смотрел на него так, будто тот только что достал из кармана дракона. Гермиона медленно опустила руку — в глазах смесь уважения и лёгкой досады.

Малфой перестал ухмыляться.

Снейп стоял неподвижно. Три секунды. Пять. Семь.

— Что ж, — сказал он наконец. — Очевидно, слава даёт время на чтение.

Это должно было звучать как оскорбление. Но Снейп произнёс это странно — почти задумчиво, как будто пересматривал какую-то внутреннюю классификацию.

— Почему вы не записываете? — бросил он классу. — Записывайте!

Скрип перьев. Гарри опустил глаза к парте. Но на периферии зрения видел: Снейп смотрит на него. Не с ненавистью — ненависть была, но под ней проступило что-то другое.

Он ожидал Джеймса Поттера. Самоуверенного, громкого, наглого. Получил кого-то другого. И не знает, как к этому относиться.

Хорошо. Пусть не знает.

Урок продолжился. Снейп ходил между столами, как акула между пловцами, выбирая жертву. Невилл расплавил котёл (от нервов), и Снейп обрушился на него с такой яростью, что мальчик побелел.

— Идиот! — прошипел Снейп. — Я ясно сказал — добавлять иглы дикобраза после того, как снимете котёл с огня! Что тут непонятного?

Невилл дрожал. Котёл шипел. Зелье ело дырку в каменном полу.

Гарри молча передвинул свой табурет так, чтобы расплавленное зелье не попало Невиллу на ноги. Потом так же молча протянул ему запасной пузырёк с основой для зелья — он всегда готовил запас, потому что Игорь учил: «Дублируй ключевые ресурсы.»

Снейп заметил. Их глаза встретились. Гарри ожидал нового удара — «Поттер, никто не просил помогать» — но Снейп промолчал. Просто смотрел. Три секунды. И ушёл к следующему столу.

Интересно, подумал Гарри. Он не наказал меня за помощь. Он наказывает за всё — за дыхание, за моргание, за существование. Но не за это. Почему?

Ответа у него не было. Пока.

***Вечер того же дня, Гарри сидел у стола и писал Игорю письмо:

«Школа — интересная. Замок — кошмар с точки зрения безопасности (лестницы двигаются, двери кусаются, привидения). Преподаватели: Макгонагалл — уважаю, Флитвик — не недооценивать, Бинс — бесполезен, Квиррелл — фальшивый (подтверждено). Снейп — ненавидит меня из-за отца, но не так прост, как кажется. Друзья: Рон Уизли (верный, тактик, шахматы), Гермиона Грейнджер (умная, амбициозная, одинокая). Ем овсянку. Спина ровная.»

Ответ Игоря, через три дня:

«Снейп: не провоцируй. Квиррелл: данные в досье. Овсянка: одобряю. Как спишь?»

Гарри улыбнулся. «Как спишь» — это был код. На языке Игоря это означало: «Ты в порядке? Я волнуюсь. Но я не скажу «я волнуюсь», потому что я бывший капитан ГРУ и мы не волнуемся.»

Ответ Гарри:

«Сплю хорошо. Снов нет.»

***

Полёты.

Четверг. Территория перед замком. Мадам Трюк — коротко стриженная женщина с жёлтыми глазами ястреба и голосом армейского сержанта. Гарри мысленно одобрил.

— Встаньте рядом с мётлами! Протяните правую руку и скажите «Вверх!»

Гарри протянул руку.

— Вверх.

Метла прыгнула в ладонь мгновенно. Как будто ждала. Как будто хотела.

У Рона метла подпрыгнула с третьего раза. У Гермионы — покатилась по земле. У Невилла — не шевельнулась.

— Хорошо! Теперь оттолкнитесь от земли, поднимитесь на метр и…

Невилл оттолкнулся раньше. Слишком сильно. Метла рванула вверх, Невилл вцепился в древко, побелел, заорал — и полетел. Вверх. Вбок. По кривой. Мадам Трюк кричала снизу. Гриффиндорцы ахнули. Слизеринцы захохотали.

Невилл упал. С пяти метров. На траву. Хруст. Крик.

— Запястье сломано, — констатировала мадам Трюк, осмотрев. — Все стоят на месте. Я отведу его в больничное крыло. Если кто-то поднимется в воздух — вылетит из Хогвартса быстрее, чем успеет моргнуть.

Она увела Невилла. Класс остался.

Малфой поднял что-то с травы. Стеклянный шар, наполненный белым дымом.

— Смотрите-ка. Напоминалка Долгопупса. Может, если бы он покрутил её, вспомнил бы, что не умеет летать.

Смех слизеринцев. Крэбб и Гойл загоготали.

— Отдай, Малфой, — сказал Рон.

— А то что? — Малфой запрыгнул на метлу и взлетел. Легко, изящно — он умел летать. — Может, оставлю её где-нибудь наверху? На крыше? Долгопупс сможет забрать, если вспомнит, как летать!

Рон сжал кулаки. Гермиона прошипела: «Не смей, нас отчислят!»

Гарри стоял и думал.

Ситуация. Малфой провоцирует. Цель — заставить меня взлететь, нарушить правило, привлечь внимание. Если я взлечу — я герой, но я засвечен. Если не взлечу — Малфой побеждает, и Невилл не получит свою вещь.

Каков правильный ход?

Игорь бы сказал: «Не реагируй на провокацию. Провокация — это манипуляция. Не играй в чужую игру.»

Но Игорь не видел лица Невилла, когда тот падал. А Гарри — видел.

К чёрту маску.

— Малфой, — сказал Гарри. Негромко. Но так, что услышали все.

Драко обернулся в воздухе.

— Что, Поттер? Струсил?

Гарри сел на метлу. Оттолкнулся.

И полетел.

Он не планировал этого. Тело решило за него — как тогда, когда Игорь впервые поставил его на лыжи, и ноги сами нашли баланс. Метла была продолжением тела, ветер был продолжением мысли, и Гарри летел — вверх, быстро, точно, без страха.

Страха высоты у него не было с семи лет. Игорь позаботился.

Малфой увидел его рядом — и на лице мелькнул страх. Настоящий. На секунду.

— Отдай, — сказал Гарри. — Или я сниму тебя с метлы. На этой высоте это будет неприятно.

Малфой посмотрел вниз. Десять метров. Посмотрел на Гарри. Что-то в зелёных глазах — спокойное, холодное, серьёзное — подсказало ему, что Поттер не шутит.

— Лови! — Малфой швырнул напоминалку и спикировал вниз.

Шар полетел — высоко, далеко, по дуге. Падал к стене замка. Гарри лёг на метлу и рванул за ним. Ветер. Скорость. Стена — ближе, ближе. Шар — ближе, ближе. Пальцы сомкнулись на стекле за метр до каменной кладки.

Гарри развернулся и мягко приземлился.

Гриффиндор взорвался криком. Рон орал что-то восторженное. Гермиона стояла белая как мел, прижав руки ко рту.

И тут из замка вышла Макгонагалл.

— ПОТТЕР!

Вот и всё, подумал Гарри. Отчисление на второй неделе. Игорь будет… нет, Игорь не будет ничего. Он просто молча посмотрит. И это будет хуже.

— За мной, — сказала Макгонагалл.

Гарри пошёл. Молча. Спина — ровная. По-настоящему, без маски. Если уходить — уходить достойно.

Макгонагалл вела его по коридорам. Молча. Гарри готовился к кабинету Дамблдора, к разговору, к отчислению.

Она остановилась у класса. Открыла дверь.

— Вуд. Мне нужно поговорить с вами. Я нашла вам ловца.

Что?

Оливер Вуд — пятикурсник, капитан команды Гриффиндора по квиддичу — посмотрел на Гарри. Потом на Макгонагалл. Потом снова на Гарри.

— Первокурсника? — спросил он.

— Он поймал напоминалку в пикировании с десяти метров на школьной метле, — сказала Макгонагалл. — Чарли Уизли не смог бы лучше.

Вуд посмотрел на Гарри так, как будто перед ним стояла не одиннадцатилетняя проблема, а решение всех его жизненных трудностей.

Гарри стоял и пересчитывал вероятности. Вместо отчисления — место в команде. Вместо наказания — привилегия. Потому что Макгонагалл хотела выиграть кубок по квиддичу больше, чем хотела соблюдать правила.

Даже строгие люди имеют свои слабости.

— Тренировки три раза в неделю, — сказал Вуд. — Начинаем в понедельник.

— Есть, — сказал Гарри.

Он произнёс это машинально — как отвечал Игорю. Вуд моргнул. Макгонагалл приподняла бровь.

— Я имел в виду — хорошо, — поправился Гарри. — Спасибо, профессор.

Макгонагалл позволила себе тень улыбки.

— Ваш отец тоже был отличным игроком. Надеюсь, вы продолжите традицию. И, Поттер, — если вы ещё раз полетите без разрешения, я отчислю вас лично, невзирая на любой квиддичный талант. Я ясно выразилась?

— Абсолютно, профессор.

Письмо Игорю:

«Стал ловцом в команде по квиддичу. Это спорт на мётлах. Играют на высоте 15–20 метров. Мячей — четыре, два из них пытаются тебя убить. Я ловлю самый маленький. Подробности при встрече. P.S. Не спрашивай, как это произошло.»

Ответ Игоря:

«Спрашиваю. Подробности — письменно. И спину ровнее.»

Рон узнал за ужином и чуть не опрокинул тыквенный сок.

— Ловец? Ты — ловец? Первокурсник не попадал в команду уже сто лет!

— Я знаю, — сказал Гарри.

— И тебя не наказали?!

— Макгонагалл хочет кубок.

Рон открыл рот. Закрыл. Потом:

— Это… это лучший день в моей жизни, и я даже не в команде.

Гермиона, сидевшая напротив, молчала. Потом сказала:

— Ты нарушил прямой запрет преподавателя, рисковал отчислением и жизнью, и тебя за это наградили.

— Да, — согласился Гарри.

— Это ужасная система.

— Это магический мир.

— Не вижу разницы.

Гарри посмотрел на неё. Она смотрела на него. И в этом взгляде было не осуждение — был анализ. Она просчитывала: Гарри нарушил правило. Гарри получил награду. Значит, правила — гибкие. Значит, система работает не так, как написано. Значит, нужно понять, как она работает на самом деле.

Слизеринка, подумал Гарри в который раз. До мозга костей.

— Гермиона, — сказал он тихо. — Правила — это не стены. Это двери. Нужно просто знать, какая из них открыта.

Гермиона нахмурилась. Подумала. Потом сказала:

— Я запомню.

— Запомни.

Рон рядом жевал куриную ножку и не понимал, что происходит. Это было нормально. Рон понимал людей — интуитивно, нутром, без анализа. Гермиона понимала системы — логически, последовательно, до винтика. Вместе — они были идеальной командой.

А я? подумал Гарри.

А я — тот, кто их соединит.

Овсянка на столе остыла. Гарри съел её холодной.

Каша — основа.

Даже холодная.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Тролль

Октябрь в Хогвартсе пах мокрыми листьями, тыквами и приближающейся бедой.

Гарри не мог объяснить последнее. Это было не наблюдение — это было чувство. Что-то в замке изменилось. Что-то, что он не мог записать в блокнот, потому что оно не имело формы. Воздух стал тяжелее. Снейп стал злее. Квиррелл стал нервнее — и это было показательно, потому что нервничал он фальшиво, но теперь фальшь стала другой. Раньше он играл труса. Теперь он играл труса, который действительно боится.

Разница была тонкая. Но Гарри её видел.

Что-то происходит, написал он в блокноте. Не знаю что. Данных недостаточно.

Игорь учил: «Если чувствуешь опасность, но не видишь источник — не игнорируй. Чувство работает быстрее анализа. Доверяй, но проверяй.»

Гарри проверял.

Тридцать первое октября. Хэллоуин.

Большой зал был украшен так, будто осень взорвалась: тыквы размером с бочку парили под потолком, свечи горели оранжевым, живые летучие мыши метались между столами, и весь замок пах корицей, карамелью и чем-то пряным, от чего хотелось улыбаться.

Гарри не улыбался.

Тридцать первое октября — это не Хэллоуин. Это годовщина.

Десять лет назад, в эту ночь, Волан-де-Морт вошёл в дом в Годриковой Впадине и убил двух человек. Джеймса Поттера и Лили Поттер. Отца и мать Гарри.

Игорь рассказал ему об этом, когда Гарри было восемь. Без лишних эмоций, без жалости, без приукрашивания — как рассказывают о военной операции, которая провалилась. Факты. Даты. Имена. «Твоя мать закрыла тебя собой. Заклинание отразилось. Волан-де-Морт исчез. Ты выжил. Причина неизвестна.»

Гарри принял это тогда. Спокойно. По-взрослому. Не плакал. Игорь посмотрел на него с выражением, которое Гарри тогда не понял, а сейчас — понимал. Это было лицо человека, который думает: мне следовало рассказать раньше. Или позже. Или иначе. Я не знаю. Я не умею быть отцом.

Сейчас, в Большом зале, среди хохочущих детей и парящих тыкв, Гарри сидел и думал о людях, которых никогда не знал. О мужчине с его лицом и женщине с его глазами. О доме, которого больше нет.

— Ты чего? — спросил Рон с набитым ртом. — Ты совсем ничего не ешь. Даже овсянку.

— Всё нормально, — сказал Гарри.

Рон посмотрел на него. Потом на дату в расписании. Потом снова на Гарри. И — к чести Рона Уизли — не сказал ни слова. Просто подвинул к нему тарелку с пирогом и продолжил есть.

Гермионы за столом не было.

Это Гарри заметил не сразу — не потому что не следил, а потому что был погружён в собственные мысли, чего с ним обычно не случалось. Гермиона не пришла на ужин. Это было... необычно. Гермиона не пропускала ничего.

— Где Гермиона? — спросил он.

— А, — Рон скривился. — Ты же не слышал. На чарах... ну, я сказал кое-что.

— Что ты сказал?

— Я сказал Симусу, что неудивительно, что у неё нет друзей, потому что она невыносимая зануда. Ну, типа, не ей, а про неё. Но она услышала.

Пауза.

— Рон.

— Что?

— Ты сказал девочке, у которой действительно нет друзей, что у неё нет друзей, потому что она невыносимая.

— Ну... да. Когда ты это так говоришь, звучит плохо.

— Это звучит плохо, потому что это плохо.

Рон покраснел. Уши — алые, как Хогвартс-экспресс.

— Я не хотел... она меня достала! Она постоянно поправляет! «Это Левиоса, а не Левиоса!» — он передразнил тонким голосом. — Каждый. Божий. Раз.

— Она поправляет, потому что боится, — сказал Гарри. — Если она самая умная — её терпят. Если нет — она никто. Для неё знания — это щит. Ты сломал щит.

Рон замолчал. Посмотрел на тарелку. Потом на Гарри. Потом опять на тарелку.

— Мне... извиниться?

— После ужина.

Справа — Парвати Патил наклонилась к Лаванде Браун и зашептала, не особо стараясь понизить голос:

— ...видела, как она плачет в туалете на втором этаже. Уже несколько часов сидит...

Гарри услышал. Зафиксировал. Второй этаж. Женский туалет.

— Точно в туалете, — сказал он Рону. — После ужина идём.

Рон кивнул — виновато, но решительно.

Они не успели.

Двери Большого зала распахнулись.

Квиррелл. Без тюрбана — нет, тюрбан был, но сбился на сторону. Лицо — белое. Глаза — выпученные. Он бежал через зал, спотыкаясь о собственную мантию, и кричал:

— Тролль! В подземелье! Тролль!

И упал в обморок. Лицом вниз. Посреди зала.

Красиво падает, отметил Гарри. Контролируемое падение — руки смягчили удар, голова повёрнута набок. Человек, который падает в обморок по-настоящему, не защищает лицо.

Зал взорвался паникой. Крики, визг, стулья — всё полетело. Дамблдор встал, и его голос прокатился по залу, как гром:

— ТИШИНА!

Тишина.

— Старосты — ведите студентов в гостиные факультетов. Преподаватели — за мной в подземелье.

Перси Уизли немедленно принял командование Гриффиндором с энтузиазмом, который компенсировал отсутствие лидерских качеств. «За мной! Не отставать! Первокурсники — в центр колонны!»

Гарри шёл с потоком. Но думал — быстро, чётко, как учили.

Тролль — в подземелье. Студентов ведут в гостиные. Гостиная Слизерина — в подземелье. Это значит, что слизеринцев ведут НАВСТРЕЧУ троллю. Либо Дамблдор идиот (нет), либо он уверен, что тролль не дойдёт до гостиной (значит, знает маршрут), либо…

Стоп.

Гермиона. Гермиона не в Большом зале. Гермиона в туалете на втором этаже. Она не знает про тролля.

Он остановился.

Рон врезался ему в спину.

— Гарри, чего ты...

— Гермиона, — сказал Гарри. — Она не знает.

Рон побелел. До него дошло так быстро, как доходит до человека, который только что назвал одинокую девочку невыносимой, а теперь эта девочка может столкнуться с горным троллем.

— Идём, — сказал Рон.

Гарри посмотрел на него. Ты не обязан. Ты не натренирован. Ты не готов.

Но Рон уже шёл. Без колебаний. Без расчёта. Просто — шёл, потому что это было правильно.

Не дурак. Не тактик. Гриффиндорец. Настоящий.

Они отделились от потока и пошли по коридору.

Запах ударил первым.

Гарри знал много запахов — Игорь водил его на фермы, на рынки, заставлял различать запахи на стрельбище (порох, масло, металл, земля). Но этот запах был новым. Грязные носки, помноженные на канализацию, помноженные на что-то, что умерло, а потом решило не мыться.

— Боже, — прошептал Рон, зажимая нос. — Что это?

— Тролль, — сказал Гарри. — Близко.

Звук. Тяжёлый, ритмичный — бум, бум, бум — как будто кто-то бил кувалдой по полу. Шаги. Очень, очень тяжёлые шаги.

Гарри прижался к стене. Рон — следом. Они заглянули за угол.

Тролль.

Четыре метра. Кожа — серая, как бетон. Голова — маленькая, как грецкий орех на теле слона. Ноги — толстые, как колонны. В правой руке — дубина размером с Рона.

Тролль шёл по коридору, задевая стены плечами. Осыпалась штукатурка. Факелы на стенах дрожали.

Рон рядом дышал так, будто пробежал марафон. Гарри дышал ровно — выдох, пауза, вдох. Контроль.

Размер: крупный. Скорость: низкая. Интеллект: минимальный. Уязвимые точки: голова (маленькая, но предположительно единственный центр управления). Оружие: дубина (радиус поражения — два-три метра). Наша огневая мощь: два первокурсника с палочками и арсеналом из Люмоса, Левиосы и заклинания, от которого у крысы меняется цвет.

Оценка: ничего из этого не остановит четыре метра мышц.

Правильный ход: отступить. Найти преподавателя. Не вступать в контакт.

Тролль остановился. Повернул маленькую голову. Принюхался.

И толкнул дверь. Дверь в женский туалет.

Изнутри раздался крик.

Гермиона.

Правильный ход отменяется.

Вся тактика, все правила, все уроки Игоря — всё это было абсолютно верным и абсолютно бесполезным прямо сейчас, потому что за этой дверью кричала девочка, которая сидела одна в туалете на Хэллоуин, потому что единственный человек, назвавший себя её другом, не успел им стать.

Заклинания не сработают. Значит — физический контакт. Отвлечь. Разделить. Создать окно.

— Рон, — сказал Гарри. И голос был не его — не маска, не тактик, не ученик Игоря. Голос был мальчика, которому одиннадцать лет и который принял решение. — За мной.

Они ворвались в туалет.

Тролль стоял посреди разрушения. Раковины — разбиты. Вода хлестала из стен. Кабинки — щепки. Гермиона прижималась к дальней стене, белая, мокрая, маленькая. Тролль поднимал дубину.

Гарри не думал. Тело думало за него.

Замкнутое пространство. Противник — крупный, медленный. Заклинания — бесполезны на этом уровне. Наше преимущество — скорость и манёвренность. Задача — отвлечь, увести, дать Рону время.

Он схватил обломок трубы с пола и швырнул в тролля. Труба ударила в затылок с гулким бонг. Тролль замер. Повернулся. Маленькие глазки нашли Гарри.

— ЭЙ! — крикнул Гарри. — СЮДА! СМОТРИ НА МЕНЯ!

Тролль посмотрел на Гарри. Потом на дубину. Потом на Гарри. Мыслительный процесс был почти слышен — медленный, как перегруженный компьютер.

Тролль замахнулся.

Гарри ушёл вбок. Дубина ударила в пол. Плитка — вдребезги. Осколки — во все стороны. Ударная волна прошла через ноги.

Быстрее, чем казалось. Корректировка: скорость удара высокая, скорость замаха — низкая. Окно между замахом и ударом — полторы секунды. Достаточно.

— РОН! — крикнул Гарри. — Отведи Гермиону к двери!

Рон метнулся к Гермионе. Схватил за руку. Потащил. Гермиона не двигалась — ноги не слушались, глаза — стеклянные, дыхание — рваное.

Шок. Классический. Адреналиновый паралич.

— Гермиона! — крикнул Гарри, уворачиваясь от второго удара. Дубина врезалась в стену, и стена треснула. — Гермиона, ДВИГАЙСЯ! СЕЙЧАС!

Что-то в его голосе — не крик, а приказ, тот самый тон, который он перенял у Игоря и который работал на уровне инстинктов, — пробило шок. Гермиона моргнула. Ноги заработали. Рон поволок её к двери.

Тролль увидел, что добыча уходит. Развернулся к Рону и Гермионе. Занёс дубину.

Нет.

Гарри прыгнул на тролля.

Это было не тактическое решение. Это было безумие. Чистое, незамутнённое, Гриффиндорское безумие — то самое, от которого Игорь учил его бежать. Но Гарри прыгнул, потому что больше нечего было делать. Он вцепился в шею тролля, ноги болтались в воздухе, мантия задралась, и палочка — которую он перехватил в прыжке — воткнулась троллю в ноздрю.

Прости, Олливандер.

Тролль взвыл. Не от боли — палочка в ноздре была не столько болезненна, сколько оскорбительна. Он замотал головой. Гарри держался. Мышцы рук горели. Пальцы скользили по мокрой коже.

Палочка-близнец Волан-де-Морта. Остролист, перо феникса, одиннадцать дюймов. Олливандер говорил о великих делах. Вот тебе великие дела — в ноздре тролля. Перспективное начало карьеры.

— РОН! — крикнул Гарри, болтаясь на тролле, как флаг на ветру. — СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!

Рон стоял с палочкой в руке. Лицо — белое. Рука — трясётся. Но глаза — работают. Рон Уизли смотрел на тролля и думал. Не как тактик — как шахматист. Позиция. Фигуры. Ход.

Он поднял палочку.

— Вингардиум Левиоса!

Дубина — пятьдесят килограмм цельного дерева — поднялась из руки тролля. Тролль посмотрел на свою пустую руку с выражением глубокого философского недоумения.

Дубина поднялась выше. На метр. На два. На три.

Рон отпустил заклинание.

Дубина упала троллю на голову.

БДУМ.

Тролль качнулся. Глазки закатились. Четыре метра серой кожи, мышц и непередаваемого запаха начали заваливаться вперёд — медленно, как дерево, которое наконец решило упасть.

— В СТОРОНУ! — крикнул Гарри.

Он спрыгнул с тролля за секунду до того, как тот рухнул. Пол содрогнулся. Вода из разбитых труб хлынула во все стороны. Пыль поднялась облаком.

Тишина.

Тролль лежал лицом вниз и не шевелился.

Гарри стоял, мокрый по пояс, тяжело дыша. Рон — рядом, с палочкой в вытянутой руке, с лицом человека, который не верит в то, что только что сделал. Гермиона — у двери, держась за стену, с глазами размером с галлеоны.

Три секунды тишины.

— Он... мёртв? — прошептал Рон.

Гарри подошёл к троллю. Осторожно. Наклонился. Проверил дыхание — горячий, зловонный выдох ударил ему в лицо.

— Жив. Без сознания.

— Ладно. Ладно. Это... это хорошо, — Рон опустил палочку. Руки тряслись. — Я что, правда... я поднял дубину?

— Ты поднял дубину и уронил её ему на голову. Рон, это было блестяще.

— Серьёзно?

— Левитация на пятьдесят килограмм для первокурсника. Флитвик бы прослезился.

Рон издал звук, который был чем-то средним между смехом и рыданием.

Гарри вытащил палочку из ноздри тролля. Посмотрел на неё. Остролист, перо феникса, сестра палочки величайшего тёмного мага столетия. Покрытая троллиными соплями.

Великие дела.

Он вытер её о мантию. Потом вытер ещё раз. Потом подумал, что Олливандер, наверное, почувствовал в своём магазине внезапный приступ мигрени и не знает почему.

— Гермиона, — сказал он.

Она стояла у стены. Не плакала. Не тряслась. Просто стояла — как человек, который только что пересмотрел всю свою модель мироустройства.

— Ты в порядке? — спросил Гарри.

— Да, — сказала она. Голос — тихий, но ровный. — Да. Я в порядке. Вы... вы пришли за мной.

— Конечно.

— Почему?

Вопрос был не риторический. Она действительно не понимала. Гермиона Грейнджер, которая выучила наизусть все учебники и могла процитировать «Историю Хогвартса» постранично, не понимала, почему два мальчика, которых она знала два месяца, побежали навстречу горному троллю, чтобы её спасти.

— Потому что ты была одна, — сказал Гарри. — И не должна была быть.

— Я виноват, — сказал Рон. Тихо. Без обычной бравады. — Я сказал... ту вещь. Про друзей. Это было... я был идиотом, Гермиона. Прости.

Гермиона посмотрела на Рона. Рон — на Гермиону. Где-то между ними, в пространстве, насыщенном запахом тролля и канализации, произошло нечто важное и очень тихое.

— Ладно, — сказала Гермиона. — Ладно. Извинения приняты.

Рон выдохнул так, будто два месяца не дышал.

Преподаватели прибыли через тридцать секунд — видимо, грохот падающего тролля обеспечил звуковой ориентир. Макгонагалл влетела первой, за ней — Снейп, за Снейпом — Квиррелл, видимо уже пришедший в себя после своего эффектного обморока в Большом зале, хотя лицо он держал всё ещё бледным — то ли по инерции, то ли для убедительности.

Макгонагалл увидела тролля. Увидела разрушенный туалет. Увидела трёх одиннадцатилеток, стоящих в луже воды, грязи и троллиных соплей.

Лицо Макгонагалл прошло через несколько стадий — ужас, облегчение, ярость, и снова ужас, но уже другого сорта.

— Что. Здесь. Произошло, — сказала она, и каждое слово было как удар молотка.

Гарри открыл рот. У него был ответ — подготовленный, разумный, тактический. «Мы услышали шум, прибежали, тролль атаковал, мы защищались.» Чистая правда, минимум деталей, максимум скромности.

Но Гермиона заговорила первой.

— Это я виновата, профессор Макгонагалл.

Что?

— Я пошла искать тролля. Я читала о них и решила, что справлюсь. Это было глупо. Гарри и Рон пошли за мной, чтобы меня вытащить. Если бы не они, я бы, наверное... — она не закончила. Не нужно было.

Гарри смотрел на Гермиону. Гермиона смотрела на Макгонагалл. Взгляд — абсолютно ровный. Голос — не дрожал. Она лгала — мастерски, уверенно, без единой фальши.

Слизеринка, подумал Гарри. Она солгала преподавателю в лицо, чтобы защитить людей, которые час назад были никем, а теперь — спасли ей жизнь.

Это не тактика. Это верность. Только что родившаяся, неуклюжая, неожиданная верность.

Макгонагалл посмотрела на Гермиону. Потом — на Гарри. Потом — на Рона. Что-то в её взгляде говорило, что она не верит ни единому слову, но ценит намерение.

— Мисс Грейнджер, это было крайне безрассудно, — сказала она. — Пять баллов с Гриффиндора.

Гермиона кивнула.

— Что касается вас двоих, — Макгонагалл повернулась к Гарри и Рону. — Немногие первокурсники способны справиться со взрослым горным троллем. Пять баллов каждому. За Гриффиндор.

Рон открыл рот. Закрыл. Открыл. Закрыл. Напоминал рыбу, выброшенную на берег, — но очень счастливую рыбу.

Макгонагалл ушла. Квиррелл — за ней, бросив на тролля взгляд, который Гарри зафиксировал: не страх. Расчёт. Квиррелл смотрел на бессознательного тролля так, как смотрят на инструмент, который не сработал.

Он знал. Он знал о тролле до того, как вбежал в зал. Он его ВПУСТИЛ.

Зачем?

Снейп задержался. Стоял у двери и смотрел на Гарри — тем самым взглядом, который Гарри до сих пор не мог классифицировать. Не ненависть. Не уважение. Что-то третье.

И тут Гарри заметил.

Снейп стоял неправильно. Вес — на левой ноге. Правая — чуть согнута, чуть отведена. Мантия скрывала, но Снейп сделал шаг к двери и дёрнулся — едва заметно, на долю секунды, как человек, который забыл про боль и наступил не на ту ногу.

Хромает. Правая нога. Рана? Откуда? Тролль — в подземелье. Преподавателей отправили в подземелье. Но Снейп пришёл сюда, на второй этаж. Значит, он был НЕ в подземелье. Он был в другом месте.

Третий этаж. Запретный коридор.

Снейп ушёл, не сказав ни слова. Но Гарри видел, как он перенёс вес обратно на левую ногу, прежде чем выйти. Контролируемо. Профессионально. Как человек, который привык скрывать слабости.

Двойной агент. Конечно, он умеет скрывать.

Но не от того, кто знает, куда смотреть.

Гарри стоял в разрушенном туалете и складывал факты.

Квиррелл впустил тролля. Как отвлечение? От чего?

Снейп ранен. Был на третьем этаже? Запретный коридор — что-то охраняют. Связь: Квиррелл отвлекает → Снейп идёт проверять → ловушка? Или Снейп и Квиррелл оба шли к одной цели?

Фрагменты. Пока — только фрагменты. Но картина начинала проступать, как фотография в проявителе.

Они шли по коридору — втроём. Мокрые, грязные, пахнущие троллем. Рон — слева, всё ещё слегка обалдевший от собственного подвига. Гермиона — справа, тихая, задумчивая, с выражением человека, который пересобирает себя по кирпичику.

— Рон, — сказала Гермиона после минуты молчания.

— М?

— «Левиоса» — это ты хорошо произнёс. Правильно произнёс.

Рон покраснел.

— Ну... у меня был хороший учитель. Какая-то невыносимая зануда на чарах.

Гермиона фыркнула. Потом — засмеялась. Тихо, неуверенно, как человек, который давно не смеялся, но начинает вспоминать, как это делается.

Рон засмеялся тоже. Громче. Потому что Рон Уизли всё делал громче.

Гарри шёл между ними и думал: вот оно. Не тактический альянс. Не временное перемирие. Что-то другое. Что-то, чему Игорь не учил, потому что сам не знал.

Дружба.

Настоящая. Скреплённая троллем, десятью литрами канализационной воды и половинчатым извинением.

Это не было в плане.

И это лучше любого плана.

В гостиной Гриффиндора их встретили как героев. Близнецы Уизли орали «ПОТТЕР! УИЗЛИ! ПОТТЕР! УИЗЛИ!» и пытались качать Рона на руках (безуспешно — Рон отбивался и краснел). Невилл смотрел с восторгом. Перси — с неодобрением, которое плохо скрывало зависть.

Гарри поднялся в спальню. Сел на кровать. Достал блокнот.

Писал долго. Подробно. Каждую деталь, каждое наблюдение, каждый факт.

«Хэллоуин. Тролль в замке. Квиррелл — впустил (вероятность 90%). Цель — отвлечение. От чего? Снейп — хромает (правая нога, предположительно рана). Был не с остальными преподавателями. Третий этаж? Запретный коридор — что-то охраняют. Связь: Квиррелл отвлекает → кто-то идёт к охраняемому объекту → Снейп перехватывает? Или Снейп и Квиррелл оба шли к одной цели?»

Ниже:

«Гермиона солгала Макгонагалл. Ради нас. Рон поднял 50-килограммовую дубину Левиосой. Это не союзники. Это друзья.»

Ещё ниже, после паузы:

«31 октября. Мама. Папа. Я не забыл.»

Закрыл блокнот. Лёг. Букля прилетела в открытое окно, мокрая от дождя, с мышью в клюве. Посмотрела на Гарри. Ухнула тихо — не требовательно, а мягко. Как будто спрашивала.

— Всё нормально, — сказал ей Гарри. — Спи.

Букля доела мышь, устроилась на спинке стула и закрыла глаза.

Письмо Игорю:

«Сегодня ночью в замке был горный тролль. Четыре метра, дубина, интеллект — нулевой. Мы с Роном его нейтрализовали. Гермиона была в опасности. Я не отступил. Знаю, что ты скажешь. Но я не мог. Арсенал первокурсника бесполезен против тролля — пришлось работать руками.»

«Квиррелл причастен. Снейп ранен. Что-то на третьем этаже. Собираю данные.»

«P.S. Сегодня эта дата. Я помню.»

Ответ Игоря пришёл на следующее утро. Букля принесла короткую записку, написанную почерком, в котором Гарри прочитал всё то, чего Игорь никогда не скажет вслух:

«Живой — хорошо. Друзья — хорошо. Третий этаж — не лезь без данных. Помню тоже. Каша на завтрак.»

Гарри перечитал записку три раза. Потом аккуратно сложил и убрал в блокнот — между страницей с наблюдениями за Квирреллом и страницей, на которой детским почерком были записаны три правила.

Спустился на завтрак. Положил себе овсянку. Рон сел рядом, посмотрел на овсянку и — впервые за два месяца — положил себе тоже.

— Не спрашивай, — сказал Рон. — Я просто... пробую.

— Каша — основа, — сказал Гарри.

— Каша — ужасна, — сказал Рон, попробовав.

Гермиона села напротив. С книгой. Как обычно. Но сегодня — на полях книги, мелким почерком, были записи. Не по учебнику. По наблюдениям.

Гарри заметил. Гермиона заметила, что он заметил. Их глаза встретились.

— Я подумала, — сказала она, — что блокнот — хорошая идея.

— Лучшая идея, — сказал Гарри. — Которую мне когда-либо подарили.

Гермиона улыбнулась. Не той нервной улыбкой, которой она встречала мир первые два месяца, — а другой. Спокойной. Настоящей. Улыбкой человека, который нашёл своё место и не собирается его отдавать.

Трое за столом. Овсянка. Книга. Тыквенный сок.

Ничего особенного.

Всё — особенное.

Зеркало Еиналеж

Ноябрь перешёл в декабрь, и Хогвартс замёрз.

Не фигурально — буквально. Коридоры покрылись инеем, окна — ледяными узорами, а Пивз — полтергейст, которого Гарри классифицировал как «угрозу нулевого уровня, но раздражающую» — развлекался тем, что швырял снежки в затылки первокурсникам из-за доспехов.

Гарри холод не беспокоил. Игорь закалял его с шести лет: холодный душ по утрам, пробежки в любую погоду, и однажды — ночёвка в палатке в феврале, после которой Гарри решил, что хуже уже не будет.

Хогвартс в декабре доказал, что он ошибся. В замке было волшебно холодно. Холод проникал сквозь стены, сквозь мантию, сквозь три свитера, и оседал где-то в костях, как незваный гость, который не собирается уходить.

Снейп на уроках стал ещё мрачнее — что Гарри считал физически невозможным, но Снейп раздвигал границы мрачности с упорством первопроходца. Хромота прошла — к следующей пятнице после Хэллоуина он уже ступал на правую ногу нормально, — но Гарри заметил: дважды за обедом Снейп машинально потирал голень под столом, когда думал, что никто не смотрит.

Привычка. Рана зажила, но память о ней — нет. Значит, было больно. Значит, было серьёзно.

Квиррелл вёл себя как обычно — заикался, боялся собственной тени, вонял чесноком. Но Гарри заметил новое: после Хэллоуина Квиррелл стал осторожнее. Меньше смотрел на преподавательский стол. Реже оставался в замке по вечерам. Дважды Гарри видел его выходящим из Запретного леса — в сумерках, с выражением лица, которое не вязалось с образом запуганного заики.

Он что-то ищет. Или с кем-то встречается.

Данные копились. Картина — не складывалась. Пока.

***

Расследование вёл не только Гарри.

Гермиона, с тех пор как завела блокнот, превратилась в машину по сбору информации. Она каталогизировала всё: расписание преподавателей, маршруты Филча, список книг, которые Снейп брал в библиотеке (она подружилась с мадам Пинс — единственный человек в школе, которому это удалось).

Рон не вёл блокнотов. Рон делал кое-что получше: он слушал. Уизли были огромной семьёй со связями по всему магическому миру, и Рон знал сплетни, которые не попадали ни в какие книги. Кто с кем дружит, кто кого ненавидит, какие семьи на чьей стороне.

— Николас Фламель, — сказала Гермиона однажды вечером в гостиной. — Хагрид упомянул это имя на прошлой неделе, когда мы были у него на чае. Помните? «Это дело Дамблдора и Николаса Фламеля», а потом разозлился, что проговорился.

— Я помню, — сказал Гарри.

— Я перерыла весь каталог библиотеки. Ничего. Его нет ни в одном учебнике, ни в одном справочнике. Это ненормально. Если он связан с Дамблдором — он должен быть где-то.

— Может, он в Запретной секции? — предположил Рон.

— Возможно. Но туда нужен пропуск от преподавателя.

— Или хорошая причина, — сказал Гарри.

Гермиона посмотрела на него.

— У тебя есть хорошая причина?

— У меня есть вопрос: что охраняет трёхголовая собака на третьем этаже?

Рон поперхнулся тыквенным соком.

— Трёхголовая собака?!

— Ты не рассказывал про собаку! — Гермиона уставилась на Гарри.

— Я обнаружил её на третьей неделе. Дверь на третьем этаже, запретный коридор. Собака — огромная, три головы, стоит на люке. Охраняет что-то внизу.

— Стоп, стоп, стоп, — Гермиона подняла руку. — Как ты туда попал? Коридор запретный. Дамблдор лично предупредил на пиру.

— Алохомора. Замок — стандартный. Для замка, за которым трёхголовая собака, — обидно простой.

— И ты зашёл?

— Приоткрыл дверь. На десять сантиметров. Этого хватило.

— Откуда ты знаешь про люк? — спросила Гермиона, и в её голосе зазвучал тот самый тон допросчика, который она оттачивала на Роне уже два месяца. — Если ты только заглянул — ты видел собаку, а не пол.

— Собака спала, — сказал Гарри. — Первый раз я пришёл около двух ночи. Она храпела. Все три головы. Я видел комнату секунд пятнадцать, прежде чем средняя голова дёрнулась во сне. Люк — деревянный, с железным кольцом, прямо под левой передней лапой.

— Первый раз? — Рон вытаращил глаза. — Ты ходил несколько раз?!

— Два. Второй раз она не спала. Я убедился, что не ошибся с количеством голов, и решил, что двух визитов достаточно.

— Двух визитов к трёхголовой собаке — достаточно, — повторил Рон медленно. — Гарри, ты нормальный вообще?

— Спорный вопрос, — сказал Гарри.

— И ты молчал два с половиной месяца?! — Гермиона стала того оттенка красного, который обычно предшествует извержению вулкана.

— Я собирал данные.

— Два с половиной месяца?!

— Данных было недостаточно.

Гермиона открыла рот. Закрыла. Потом произнесла с интонацией, которая была очень похожа на интонацию Макгонагалл:

— Гарри Поттер, мы — команда. Команда делится данными.

Пауза. Гарри посмотрел на неё. Потом на Рона. Потом — снова на Гермиону.

Она была права. Он это знал. Игорь работал один, потому что одиночка — это безопасность. Но Игорь и проиграл — потому что одиночка не может быть везде.

— Ты права, — сказал Гарри. — Извини.

— Принято. Теперь — рассказывай всё.

Гарри рассказал. Трёхголовая собака. Люк. Наблюдения за Квирреллом. Хромота Снейпа. Теория: на Хэллоуин Квиррелл впустил тролля как отвлечение, чтобы кто-то мог добраться до того, что под люком. Снейп пошёл проверять — и был ранен. Вопрос: кто из них охраняет, а кто — пытается украсть?

— Снейп, — немедленно сказал Рон. — Он злой, ненавидит всех, и он хромал.

— Хромота — не доказательство вины, — сказал Гарри. — Может, он пытался помешать краже.

— Снейп? Помешать? Ты серьёзно?

— Я серьёзно. Злой человек — не обязательно виноватый. А добрый — не обязательно невиноватый.

Рон посмотрел на Гарри так, будто тот заговорил на одном из своих четырёх языков.

— Это… сложно.

— Это жизнь, — сказала Гермиона, и в её голосе было что-то новое. Уважение. Не к знаниям Гарри — к его способу думать.

— Кстати, — добавил Гарри. — Когда я был там в первый раз, собака спала. Но в комнате было тихо. Совсем тихо. А на обратном пути, в коридоре, я слышал что-то — очень слабо, как будто кто-то насвистывал этажом выше. Может быть, совпадение. Может — нет.

— Записал? — спросила Гермиона.

— Записал. Но не понял, что это значит.

Это ляжет на место позже. Сейчас — это была просто строчка в блокноте.

***

Рождество приближалось. Замок пустел — студенты разъезжались по домам. Рон уехал к семье. Гермиона — к родителям.

— А ты? — спросил Рон перед отъездом.

— Остаюсь.

— Почему? Неужели не хочешь домой?

Гарри помедлил. Домой. Рон не знал, что у Гарри есть дом.

— Мне некуда, — сказал Гарри. Легко, без нажима. — Всё нормально, Рон. Мне здесь нравится.

Рон посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул — не потому что поверил, а потому что понял: расспрашивать не нужно.

— Ладно. Мама передаёт тебе свитер. Она вяжет всем. Всем. Даже людям, которых не знает. Это… её способ.

— Спасибо, — сказал Гарри. И подумал: миссис Уизли вяжет свитер мальчику, которого ни разу не видела, потому что её сын написал, что этот мальчик остаётся в школе на Рождество. Это… я не знаю, что это. Но это что-то.

Рон уехал. Гермиона — тоже, оставив Гарри стопку книг из библиотеки и записку: «Я проверила: Фламеля нет в стандартных справочниках. Но я заказала “Величайшие алхимики современности” через межбиблиотечный обмен. Если придёт до каникул — проверю. Если нет — проверишь ты. И ешь нормально, не только кашу. Г.»

Гарри усмехнулся. Гермиона напоминала ему Игоря — только вместо «спину ровнее» у неё было «ешь нормально».

***

Рождественское утро.

Гарри проснулся от непривычного ощущения: что-то лежало в ногах кровати. Много чего. Подарки.

Он сел, моргая. Подарки. Ему. Впервые в жизни — не от Игоря.

Свитер от миссис Уизли — бордовый, с большой золотой «Г». Грубоватый, тёплый, пахнущий чем-то домашним. Гарри надел его и почувствовал себя странно — как будто чужая мама обняла его через почту.

Коробка шоколадных лягушек от Рона.

Книга от Гермионы — «Величайшие алхимики современности». На форзаце — записка: «Книга пришла за день до отъезда. Я всё-таки дошла до буквы Ф. Стр. 74. С Рождеством. Г.»

Страница 74. Николас Фламель. Алхимик. Единственный известный создатель Философского камня. Друг Альбуса Дамблдора. Шестьсот шестьдесят пять лет.

Гарри перечитал три раза. Потом закрыл книгу. Потом открыл снова. Потом достал блокнот.

«Философский камень. Создан Николасом Фламелем. Превращает металл в золото. Производит Эликсир Жизни — бессмертие. Фламель и Дамблдор — партнёры. Камень — под люком на третьем этаже. Квиррелл хочет украсть. Для кого? Для себя? Или…»

Он не дописал. Мысль была слишком большой.

Волан-де-Морт жив. Волан-де-Морт хочет вернуться. Ему нужен Эликсир Жизни, чтобы вернуть тело. Квиррелл — его человек.

Вот зачем тюрбан. Вот зачем чеснок. Вот зачем фальшивое заикание.

Гарри закрыл блокнот. Руки не тряслись. Голос внутри — ровный, спокойный, Игорь говорил: данные получены. Анализ завершён. Теперь — план.

Он отложил книгу и посмотрел на последний подарок.

Свёрток. Лёгкий, мягкий. Без подписи. Только записка:

«Твой отец оставил это мне перед смертью. Пришло время вернуть. Пользуйся с умом. Счастливого Рождества.»

Почерк — незнакомый. Гарри развернул свёрток.

Ткань. Лёгкая, серебристая, текучая — как жидкий свет. Она скользнула по пальцам, как вода, и Гарри понял — раньше, чем проверил. Он набросил её на руку.

Рука исчезла.

Мантия-невидимка.

Гарри сидел на кровати, в бордовом свитере миссис Уизли, и держал в руках мантию-невидимку, принадлежавшую его отцу. Мантию, которую кто-то хранил десять лет и вернул именно сейчас, на Рождество, без подписи.

Кто? Дамблдор? Логично — он единственный, кто мог получить вещи Поттеров. Но зачем отдавать мне мантию-невидимку? Он же знает, что я ей воспользуюсь. Это…

Это приглашение.

Он хочет, чтобы я ходил по замку ночью. Он хочет, чтобы я что-то нашёл.

Вопрос: что именно?

Гарри аккуратно сложил мантию. Убрал в сундук. Посмотрел на записку ещё раз.

«Пользуйся с умом.»

Обязательно. Но не так, как вы рассчитываете, профессор.

***

Он воспользовался мантией в ту же ночь.

Не для третьего этажа — это было бы слишком очевидно, слишком предсказуемо. Если Дамблдор отдал мантию — он ждёт определённого поведения. Бежать к запретному коридору — это поведение ребёнка. Гарри не собирался быть предсказуемым.

Он пошёл в библиотеку.

Запретная секция ночью выглядела как декорация к фильму ужасов: тёмная, пыльная, и книги на полках шевелились. Некоторые — стонали. Одна — рычала. Гарри обошёл рычащую стороной.

Он искал информацию о Философском камне. Нашёл — немного. Камень существует в единственном экземпляре. Камень, предположительно, хранился в Гринготтсе — сейф семьсот тринадцать, — но был перемещён в начале лета.

Перемещён в Хогвартс. Под охрану трёхголовой собаки. Потому что кто-то пытался его украсть из Гринготтса.

Гарри закрыл книгу и пошёл обратно.

Замок ночью был другим. Тихим, огромным, полным теней и шёпота. Доспехи поскрипывали, портреты храпели, и где-то далеко — может быть, на другом конце замка — кто-то играл на каком-то инструменте. Мелодия — тихая, печальная, как будто замок вспоминал что-то.

Гарри шёл по коридору четвёртого этажа, когда увидел дверь.

Она была приоткрыта. Это было странно — в Хогвартсе двери либо закрыты, либо открыты нараспашку. Приоткрытая дверь — это приглашение.

Или ловушка.

Или и то, и другое.

Гарри заглянул.

Пустой класс. Парты сдвинуты к стенам. Пыль. Лунный свет из высокого окна. И в центре — зеркало.

Большое. В полный рост. Золотая рама, покрытая резьбой и надписью, которую Гарри прочитал задом наперёд раньше, чем прочитал прямо:

«Еиналеж ешав а, оцил ешав ен юавызакоп я»

«Я показываю не ваше лицо, а ваше желание»

Зеркало Желаний. Наоборот.

Гарри стоял перед зеркалом и знал — точно, абсолютно знал, — что нужно уйти. Зеркало, которое показывает желания, — это не подарок. Это оружие. Против того, кто смотрит.

Игорь говорил: «Желание — это ловушка. Желание делает тебя предсказуемым. Предсказуемый — значит уязвимый.»

Уходи.

А если Дамблдор поставил зеркало здесь именно для меня? Если мантия — не инструмент для третьего этажа, а приманка для этой комнаты?

Тогда он хотел, чтобы я это нашёл. Вопрос: зачем?

Уходи.

Гарри посмотрел в зеркало.

***

Сначала — он сам. Одиннадцать лет, в свитере миссис Уизли, в мантии-невидимке, с блокнотом в кармане. Ничего особенного.

Потом — фигуры за его спиной. Проявились медленно, как лица на фотографии, которую опустили в проявитель.

Мужчина. Высокий, тёмные волосы, очки. Его лицо. Те же скулы, тот же подбородок, та же привычка чуть наклонять голову набок. Джеймс Поттер. Он улыбался — широко, беззаботно, как человек, который никогда не сомневался в себе.

Женщина. Рыжие волосы, зелёные глаза — его глаза. Лили Поттер. Она не улыбалась — она сияла. Смотрела на него так, как… как никто на него никогда не смотрел. С любовью, которая не требовала ничего взамен.

Она подняла руку и положила на его плечо. Гарри почувствовал это — тепло, лёгкое, как солнечный луч. Хотя это было невозможно. Зеркало — это стекло. Стекло не греет.

За родителями — другие лица. Люди, которых он не знал. Семья. Его семья. Поттеры — поколение за поколением, уходящие в глубину зеркала, как отражение в отражении.

И ещё один. Сбоку. Не Поттер.

Игорь.

Игорь стоял чуть в стороне — как всегда, у края, не в центре. Руки скрещены на груди. Не улыбался. Но смотрел на Гарри, и в этом взгляде было всё то, что Игорь никогда не говорил словами: ты мой. Ты — моё. Единственное, что я сделал правильно.

Гарри стоял перед зеркалом и не двигался.

Маска исчезла. Тактик исчез. Ученик Игоря исчез. Остался мальчик — одиннадцать лет, один в пустом классе, который смотрит на людей, которых у него нет, и на человека, который у него есть, и не может выбрать, чего хочет больше.

Он не плакал. Волковы не плачут. Но что-то внутри — что-то, что он держал запертым с восьми лет, с того разговора на кухне — сдвинулось. Как трещина в плотине.

Гарри простоял перед зеркалом два часа.

***

Он приходил три ночи подряд.

Вторая ночь — он сидел на полу перед зеркалом и смотрел. Лили Поттер гладила его по голове. Джеймс Поттер подмигивал. Игорь стоял в стороне и еле заметно кивал: нормально. Ты в порядке. Я здесь.

Третья ночь — он пришёл и сел, но не смотрел. Смотрел на стену. На свои руки. На блокнот.

Это не они. Это моё желание, отражённое в стекле. Мама не гладит меня по голове — это делает зеркало. Отец не подмигивает мне — это делает моя память о том, что я читал о нём. Игорь не здесь — он в Литтл Уингинг, пьёт чай и читает газету.

Зеркало не даёт. Зеркало забирает. Время. Волю. Трезвость.

Игорь сказал: желание — ловушка.

Игорь прав.

Гарри встал. Посмотрел в зеркало последний раз. Лили Поттер смотрела на него с любовью. Джеймс — с гордостью. Игорь — с чем-то, что было больше любви и гордости, потому что было настоящим, пусть и отражённым.

— Спасибо, — сказал Гарри зеркалу. Тихо. Хрипло. — Но мне пора.

Он повернулся и пошёл к двери.

— Прекрасное зеркало, не правда ли?

Гарри замер.

За спиной. Слева. Кресло у стены. Он был здесь всё время.

— Профессор Дамблдор, — сказал Гарри, не поворачиваясь. Голос — ровный. Маска — на место. Мгновенно, как щёлкнули выключателем.

— Добрый вечер, Гарри, — сказал Дамблдор. Он сидел в кресле, которого раньше не было, в халате с вышитыми звёздами, и выглядел так, будто сидел здесь всю ночь. Может быть, так и было.

— Вы следили за мной, — сказал Гарри. Не вопрос — утверждение.

— Я беспокоился о тебе, — поправил Дамблдор. — Зеркало Еиналеж — опасная вещь. Люди сходили с ума, сидя перед ним. Не ели. Не спали.

— Я ем, — сказал Гарри. — И сплю. И это мой последний визит.

Дамблдор приподнял брови.

— Последний? Ты уверен?

— Зеркало показывает желания. Желания — не реальность. Жить в желании — значит перестать жить в реальности. Это… непрактично.

Слово «непрактично» было из лексикона Игоря. Гарри произнёс его раньше, чем подумал, и на долю секунды увидел: Дамблдор — заметил. Что-то мелькнуло в голубых глазах — не настороженность, но внимание. Острое, точное внимание человека, который слушает не только слова.

— Непрактично, — повторил Дамблдор. — Какое… зрелое суждение для одиннадцатилетнего мальчика.

— Мне много читали в детстве, — сказал Гарри с мягкой улыбкой. Маска номер один. Обычный мальчик. Ничего особенного.

— Что ты видишь в зеркале, Гарри? — спросил Дамблдор.

Гарри помедлил. Говорить правду — опасно. Врать Дамблдору — опаснее. Он чувствовал, что старик знает больше, чем показывает. Легилименция? Игорь предупреждал: сильные маги могут читать мысли. Гарри не умел защищаться — пока.

Полуправда. Лучшая ложь — та, которая на девяносто процентов правда.

— Свою семью, — сказал Гарри. — Маму и папу. И… людей, которых я не знаю. Наверное, других Поттеров.

Девяносто процентов. Десять — Игорь. Игоря Дамблдор видеть не должен.

Дамблдор кивнул. Медленно. С чем-то похожим на печаль.

— Самый счастливый человек на земле посмотрел бы в зеркало и увидел себя — обычного, такого, какой есть. Потому что у него не было бы неисполненных желаний.

— А вы, профессор? — спросил Гарри. — Что вы видите?

Дамблдор улыбнулся. Улыбка была странной — тёплой и грустной одновременно.

— Я? Я вижу себя с парой толстых шерстяных носков. Никогда не бывает достаточно носков.

Ложь, подумал Гарри. Красивая, элегантная, безопасная ложь. Он не скажет правду. Как и я.

Мы оба лжём. И оба знаем, что оба лжём. И улыбаемся друг другу.

Игра.

— Спокойной ночи, профессор, — сказал Гарри.

— Спокойной ночи, Гарри. Зеркало будет перенесено в новое место завтра. Я попросил бы тебя не искать его снова.

— Не буду, — сказал Гарри. И это была правда.

Он ушёл. По коридору, под мантией-невидимкой, мимо храпящих портретов и поскрипывающих доспехов.

В спальне сел на кровать. Достал блокнот.

Долго сидел с открытой страницей и ручкой в руке. Потом написал:

«Зеркало Еиналеж. Показывает желания. Видел родителей и Игоря. Больше не пойду. Дамблдор знал, что я там. Наблюдал. Не вмешивался три ночи — ждал, приду ли снова. Проверка? На что? На зависимость? На слабость?»

Ниже:

«Мантия-невидимка — не для третьего этажа. Дамблдор хотел, чтобы я нашёл зеркало. Мантия — приманка. Зеркало — цель. Он изучает МЕНЯ. Вопрос: что он хочет увидеть?»

Ещё ниже:

«Он спросил, что я вижу в зеркале. Я солгал. Он тоже. Мы оба это знаем. Это одновременно пугает и… успокаивает. По крайней мере, я знаю правила.»

Закрыл блокнот.

Посмотрел на потолок.

Мама.

Одно слово. Тихое. Не в блокноте — внутри.

Букля ухнула с жёрдочки. Тихо. Мягко.

— Спи, — сказал Гарри.

Букля не послушалась. Слетела со спинки стула, села на край кровати и прижалась к его боку. Тёплая, белая, живая.

Гарри положил руку на её перья.

И уснул.

***

Письмо Игорю, утро после третьей ночи:

«В замке есть зеркало, которое показывает то, что хочешь больше всего. Я ходил три ночи. Больше не пойду. Ты бы сказал: “желание — это ловушка”. Ты прав. Но ты был там, в зеркале. Рядом с ними. Я подумал, ты должен это знать.»

Ответ Игоря пришёл через два дня. Почерк был другим — не обычный ровный, быстрый, как строчка в рапорте. Этот — медленный. Как будто Игорь писал каждое слово отдельно. Как будто каждое слово стоило усилий.

«Знаю. Не ходи больше. Желание — ловушка. Но ты не ловушка. Ты — настоящий. Не забывай.»

«Каша. Спина. Не доверяй старикам.»

«Я тоже скучаю.»

Три слова. Последние. Впервые — впервые за десять лет — Игорь написал их.

Гарри прочитал записку семь раз. Потом сложил. Убрал в блокнот. На первую страницу. Перед правилами.

***

Рождественские каникулы закончились. Рон вернулся без бровей (Чарли дал потрогать дракона, дракон оказался против), с коробкой маминых пирожков и рассказами о Румынии.

— Дракона, Гарри. Настоящего. Он называется Шведский Короткомордый, и он огромный, и Чарли говорит, что они умнее собак…

— Рон, — сказал Гарри.

— …и хвостом может разнести телегу, я сам видел…

— Рон.

— Что?

— Я нашёл Фламеля.

Пауза. Рон мгновенно переключился — как будто кто-то повернул рубильник с «восторженный подросток» на «боевая готовность». Это было одно из качеств Рона, которые Гарри ценил больше всего: он мог быть несерьёзным, но когда дело требовало — становился точным.

— И что выяснил? Кто он такой?

— Алхимик. Создатель Философского камня. Камень — под люком. Его пытаются украсть.

— Кто?

— Квиррелл.

— Квиррелл? Не Снейп?

— Не Снейп. Снейп — охраняет. Квиррелл — ворует. И я думаю, что не для себя.

— А для кого?

Гарри посмотрел на Рона. Рон — на Гарри.

— Нет, — сказал Рон. — Нет. Ты же не хочешь сказать…

— Волан-де-Морт жив. Не полностью — но жив. Ему нужен Эликсир Жизни, чтобы вернуться.

Рон побелел. Потом позеленел. Потом сел.

— Я только приехал, — сказал он слабым голосом. — Я привёз пирожки. А ты мне говоришь, что Сами-Знаете-Кто в нашей школе.

— Не он лично. Его человек.

— Это не сильно утешает, Гарри.

Гермиона, вернувшаяся позже в тот же день, восприняла новость иначе. Она села, выслушала, задала четырнадцать вопросов (Гарри посчитал), и сказала:

— Нам нужен план.

— У меня есть план, — сказал Гарри.

— Какой?

— Ждать.

— Ждать?!

— Собирать данные. Не вмешиваться. Камень под охраной — трёхголовая собака и, вероятно, ещё несколько уровней защиты. Квиррелл пока не может его достать — иначе уже достал бы. Дамблдор в замке. Пока он здесь — камень в безопасности.

— А если Дамблдор уедет? — спросила Гермиона.

— Тогда мы действуем.

— Ты хочешь сказать, что мы — трое первокурсников — будем…

— Я хочу сказать, что мы — трое первокурсников — будем готовы. Если понадобится. А пока — учимся, наблюдаем, не высовываемся.

Рон и Гермиона переглянулись.

— Ты знаешь, — сказал Рон, — иногда ты говоришь, как генерал.

— Иногда я ем овсянку, — ответил Гарри. — Привычки.

***

Январь. Февраль. Март.

Тройка работала. Тихо, методично, без лишнего шума.

Гермиона провела полное исследование Философского камня — свойства, история, применение. Нашла упоминание, что камень охраняется несколькими преподавателями — каждый поставил свою ловушку. Значит, не только собака. Несколько уровней. Это хорошо — и это плохо, потому что Квиррелл тоже знает об уровнях.

Рон — через Фреда и Джорджа, через слухи, через гриффиндорскую сеть — выяснил, что Хагрид стал часто ходить в библиотеку. Хагрид. В библиотеку. Это было так же неестественно, как Снейп на пляже.

— Он читает про драконов, — сказал Рон. — Фред говорит, видел у него книгу «Разведение драконов для удовольствия и выгоды».

— Зачем Хагриду драконы? — спросила Гермиона.

— Хагрид обожает драконов, — сказал Рон. — Он всегда мечтал завести дракона. Это… его слабость.

Слабость, подумал Гарри. И записал в блокнот: «Хагрид — слабое звено. Любит опасных существ. Не умеет хранить секреты. Если кто-то хочет узнать, как пройти мимо собаки — он пойдёт к Хагриду.»

Вопрос: кто-то уже пошёл?

***

Апрель. Гарри получил ответ.

Они сидели у Хагрида на чаепитии — обычное дело, Хагрид приглашал их раз в неделю, угощал каменными кексами и рассказывал про зверей. В этот раз хижина была необычно жаркой — огонь ревел, окна закрыты, Хагрид потел.

— Хагрид, — сказал Гарри. — Почему так жарко?

— А? — Хагрид покраснел. — Нет, ну… ничего… просто…

Что-то в камине. Что-то двигалось.

Яйцо. Чёрное, огромное, в камине, на углях.

— Хагрид, — медленно сказал Гарри. — Это драконье яйцо?

— Ну… ну да, — Хагрид просиял, как ребёнок, которого поймали с конфетой. — Норвежский Хвосторога! Я выиграл его в карты! У незнакомца в Кабаньей Голове!

Выиграл. В карты. У незнакомца. В пабе.

Тревога. Красная. Мигающая.

— Хагрид, — сказал Гарри. — Этот незнакомец — он расспрашивал тебя о чём-нибудь?

— Ну… мы болтали… он спрашивал, с какими зверями я работаю… я рассказал про Пушка…

— Пушка?

— Мою собаку. Трёхголовую. На третьем этаже.

О нет.

— И ты рассказал ему, как её усмирить?

— Ну… он спросил… я сказал, что Пушок — добряк, если знать подход. Надо просто включить музыку, и он засыпает… — Хагрид замолчал. Лицо — белое. — Мне… мне не надо было этого говорить, да?

— Нет, Хагрид, — тихо сказал Гарри. — Не надо было.

Музыка, подумал он. Та ночь, когда я нашёл собаку спящей — я слышал на обратном пути что-то вроде насвистывания. Кто-то играл музыку. Кто-то знал. Уже тогда.

Хагрид выглядел так, будто готов был провалиться сквозь пол. Все три метра и сто пятьдесят килограмм — и каждый из них был несчастен.

— Хагрид, — сказал Гарри мягко. — Этот незнакомец — как он выглядел?

— Не знаю… не помню… в капюшоне был… а, стойте — он всё время не снимал капюшон! Странный тип, ещё подумал…

— Он не снимал капюшон, — повторил Гарри. — Как Квиррелл не снимает тюрбан.

Тишина.

— Это… это был… — Хагрид не мог произнести это вслух.

— Мы не знаем точно, — сказал Гарри. — Но теперь он знает, как пройти мимо Пушка.

***

Дракон вылупился через неделю.

Гарри в жизни не видел существа, которое одновременно пыталось сжечь, укусить и полюбить человека. Дракончик — размером с крупную кошку, чёрный, кожистый, с оранжевыми глазами — признал Хагрида матерью в первые пять секунд и тут же чихнул огнём ему в бороду.

Хагрид рыдал от счастья. Борода дымилась.

— Норберт, — прошептал он, прижимая к себе существо, которое пыталось прожечь ему куртку. — Он знает свою маму…

— Хагрид, — сказала Гермиона тоном, который обычно использовала для объяснения законов физики Рону. — Дракон вырастет до двенадцати метров. Вы живёте в деревянном доме.

— Мы его не можем тут держать, — сказал Гарри. — Если Малфой узнает — а он может: он уже крутится рядом с хижиной, наверняка видел дым из трубы в апреле, — он побежит к Снейпу, а Снейп — к Дамблдору.

— Я не отдам Норберта! — Хагрид прижал дракона крепче. Норберт в ответ поджёг ему рукав.

Переговоры заняли четыре дня. Четыре дня Гарри, Рон и Гермиона по очереди приходили к Хагриду и объясняли, убеждали, упрашивали. Хагрид плакал. Норберт рос. Хижина становилась всё горячее. А на третий день Рон заметил Малфоя у окна хижины — бледное лицо мелькнуло в стекле и тут же исчезло.

— Он видел, — сказал Рон. — Видел Норберта. У нас день, максимум два.

В конце концов Рон написал Чарли. Ответ пришёл на следующее утро: друзья Чарли могут забрать дракона ночью, с Астрономической башни.

Хагрид прощался с Норбертом, как с ребёнком, которого отправляют в интернат. Рыдал, целовал (дракон чихнул и подпалил ему второй рукав), и собрал чемоданчик — плюшевого медведя и бутылку бренди.

— Для Норберта, — всхлипнул Хагрид.

— Бренди? — уточнил Рон.

— Медведь. Бренди для меня.

Операция прошла ночью. Ящик с Норбертом не помещался под мантию-невидимку вместе с тремя людьми — Гарри это понимал. План: мантия — на ящик. Дракон — невидимый. Трое — видимые, но быстрые. Маршрут — через тот туннель за статуей горбатой ведьмы до пятого этажа, потом — по лестнице, которую Филч обходит последней.

Гермиона вела хронометраж: у них было двадцать две минуты между обходами Филча. Рон нёс ящик. Гарри — маршрут.

Четверо румын на мётлах забрали ящик с башни и растворились в ночном небе. Норберт был в безопасности. Мантия — снова на троих.

Было чисто. Было быстро. Было почти идеально.

Гарри выдохнул. Рон выдохнул. Гермиона сказала: «Получилось.» И они сделали то, чего Игорь никогда бы не простил: расслабились. Сняли мантию на лестнице, потому что опасность была позади, потому что Филч по расписанию был на другом конце замка, потому что они были уставшие, счастливые и глупые.

Игорь говорил: «Операция не закончена, пока ты не дома.»

Малфой ждал внизу. Рядом стоял Невилл виновато, глядя в пол, будто его поймали.

Они стояли на площадке с Филчем. Лицо Драко выражало яркий триумф. Он не видел дракона (ящик уже улетел), но он знал, что они будут на башне. Он следил за ними с того дня у окна.

— Вот! — Малфой ткнул пальцем. — Я говорил! Они были на крыше!

Филч посмотрел на троих гриффиндорцев. Потом на Малфоя с Невиллом, который притупил глаза. Потом — снова на троих. Дракона не было. Доказательств — не было. Но после отбоя — значит, нарушение. Для всех.

Минус пятьдесят баллов с Гриффиндора. За каждого гриффиндорца. Минус двадцать — со Слизерина, за Малфоя. Малфой был в ярости — он пришёл за победой, а получил наказание. Гарри мысленно отметил: враг создан. Не мной — Малфоем. Но создан.

***

Двести баллов. Гриффиндор, лидировавший в борьбе за Кубок, провалился на последнее место за одну ночь. Студенты, которые вчера хлопали Гарри по плечу и кричали «Поттер! Поттер!», сегодня отворачивались в коридорах. Значки «Поддержим Поттера», которые кто-то наделал после матча по квиддичу, исчезли. Атмосфера была такой, что Рон перестал ходить в гостиную и торчал в библиотеке — место, которое он раньше считал зоной стихийного бедствия.

— Временно, — сказал Гарри. — Через неделю забудут.

— Через неделю, — Рон ткнул вилкой в овсянку (он ел овсянку теперь каждое утро, хотя клялся, что ненавидит), — через неделю нам в Запретный лес. Ночью. С Хагридом. Который, напомню, не может удержать даже дракона.

***

Письмо Игорю:

«Философский камень охраняется в Хогвартсе. Квиррелл знает, как пройти первый уровень защиты — музыка усыпляет собаку. Незнакомец в капюшоне выведал информацию у Хагрида. Дамблдор пока в замке. Если уедет — мы готовы. Ещё: нас поймали после ночной операции (передача дракона — длинная история). Наказание — Запретный лес. Ночью. Подробности — после.»

Ответ Игоря:

«Поймали. ПОЙМАЛИ. Тебя поймали. Гарри. Я учил тебя ДЕСЯТЬ ЛЕТ.»

«Ладно. Лес — будь осторожен. Данные — письменно. Всё. Каждую деталь. И, Гарри: если ситуация станет критической — БЕГИ. Ты мне нужен живым. Камень — нет.»

«P.S. Мантию ЗАБИРАЙ С СОБОЙ. Всегда. ВСЕГДА.»

Гарри прочитал записку. Заглавные буквы у Игоря означали то, что у нормальных людей означает крик. Игорь Дмитриевич Волков не кричал. Он просто увеличивал буквы.

«P.P.S. Купил овсянку. Жду летом.»

Гарри улыбнулся. Убрал в блокнот.

Примечание к части

Следующая часть уже на бусти!

Запретный Лес

Неделя между приговором и исполнением тянулась, как последний урок перед каникулами — бесконечно и с нарастающим ужасом. Рон перечитал все статьи о Запретном лесе, какие нашёл. Ни одна не обнадёживала.

Запретный лес начинался там, где заканчивался Хогвартс, — резко, без предупреждения, как граница между порядком и хаосом. Днём он выглядел просто мрачным. Ночью — он выглядел так, будто ждал.

Хагрид стоял на опушке с арбалетом в одной руке и фонарём в другой. Рядом — Клык, его пёс, который выглядел устрашающе, но, по данным Гарри, был трусом масштаба, несовместимого с его размерами.

— Ну-с, — сказал Хагрид, стараясь звучать бодро, что у человека его размеров получалось как бодрость у грузового поезда. — Нечего бояться, если держаться тропы.

«Нечего бояться», подумал Гарри. «Если держаться тропы.» Два утверждения, оба — ложь. В лесу есть чего бояться — иначе он не был бы запретным. И тропы в лесу ночью существуют до тех пор, пока лес позволяет им существовать.

Пятеро: Гарри, Рон, Гермиона, Невилл и Малфой. Наказание. Минус двести баллов, ночь в лесу, и компания Малфоя, который смотрел на всех с выражением человека, которого заставили чистить канализацию вместе с крестьянами.

— Мой отец узнает об этом, — сказал Малфой.

— Твой отец узнает, что ты тоже был после отбоя, — сказал Гарри. — Двадцать баллов со Слизерина — это ведь твои, Драко?

Малфой закрыл рот. С трудом, но закрыл.

— Значит, так, — сказал Хагрид. — В лесу кто-то охотится на единорогов. Я нашёл одного раненого на прошлой неделе. Серебряная кровь — повсюду. Наша задача — найти раненого единорога. Может, ему ещё можно помочь.

Единороги, подумал Гарри. Он читал о них — в той самой книге по ЗОТИ. Магические существа. Чистые. Их кровь обладает свойством поддерживать жизнь, даже если пьющий находится на грани смерти. Но тот, кто убьёт единорога и выпьет его кровь, будет проклят — полужизнь, жизнь ценой чего-то.

Кто в этом лесу настолько отчаянно цепляется за жизнь, что готов убивать единорогов?

Ответ был очевиден. Гарри не хотел даже думать об этом.

— Разделимся, — сказал Хагрид. — Рон и Гермиона — со мной. Гарри — с Малфоем и Клыком. Невилл, ты тоже с нами. Если что — красные искры из палочки. Я приду.

Невилл выдохнул с облегчением, которое можно было потрогать. Тревор, которого он прижимал к груди (Невилл отказался оставлять жабу в спальне — «Он один раз уже пропал на три дня, больше не рискую»), квакнул, подтверждая.

Малфой — не выдохнул. Малфой побледнел.

— Я — с Поттером? В лесу? С собакой?

— Клык вас защитит, — сказал Хагрид.

Клык в этот момент испугался собственной тени и спрятался за ногу Хагрида.

— Утешительно, — сказал Гарри.

***

Они шли по тропе. Гарри — впереди. Малфой — сзади. Клык — между ними, вздрагивая от каждого шороха.

Лес ночью был живым. Не в метафорическом смысле — в буквальном. Деревья скрипели, хотя ветра не было. Что-то двигалось в подлеске — тихо, осторожно, наблюдая. Луна пробивалась сквозь кроны пятнами, и каждое пятно выглядело как глаз.

Гарри шёл и слушал. Не звуки — тишину. Игорь учил: «В лесу опасность — это не шум. Это когда шум прекращается. Когда птицы замолкают. Когда насекомые перестают стрекотать. Это значит — рядом хищник.»

Пока — лес шумел. Нормально.

— Поттер, — прошептал Малфой сзади. Голос — тонкий, натянутый. — Поттер, я слышал что-то.

— Это лес. Здесь всегда что-то слышно.

— Нет, что-то. Справа. В кустах.

Гарри остановился. Прислушался. Справа — шорох. Потом — тишина. Потом — снова шорох, дальше.

— Животное, — сказал Гарри. — Уходит от нас. Не опасно.

— Откуда ты знаешь?

— Опасное — не уходит.

Малфой замолчал. Через минуту:

— Ты… часто бываешь в лесу?

— Бывал.

— Где?

Гарри не ответил. В Шотландии, с Игорем. Ночные марш-броски. Десять километров по пересечённой местности, карта и компас, никаких фонарей.

Они шли дальше. Тропа сузилась, потом раздвоилась. Гарри выбрал левую — там на земле блестело что-то серебристое.

Кровь. Серебряная, как ртуть. Густая, яркая — она светилась в лунном свете.

Кровь единорога.

Гарри присел. Потрогал — тёплая.

— Свежая, — сказал он. — Минут двадцать, не больше.

— Откуда ты знаешь, сколько ей минут?! — Малфой отступил на шаг.

— Тёплая, не свернулась, не впиталась в землю. Если бы прошёл час — была бы холодной и тусклой. Идём дальше. Осторожно.

Малфой не двигался.

— Малфой.

— Я не хочу идти дальше.

Гарри посмотрел на него. В лунном свете лицо Малфоя было белым, как бумага. Глаза — широкие. Руки — дрожали. Подбородок — всё ещё задран, но это была уже не заносчивость. Это было упрямство страха — когда человек боится, но признать страх — ещё страшнее.

Ему одиннадцать, подумал Гарри. Как и мне. Только его не учил Игорь. Его учил Люциус Малфой — а Люциус Малфой учил сына, что мир принадлежит сильным, но не учил, что делать, когда ты слаб.

— Драко, — сказал Гарри. Тихо. Спокойно. — Если хочешь вернуться — отправь красные искры. Хагрид придёт. В этом нет ничего постыдного.

Малфой посмотрел на него. Что-то мелькнуло — не благодарность (Малфои не благодарят Поттеров), но что-то похожее. Признание.

— Я пойду дальше, — сказал Малфой. — Но если мы умрём — это твоя вина.

— Договорились, — сказал Гарри.

***

След вёл глубже. Кровь — всё больше. Не капли — лужи. Серебряные озёра на чёрной земле. Что-то истекало — медленно, мучительно, оставляя за собой сияющую дорожку.

Лес замолчал.

Гарри остановился. Сразу. Рука — вверх, кулак сжат. Стоп. Это был жест Игоря — Малфой его не знал, но интонацию тела прочитал правильно и замер.

Тишина. Полная. Ни скрипа, ни шороха, ни стрекота. Даже ветер — и тот остановился. Как будто лес задержал дыхание.

Хищник.

Гарри медленно вытащил палочку. Левая рука — к карману, где лежал нож. Правая — палочка, направлена вперёд. Ноги — на ширине плеч, вес на передней. Стойка Игоря. Не школьная, не из учебника — боевая.

— Что… — начал Малфой.

— Тихо, — одними губами.

Клык заскулил. Тихо, жалобно, прижимаясь к земле. Потом развернулся и побежал. Просто — побежал, назад по тропе, не оглядываясь. Пёс размером с телёнка, трус размером с континент.

Если Клык бежит — значит, то, что впереди, пугает полувеликанского пса до потери инстинктов.

Отступить? Или…

Гарри увидел.

Поляна. Маленькая, залитая лунным светом. На земле — единорог. Белый, сияющий даже в смерти, — но это была смерть. Ноги — вывернуты, грива — в серебряной крови, глаза — открыты, пустые. Прекрасное существо, убитое и обескровленное.

Над единорогом склонилась фигура.

Тёмная. В капюшоне. На четвереньках. Она пила. Припала к ране на шее единорога и пила серебряную кровь — жадно, хрипло, со звуком, от которого внутри что-то перевернулось.

Малфой увидел. Малфой закричал.

Крик — пронзительный, детский, настоящий — разрезал тишину, как нож. Фигура подняла голову. На губах — серебряная кровь. Капюшон скрывал лицо, но глаза…

Шрам взорвался.

Боль ударила в лоб — не как головная боль, не как удар. Как раскалённый гвоздь, вбитый в череп. Гарри согнулся, схватился за голову, палочка чуть не выпала. Мир стал белым, потом красным, потом — чёрным по краям.

Боль. Контроль. КОНТРОЛЬ.

Игорь. Голос Игоря — далёкий, как эхо, но чёткий: «Боль — это информация. Боль говорит тебе, что ты жив. Используй её. Не поддавайся.»

Гарри стиснул зубы. Выпрямился. Мир плыл, но он стоял. Палочка — в руке. Ноги — на земле.

Фигура смотрела на него. Секунду. Две. Три.

Потом — поднялась. Медленно. Кровь стекала по подбородку, скрытому капюшоном. И двинулась к нему.

Оценка. Противник: неизвестный, предположительно высший уровень угрозы. Моя огневая мощь: палочка первокурсника, нож, и молитва. Шрам реагирует — это значит…

Это значит, что перед тобой Волан-де-Морт. Или то, что от него осталось.

Действие: ОТСТУПЛЕНИЕ.

— МАЛФОЙ, БЕГИ! — крикнул Гарри.

Драко не нужно было просить дважды. Он развернулся и побежал — назад по тропе, крича так, что слышно было, наверное, в Хогсмиде. Гарри отступал спиной вперёд, не сводя глаз с фигуры, палочка направлена в центр массы.

Без шансов. Любое заклинание первокурсника — как плевок в танк. Но отступать — лицом к противнику. Всегда.

Фигура сделала ещё шаг. Гарри — шаг назад. Шрам пульсировал, боль накатывала волнами, но Гарри держал. Дыхание. Контроль. Шаг. Ещё шаг.

И тогда — из-за деревьев справа — что-то вылетело.

Не что-то. Кто-то.

Копыта ударили в землю. Существо перелетело через поваленное дерево и приземлилось между Гарри и фигурой. Торс — человеческий. Ниже пояса — конь. Кентавр. Белокурый, синеглазый, с луком за спиной.

Фигура остановилась. Кентавр встал на дыбы — передние копыта рассекли воздух — и фигура отступила. Быстро, бесшумно, как тень. Скользнула между деревьями и исчезла.

Шрам замолчал. Боль — ушла, как будто кто-то выключил рубильник.

Гарри стоял, тяжело дыша. Палочка — всё ещё в вытянутой руке. Перед ним — мёртвый единорог. За ним — тишина. Между — кентавр.

— Ты — Гарри Поттер, — сказал кентавр. Голос — глубокий, спокойный, как вода в колодце.

— Да, — сказал Гарри. И опустил палочку. Не потому что расслабился — а потому что кентавр с луком не был угрозой. Во всяком случае, не сейчас.

— Я — Флоренц, — сказал кентавр. — Ты знаешь, что ты видел?

— Да, — сказал Гарри.

Флоренц посмотрел на него. Долгий, странный взгляд — не человеческий, не звериный. Что-то другое. Как будто кентавр смотрел не на мальчика, а на точку во времени.

— Ты знаешь, кого ты видел?

— Существо, которое пьёт кровь единорога, — сказал Гарри. — Тот, кто на это способен, — не боится проклятия. Значит, он уже проклят. Или у него нет выбора. Кровь единорога поддерживает жизнь — даже если ты почти мёртв.

Пауза. Флоренц наклонил голову.

— Ты говоришь не как ребёнок.

— Мне это часто говорят.

— Ты знаешь, кто убивает единорогов в этом лесу, Гарри Поттер. Скажи мне.

— Волан-де-Морт, — сказал Гарри. Ровно. Без дрожи. — Или то, что от него осталось. Он жив — не полностью, но жив. Ему нужна кровь, чтобы не умереть окончательно. Пока он не получит что-то лучшее.

— Что лучше?

— Эликсир Жизни, — сказал Гарри. Флоренц молчал. Потом сказал:

— Марс яркий сегодня.

— Это значит…

— Это значит то, что ты уже знаешь. Война возвращается.

Тишина. Лес молчал. Мёртвый единорог сиял серебром на чёрной земле.

— Садись, — сказал Флоренц. — Я отвезу тебя к твоим друзьям.

Гарри помедлил. Потом забрался на спину кентавра. Это было странно — тёплая, живая шерсть, мускулы, которые двигались под ним, как река. Флоренц двинулся через лес, и деревья расступались перед ним — или ему так казалось.

— Флоренц, — сказал Гарри. — Спасибо.

— Не благодари меня, — сказал кентавр. — Я сделал то, что было предначертано. Звёзды показали, что ты сегодня будешь здесь.

— Звёзды, — повторил Гарри.

— Ты не веришь в звёзды.

— Я верю в подготовку.

Флоренц фыркнул — это мог быть смех, а могло быть просто лошадиное фырканье.

— Подготовка — это то, что делают смертные, когда не понимают звёзд. Но результат — тот же.

Игорь бы с ним поспорил, подумал Гарри. Впрочем, Игорь спорил бы с кем угодно, включая звёзды.

***

Хагрид нашёлся на перекрёстке троп — с фонарём, арбалетом и выражением человека, который потерял пятерых детей в тёмном лесу и готов за это повеситься.

— ГАРРИ! — прогремел он. — Ты цел? Малфой прибежал, кричал что-то про… про…

— Я цел, — сказал Гарри, соскальзывая со спины Флоренца. — Хагрид, в лесу — существо, которое убивает единорогов. Я его видел.

— Видел? Видел?! — Хагрид побледнел, что для человека его комплекции выглядело как обесцвечивание горы. — Что ты видел?

— Фигуру. В капюшоне. Она пила кровь единорога.

Хагрид сел. Просто — сел, прямо на землю, как будто ноги перестали его держать. Арбалет лязгнул о камень.

— Нет, — прошептал он. — Нет-нет-нет…

— Хагрид, — Гарри присел рядом. — Ты знаешь, кто это.

Хагрид не ответил. Но его лицо — ответило.

Рон и Гермиона стояли за Хагридом. Рон — бледный, с палочкой в руке. Гермиона — с блокнотом. Она уже записывала.

Вот за это я её ценю, подумал Гарри.

Невилл держал Тревора двумя руками, прижимая к груди, как щит. Малфой стоял в стороне — у дерева, обхватив себя руками. Не дрожал. Не плакал. Но лицо было таким, каким Гарри никогда его не видел: без маски. Без заносчивости. Без Малфоя. Просто — испуганный мальчик в тёмном лесу.

Он видел то же, что я. Но у него нет Игоря. У него нет тренировки. У него есть только фамилия и отец, который научил его презирать, но не научил не бояться.

Гарри подошёл к нему. Малфой дёрнулся — рефлекс.

— Ты в порядке? — спросил Гарри.

— Конечно, я в порядке, — огрызнулся Малфой. Но голос был хриплый, и руки — белые от того, как сильно он сжимал собственные локти.

— Хорошо, — сказал Гарри. И не стал говорить ничего больше.

Иногда, не говорить — это лучшее, что можно сделать.

***

Обратная дорога прошла в молчании. Хагрид шёл впереди, освещая путь. Клык нашёлся у опушки — сидел, виновато виляя хвостом, — и Хагрид не стал его ругать. Видимо, считал, что собака, которая убегает от Волан-де-Морта, проявляет здравый смысл.

У входа в замок Малфой ушёл первым — молча, не оглядываясь. Невилл — за ним, всё ещё прижимая Тревора.

Рон, Гермиона и Гарри остались.

— Рассказывай, — сказала Гермиона. — Всё.

Гарри рассказал. Поляна. Единорог. Фигура. Кровь. Шрам.

Рон слушал. Бледнел. Зеленел. Но не садился — стоял.

— Это был он, — сказал Рон. Не вопрос.

— Да, — сказал Гарри. — Это был он.

— Ты уверен?

— Шрам среагировал. Так же, как на Квиррелла — только в десять раз сильнее. Это связь. Между мной и тем, что осталось от Волан-де-Морта.

— Связь, — повторила Гермиона. Она записывала — быстро, мелко, не поднимая глаз. — Шрам реагирует на присутствие Волан-де-Морта. Расстояние… какое было расстояние?

— Метров пятнадцать, — сказал Гарри. — Может, двадцать. Боль началась сразу, как я увидел его. На Квиррелла — только при прямом контакте.

Гермиона подняла глаза.

— Это значит, что то, что в лесу, — ближе к Волан-де-Морту, чем Квиррелл. Квиррелл — посредник. Это — оригинал.

— Или Квиррелл несёт оригинал, — тихо сказал Гарри.

Тишина. Три пары глаз. Одна мысль.

— Тюрбан, — прошептала Гермиона.

— Тюрбан, — кивнул Гарри. — Чеснок — чтобы скрыть запах. Заикание — чтобы скрыть второй голос. Тюрбан — чтобы скрыть…

— Нет, — сказал Рон. — Нет. Это… даже для этой школы это слишком.

— Теория, — сказал Гарри. — Пока — только теория. Но она объясняет всё. Квиррелл не работает на Волан-де-Морта. Квиррелл его носит.

Рон сел. Прямо на каменный пол у входа в замок.

— Я хочу домой, — сказал он. — Я хочу к маме. Я хочу, чтобы мама связала мне свитер и чтобы всё это оказалось сном.

— Рон, — сказал Гарри.

— Что?

— Ты сегодня не убежал. Когда Малфой прибежал и рассказал — ты взял палочку и пошёл за мной. Я знаю.

Рон посмотрел на него. Потом — медленно, неуверенно — улыбнулся.

— Ну… да. Наверное.

— Не наверное. Точно.

Гермиона закрыла блокнот. Посмотрела на обоих.

— Нам нужен план, — сказала она.

— Тот же, что и раньше, — сказал Гарри. — Дамблдор в замке — камень в безопасности. Если Дамблдор уедет — мы идём. Только теперь мы знаем, с чем столкнёмся. Не с Квирреллом. С ним.

— Это ухудшает план, — сказала Гермиона.

— Это уточняет план, — сказал Гарри. — Худший вариант — когда ты не знаешь, что ждёт за дверью. Теперь — знаем.

— За дверью ждёт Волан-де-Морт.

— Да.

— И мы всё равно пойдём?

— Если понадобится — да.

Гермиона посмотрела на Гарри долгим взглядом. Потом на Рона. Потом — снова на Гарри.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Но я хочу, чтобы вы оба знали: это безумие.

— Согласен, — сказал Рон.

— Согласен, — сказал Гарри.

— И мы всё равно пойдём, — сказала Гермиона.

— Да, — сказали оба.

Гермиона кивнула. Убрала блокнот. И пошла к лестнице — спина прямая, шаг уверенный, как будто решение, принятое тремя одиннадцатилетними детьми на каменном полу в три часа ночи, было самой разумной вещью в мире.

Может быть, и было, подумал Гарри. Потому что разумность — это не отсутствие страха. Это решение действовать, несмотря на страх.

Игорь бы сказал: это определение храбрости.

Игорь бы также сказал: храбрость без плана — это глупость.

Значит — нужен план.

***

Письмо Игорю. Написано в четыре утра, при свете палочки, в кровати, за закрытым пологом:

«Объект подтверждён. Лес. Видел лично. Маяк сработал — сильно, дистанция 15-20. Кровь Е. Отступил штатно. Прикрытие — местный, четвероногий.»

«Носитель — вероятно, головной убор. Проверю.»

«Не приезжай. Не сейчас. Всё испортишь.»

«Спина ровная.»

Ответ пришёл на следующий день. Букля принесла конверт — толстый, необычно толстый для Игоря. Внутри — записка и что-то завёрнутое в ткань.

Записка:

«Принял. "Не приезжай" — принял. Ненавижу, что принял.»

«Носитель — головной убор. Если верно — не подходи сзади. Никогда.»

«Посылаю вещь. Ничего особенного.»

В ткани — компас. Старый, латунный, тяжёлый. Тот самый, с которым Игорь ходил в свои прошлые времена. Гарри видел его на полке в кабинете — всегда на одном месте, всегда начищенный, как икона. Игорь никогда его не трогал. Никому не давал.

На внутренней стороне крышки — гравировка: «Всегда знай, куда возвращаться. И.В.»

Гарри держал компас в руках.

Стрелка показывала на север.

Дом — на юге. Литтл Уингинг. Кухня. Каша. Газета.

Я вернусь. Обещаю.

Он убрал компас в карман — правый, рядом с ножом. Где его можно было достать за секунду. Где он будет всегда.​​​​​​​​​​​​​​​​

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Люк

Всё началось с совы.

Не Букли — другой. Большой, министерской, с гербовой печатью на конверте. Она прилетела за завтраком, села перед Дамблдором, и Гарри увидел, как директор прочитал письмо, сложил его, убрал в карман и — на долю секунды — посмотрел в сторону Квиррелла.

Квиррелл не смотрел на Дамблдора. Квиррелл смотрел в тарелку. Очень старательно смотрел в тарелку.

Человек, который не смотрит — тоже говорит. Он говорит: «Я знаю, что происходит, и не хочу, чтобы вы это заметили.»

К обеду весь замок знал: Дамблдор уезжает. Срочный вызов в Министерство. Вернётся завтра.

Гарри сидел в гостиной и смотрел в блокнот. На странице было одно слово, написанное крупно, обведённое дважды:

«СЕГОДНЯ.»

— Это ловушка, — сказала Гермиона. Она сидела напротив, с учебником по Чарам, который не читала уже двадцать минут. — Квиррелл подстроил вызов. Убрал Дамблдора.

— Да, — сказал Гарри.

— И ты хочешь идти.

— Не хочу. Но если не мы — то кто?

— Макгонагалл, — сказала Гермиона. — Снейп. Любой взрослый.

— Мы попробуем, — сказал Гарри. — Сначала — попробуем.

Они пошли к Макгонагалл. Гарри рассказал — коротко, сухо, без эмоций: Философский камень в опасности, Квиррелл попытается украсть его сегодня ночью, Дамблдор — вызван обманом.

Макгонагалл посмотрела на него поверх очков.

— Мистер Поттер, — сказала она. — Я не знаю, откуда вы узнали о Философском камне, но могу вас заверить: он защищён надёжно. Профессор Дамблдор позаботился об этом лично.

— Профессор Дамблдор уехал, — сказал Гарри.

— Камень защищён несколькими уровнями защиты, созданными лучшими преподавателями этой школы. Никто не может...

— Квиррелл — один из этих преподавателей, — сказал Гарри. — Он знает защиту.

Макгонагалл сжала губы. Тонкая линия — как трещина в фарфоре.

— Мистер Поттер. Я ценю вашу... бдительность. Но Философский камень в безопасности. А вам пора готовиться к экзаменам. Всего доброго.

Дверь закрылась.

— Она не поверила, — сказал Рон.

— Она поверила, — сказал Гарри. — Но не может действовать. Обвинить коллегу без доказательств — невозможно. Она скована системой.

— И что теперь?

— Теперь — мы.

Подготовка заняла четыре часа. Гарри планировал, как Игорь: методично, по пунктам, с резервными вариантами.

Инвентарь: палочки (три), мантия-невидимка, нож, компас Игоря.

— Нам нужна музыка, — сказал Гарри. — Пушок засыпает от музыки.

— У кого-нибудь есть инструмент? — спросила Гермиона.

— У меня есть дудка, — сказал Гарри. — Хагрид подарил на последнем чаепитии. Деревянная, грубая. Я убрал её в сундук.

— Ты вообще играешь? — спросил Рон.

— Нет. Но мне нужно дуть, а не играть Шопена.

Гарри достал дудку из сундука. Подул — звук был ужасный, но это был звук.

— Сойдёт, — сказал Гарри. — Не концерт, но сойдёт.

Маршрут: гостиная → третий этаж → коридор → дверь → Пушок → люк → неизвестность. Время: после полуночи, когда Филч уходит с третьего этажа (расписание обходов Гарри знал наизусть). Отход: если всё пойдёт не так — назад, через люк, мантия, бег.

— План не очень, если есть контакт с противником, — сказал бы Игорь. — Но идти без плана — хуже. — сказал бы Гарри.

Игорь бы добавил: «Если идёшь — возвращайся.»

Вернусь.

Рон посмотрел на него. Потом кивнул.

— Ладно. Идём.

***Полночь. Гостиная Гриффиндора.

Они были у портрета, когда голос за спиной сказал:

— Вы опять?

Невилл. В пижаме, с Тревором, с выражением лица человека, который знает, что не сможет их остановить, но обязан попытаться.

— Невилл, — сказал Гарри. — Пожалуйста. Не сейчас.

— Вы потеряете ещё баллы. Нас убьют.

— Невилл, это важнее баллов.

— Я не дам вам выйти! — Невилл встал перед портретом, расставив руки. Тревор квакнул — воинственно, как лягушка, готовая к бою. Невилл дрожал, но стоял.

Храбрость, подумал Гарри. Настоящая. Не моя — тренированная, отточенная. Его — чистая. Он боится и всё равно стоит. Против друзей. Потому что думает, что так правильно.

— Извини, — сказала Гермиона. Подняла палочку. — Петрификус Тоталус.

Невилл застыл. Упал — прямой, как доска. Тревор прыгнул в сторону и спрятался под кресло.

— Я ненавижу этот вечер, — сказала Гермиона.

— Мы все ненавидим, — сказал Гарри. — Идём.

***

Третий этаж. Запертый коридор. Дверь.

Из-под двери доносился звук — низкий, хриплый, ритмичный. Храп. Три головы — три ритма. Пушок спал. Но рядом — другой звук: арфа. Тихая, затухающая мелодия. Ноты тянулись всё медленнее, всё тише — как заводная шкатулка, у которой кончается завод.

Кто-то уже включил музыку. Но чары слабеют.

Гарри приоткрыл дверь. На полу — арфа. Зачарованная, играла сама — но еле-еле. Струны вибрировали лениво, паузы между нотами становились длиннее. Пушок лежал, свернувшись (насколько это возможно для существа размером с комнату), все три головы — на лапах. Но средняя голова подёргивалась. Левое ухо — дрожало.

Ещё минута, максимум две — он проснётся.

— Квиррелл уже здесь, — прошептал Гарри. — Он прошёл раньше нас. Арфа гаснет. Дудку — быстро.

Гарри поднёс дудку к губам и подул. Звук — грубый, хриплый, ни одной правильной ноты — разнёсся по комнате. Средняя голова Пушка перестала дёргаться. Левое ухо — опустилось. Храп стал ровнее.

Работает. Качество неважно — важна непрерывность.

— Рон, дуй, — Гарри передал дудку. — Не останавливайся. Ни на секунду.

Рон взял дудку и заиграл — если это можно было назвать игрой. Звук напоминал предсмертные хрипы больного слона. Но Пушок спал.

Люк — деревянный, с железным кольцом, — был откинут. Под ним — темнота.

— Я первый, — сказал Гарри.

— Нет, — сказала Гермиона.

— Я первый, — повторил Гарри. — Если внизу опасно — я закричу, и вы не прыгаете. Уходите. Возвращаете Макгонагалл, Снейпа, кого угодно.

— Гарри...

— Это не обсуждается.

Он посмотрел вниз. Темнота смотрела в ответ.

Игорь бы сказал: «Не прыгай в колодец, не зная глубины.»

Игорь бы также сказал: «Иногда — нет выбора.»

Гарри прыгнул.

Падение было коротким. Приземление — мягким. Слишком мягким.

Под ним было что-то — не пол, не подушка. Что-то живое. Влажное, прохладное, движущееся. Лианы. Десятки лиан — толстых, скользких — обвивали ноги, руки, торс. Тянули вниз.

Дьявольские силки.

— Мягко! — крикнул Гарри наверх. — Прыгайте! Но не двигайтесь!

Рон прыгнул. Потом Гермиона. Лианы обвили их мгновенно.

— ЧТО ЭТО?! — Рон рванулся — и лианы сжались сильнее. — ОНО МЕНЯ ХВАТАЕТ!

— Не двигайся! — крикнула Гермиона. — Это Дьявольские силки! Они сжимаются, если сопротивляться! Нужно расслабиться!

— РАССЛАБИТЬСЯ?! МЕНЯ ДУШИТ РАСТЕНИЕ, И ТЫ ГОВОРИШЬ — РАССЛАБИТЬСЯ?!

Гарри заставил себя — каждый мускул, каждый рефлекс кричал борись, но он заставил себя обмякнуть. Лианы помедлили. Потом — ослабили хватку. Гарри провалился сквозь них — и упал на каменный пол внизу. Гермиона — следом.

Рон — не мог. Рон дёргался, кричал, и лианы сжимались.

— Свет! — крикнула Гермиона. — Они боятся света и тепла! — Палочка вверх. — Люмос Солем!

Столб белого света ударил в потолок. Силки зашипели — отдёрнулись, как обожжённые — и Рон рухнул вниз, на каменный пол, тяжело дыша.

— Расслабиться, — простонал он. — Хорошо, что Гермиона не расслабляется никогда.

Следующая комната — огромная, высокая, полная чего-то, что сначала показалось бабочками. Сотни, тысячи — блестящие, порхающие, заполняющие воздух.

Не бабочки. Ключи. Крылатые ключи.

Дверь на другом конце — заперта. Старый замок. Нужен ключ — старый, серебряный, с помятым крылом. Один из тысяч.

На полу — мётлы. Три штуки. Старые, разболтанные.

— Нужно поймать нужный ключ, — сказала Гермиона.

Гарри посмотрел на облако ключей. Тысячи — одинаковых, блестящих, быстрых. Один — помятый. Один — нужный.

Ловец.

Он взял метлу. Оттолкнулся.

Полёт — даже на плохой метле — был свободой. Тело вспомнило: наклон, баланс, скорость. Мозг отключился — не полностью, но частично. Осталось только зрение, реакция и движение.

Ключ — серебряный, старый, с надломленным крылом, — метался у потолка. Быстрый, но не быстрее ловца. Гарри видел его траекторию — паттерн, повторяющийся каждые семь секунд. Влево, вверх, резкий разворот, вниз, вправо.

Семь секунд. На четвёртой — он замедляется на развороте. Окно — полсекунды.

Гарри разогнался. Один круг — чтобы ключ привык к его присутствию. Второй — чтобы подтвердить паттерн. Третий — бросок.

Рука сомкнулась на холодном металле. Крыло дёрнулось, забилось — и замерло.

Гарри приземлился. Вставил ключ. Дверь открылась.

Шахматы.

Огромные, каменные, в полный рост. Белые — на их стороне. Чёрные — на другой. Доска — пол. Фигуры — выше Рона, тяжелее Хагрида. Каменные лица — пустые, безразличные.

— Нужно выиграть, чтобы пройти, — сказал Гарри.

— Это волшебные шахматы, — сказал Рон. Голос — другой. Не испуганный. Не восторженный. Сосредоточенный. — Побеждённые фигуры — уничтожаются. Это настоящий бой.

Рон обошёл доску. Медленно. Глаза — быстрые, считающие. Гарри видел это выражение раньше — когда Рон играл в шахматы в гостиной и переставал быть Роном. Становился кем-то другим. Кем-то, кто видел доску не как набор фигур, а как поле боя.

— Гарри — слон, — сказал Рон. — Гермиона — ладья. Я — конь.

— Рон, — сказала Гермиона. — Конь...

— Я знаю, — сказал Рон. — Я знаю, что делаю.

Партия началась.

Рон командовал — коротко, точно, без колебаний. Пешка e4. Конь f3. Слон c4. Гарри двигался, куда говорил Рон, и смотрел, как каменные фигуры крушили друг друга. Белая пешка — разбита ударом чёрной ладьи. Осколки — по всей доске. Чёрный слон — уничтожен белым конём.

Это были не шахматы. Это была война.

Рон играл блестяще. Жертвовал пешки, строил ловушки, заманивал. Чёрный король слабел — потерял ферзя, обе ладьи, большинство пешек.

Но позиция требовала ещё одной жертвы.

Рон остановился. Посмотрел на доску. Потом — на Гарри. Потом — на Гермиону.

— Я делаю ход, — сказал он. — После этого — Гарри, ты берёшь короля. Шах и мат.

— Рон, — сказала Гермиона. Она уже поняла. — Рон, нет.

— Конь — e3, — сказал Рон. — Чёрная ладья возьмёт меня. Это откроет диагональ. Гарри — d5. Мат.

— Рон!

— Гермиона, — Рон посмотрел на неё. Спокойно. Ясно. Без страха. — Это шахматы. Иногда конь жертвуется, чтобы выиграл король. Так устроена игра.

Гарри смотрел на Рона. На мальчика, который ел овсянку каждое утро, потому что так делал его друг. Который боялся пауков, но не боялся каменной ладьи. Который стоял на шахматной доске и знал, что будет больно, и всё равно делал ход.

Храбрость — это не отсутствие страха. Это решение действовать, несмотря на страх.

— Рон, — сказал Гарри. — Я...

— Не говори ничего сентиментального, — сказал Рон. — Просто выиграй.

Он шагнул. Конь — e3.

Чёрная ладья повернулась. Медленно, неумолимо, как поезд. Каменная рука поднялась — и ударила.

Рон упал. Тяжело, молча, на каменный пол. Не двигался.

— РОН! — Гермиона рванулась к нему.

— Гермиона, СТОЙ! — крикнул Гарри. — Не сходи с клетки! Партия не закончена!

Гермиона замерла. Слёзы текли, но она стояла. На своей клетке. Не двигалась.

Гарри сделал шаг. d5. Посмотрел на чёрного короля.

— Шах и мат.

Король уронил корону. Она покатилась по доске с металлическим звоном. Фигуры расступились.

Гермиона бросилась к Рону. Гарри — за ней.

Рон дышал. Пульс — есть. Сознание — нет. Удар пришёлся в грудь и плечо — возможно, сломаны рёбра, возможно, ключица. Но дышал.

— Он жив, — сказал Гарри. — Без сознания, но жив.

— Его нужно в больничное крыло, — Гермиона всхлипнула. — Гарри, я...

— Ты останешься с ним, — сказал Гарри. — Вернёшься назад. Отправишь сову Дамблдору — прямо Дамблдору, не Макгонагалл. Если меня не будет через час — иди к Снейпу.

— К Снейпу?

— Снейп охраняет камень. Он на нашей стороне. Доверься мне.

Гермиона посмотрела на него. Лицо — мокрое, глаза — красные, но взгляд — острый. Она не спорила. Она решала.

— Час, — сказала она. — Ровно час. Потом — Снейп. И если ты не вернёшься, Гарри Поттер, я... я...

— Я вернусь, — сказал Гарри.

— Обещай.

— Обещаю.

Он повернулся и пошёл к следующей двери. Один.

Следующая комната — тролль. Горный, огромный, ещё больше того, что был на Хэллоуин. Но он лежал на полу — без сознания, с шишкой на голове размером с тыкву.

Квиррелл прошёл здесь. И справился. Конечно, справился — он впустил того тролля на Хэллоуин. Он знает, как с ними обращаться.

Гарри обошёл тролля. Осторожно. Не дыша. Пошёл дальше.

Следующая — бутылки. Семь штук, в ряд. Пламя — фиолетовое — заблокировало вход и выход. На столе — свиток.

Загадка. Логическая.

Гарри развернул свиток. Прочитал. Перечитал. Стихотворение — и ключ в словах.

Три — яд. Две — вино. Одна — вперёд. Одна — назад.

Он решил за три минуты. Игорь тренировал его на логических задачах с семи лет — «мозг — оружие, как и всё остальное». Маленькая бутылка, круглая, чёрная. Вперёд.

Глоток. Лёд — внутри, как будто проглотил зиму. Пламя расступилось.

Гарри шагнул в последнюю комнату.

Зеркало Еиналеж стояло в центре.

Перед зеркалом — Квиррелл.

Без тюрбана.

Гарри остановился. Дверь за спиной — захлопнулась. Фиолетовое пламя отрезало выход.

Квиррелл повернулся. Лицо — спокойное, уверенное, без тени заикания. Глаза — холодные. Чужие. Это был не тот Квиррелл, который боялся собственной тени. Это был настоящий.

— А, — сказал Квиррелл. — Поттер. Я ждал тебя.

— Вы ждали, — сказал Гарри. Голос — спокойный. Маска — на месте. Внутри — штормило, но снаружи — контроль. — Значит, вы знали, что я приду.

— Я надеялся, — Квиррелл улыбнулся. — Надеялся с октября. Любопытный мальчик, который смотрит слишком внимательно. Который задаёт вопросы, которые не задают дети.

Он наблюдал за мной. Всё это время — не только я наблюдал за ним. Он наблюдал за мной.

— Зеркало, — сказал Квиррелл, поворачиваясь к Еиналежу. — Дамблдор. Старый хитрец. Камень внутри зеркала. Я вижу его — вижу, как нахожу его, вижу, как отдаю хозяину. Но не могу достать.

Хозяину.

— Он здесь, — сказал Гарри. Не вопрос.

— Он всегда здесь, — сказал Квиррелл.

— Покажи ему... — прошептал голос. Тихий. Сухой. Как шорох змеи по камню. Он шёл не от Квиррелла. Он шёл из-за Квиррелла. С затылка.

Квиррелл помедлил. Потом — медленно, как человек, снимающий повязку с раны, — повернулся спиной.

На затылке Квиррелла было лицо.

Белое. Плоское. Безносое. Глаза — красные, щелевидные, как у змеи. Рот — тонкая линия, которая двигалась, когда он говорил.

— Гарри Поттер... — прошептал Волан-де-Морт. — Мы снова встретились.

Гарри стоял неподвижно. Шрам горел — не так, как в лесу, не взрывом. Тихо, глубоко, как угли. Боль была — но управляемая.

Контроль. Дыхание. Анализ.

Противник: Волан-де-Морт. Паразитирует на Квиррелле. Магически — неизвестно. Физически слаб — иначе не использовал Квиррелла как сосуд. Гарри задумался. И не пил бы кровь единорогов.

Мой арсенал: палочка первокурсника, нож, и одиннадцать лет жизни.

Шансы: близки к нулю.

Действие: тянуть время. Узнать максимум. Искать выход.

— Видишь, чем я стал? — прошептал голос. — Тень. Дым. Я существую только в чужом теле. Но камень... камень всё изменит. Помоги мне, Гарри. Я знаю, ты умён. Умнее, чем Дамблдор думает. Отдай камень — и я дам тебе всё. Родителей...

— Мои родители мертвы, — сказал Гарри. — Ты их убил.

— Они не должны были умирать, — прошептал Волан-де-Морт. — Твоя мать... глупая женщина... я дал ей шанс отойти...

Что-то сломалось.

Не маска. Маска была на месте. Сломалось внутри — то, что Игорь называл «холод»: способность слушать, анализировать, не чувствовать. Гарри почувствовал. Ярость — горячую, красную, живую. Не тактическую. Настоящую.

Он назвал маму глупой. Он убил её — и назвал глупой.

Голос Игоря — далёкий, еле слышный за яростью: «Эмоции — враг. Эмоции — ловушка. Злость делает тебя предсказуемым.»

Нет. Не сейчас. Сейчас — злость делает меня сильнее.

— Мальчик, — сказал Квиррелл, — дай мне камень.

— Используй мальчика... — прошептал голос. — Заставь его встать перед зеркалом...

Квиррелл щёлкнул пальцами. Верёвки — из воздуха — обвили Гарри, прижали руки к бокам. Палочка выпала, застучала по каменному полу. Квиррелл толкнул его к зеркалу.

— Смотри, — приказал Квиррелл. — Смотри в зеркало и скажи мне, что видишь.

Гарри посмотрел.

В зеркале — он сам. Одиннадцать лет. В мантии, с верёвками на руках. За спиной — никого. Ни Квиррелла, ни Волан-де-Морта. Только он.

Отражение улыбнулось. Подмигнуло. Полезло в карман — и достало камень. Красный, маленький, сияющий. Положило камень обратно в карман.

И Гарри почувствовал — тяжесть. В правом кармане. Настоящую, физическую тяжесть.

Камень. Зеркало отдало камень. Мне. Потому что я хочу его найти — но не использовать.

— Что ты видишь? — спросил Квиррелл.

— Себя, — сказал Гарри. — Я выиграл Кубок по квиддичу. Держу кубок. Красивый.

— Он лжёт... — прошептал голос. — Дай мне поговорить с ним... лицом к лицу...

— Хозяин, вы недостаточно сильны...

— Я достаточно силён... для этого...

Квиррелл развернулся. Лицо Волан-де-Морта — прямо перед Гарри. Красные глаза — в зелёные. Расстояние — тридцать сантиметров.

Шрам взорвался. Настоящий взрыв — белый, горячий, ослепляющий. Гарри закричал — впервые за вечер, непроизвольно, от боли, которая была больше боли.

— Отдай камень, — прошептал Волан-де-Морт.

— Нет, — сказал Гарри. Сквозь зубы, сквозь боль, сквозь белый шум в голове.

— ВОЗЬМИ КАМЕНЬ! — прорычал Волан-де-Морт.

Квиррелл схватил Гарри за горло.

И закричал.

Не Гарри — Квиррелл. Его руки — на горле Гарри — дымились. Кожа — покрывалась волдырями, чернела, горела. Квиррелл отдёрнул руки, посмотрел на них — они были красными, обожжёнными, как после кислоты.

— ЧТО?! — Квиррелл отступил.

Верёвки дрогнули. Ослабли. Исчезли — как будто магия, которая их держала, захлебнулась от боли вместе с хозяином.

Руки свободны.

— Хватай его! ХВАТАЙ! — кричал голос.

Квиррелл бросился снова. Руки — на лицо Гарри. Боль — но не у Гарри. У Квиррелла. Его пальцы горели, кожа плавилась, он вопил, но Волан-де-Морт кричал «ДЕРЖИ ЕГО!», и Квиррелл держал.

Он не может меня трогать. Мои руки его жгут. Почему? Мама. Защита. Жертва мамы — она в моей крови, в моей коже.

Мама.

Гарри не думал. Он действовал. Схватил Квиррелла за лицо — обеими руками — и держал. Квиррелл визжал. Кожа под пальцами Гарри — чернела, трескалась, рассыпалась. Волан-де-Морт кричал — нечеловеческим, змеиным криком.

Боль в шраме стала невыносимой. Мир поплыл. Потемнел. Гарри держал — руки горели, голова раскалывалась, — но держал.

Мама. Мама, помоги.

Темнота.

***

Белое. Потолок. Высокий. Знакомый.

Больничное крыло.

Гарри моргнул. Раз. Два. Мир собрался — медленно, как пазл, кусок за куском. Потолок. Кровать. Белые простыни. Запах — лекарственный, чистый. Солнце — из окна, яркое, тёплое.

Жив.

Первая мысль — автоматическая, Игоря: статус? Конечности — на месте. Боль — голова, руки. Зрение — нормальное. Дыхание — нормальное. Камень...

Гарри дёрнулся. Рука — к карману.

— Камень в безопасности, — сказал голос справа.

Дамблдор сидел у кровати. В лиловой мантии, со сцепленными пальцами, и выглядел так, будто не спал трое суток, но притворялся, что всё отлично.

На тумбочке рядом — палочка Гарри. Аккуратно положенная, параллельно краю. Кто-то подобрал. Кто-то позаботился. А рядом с палочкой — четыре конверта. Нераспечатанные. Почерк Игоря. На первом — ровный, обычный. На втором — крупнее. На третьем — ещё крупнее. На четвёртом — заглавные буквы, и конверт был смят, как будто его сжимали в кулаке перед отправкой.

Четыре дня. Четыре письма. Каждое громче предыдущего.

Гарри открыл четвёртое. Одна строчка:

«ЕСЛИ НЕ ОТВЕТИШЬ ДО ВЕЧЕРА — Я ЕДУ.»

— Профессор, — сказал Гарри. Голос — хриплый, сухой. — Квиррелл...

— Профессор Квиррелл мёртв, — сказал Дамблдор. Тихо. Без эмоций. — Волан-де-Морт покинул его тело, когда оно перестало быть... пригодным. Квиррелл не выжил.

Мёртв. Я убил его.

— Гарри, — сказал Дамблдор. — Ты пролежал без сознания три дня. Мистер Уизли и мисс Грейнджер навещали тебя каждый час. Мистер Уизли, к слову, поправляется — два сломанных ребра и ключица, мадам Помфри залечила за вечер.

— Камень, — сказал Гарри. — Что с камнем?

— Камень уничтожен.

Пауза.

— Уничтожен?

— Мы с Николасом решили, что так будет лучше. Эликсира Жизни хватит, чтобы привести дела в порядок. Потом — Николас и Пернелла умрут. Но для них, по их собственным словам, это — как лечь спать после очень, очень долгого дня.

Шестьсот шестьдесят пять лет. Очень долгий день.

— Профессор, — сказал Гарри. — Почему Квиррелл не мог меня трогать? Это из-за мамы?

Дамблдор посмотрел на него. Долгий взгляд — тот самый, из-под полумесяцев очков, который видел больше, чем говорил.

— Твоя мать умерла, защищая тебя. Это — древняя магия. Сильнее любого заклинания. Волан-де-Морт не понимает такой магии — любовь, жертва, — потому что никогда не знал ни того, ни другого. Она живёт в твоей крови, в твоей коже. Квиррелл, в котором жил Волан-де-Морт, не мог коснуться тебя без последствий.

Любовь, подумал Гарри. Дамблдор называет это любовью. Игорь назвал бы это «тактическим преимуществом, основанным на самопожертвовании». Но суть — та же. Мама умерла, чтобы я жил. И её смерть — защищает.

— Профессор, — сказал Гарри. — Ещё один вопрос.

— Я подозреваю, что не один.

— Вы знали, что я пойду. Вы хотели, чтобы я пошёл.

Дамблдор молчал. Секунду. Две.

— Я дал тебе инструменты, — сказал он наконец. — Мантию. Информацию. Возможность. Что ты с ними сделаешь — было твоим выбором.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который я могу дать, — сказал Дамблдор. И улыбнулся — той самой улыбкой, тёплой и грустной одновременно. — Ты задаёшь вопросы, которые не задают одиннадцатилетние мальчики, Гарри.

— Мне это часто говорят, — сказал Гарри.

Он не ответил. Он никогда не отвечает прямо. Но его молчание — это ответ: да. Он знал. Он хотел. Он использовал меня.

Вопрос: зачем? Проверка? Тест? Или он знал, что только я могу достать камень из зеркала?

Зеркало отдаёт камень тому, кто хочет найти, но не использовать. Дамблдор знал это. Он знал, что Квиррелл не сможет. И знал, что я — смогу.

Он поставил меня перед Волан-де-Мортом, потому что я был единственным ключом.

Ему одиннадцать лет. Ключу — одиннадцать лет.

Я запомню это, профессор. Навсегда.

***

Рон лежал в соседней кровати — в бинтах, с рукой на перевязи и горой шоколадных лягушек на тумбочке.

— Живой, — сказал он, увидев Гарри. — Я знал. Я говорил Гермионе — он живой, он обещал. А она — «ты не знаешь, ты не знаешь!» — и плакала. Три дня плакала. Ну, и я тоже. Немного. Чуть-чуть. Из-за рёбер, у меня рёбра болели.

— Конечно, — сказал Гарри. — Из-за рёбер.

— Именно.

Гермиона пришла через час — с книгами, блокнотом, мокрыми глазами и речью, которая начиналась с «ты невозможный, безответственный, самоуверенный» и закончилась тем, что она обняла его так крепко, что Гарри подумал: вот теперь рёбра сломаются у меня.

— Час, — сказала она, отпуская. — Ты сказал — час. Прошло три дня, Гарри. Три дня.

— Извини, — сказал Гарри. — Я был без сознания. Это затрудняло коммуникацию.

Гермиона засмеялась. И заплакала. Одновременно.

***

Прощальный пир.

Большой зал. Четыре стола. Зелёные знамёна — Слизерин вёл в борьбе за Кубок. Малфой сидел прямо, с победной улыбкой. Гриффиндор — на последнем месте.

Дамблдор встал.

— Ещё несколько баллов, — сказал он. — За недавние события.

Зал затих.

— Мистеру Рональду Уизли — за лучшую шахматную партию, которую Хогвартс видел за последние годы, — пятьдесят баллов.

Рон стал цвета свёклы.

— Мисс Гермионе Грейнджер — за помощь и самопожертвование — пятьдесят баллов.

Гермиона спрятала лицо в ладонях.

— Мистеру Гарри Поттеру — за выдающуюся храбрость и присутствие духа — шестьдесят баллов.

Гриффиндорский стол взорвался. Крики, хлопки, кто-то опрокинул кубок с тыквенным соком.

— Мы вровень со Слизерином! — прошептал кто-то.

— И наконец, — сказал Дамблдор, — требуется особая храбрость, чтобы противостоять врагам. Но не меньшая — чтобы противостоять друзьям. Десять баллов — мистеру Невиллу Долгопупсу.

Невилл не поверил. Он сидел, открыв рот, белый, как привидение. Дин Томас толкнул его в бок. Шеймус кричал. Невилл — заплакал.

Гриффиндор выиграл Кубок.

Зал гремел. Зелёные знамёна сменились красными. Малфой выглядел так, будто проглотил лимон размером с квоффл.

Гарри сидел за столом и смотрел на Невилла — на мальчика, который три дня назад стоял перед портретом и не давал им уйти, потому что думал, что так правильно.

Десять баллов за храбрость. Дамблдор знал. Как всегда — знал.

Манипулятор? Да. Но манипулятор, который награждает храбрость — даже маленькую, даже незаметную — это... сложно.

Всё — сложно.

***

Хогвартс-экспресс. Платформа 9¾. Июнь.

Прощание началось ещё в поезде.

— Значит, остаёшься в Хогвартсе? — спросил Рон. Голос — лёгкий, но глаза — нет.

— Дамблдор разрешил, — сказал Гарри. — Мне правда некуда. Всё нормально, Рон. Там библиотека, квиддичное поле и каша три раза в день. Я в порядке.

— Это ненормально, — сказала Гермиона.

— Лето в пустом замке. Один.

— Хагрид остаётся. И привидения. Технически я никогда не один.

— Это не смешно, Гарри.

— Немного смешно.

Гермиона посмотрела на него тем взглядом, который означал: я не верю ни одному твоему слову, но понимаю, что ты не скажешь правду, и поэтому не буду давить.

Пока.

На платформе Рон ушёл к Уизли — огромному, шумному, рыжему клубку людей, которые все говорили одновременно. Миссис Уизли обняла Гарри так, что он почувствовал запах домашней выпечки и чего-то тёплого, чему не было названия.

— На следующее лето — к нам, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Спасибо, миссис Уизли.

Гермиона обняла его — коротко, крепко, по-деловому.

— Я буду писать, — сказала она. — Каждую неделю.

— Я знаю.

— И ты будешь отвечать.

— Буду.

— Вовремя.

— ...Постараюсь.

Она ушла — к родителям, маглам, которые стояли у барьера и смотрели на всё с выражением людей, попавших в очень странный сон.

Гарри помахал. Улыбнулся. Подождал, пока рыжие головы Уизли и каштановая макушка Гермионы скроются в толпе. Потом — перестал улыбаться.

Он не пошёл обратно к барьеру.

Гарри развернулся, пересёк зал ожидания, прошёл мимо газетного киоска, мимо кофейни, свернул к южному выходу — и вышел на улицу.

У колонны стоял человек.

Высокий, худой, прямой, как столб. Седые виски, стрижка ёжиком, лицо — каменное. В руках — ничего. Никаких плакатов, никаких воздушных шаров. Просто — стоял. Ждал. Но Гарри видел: побелевшие костяшки сжатых кулаков, тени под глазами — тёмные, глубокие, как синяки, — и челюсть, сжатую так, что желваки ходили. Игорь Дмитриевич Волков не спал. Может быть, не спал давно.

Гарри остановился. Десять метров. Потом — пять. Потом — два.

— Привет, — сказал Гарри.

— Привет, — сказал Игорь. Голос — ровный. Как всегда.

Пауза. Секунда. Две.

Игорь положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую. Сжал — коротко, сильно. Как будто проверял: настоящий. Здесь. Целый.

— Прикрытие, — сказал Игорь.

— Для друзей — остался в Хогвартсе на лето. Дамблдору сказал, что нашлась дальняя родственница по отцовской линии. Троюродная тётка. Согласилась приютить.

Игорь приподнял бровь. Одну. На миллиметр.

— И он поверил?

— Нет, — сказал Гарри. — Что думаешь?

— Конечно, нет, — подтвердил Игорь.

— Что будем делать?

— Ничего. Если бы хотел проверить — проверил бы. Если не проверил — значит, ему удобно не знать. Пока.

— Или он уже знает и наблюдает.

— Или так.

— Или и то, и другое.

— С Дамблдором — всегда и то, и другое.

Игорь смотрел на него. Секунду. Две. Потом — еле заметно, самым краем губ — почти улыбнулся.

— За год ты поумнел.

— У меня был хороший учитель. И плохая компания.

— Компания — это рыжий и та, с книгами?

— Рон и Гермиона. Да.

— Расскажешь.

— Расскажу. Много.

— Едем, — сказал Игорь. — Каша стынет.

Они пошли к машине. Букля ухнула из клетки — возмущённо, как всегда при виде Игоря. Игорь посмотрел на сову. Сова посмотрела на Игоря.

— Ты, — сказал Игорь сове.

— У-ху, — сказала Букля.

— Взаимно, — сказал Игорь.

Гарри сел в машину. Пристегнулся. Посмотрел в окно — на вокзал Кингс-Кросс, на магловский мир, на людей, которые не знали, что за барьером между платформами девять и десять существует другая реальность.

Первый год — закончен.

Второй год будет хуже.

Примечание к части

Продолжение уже на бусти!

Лето

Дом пах кашей.

Гарри переступил порог, поставил чемодан, и запах ударил в лицо — как старый знакомый, который не умеет здороваться нормально. Овсянка, молоко, чуть-чуть соли. Десять лет этого запаха — каждое утро, без исключений, без выходных, без праздников. На Рождество — каша. На день рождения — каша. В день, когда Гарри впервые сломал нос на тренировке — каша, но с бананом, что в мире Игоря считалось безудержной роскошью.

— Садись, — сказал Игорь.

Гарри сел. Тарелка — на столе. Ложка — справа. Стакан воды — слева. Газета — сложена вчетверо, на углу стола, как всегда.

Он попробовал.

Каша была... кашей. Та же, что и всегда. Но после десяти месяцев хогвартсовских пиров — жареных цыплят, пирогов с патокой, тыквенного сока, йоркширских пудингов — овсянка на воде с щепоткой соли ощущалась как возвращение из отпуска на пятизвёздочном курорте в армейскую казарму.

Гарри жевал. Лицо — нейтральное. Маска номер один.

Игорь смотрел на него. Молча. Потом сказал:

— Что.

— Ничего.

— Гарри.

— Отличная каша.

— Ты жуёшь, как человек, который ест из вежливости.

— Я ем из любви.

— Ты ешь из-за того, что я стою в метре от тебя и у меня нож на поясе.

— Это тоже мотивация.

Игорь сел напротив. Скрестил руки на груди.

— В школе кормят лучше.

Не вопрос — утверждение. Игорь не задавал вопросов, на которые знал ответы.

— В школе кормят иначе, — дипломатично сказал Гарри.

— Иначе — это как?

— Мясо. Пироги. Десерты. Тыквенный сок. Жареная картошка. Йоркширский пудинг.

Пауза. Игорь смотрел на него так, как будто Гарри признался в государственной измене.

— Пудинг, — повторил Игорь. — Йоркширский.

— Он вкусный.

— Каша — полезная.

— Одно другому не мешает.

— Мешает. Пудинг размягчает характер. Каша — закаляет.

— Игорь, это не наука.

— Это опыт. Советская армия стояла на каше. Британская империя — на пудинге. Кто развалился первым?

— Советский Союз.

Пауза. Долгая.

— Плохой пример, — сказал Игорь. — Ешь кашу.

Гарри ел кашу.

Букля заняла кресло Игоря в первый же вечер.

Это было то самое кресло — у окна, с продавленным сиденьем, с пятном от чая на правом подлокотнике. Кресло, в котором Игорь читал газету каждый вечер с 1985 года. Кресло, которое было его, как компас был его, как нож был его — не по праву собственности, а по праву привычки, въевшейся в кость.

Букля это знала. Букля — сова, а совы понимают территорию лучше людей. Она выбрала именно это кресло не потому, что оно было удобным (все кресла в доме Игоря были одинаково неудобными — Игорь считал комфорт идеологически подозрительным). Она выбрала его, потому что это было кресло Игоря.

Объявление войны.

Игорь вошёл в гостиную с газетой и чаем. Увидел Буклю. Букля увидела Игоря. Секунда тишины — как на Диком Западе , перед перестрелкой.

— Кресло, — сказал Игорь.

— У-ху, — сказала Букля.

— Моё кресло.

Букля медленно, демонстративно, с достоинством английской королевы повернула голову на сто восемьдесят градусов и посмотрела в другую сторону.

Игорь поставил чай на стол. Подошёл к креслу. Букля не двинулась. Игорь наклонился. Букля распушила перья — стала в два раза больше, как белый шар ярости.

— Гарри, — позвал Игорь. — Твоя птица.

— Это не моя птица, — сказал Гарри с дивана. — Это независимое существо с собственной волей.

— Независимое существо сидит в моём кресле.

— Может, она тоже читает газету.

Игорь посмотрел на Гарри. Потом на Буклю. Потом — взял стул из кухни и сел рядом с креслом. Открыл газету. Пил чай.

Букля смотрела на него. Он смотрел в газету. Холодная война — раунд первый.

К третьему дню Игорь переставил кресло в другой угол комнаты. К четвёртому — Букля сидела в переставленном кресле. К пятому — Игорь перенёс кресло на кухню. К шестому — Букля сидела на кухне.

— Она делает это нарочно, — сказал Игорь.

— Она сова, — сказал Гарри.

— Она диверсант, — сказал Игорь. — В ГРУ таких вербовали.

К концу второй недели они достигли шаткого перемирия: Игорь сидел в кресле с шести до десяти вечера, Букля — с десяти до рассвета. Ни один из них не признал это компромиссом. Оба считали это своей победой.

На третий день Игорь сказал:

— Дебрифинг.

Гарри кивнул. Он ждал этого — знал, что Игорь сначала даст ему выдохнуть, а потом — допросит. Не из жестокости. Из необходимости.

Они сели за кухонный стол. Игорь — с блокнотом и ручкой. Гарри — с чаем. Букля — на холодильнике, как наблюдатель ООН.

Гарри рассказывал два часа. Подробно, по порядку: Распределение. Квиррелл. Тролль. Собака. Фламель. Камень. Зеркало. Лес. Люк. Квиррелл. Волан-де-Морт.

Игорь слушал. Записывал. Не перебивал.

На «зеркале» — налил себе вторую чашку чая. Медленно, аккуратно, не глядя на Гарри. Когда Гарри сказал «я видел тебя, рядом с ними, в отражении» — Игорь замер. На секунду. Потом — продолжил наливать чай, как будто ничего не произошло.

На моменте с «лесом» — третья чашка. Когда Гарри описал фигуру, пьющую кровь единорога, и боль в шраме — Игорь положил ручку. Не записывал. Просто слушал. Лицо — каменное. Но костяшки пальцев — белые.

На «люке» — четвёртая чашка. Когда дошло до Квиррелла и лица на затылке — Игорь встал. Подошёл к окну. Стоял спиной. Долго. Потом сказал:

— Руки. Покажи.

Гарри протянул руки. На ладонях — тонкие, розовые шрамы. Следы ожогов. Мадам Помфри залечила, но следы остались.

Игорь взял его руки. Осмотрел — как врач, не как отец. Потом — как отец, не как врач. Провёл большим пальцем по шрамам.

— Больно?

— Нет. Уже нет.

Игорь кивнул. Отпустил руки. Сел обратно.

— Дамблдор, — сказал он. — Выводы.

— Манипулятор. Использует людей. Использовал меня — как ключ к зеркалу. Знал, что я пойду. Хотел, чтобы я пошёл. Не враг — но не союзник. Третья сторона. Играет свою игру.

Игорь смотрел на него. Долго.

— Правильные выводы, — сказал он. — Все правильные. Я бы добавил одно: Дамблдор опаснее Волан-де-Морта.

— Почему?

— Волан-де-Морт хочет тебя убить. Это понятно. Просто. С предсказуемыми можно работать. Дамблдор хочет тебя использовать. Это сложнее. Потому что он будет делать это с улыбкой, и ты будешь думать, что это твой выбор.

Тишина. Чайник остыл. Букля уснула на холодильнике.

— Пятая чашка? — спросил Гарри.

— Нет, — сказал Игорь. — Хватит чая. Завтра — бег. Шесть утра. Ты размяк за десять месяцев.

— Я не размяк.

— Ты ел пудинг. Ты размяк.

***

Шесть утра. Июнь. Литтл Уингинг.

Литтл Уингинг летом был невозможно, агрессивно, воинствующе скучным. Одинаковые дома, одинаковые газоны, одинаковые машины, одинаковые люди, которые одинаково выгуливали одинаковых собак в одинаковое время. Это было место, где время не двигалось — оно стояло, как лужа, покрытая плёнкой приличий.

Игорь любил Литтл Уингинг. Не за красоту (красоты не было). Не за людей (людей он избегал). За предсказуемость. В предсказуемом мире — аномалии видны сразу. Если кто-то наблюдает за домом — это заметно, потому что в Литтл Уингинг ничего не происходит.

Бег.

Гарри бежал рядом с Игорем. Первый километр — нормально. Второй — тяжелее. Третий — ноги горели. Четвёртый — лёгкие горели. Пятый — всё горело.

— Десять месяцев, — сказал Игорь. Он бежал ровно, дышал ровно, и Гарри ненавидел его за это — тихо, любя, но ненавидел. — Десять месяцев каши — хогвартсовской каши, с маслом и вареньем, — и пирогов с патокой. Ты потерял секунду на километре.

— Я... убил... Волан-де-Морта... — прохрипел Гарри между вдохами.

— Квиррелла, — поправил Игорь. — И не убил, а сжёг. И это не повод терять секунду на километре.

— Я... ненавижу... бег...

— Бег спасёт тебе жизнь. Пудинг — нет. Ещё два километра.

— Два?!

— Три, если будешь жаловаться.

Гарри не жаловался. Гарри бежал.

К концу второй недели он вернул секунду. К концу третьей — перо, Игорь добавил турник. К концу четвёртой — Игорь кивнул. Просто кивнул. Одно движение головы. Для Игоря это было эквивалентом стоячей овации, фейерверка и слёз радости.

***

Магия.

Это была сложная тема. Игорь — сквиб. Магия для него была тем, чем музыка — для глухого: он знал, что она существует, понимал теорию, но не мог чувствовать. Двадцать лет — и ни искры. Ни разу.

Гарри не спрашивал об этом. Никогда. Это была территория, на которую не ступал даже он.

Но практиковать заклинания дома — было необходимо. Министерство запрещало магию несовершеннолетним вне Хогвартса, но Игорь решил эту проблему по-своему: дом был экранирован. Не магически — Игорь не мог колдовать, — а бюрократически. Адрес в реестре Министерства был записан с ошибкой: Литтл Уиндинг вместо Литтл Уингинг. Письма от Министерства уходили в несуществующий дом. Система отслеживания магии, рассчитанная на район, а не на конкретного мага, фиксировала всплески — но привязывала их к пустому адресу.

— Это работает? — спросил Гарри, когда Игорь объяснил.

— Четыре года. Ни одного предупреждения.

— А если исправят ошибку?

— В бюрократии ошибки не исправляют. Их переносят в следующий реестр.

***

Гарри практиковал. Левитация, Люмос, Алохомора, базовые трансфигурации. Игорь наблюдал — сидел на стуле, скрестив руки, и смотрел, как перо поднимается в воздух, как чайник превращается в черепаху (кривую, хромую черепаху, но черепаху), как из кончика палочки бьёт белый свет.

— Объясни, — говорил Игорь. — Как это работает.

— Движение палочки, интонация, намерение. Три компонента.

— Намерение — это что?

— Ты должен хотеть, чтобы перо полетело. Не просто сказать слова — захотеть.

— Хотеть, — повторил Игорь. Лицо — непроницаемое. — Я хотел. Всю жизнь хотел. Не работает.

Тишина. Перо висело в воздухе. Игорь смотрел на него.

— Это не вопрос желания, — тихо сказал Гарри. — Это... я не знаю, что это. Канал. Либо он есть, либо нет.

— Знаю, — сказал Игорь. — Не грузись. Покажи ещё раз трансфигурацию. Черепаха — кривая. Хвост — лишний.

— У черепах есть хвост, Игорь.

— Не такой. Такой хвост — у крокодила. Переделывай.

Гарри переделывал.

На исходе третьей недели, вечером, после бега, после тренировки, после каши (ужин — тоже каша; Игорь считал, что ужин — это просто поздний завтрак), Гарри спросил:

— Игорь.

— М.

— Как ты здесь оказался?

Игорь сидел в кресле (отвоёванном у Букли, которая дремала на книжном шкафу). Газета — на коленях. Чай — в руке. Пауза.

— Где — здесь?

— В Британии. В Литтл Уингинг. В самом скучном месте на планете.

— Скучное — значит безопасное.

— Это не ответ.

— Это часть ответа.

Игорь отложил газету. Отпил чай. Посмотрел в окно — за которым Литтл Уингинг делал то, что делал всегда: ничего.

— Длинная история, — сказал он.

— У нас всё лето.

Пауза. Потом Игорь сказал:

— Середина восьмидесятого года. Мне двадцать четыре. ГРУ — Главное разведывательное управление. Официально — аналитический отдел. Неофициально… неважно. Я — сквиб. Родился в магической семье, но без способностей. Советское магическое сообщество списало меня в шесть лет. Бракованный товар. Отправили к маглам — в обычную школу, обычную жизнь. Армия. Афганистан — коротко, но хватило. Потом — ГРУ. Они знали, что я из тех семей. Использовали — как посредника между мирами. Я не мог колдовать, но знал, что магия существует. Знал, как работает магический мир. Знал, где искать.

— Посредник, — повторил Гарри.

— Связной. Между магическим и обычным разведсообществом. В СССР они… пересекались. Больше, чем ты думаешь. Волшебники использовали маглов, маглы использовали волшебников. Никто никому не доверял. Нормальная советская жизнь.

— И тебя отправили в Британию?

— А что ты хотел? Холодная война. Кто-то в Москве получил сигнал: в магической Британии — война. Тёмный маг — сильный, опаснее всего, что видели за полвека. Министерство магии Британии — трещит. Центр хотел знать: что происходит, кто побеждает, чем это грозит. Отправили меня — сквиба. Невидимого для британского Министерства.

— Ты следил за войной Волан-де-Морта.

— Со стороны. Из маглового мира. С финским паспортом на имя Матти

Коскинена.

— Матти Коскинен, — сказал Гарри.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Ты смеёшься внутри. Я вижу.

— Продолжай.

— Я оказался в Лондоне. Съёмная квартира в Брикстоне. Связь с центром — раз в неделю, через точку в Камдене. Я наблюдал. Год. Составлял отчёты: нападения, исчезновения, расклад сил. А потом мне понадобилось место за городом — точка для долгосрочного залегания. Тихое, незаметное, где любой чужой виден за километр.

Они помолчали. С минуту.

— Почему именно Литтл Уингинг? — спросил Гарри.

Игорь посмотрел на него. Потом — на окно. Потом — снова на Гарри.

— Машина сломалась.

— Что?

— Я купил машину — старый «Форд», семьдесят четвёртого года, — и ехал из Лондона. Куда — не знал. На юг. Подальше от города. Мне нужно было место, где меня не будут искать. Тихое, маленькое, незаметное. Я проехал Гилфорд, проехал Лезерхед, свернул не туда, выехал на какую-то дорогу, и на въезде в Литтл Уингинг — двигатель умер. Посреди улицы. Рядом — табличка: «Литтл Уингинг. Добро пожаловать. Население: скучное».

— На табличке не написано «население: скучное».

— Должно быть написано. Я вышел, посмотрел вокруг. Одинаковые дома. Одинаковые заборы. Тишина. Ни одного человека на улице — два часа дня, суббота.

Игорь отпил чай.

— И я подумал: идеально. В таком месте я увижу любого, кто придёт за мной. Потому что в таком месте любой чужой — виден. Вызвал эвакуатор. Починил машину. Снял дом. Остался.

Снова молчание. За окном — Литтл Уингинг. Фонарь. Газон. Кот миссис Фигг перебежал дорогу.

—…и видимо навсегда, — закончил Игорь.

— Почему? — навострил уши Гарри.

— Возвращаться некуда, Гарри. Не знаю, проходите ли вы историю, но СССР — не существует больше. Россия — хаос. Мои документы — фальшивые, настоящие — в архиве, который мог быть уничтожен, мог быть продан, мог быть в руках людей, которые предпочли бы, чтобы я не существовал. Магическое сообщество меня списало в шесть лет. Маглы — использовали и бросили. Я — никто. Для обоих миров.

Пауза.

Гарри медленно встал из-за стола, подошел к Игорю, а затем тихо, как сын, обнял старика.

Оба молчали. Слова не нужны были. Дом Игоря здесь вместе с Гарри в скучном городке.

И это было очень хорошо.

***Их разговор не закончился.

— А потом? — спросил Гарри. — Как ты меня нашёл?

Игорь замолчал. Чай остыл в руке.

— Через две недели. Первое ноября. Я жил здесь две недели. Ещё даже коробки не распаковал. Работал — чинил вещи. Руками, не магией. Газонокосилки, стиральные машины, замки. Маглы платили наличными, не задавали вопросов. Я был никем — тихий иностранец, который хорошо чинит.

— И?

— Ночь. Первое ноября. Я шёл домой — поздно, от клиента. И увидел его. Старик. Длинная борода, лиловая мантия, шляпа со звёздами. Посреди Литтл Уингинга, в два часа ночи, стоит волшебник. Это было... как увидеть медведя в метро. Не опасно — но неправильно.

Гарри не дышал.

— Я спрятался. Наблюдал. Он погасил все фонари на улице — штукой, похожей на зажигалку. Потом — подошла женщина. Строгая, в зелёном. Они разговаривали — тихо, но я слышал. Не всё. Обрывки. «Поттеры». «Мальчик». «Единственное безопасное место».

— Дамблдор, — сказал Гарри.

— И Макгонагалл. Потом — мотоцикл. С неба. Огромный человек — Хагрид. С тобой. Свёрток — маленький, в одеяле. Они положили тебя на крыльцо дома. Номер четыре, Тисовая улица. С запиской.

— На крыльцо.

— На крыльцо. В ноябре. Ребёнка — на крыльцо. С запиской.

Голос Игоря — ровный. Но в нём было что-то, что Гарри слышал только один раз — когда Игорь рассказывал про Афганистан. Не ярость. Холоднее ярости.

— Я подождал, пока они уйдут. Час. Два. Убедился, что никого нет. Подошёл к крыльцу.

Пауза.

— Ты спал. Маленький. На лбу — шрам. Свежий, воспалённый. Кровь подсохла. Записка — «Дорогие мистер и миссис Дурсль, ваша сестра...» — я прочитал. Понял: родители мальчика мертвы. Его отдают родственникам. Маглам.

— И ты взял меня.

— Нет. Я стоял и думал. Двадцать минут. На холоде, рядом с чужим ребёнком на чужом крыльце. Думал: это не моё дело. У меня — два поддельных паспорта и никакого будущего. Мне нечего дать ребёнку. Что я вообще могу дать?

— И всё-таки взял.

— Ты открыл глаза, — сказал Игорь. Тихо. — Зелёные. Посмотрел на меня. Не заплакал. Просто — посмотрел. Как будто решал, подхожу ли я.

Тишина. Долгая. Тёплая.

— И я подумал: каша. Бег. Дисциплина. Это — я могу дать.

Гарри смотрел на Игоря. Игорь смотрел в окно.

— Ты решил украсть Гарри Поттера с крыльца — и воспитать его на каше.

— Я решил забрать брошенного ребёнка — и дать ему шанс. Что он — Поттер, я узнал потом. Когда прочитал записку внимательно. Когда увидел шрам. Когда понял, чей это мальчик.

— И не вернул.

— Куда? На крыльцо? К маглам, которые не просили и не хотели? К Дамблдору, который оставляет детей на крыльце в ноябре? — Голос Игоря стал тем, что у нормальных людей был бы криком. У Игоря — это был шёпот, в котором звенела сталь. — Нет. Я сделал документы. Джордж Эванс — опекун. Переехал через три улицы — подальше от Тисовой. И начал.

— С каши.

— С каши.

Гарри молчал. Потом сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За всё. За кашу, за бег, за нож, за четыре языка, за «не доверяй старикам», за компас. За то, что стоял двадцать минут на холоде и всё-таки решил.

Игорь молчал. Долго.

— Не благодари, — сказал он. — Это была лучшая ошибка в моей жизни.

— Ошибка?

— Решение, принятое на эмоции. Я — аналитик. Аналитики не подбирают детей с крыльца. Это ошибка. Но иногда ошибки — правильные.

Букля слетела с книжного шкафа и села на подлокотник кресла Игоря. Не на кресло — на подлокотник. Рядом. Как будто тоже слушала. Как будто тоже — решила.

Игорь посмотрел на сову.

— Только не думай, что это меняет нашу ситуацию, — сказал он ей.

— У-ху, — сказала Букля. Тихо. Почти мягко.

— Взаимно, — сказал Игорь. Почти мягко тоже.

***

Письма приходили регулярно.

Гермиона писала каждую неделю — длинно, подробно, с полями, сносками и списком литературы. «Гарри, ты прочитал "Историю Хогвартса"? Там есть раздел о защитных чарах замка, который может быть релевантен для наших целей. Стр. 412-419. Также: на странице 73 я нашла упоминание о Выручай-комнате — комнате, которая появляется, когда она нужна. Это может быть полезно. P.S. Ешь нормально.»

Рон писал раз в три недели — коротко, с пятнами от чего-то оранжевого (тыквенный сок? соус? Гарри боялся спрашивать), с почерком, который выглядел так, будто курица макнула лапу в чернила и прошлась по пергаменту.

«Гари привет. Дома скука. Вчира дегномизация сада мама заставила всех. Гномы кусаются это БОЛЬНО. Фред и Джордж подкинули гнома Перси в кровать он орал как банши. Мама орала громче. Папа притащил с работы маглавскую розетку разобрал на кухне мама опять орала. Приезжай к нам если сможеш. Рон. П.С. У Коросты депресия она спит 23 часа в сутки.»​​​​​​​​​​​​​​​​

Игорь читал письма из-за плеча Гарри. Не просил — просто читал. Гарри не возражал.

— Рыжий пишет как пьяный связист, — сказал Игорь, прочитав письмо Рона.

— Он мой лучший друг.

— Одно другому не мешает. «Депресия». Это у чернил должна быть «депресия».

— У него шесть братьев и сестра. Ему не до орфографии.

— У меня был взвод из тридцати человек, и каждый умел писать слово «противник» без ошибок.

— «Противник» — проще, чем «Египет».

— Спорное утверждение. — Игорь посмотрел на письмо Гермионы. — Та, с книгами — другое дело. Структура. Факты. Ссылки на источники. В аналитическом отделе её бы оценили.

— Я передам.

— Не надо. Она зазнается.

***

Июль. Середина лета.

Вечер. Жара спала. Они сидели на заднем крыльце — Игорь в складном стуле, Гарри — на ступеньке. Букля — на заборе, как белая статуя. Соседский кот — под забором, как тень. Тишина — литтл-уингинговская, густая, как варенье.

— Игорь, — сказал Гарри.

— М.

— Ты когда-нибудь жалел?

— О чём?

— Обо мне. О том, что забрал. О том, что... всё это.

Игорь молчал. Долго. Так долго, что Гарри подумал — он не ответит.

— Нет, — сказал Игорь. — Ни разу.

— Ни разу? Даже когда я в восемь лет разбил окно заклинанием?

— Это было неконтролируемое проявление магии. Я заменил стекло.

— Даже когда я в девять убежал из палатки в Шотландии?

— Ты вернулся через два часа. С кроликом.

— Даже когда я сказал, что ненавижу кашу?

Пауза.

— Это было жестоко, — сказал Игорь. — Но я пережил.

— Ты три дня со мной не разговаривал.

— Два. Третий день — я просто думал.

— О чём?

— О том, не добавить ли в кашу изюм. Решил — нет. Изюм — это компромисс. Компромиссы ведут к пудингу.

Гарри засмеялся.

— Игорь.

— М.

— Второй год будет хуже.

— Знаю.

— Волан-де-Морт вернётся.

— Знаю.

— Дамблдор будет играть.

— Знаю.

— Я буду осторожен.

— Будешь. Потому что я тебя научил быть осторожным. И потому что ты знаешь: если не будешь — я приеду. И мне плевать на конспирацию.

— Ты только что сказал, что плевать на конспирацию. Это антиконспирация.

— Это мотивация. Будь осторожен — или я приеду и устрою скандал. В Хогвартсе. На весь замок. По-русски.

— Ты не говоришь по-русски в присутствии англичан.

— Для этого случая — сделаю исключение.

Тишина. Сверчки. Закат — оранжевый, медленный, литтл-уингинговский.

— Спина, — сказал Игорь.

Гарри выпрямился. Автоматически. Десять лет — рефлекс.

— Каша, — сказал Игорь.

— Завтра утром, — сказал Гарри.

— Каждое утро, — сказал Игорь.

— Каждое утро, — согласился Гарри.

Букля ухнула с забора. Соседский кот зашипел. Игорь допил чай. Гарри смотрел на закат.

Дом, подумал он. Вот это — дом. Не Тисовая улица. Не Хогвартс. Здесь. Кресло, каша, бег, и человек, который двадцать минут стоял на холоде — и совершил ошибку.

Конец первой части.

Примечание к части

Все конец! Ухожу в отпуск...

Ладно шучу. Следующая глава уже на бусти!

Гость

Август в Литтл Уингинг отличался от июля тем же, чем вторник отличается от понедельника: ничем. Те же газоны. Те же заборы. Тот же кот миссис Фигг, который ходил по одному маршруту с точностью швейцарских часов. Те же соседи, которые поливали розы в семь утра и уходили за газетой в семь пятнадцать.

Гарри бегал в шесть. Ел кашу в семь. Тренировался до десяти. Практиковал магию до обеда. После обеда — читал. После ужина — снова каша. Расписание Игоря — жёсткое, неумолимое, как восход солнца. Игорь считал, что свободное время — это ошибка природы, которую нужно исправлять дисциплиной.

К августу Гарри вернул форму. Семь километров — без одышки. Турник — двенадцать подтягиваний. Трансфигурация — черепаха без крокодильего хвоста (Игорь, осмотрев результат, сказал: «Приемлемо.» Для Игоря «приемлемо» было как «ты гений» у нормальных людей).

Букля достигла стратегического превосходства в войне за кресло: теперь она сидела в нём днём, когда Игорь уходил чинить соседям водопровод, и освобождала к вечеру — но с таким выражением морды, которое ясно говорило: «Я ухожу не потому что ты пришёл, а потому что мне надоело.» Игорь делал вид, что верит.

Легенда с Хогвартсом продержалась до середины июля.

Потом пришло письмо от Гермионы: «Гарри, мы с родителями будем в Шотландии в августе. Могу заехать в Хогвартс на день! Напиши Дамблдору, можно ли посетителям.»

Гарри прочитал. Перечитал. Показал Игорю.

— Проблема, — сказал Игорь.

— Проблема, — согласился Гарри.

— Она приедет, тебя там нет, легенда мертва. Меняй.

Гарри написал в тот же вечер — обоим, коротко: «Планы изменились. Не в Хогвартсе. Нашёлся вариант на лето. Всё нормально. Встретимся на платформе.»

Гермиона ответила шестью вопросами. Гарри ответил на один: «Всё хорошо.» Рон написал: «Ладно. Главное приезжай 1 сентября.»

Было неловко. Гермиона и ее мозг.

***

Жизнь была рутиной. Хорошей, правильной, Игоревской рутиной.

А потом — вечер двадцать восьмого августа.

Они ужинали.

Каша.

Гарри научился добавлять корицу — тайком, пока Игорь не видит. Игорь видел, но не комментировал. Возможно, это тоже было частью перемирия — как с креслом.

— Через четыре дня, — сказал Гарри.

— Знаю, — сказал Игорь.

— Учебники хотя бы купили. Хоть что-то.

— Семь книг Златопуста Локонса, — сказал Игорь с интонацией, которая обычно предшествовала приговору. — Семь. Один автор — семь обязательных учебников. Я пролистал. Это не учебники. Это мемуары человека, который очень любит своё лицо.

— Он новый преподаватель ЗОТИ. Наверное.

— Наверное, — повторил Игорь. — Человек, который назначает семь собственных книг обязательными, — это не преподаватель. Это продавец.

— Может, он хороший.

— Может. А может, завтра пойдёт снег. В августе. В Тайланде.

Гарри открыл рот, чтобы ответить, — и в этот момент на кухне появился домовой эльф.

Не вошёл. Не постучал. Появился — с хлопком, как пробка из бутылки, посреди кухни, между холодильником и столом, в полуметре от Игоря.

Маленький. С теннисный мяч — голова. Огромные глаза — зелёные, влажные, размером с блюдца. Уши — как у летучей мыши, торчащие в стороны. На нём была наволочка — грязная, рваная, с монограммой, которую Гарри не успел разглядеть.

Три вещи произошли одновременно.

Первая: эльф увидел Гарри, и его глаза стали ещё больше (что казалось физически невозможным).

Вторая: Игорь уронил ложку.

Игорь Дмитриевич Волков — человек, который не вздрагивал от выстрелов, не моргал в грозу, не менял выражения лица при землетрясении, — уронил ложку. Она ударилась о тарелку с кашей и отскочила на стол. Игорь смотрел на эльфа так, как смотрят на предмет, который не должен существовать, но существует, и при этом стоит у тебя на кухне.

Третья: Букля, дремавшая на холодильнике, распахнула глаза, распушила перья и зашипела — тихо, утробно, как кошка. Букля не любила незваных гостей. Букля не любила званых гостей. Букля, по большому счёту, не любила никого, кроме Гарри и (тайно, под угрозой смерти) каши.

— Гарри Поттер! — пискнул эльф. Голос — тонкий, дрожащий, восторженный. — Гарри Поттер! Добби так давно мечтал познакомиться, сэр! Такая честь!

Пауза. Секунда. Две.

— Домовой эльф, — сказал Игорь. Медленно. Голос — странный: не испуганный, но узнающий. Как человек, который всю жизнь читал о тиграх и впервые увидел живого. — Магическое существо. Служит волшебным семьям. Привязан к хозяину магической клятвой. Мать рассказывала — у соседей был такой. Мне было четыре.

Гарри посмотрел на него. Игорь почти никогда не упоминал свою семью. Это была закрытая дверь — наглухо, на засов, без щелей.

— Вопрос не в том, что это, — сказал Игорь, закрывая тему так же быстро, как открыл. — Вопрос — почему оно на моей кухне.

— Добби пришёл предупредить Гарри Поттера, сэр! — эльф замахал руками. — Добби пришёл сказать... Гарри Поттер не должен возвращаться в Хогвартс!

Игорь медленно поднял ложку. Вытер её салфеткой. Положил рядом с тарелкой. Посмотрел на эльфа. Потом — на Гарри. Потом — снова на эльфа.

— Садись, — сказал Игорь эльфу.

Добби уставился на него. Нижняя губа задрожала. Глаза наполнились слезами — мгновенно, как будто кто-то открыл кран.

— С-сесть? — прошептал Добби. — Сесть... как... как равному?

— Как допрашиваемому, — сказал Игорь. — Но можешь считать это повышением.

Добби разрыдался. Не от горя — от счастья. Слёзы текли ручьями, капали на наволочку, на пол, на ботинки Игоря. Букля зашипела громче.

— Никто... никогда... Добби никогда не предлагали сесть... — всхлипывал эльф. — Добби стоит... Добби всегда стоит... или Добби гладит...

— Гладит? — переспросил Игорь.

— Бельё, — быстро сказал Гарри. — Он имеет в виду — гладит бельё. Домовые эльфы выполняют домашнюю работу.

Игорь смотрел на Добби. На наволочку. На следы — старые, бледные, но видимые — на тонких руках эльфа. На уши, одно из которых было чуть надорвано.

Он заметил, подумал Гарри. Конечно, заметил. Игорь видит следы как врач видит симптомы.

— Сядь, — повторил Игорь. Тише.

Добби сел. На край стула. На самый-самый край — как будто стул был сделан из стекла и мог разбиться от веса существа размером с кошку.

— Добби, — сказал Гарри. — Ты сказал, что я не должен возвращаться в Хогвартс. Почему?

— Опасность, Гарри Поттер, сэр! Страшная опасность! — Добби затряс головой так, что уши захлопали. — В Хогвартсе — ужасные вещи произойдут! Добби знает! Добби слышал!

— Что именно произойдёт?

Добби открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Потом — схватил себя за уши и начал биться головой о стол.

Стук. Стук. Стук.

— Стоп, — Игорь перехватил эльфа за шиворот наволочки — одним движением, рефлекторно, как ловят падающий стакан. — Прекрати.

Добби повис в воздухе, болтая ногами.

— Добби не может сказать, сэр! Добби связан! Хозяева Добби... Добби не может говорить плохо о хозяевах! Если Добби скажет — Добби должен наказать себя!

Игорь опустил эльфа на стул. Посмотрел на Гарри.

Связан, прочитал Гарри в его взгляде. Магическая клятва. Раб. Не может говорить прямо — но пришёл предупредить. Значит — ищет лазейки. Значит — можно работать.

— Добби, — сказал Гарри. Мягко, спокойно, как Игорь учил вести допрос: «Не дави. Направляй. Пусть источник сам ведёт себя туда, куда тебе нужно.» — Ты не можешь сказать, что произойдёт. Хорошо. Ты можешь кивнуть?

Добби моргнул.

— Если я буду задавать вопросы — ты можешь кивать или качать головой? Это ведь не говорить.

Добби посмотрел на него. Потом — на свои руки. Потом — осторожно кивнул.

Есть.

— Опасность связана с Волан-де-Мортом?

Добби вздрогнул при имени — всем телом, как от удара тока. Но — не кивнул. Не покачал головой. Замер.

Неоднозначно. Не прямо Волан-де-Морт — но связано. Косвенно.

— Опасность связана с кем-то из его сторонников? С бывшими Пожирателями Смерти?

Добби сжался. Уши прижались к голове. Глаза — огромные, полные ужаса. Он не кивнул. Но его молчание было громче любого кивка.

Игорь и Гарри переглянулись.

— Твои хозяева, — сказал Гарри. — Они — Пожиратели Смерти?

Добби схватил себя за уши. Рот открылся — но вместо слов вышел писк, тонкий, болезненный. Эльф затрясся. Потом — медленно, с видимым усилием, как будто каждое движение стоило ему физической боли — кивнул.

И тут же начал биться головой о стол снова.

— Хватит, — Игорь положил ладонь на стол между лбом Добби и поверхностью. Добби ударился об его руку — мягко, беспомощно. — Хватит. Ты ответил. Это храбро.

Добби замер. Смотрел на Игоря снизу вверх. Слёзы — ручьём.

— Храбро? — прошептал он. — Добби — храбрый?

— Ты пришёл предупредить чужого мальчика, рискуя наказанием от хозяев. Это не глупость — это храбрость. Есть разница — но маленькая.

Добби разрыдался снова. Букля зашипела с холодильника — третий раз за вечер. Кот миссис Фигг за окном, услышав рыдания, рванул через забор. Каша остывала.

Гарри продолжал. Осторожно, вопрос за вопросом, как минное поле — шаг, проверка, следующий шаг.

— Опасность затронет всех учеников или только некоторых?

Добби поколебался. Потом показал — руками, неуклюже — некоторых.

— Маглорождённых?

Кивок. Быстрый, отчаянный.

— Что-то откроется?

Добби сжал кулаки. Вцепился в края наволочки. Лицо — белое. И — кивнул. Один раз. Еле заметно.

Что-то откроется. Опасность для маглорождённых. Хозяева Добби — бывшие Пожиратели Смерти. Богатая семья — наволочка с монограммой, дорогая ткань под грязью.

— Добби, — сказал Гарри. — Последний вопрос. Ты пришёл по своей воле?

— Да, Гарри Поттер, сэр! Добби пришёл сам! Хозяева не знают! Если узнают — Добби... Добби... — он не закончил. Но руки — маленькие, тонкие, со следами старых ожогов — сказали всё.

— Они тебя бьют, — сказал Игорь. Не вопрос.

Добби молчал. Молчание — ответ.

Игорь встал. Подошёл к шкафу. Достал что-то — Гарри не сразу понял что. Банку. Варенье. Клубничное. Единственная немилитаристская еда в доме Игоря — подарок соседки, миссис Хендерсон, которая считала Игоря «таким милым тихим джентльменом» (Игорь при этих словах делал лицо, как будто проглотил лимон, но варенье брал).

Игорь поставил банку перед Добби. Открыл крышку.

— Ешь, — сказал Игорь.

Добби уставился на варенье так, как будто перед ним поставили Святой Грааль.

— Это... для Добби?

— Ешь, — повторил Игорь.

Добби ел. Пальцами, прямо из банки, всхлипывая и роняя слёзы в клубнику. Букля наблюдала с холодильника — с выражением, которое можно было трактовать как «ну вот, ещё один».

Гарри смотрел на Игоря. Игорь смотрел в окно. Лицо — каменное. Но линия челюсти — жёсткая. Желваки.

Он злится, подумал Гарри. Не на Добби. На тех, кто бьёт существо размером с кошку за то, что оно пытается спасти чужого ребёнка.

Добби ушёл через полчаса. С хлопком — как и появился. На прощание он обнял ногу Гарри (единственную часть тела, до которой доставал), попытался обнять ногу Игоря (Игорь отступил, но — медленно, давая эльфу закончить), и исчез.

На столе осталась пустая банка из-под варенья, лужа слёз и тишина.

Игорь сел. Гарри сел напротив. Блокнот — на стол. Ручка — в руку. Дебрифинг.

— Данные, — сказал Игорь.

Гарри писал:

«1. Источник: домовой эльф, имя Добби. Связан магической клятвой верности с семьёй. Хозяева — бывшие Пожиратели Смерти. Богатые (качество ткани наволочки, монограмма). Применяют физическое насилие.»

«2. Угроза: направлена на Хогвартс. Конкретно — на маглорождённых учеников. Что-то должно открыться. Связь с Волан-де-Мортом — косвенная (не он лично, но его люди).»

«3. Источник пришёл добровольно, рискуя наказанием. Мотивация — искренняя. Достоверность — высокая.»

— Семья, — сказал Игорь. — Богатые. Пожиратели Смерти. Наволочка с монограммой — ты разглядел?

— Первая буква — «М». Может быть. Грязь мешала.

— «М», — повторил Игорь. — Богатые, чистокровные, бывшие Пожиратели. Первая буква «М». Мало.

— Не мало, — сказал Гарри. — Наволочка — дорогая ткань, даже под грязью видно. Следы побоев — значит, хозяева жестокие. И ещё: Драко Малфой. На первом курсе он дважды при мне говорил «наш домовой эльф» — хвастался, что дома прислуга. Богатые, жестокие, чистокровные, Пожиратели, буква «М», и сын, у которого дома эльф. Это Малфои.

— Малфой, — подтвердил Игорь. — Люциус Малфой. Я собирал данные о ближнем круге Волан-де-Морта — ещё в восемьдесят первом. Малфой был в списке. Ближний круг. Откупился после падения — заявил, что был под Империусом. Министерство поверило. Или сделало вид.

— Его сын — в Хогвартсе. Слизерин. Первый курс. Мой... не друг.

— Описание?

— Бледный, заносчивый, трусливый. Но не глупый. И его отец — опасен.

Игорь кивнул. Записал что-то в своём блокноте — быстро, мелко, почерком, который мог прочитать только он сам.

— Решение, — сказал Игорь.

— Я еду.

— Аргументы.

— Если угроза направлена на маглорождённых — Гермиона в опасности. Она — первая цель. Если что-то откроется в школе — я должен быть там. Не после. Во время.

— Контраргумент: Добби просит тебя не ехать. Его информация — достоверная. Ты едешь навстречу угрозе.

— Именно поэтому. Если я не поеду — кто защитит Гермиону? Рон? Рон храбрый, но он не... — Гарри замолчал. — Он не думает так.

— Как — так?

— Как мы.

Пауза. Игорь смотрел на него. Долго.

— Ты понимаешь, — сказал Игорь, — что каждый год будет так. Каждый год — угроза. Каждый год — ты побежишь навстречу. Каждый год — я буду сидеть здесь, пить чай и ждать твоих писем.

— Да, — сказал Гарри. — Понимаю.

— И ты всё равно поедешь.

— Да.

Игорь встал. Подошёл к окну. Литтл Уингинг за стеклом — тёмный, тихий, одинаковый. Фонарь. Газон. Кот.

— Каша, — сказал Игорь. — Каждое утро. Даже в Хогвартсе.

— Даже в Хогвартсе.

— Спина.

— Ровная.

— Письма.

— Кодовые. Регулярные. Без пропусков.

— И, Гарри...

— Да?

Игорь повернулся. Лицо — каменное. Глаза — нет.

— Если Малфой — тот Малфой — стоит за этим... будь осторожен. Люциус Малфой — не Квиррелл. Квиррелл был пешкой. Малфой — игрок. Он не действует в лоб. Он действует через других. Через вещи.

Через вещи, записал Гарри в блокнот. Подчеркнул.

— Мантию? — спросил Гарри.

— Мантию. Компас. Нож. Блокнот. Всё — с собой.

— Всегда.

— Всегда.

Тишина. Букля ухнула с холодильника — тихо, как точка в конце предложения.

— Четыре дня, — сказал Гарри.

— Четыре дня, — сказал Игорь. — И никакого пудинга.

— Никакого пудинга, — согласился Гарри.

И улыбнулся.

Примечание к части

Следующая часть уже на бусти!

Стена

Первое сентября.

Утро началось с каши, бега (Игорь сказал «на дорожку»), и инвентарной проверки.

Сундук — на кровати. Открыт. Игорь стоял рядом — руки за спиной, спина прямая, как на построении. Гарри выкладывал вещи и называл:

— Мантия-невидимка.

— Дальше.

— Компас.

— Дальше.

— Нож.

— Дальше.

— Блокнот. Три ручки. Запасные чернила.

— Дальше.

— Палочка.

— Где?

— Правый карман. Всегда правый карман.

— Дальше.

— Семь книг Златопуста Локонса.

Пауза. Игорь посмотрел на стопку книг. На обложке каждой — одно и то же лицо: блондин с белозубой улыбкой, в сиреневой мантии, с причёской, которая выглядела так, будто над ней работала команда профессионалов. На одной обложке он подмигивал. На другой — улыбался. На третьей — подмигивал и улыбался. На четвёртой — стоял на фоне горы с палочкой наперевес и причёской, не тронутой ветром.

— Он действительно такой? — спросил Игорь.

— Не знаю. Ещё не видел.

— Если он такой — ЗОТИ в этом году тебе ничего не даст. Тренируйся сам. По моей программе.

— У тебя есть программа по Защите от тёмных искусств?

— У меня есть программа по выживанию. Это одно и то же.

Гарри закрыл сундук. Щёлкнул замками. Посмотрел на комнату — маленькую, чистую, с узкой кроватью, с полкой книг, с окном на улицу, где ничего не происходило. Десять лет в этой комнате. Каждое утро — подъём, каша, тренировка. Каждый вечер — чтение, блокнот, отбой. Порядок. Ритм. Безопасность.

Скоро — Хогвартс. Хаос. Опасность. Друзья.

Странно, что я скучаю по хаосу.

— Букля, — сказал Гарри.

Букля сидела на подоконнике. Смотрела на него. Не двигалась.

— Клетка, — сказал Гарри.

Букля повернула голову на сто восемьдесят градусов и посмотрела в стену.

— Букля.

Тишина.

— Пожалуйста.

Букля — медленно, с достоинством, давая понять, что это её решение и ничьё больше, — слетела с подоконника и вошла в клетку. Дверца закрылась. Букля посмотрела на Гарри сквозь прутья с выражением: «Я делаю это не для тебя. Я делаю это потому, что мне надоел этот подоконник.»

— Спасибо, — сказал Гарри.

— У-ху, — сказала Букля. Что означало всё и ничего.

Машина Игоря — тот самый Форд, семьдесят четвёртого года, починенный, перечиненный и починенный снова — стояла у дома. Она работала не потому, что была хорошей машиной (она не была хорошей машиной — она была упрямой машиной), а потому, что Игорь относился к ней так же, как ко всему: с дисциплиной и угрозой.

— Однажды она умрёт, — сказал Гарри, садясь.

— Она не умрёт, — сказал Игорь, поворачивая ключ. Двигатель кашлянул, подумал, и завёлся — неохотно, как человек, которого разбудили в воскресенье. — Она знает, что я не позволю.

Они ехали молча. Литтл Уингинг остался позади — одинаковые дома, одинаковые заборы, одинаковый кот миссис Фигг на одинаковом заборе. Потом — шоссе. Потом — Лондон. Потом — вокзал Кингс-Кросс.

Игорь припарковал машину на боковой улице — не на парковке вокзала (камеры), а в переулке за два квартала (нет камер, нет свидетелей). Привычка. Конспирация. Десять лет — рефлекс.

Они вошли на вокзал. Сундук — на тележке. Букля — в клетке, на сундуке. Люди — вокруг: сотни, тысячи, спешащие, опаздывающие, не замечающие мальчика с совой и человека с лицом, вырезанным из камня.

— Барьер, — сказал Гарри. — Между платформами девять и десять. Тот кирпичный столб.

Игорь посмотрел. Стена. Обычная, кирпичная, ничем не примечательная. Для маглов — стена. Для волшебников — дверь.

— Ты проходишь сквозь стену, — сказал Игорь. Не вопрос. Утверждение. Но в нём было что-то — не недоверие (Игорь видел, как чайник превращается в черепаху, его порог недоверия был высок). Скорее — привыкание. Каждый раз, когда магия делала что-то новое, Игорю требовалась секунда. Одна секунда — на перестройку картины мира. Потом — принятие. Как с эльфом.

— Разбегаешься и проходишь, — сказал Гарри. — Это не больно. Просто — кирпичи расступаются.

— Кирпичи расступаются, — повторил Игорь. — Ладно.

Они подошли к барьеру. Десять сорок пять — пятнадцать минут до отправления. Гарри видел несколько семей — волшебных, очевидно: чемоданы, совы, мантии под маглскими пальто. Мужчина с бородой провёл двух детей сквозь стену — просто прошёл, и стена его поглотила, как вода.

— Я зайду первым, — сказал Гарри. — Ты подождёшь здесь.

— Подожду, — сказал Игорь. И добавил, тише: — Будь осторожен. Письмо — как приедешь. Кодовое.

— Кодовое, — кивнул Гарри.

— Каша.

— Каждое утро.

— Спина.

— Ровная.

Пауза. Секунда. Две. Игорь положил руку ему на плечо. Сжал. Отпустил.

— Иди, — сказал Игорь.

Гарри развернул тележку. Нацелился на барьер. Десять метров. Набрал скорость. Пять метров. Три. Два —

Удар.

Не «кирпичи расступаются». Не «проход». Стена. Твёрдая, настоящая, каменная стена. Тележка врезалась с грохотом, сундук соскользнул, Букля заверещала — клетка опрокинулась, покатилась, перья полетели. Гарри отлетел назад, ударился спиной о чемодан, и оказался на полу вокзала Кингс-Кросс, в окружении рассыпавшихся вещей, возмущённой совы и десятка маглов, которые смотрели на него так, как смотрят на человека, врезавшегося в стену на полной скорости.

— Мальчик, ты в порядке? — женщина с сумкой наклонилась.

— Да, — сказал Гарри. — Спасибо. Всё хорошо.

Игорь был рядом через три секунды. Не бежал — шёл, быстро, но без паники. Поднял клетку. Поставил сундук. Посмотрел на стену.

Потом — на Гарри. Потом — снова на стену.

— Закрыта, — сказал Гарри тихо, поднимаясь. Колено — ушиблено. Локоть — содран. Но это — мелочи. — Барьер закрыт. Не могу пройти.

Игорь подошёл к стене. Положил ладонь на кирпичи. Просто — приложил. Стена была стеной. Твёрдой, холодной, кирпичной.

— Добби, — сказал Игорь.

— Добби, — кивнул Гарри.

Вокруг — маглы. Камеры. Охрана. Мальчик с совой и сундуком — слишком заметно. Нужно уйти. Думать — потом.

Игорь всё понял без слов. Он взял тележку, Гарри взял Буклю, и они отошли от барьера — спокойно, без спешки, как будто ничего не произошло. Сели на скамейку у платформы восемь. Букля возмущённо хлопала крыльями в клетке.

— Десять пятьдесят, — сказал Игорь, глянув на часы. — Десять минут до отправления.

— Барьер запечатан. Добби предупреждал — он не хочет, чтобы я ехал. Он это сделал.

— Эльф запечатал вход на платформу.

— Домовые эльфы обладают собственной магией. Мощной. Они могут аппарировать даже в Хогвартсе — туда, куда волшебники не могут.

Игорь молчал. Думал. Гарри видел процесс — как шестерёнки крутились за каменным лицом. Оценка ситуации. Варианты. Последствия.

— Варианты, — сказал Игорь.

— Первый: ждать. Барьер может открыться после отправления поезда.

— Если не откроется?

— Второй: написать в школу. Букля доставит письмо Макгонагалл. Они пришлют кого-то или откроют барьер.

— Время?

— Букля летит до Хогвартса четыре-пять часов. Ответ — ещё столько же. Завтра утром — в лучшем случае.

— Третий вариант?

Гарри не ответил. Не знал.

Пауза. Игорь смотрел в сторону. Потом сказал:

— Ночной Рыцарь.

— Что?

— Магический автобус. Экстренный транспорт для застрявших волшебников. Вытягиваешь палочку у края дороги — он появляется. Я читал о нём, когда изучал инфраструктуру магической Британии. Восемьдесят первый год, отчёт номер четырнадцать. «Транспортные сети: скрытые от маглов.»

— У тебя есть отчёт номер четырнадцать?

— У меня есть все отчёты. Автобус — фиолетовый. Трёхэтажный. Судя по описанию — быстрый.

— Фиолетовый?

— Я не выбирал цвет магического транспорта, Гарри.

Пауза.

— Четвёртый вариант, — сказал Игорь. — Я везу тебя в Хогвартс на машине.

— На машине.

— У меня есть машина.

— Хогвартс в Шотландии.

— У меня есть бензин.

— Это девять часов. Минимум.

— Я водил дольше. Из Хельсинки до Стокгольма — двенадцать часов паромом, потом ещё четыре до аэропорта. На машине, которая была хуже этой. В восемьдесят первом году. По финским дорогам. В ноябре.

— Ты не знаешь, где Хогвартс.

— Ты знаешь.

— Я знаю, что он где-то в Шотландии. Магловские карты его не показывают.

— Школа стоит на земле, — сказал Игорь. — Даже если маглы не видят зданий — они видят ландшафт. Горы, озёра, дороги. Ты ехал на поезде семь часов — на север. Из Лондона на север, семь часов поездом — это Шотландское нагорье. Район Форт-Уильям, может, Инвернесс.

Гарри уставился на него.

— Ты вычислил координаты Хогвартса?

— Я вычислил примерный район. Плюс-минус сто километров. Когда подъедем ближе — ты почувствуешь. Магия — она ведь где-то начинается.

— Ты одиннадцать лет анализировал маршрут школьного поезда?

— У меня было свободное время. Между кашей и газетой.

Пауза.

— Ладно, — сказал Гарри. — Едем.

Одиннадцать ноль-ноль. Хогвартс-экспресс ушёл — без Гарри. Гарри сидел в пассажирском кресле Форда семьдесят четвёртого года и смотрел, как Лондон уползает назад.

Букля спала в клетке на заднем сиденье. Сундук — в багажнике (еле влез — Игорь сказал: «Советские чемоданы были меньше, и в них помещалась целая жизнь»; Гарри ответил: «Советские чемоданы не содержали семи книг Локонса»).

***

М1. На север. Прямая, серая, бесконечная.

Игорь вёл молча. Первый час — тишина. Не неловкая — привычная. Они умели молчать вместе. Десять лет молчания за кухонным столом, за завтраком, на пробежках. Молчание было их языком — таким же полноценным, как слова.

На втором часу Гарри сказал:

— Игорь.

— М.

— Ты ведь никогда не был в Шотландии? Кроме тех тренировок?

— Тренировки были южнее. Граница. Это — дальше.

— Ты нервничаешь?

Пауза. Долгая. Асфальт шуршал. Двигатель бормотал.

— Нет, — сказал Игорь.

— Ты держишь руль двумя руками. Обычно — одной.

Ещё одна пауза. Потом — Игорь переложил левую руку на колено. Демонстративно. Правая — на руле.

— Я не нервничаю, — повторил Игорь. — Я... ожидаю. Одиннадцать лет я знал о магическом мире теоретически. Читал. Слушал. Наблюдал — со стороны. Сейчас я еду в него. Первый раз.

— Ты не увидишь ничего, — мягко сказал Гарри. — Чары. Хогвартс для тебя — пустое место. Развалины, заброшенные поля. Ты не увидишь замка.

— Знаю, — сказал Игорь. — Это не важно. Важно — быть рядом. Довезти. Убедиться.

Убедиться, что я дошёл, подумал Гарри. Потому что письма — это одно. А видеть своими глазами — другое.

— Спасибо, — сказал Гарри.

— Не благодари. Благодари машину. Если она доедет — она заслужила.

Машина в этот момент кашлянула двигателем — обиженно, как будто поняла.

***

Третий час. Бирмингем остался позади. Начались холмы — зелёные, плавные, как застывшие волны.

— Еда, — сказал Игорь.

Он свернул на заправку. Маленькую, придорожную, с магазинчиком, в котором продавались сэндвичи, чипсы и чай в бумажных стаканах.

Игорь посмотрел на сэндвичи. Сэндвичи посмотрели на Игоря. Это было противостояние двух цивилизаций.

— Это не еда, — сказал Игорь.

— Это сэндвич.

— Это хлеб, в котором подозревается мясо. Без доказательств.

— Игорь, мы на заправке. Здесь нет каши.

— В этом и проблема западной цивилизации. Нигде нет каши.

Они купили два сэндвича (Гарри), чай (Игорь — чёрный, без сахара, как всегда) и пакет чипсов (Гарри — тайком, пока Игорь платил). Ели в машине. Игорь жевал сэндвич с выражением человека, выполняющего неприятный, но необходимый долг.

— В армии кормили лучше, — сказал Игорь.

— В советской армии?

— В советской армии кормили предсказуемо. Это важнее, чем «лучше». Ты знал, что каша будет. Всегда. При любых обстоятельствах. Мир мог рухнуть — каша оставалась.

— Мир рухнул.

— Каша осталась.

Гарри засмеялся. Тихо, в кулак. Игорь не смеялся — но уголок губ дрогнул. На миллиметр.

Букля проснулась, ухнула, и получила кусок сэндвича через прутья клетки. Съела — с видом «это не мышь, но сойдёт».

***

Пятый час. Озёрный край. Дорога сузилась, холмы стали горами, и небо — которое в Литтл Уингинг всегда было серым и скучным — здесь было живым. Облака бежали, солнце прорывалось, тени скользили по склонам, как великаны.

— Красиво, — сказал Гарри.

— Тактически неудобно, — сказал Игорь. — Слишком много укрытий для противника. Слишком мало путей отхода.

— Ты не можешь смотреть на горы и думать о путях отхода.

— Я могу смотреть на что угодно и думать о путях отхода. Это называется профессиональная деформация.

— Это называется паранойя.

— Паранойя — это когда за тобой не следят. За нами — следят.

За нами следят. Гарри посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога — пустая. Машин — нет. Только холмы, небо и овцы.

— Кто? — спросил Гарри.

— Пока — никто. Но мы едем к месту, которое маглы не должны находить. Если у этого места есть защита — она среагирует. Вопрос — как. Я не маг. Я не чувствую чар. Ты — чувствуешь. Следи.

Гарри кивнул. Закрыл глаза. Попытался — почувствовать. Магия — она как запах: когда живёшь в ней, не замечаешь. Но когда долго без неё — а Литтл Уингинг был без неё, почти полностью — возвращение ощущается.

Ничего. Пока.

***

Седьмой час. Шотландия. Дорога — узкая, горная, с поворотами, от которых Букля ухала на каждом вираже. Навигации — никакой (Игорь не доверял электронике; компас показывал север; север был везде).

— Должно быть где-то здесь, — сказал Гарри. — Поезд идёт семь часов. Мы едем дольше, но на машине — медленнее.

— Район Форт-Уильям, — сказал Игорь. — Озеро слева — предположительно Лох-Шил. Если школа стоит на берегу озера — а ты описывал озеро — то мы в радиусе пятидесяти километров.

— Откуда ты знаешь про озеро?

— Ты в письмах трижды упоминал «озеро» и дважды «гигантский кальмар». Я сделал выводы. Кальмар требует пресной воды, глубокого озера, холодного климата. Шотландские нагорья — единственный вариант.

— Ты вычислил местоположение Хогвартса по кальмару?

— По двум упоминаниям кальмара и трём упоминаниям озера. Плюс время в пути. Плюс направление. Аналитика — не магия, но работает.

Гарри хотел ответить — и замолчал.

Он почувствовал.

Не глазами. Не ушами. Чем-то другим — тем, что Игорь не мог чувствовать, и что Гарри не мог объяснить. Как будто воздух загустел. Как будто пространство стало толще. Покалывание — в кончиках пальцев, в шраме, в затылке.

— Стой, — сказал Гарри.

Игорь затормозил. Мгновенно, без вопросов. Машина замерла на обочине горной дороги, между двумя валунами, под серым небом.

— Здесь, — сказал Гарри. — Чувствую. Магия. Граница чар. Мы — на краю.

Игорь выключил двигатель. Тишина — горная, плотная, как вата. Ветер. Овцы вдалеке. Больше ничего.

— Что ты видишь? — спросил Игорь.

— Дорогу. Горы. Ничего особенного.

— А что чувствуешь?

Гарри закрыл глаза. Покалывание усилилось. Он повернул голову — влево, вправо, как антенна, ловящая сигнал.

— Там, — он показал на восток. — За тем холмом. Дорога — магловская — уходит левее. Но магия — правее. Как будто... тропа. Не видимая. Ощущаемая.

Игорь смотрел туда, куда показывал Гарри. Долго.

— Дальше — пешком, — сказал Гарри. — Машина не пройдёт. И... Игорь. Ты не сможешь идти дальше.

Пауза. Длинная. Тяжёлая.

— Маглоотталкивающие чары, — сказал Игорь. Не вопрос.

— Ты начнёшь забывать, зачем пришёл. Захочешь повернуть назад. Это не страх — это магия. Она заставит тебя уйти.

Игорь молчал. Смотрел на холм — на обычный, пустой, шотландский холм, за которым его мальчик видел что-то, чего он не мог видеть.

— Ладно, — сказал Игорь.

Он вышел из машины. Открыл багажник. Достал сундук. Поставил на землю. Клетку с Буклей — рядом.

Гарри стоял на дороге — двенадцать лет, с сундуком, с совой, на краю мира, который его опекун никогда не увидит.

— Письмо, — сказал Игорь. — Сегодня.

— Сегодня.

— Кодовое.

— Кодовое.

— И, Гарри...

— Да?

Игорь положил руку ему на плечо. Сжал. Не отпускал — дольше, чем обычно.

— Будь осторожен. Добби предупредил — опасность. Малфой — за этим. Дневник — если найдёшь что-то странное, не трогай. Пиши мне.

— Буду.

— Каша.

— Каждое утро.

— Каждое.

— Каждое, Игорь. Обещаю.

Игорь отпустил плечо. Отступил. Встал у машины — прямой, как столб, руки по швам. Как будто провожал на войну. Потому что, в каком-то смысле, — провожал.

Гарри подхватил сундук. Клетку — в другую руку. Пошёл — к холму, по невидимой тропе, которую чувствовал кончиками пальцев.

Через двадцать шагов обернулся. Игорь стоял у машины. Маленькая фигура — прямая, неподвижная — на фоне серого неба.

Гарри поднял руку.

Игорь поднял руку.

Гарри повернулся и пошёл дальше. За холм. К замку, который ждал.

Хогвартс появился через час ходьбы.

Сначала — озеро. Тёмное, гладкое, огромное. Потом — башни. Потом — весь замок, целиком, как великан, вставший из-за горы. Шпили, стены, мосты, окна — тысячи окон, и каждое светилось, потому что пир уже начался.

Гарри стоял на берегу озера, с сундуком, с совой, один.

Дом номер два.

А Добби, видимо, недооценил упрямство Поттеров. И упрямство Волковых.

У ворот его ждала Макгонагалл. Букля, которую Гарри отпустил ещё на подходе, донесла записку за двадцать минут — изнутри магической территории ей лететь было недалеко.

Макгонагалл стояла — прямая, в изумрудной мантии, с выражением лица, которое было одновременно встревоженным, раздражённым и впечатлённым.

— Мистер Поттер, — сказала она.

— Профессор Макгонагалл, — сказал Гарри.

— Ваша сова прилетела двадцать минут назад. Записка сообщала, что вы — цитирую — «на подходе, пешком, с восточной стороны озера». Как вы добрались из Лондона до шотландского нагорья за восемь часов без поезда?

— На машине, — сказал Гарри. — Магловской.

Макгонагалл моргнула. Один раз. Для Макгонагалл это было эквивалентом обморока.

— На машине.

— Форд. Семьдесят четвёртого года. Последние два километра — пешком.

— Кто вас вёз?

— Родственница, — сказал Гарри. Легко, без паузы. — Та самая, у которой я жил летом. Она... практичная женщина. Когда барьер не открылся — она решила, что проще довезти, чем ждать.

Троюродная тётка. Практичная. Как Игорь — только женщина. И вымышленная.

Макгонагалл смотрела на него. Долгим взглядом. Потом решила — не сейчас.

— Барьер на платформе, — сказала она. — Вы упомянули в записке — запечатан?

— Да. Магия домового эльфа, я полагаю. Кто-то не хотел, чтобы я попал в школу.

— Кто-то, — повторила Макгонагалл. Губы — тонкая линия.

— Домовой эльф по имени Добби. Принадлежит семье бывших Пожирателей Смерти. Пришёл предупредить — в школе готовится что-то опасное. Направлено на маглорождённых. Когда я всё равно решил ехать — запечатал барьер.

Макгонагалл молчала. Секунду. Две.

— Вы — необычный мальчик, мистер Поттер.

— Мне это часто говорят.

— Идёмте. Пир начался. Ваши друзья волнуются.

***

Большой зал. Шум. Свечи. Четыре стола.

Гарри вошёл — и гул стих на секунду. Потом — взрыв.

— ГАРРИ! — Рон вскочил из-за стола так резко, что опрокинул кубок тыквенного сока на Невилла. — Ты жив! Мы думали — ты не приедешь! Барьер закрылся, мы прошли, а тебя нет! Мама сказала — может, он опоздал, а Гермиона сказала —

— Ты написал «встретимся на платформе», — сказала Гермиона. Она сидела рядом — бледная, с красными глазами, с блокнотом на коленях. — Мы прошли барьер, а тебя нет. Я знала, что что-то случилось.

— Барьер был запечатан, — сказал Гарри, садясь. — Магия домового эльфа. Я добрался на машине.

— На машине?! — Рон уставился на него.

— Магловской. Ехали весь день. Потом — пешком. — «Ехали» не пропустила Гермиона.

— Пешком?! До Хогвартса?!

— Последние два километра.

— Ты сумасшедший, — сказал Рон. С восхищением.

— После пира, — тихо сказал Гарри, посмотрев на Гермиону.

Гермиона кивнула. Открыла блокнот. Записала что-то.

Команда, подумал Гарри. На месте.

Он посмотрел на преподавательский стол. Макгонагалл — на своём месте, лицо непроницаемое. Снейп — мрачный, как всегда, смотрит на Гарри с выражением, которое могло быть подозрением, а могло быть несварением. Дамблдор — голубые глаза, мерцающие, всевидящие — смотрел прямо на Гарри. Улыбался. Еле заметно.

Он знает. Как всегда — знает. Вопрос: что именно?

И рядом с Дамблдором — новое лицо. Блондин. Белозубая улыбка. Сиреневая мантия. Причёска, не тронутая ветром, гравитацией и здравым смыслом. Он улыбался залу так, как будто зал был зеркалом, а он — самым красивым отражением в истории.

Златопуст Локонс. Живьём.

Игорь был прав. Он был такой.

Угрозы нет. Компетенции — вероятно, тоже нет. Развлекательная ценность — максимальная.

Гарри посмотрел на Локонса. Локонс посмотрел на Гарри — и подмигнул. Через весь зал. Как будто они были старыми друзьями. Как будто Гарри должен был быть счастлив этому вниманию.

Неправильно, подумал Гарри. Преподаватель ЗОТИ не подмигивает ученикам. Преподаватель ЗОТИ готовит к войне. Этот — готовит к фотосессии.

Рон наклонился.

— Это Локонс, — прошептал он. — Мама от него без ума. Все его книги — на полке. Джинни спит с его фотографией под подушкой.

— Джинни?

— Моя сестра. Первый курс. Вон, — Рон кивнул в конец стола.

Гарри посмотрел. Маленькая, рыжая, с россыпью веснушек — младшая Уизли сидела между двумя первокурсницами и старательно не смотрела на Гарри. Слишком старательно. Её уши были красными. Гарри знал этот цвет — Рон краснел точно так же.

— Она... стесняется? — спросил Гарри.

— Она влюблена, — сказал Рон с интонацией брата, который давно смирился с неизбежным. — В тебя. С тех пор, как мама рассказала ей историю Мальчика-Который-Выжил. Ей было четыре.

— Мне двенадцать.

— Ей теперь одиннадцать. Понимаешь боль?

Гарри посмотрел на Джинни. Она поймала его взгляд — и уронила вилку в тарелку с таким грохотом, что подпрыгнули три первокурсника и один призрак.

Ладно. Сестра Рона. Первый курс. Влюблена.

Запомнить — он не хотел неловких ситуаций.

Гарри достал блокнот. Под столом, незаметно. Написал:

«Прибыл. Барьер — запечатан, подтверждена версия Добби. Локонс — как на обложке, только хуже. Макгонагалл предупреждена. Дамблдор — наблюдает. Команда — в сборе. Ждём.»

Это было для Игоря. Первое письмо. Кодовое. Как обещал. Букля уже в совятне — отправит сразу после пира. Игорь получит к утру.

Потом — ниже, для себя:

«Второй год. Маглорождённые — в опасности. Малфой — вероятный источник. Добби — потенциальный союзник. Локонс — нулевой фактор.»

Гарри закрыл блокнот. Съел кашу.

Второй год начался.

Примечание к части

Для поддержки есть бусти с ранним доступом к главам!

Ссылка в профиле*

*требование фикбука

Позолоченный

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Первый урок Защиты от тёмных искусств начался с теста.

Не с теста по ЗОТИ — с теста по Златопусту Локонсу. Пятьдесят четыре вопроса. На трёх страницах. Мелким шрифтом. О Златопусте Локонсе.

«1. Любимый цвет Златопуста Локонса?»

«7. Какой подвиг Златопуста Локонса, по вашему мнению, является величайшим, и почему?»

«26. Когда день рождения Златопуста Локонса, и какой идеальный подарок вы бы ему подарили?»

«54. Какова тайная мечта Златопуста Локонса?»

Гарри прочитал тест. Потом перечитал. Потом посмотрел на Локонса — который сидел за преподавательским столом, подперев подбородок рукой, и улыбался залу с выражением человека, ожидающего аплодисментов.

Оценка: субъект — нарцисс. Патологический. Тест — не проверка знаний. Тест — подтверждение самооценки. Он хочет, чтобы ученики знали о нём больше, чем о предмете.

Вывод: этот человек не преподаватель. Этот человек — диагноз.

Рон рядом смотрел на тест с выражением, которое обычно предшествовало словам «я сейчас умру».

— Какой идеальный подарок я бы ему подарил?! — прошипел он. — Билет в один конец. Куда угодно. Подальше отсюда.

Гермиона — молча, сосредоточенно — писала. Все пятьдесят четыре ответа. Гарри заглянул: её почерк был ровным, подробным, и ответы были правильными.

— Ты читала его книги? — прошептал Гарри.

— Все семь, — прошептала Гермиона, не поднимая головы. — Они ужасны. Но я не могу не прочитать обязательную литературу. Это сильнее меня.

— Это болезнь.

— Это дисциплина.

Игорь бы её одобрил.

Гарри заполнил тест. Ответил на всё: «Не знаю.» Пятьдесят четыре раза. Аккуратным, ровным почерком. Без издёвки — просто факт. Он не знал. И не считал нужным знать.

Результаты теста Локонс зачитал вслух. С восторгом.

— Мисс Грейнджер! — он просиял так, что у Гарри заболели глаза. — Полный балл! Пятьдесят четыре из пятьдесят четырёх! Она знает, что мой любимый цвет — сиреневый, и что моя тайная мечта — собственная линия средств по уходу за волосами!

Гермиона покраснела. Рон посмотрел на неё с выражением, которое было сложной смесью восхищения, ужаса и жалости.

— Мистер Поттер, — Локонс посмотрел на его тест. Улыбка — дрогнула. На миллиметр. — Пятьдесят четыре «Не знаю». Что ж... не все ещё открыли для себя магию моих книг! Ничего, ничего — к концу года вы будете знать меня лично.

Угроза. Непреднамеренная, но угроза.

— А теперь, — Локонс встал, расправил мантию (сиреневую, разумеется), и подошёл к клетке на столе, накрытой тканью, — перейдём к практике!

Он сдёрнул ткань.

В клетке сидели пикси. Корнуоллские. Синие. Штук двадцать. Маленькие, злые, с крыльями, как у стрекоз, и лицами, как у хулиганов, которых выпустили из школы.

— Посмотрим, как вы справитесь! — Локонс открыл клетку.

Хаос.

Мгновенный, абсолютный, тотальный хаос. Пикси вырвались, как снаряды. Двое вцепились Невиллу в уши и потащили вверх — он повис на люстре, дрыгая ногами и крича. Трое разодрали учебник Рона. Четверо — опрокинули чернильницу на парту Гермионы. Остальные — разносили класс с энтузиазмом, который заслуживал лучшего применения.

Локонс выхватил палочку. Принял позу — героическую, с разворотом плеч, как на обложке «Прогулок с оборотнями».

— Пескипикси Пестерноми! — крикнул он.

Ничего не произошло. Абсолютно ничего. Пикси даже не заметили. Один из них выхватил палочку из руки Локонса и швырнул в окно.

Локонс побледнел. Улыбка исчезла — впервые за урок. На долю секунды Гарри увидел настоящее лицо: не героя, не автора бестселлеров. Лицо человека, который не знает, что делать.

— Я... оставлю вас потренироваться! — Локонс юркнул в свой кабинет и захлопнул дверь. Щёлкнул замок.

Он сбежал. Преподаватель ЗОТИ сбежал от пикси. Квиррелл хотя бы притворялся до конца.

— Иммобилус! — крикнула Гермиона.

Пикси замерли. Все двадцать — в воздухе, в разных позах, как синие скульптуры хаоса. Один — с ухом Невилла в руке. Другой — с остатками учебника. Третий — с чьим-то ботинком.

Тишина. Класс — разгромлен. Невилл — на люстре. Локонс — за закрытой дверью.

— Десять минут, — сказал Рон. — Мы продержались десять минут.

— Гермиона продержалась, — поправил Гарри. — Мы — нет.

Гермиона убрала палочку. Посмотрела на дверь кабинета Локонса. Потом — на Гарри. В её глазах было что-то новое. Не разочарование — подозрение.

— Он не умеет, — сказала она. Тихо. — «Пескипикси Пестерноми» — это не заклинание. Это набор слов. Он выдумал его на ходу.

— Я знаю, — сказал Гарри.

— Ты знаешь?

— С первой минуты. Тест — не про ЗОТИ. Он про него. Человек, который начинает курс с теста о собственной биографии, не знает предмет. Он знает себя. И это единственное, что он знает.

Гермиона смотрела на него. Потом — достала блокнот.

— Мы его проверим, — сказала она. Не вопрос.

— Мы его проверим, — подтвердил Гарри.

Проверка заняла две недели.

***

Параллельно — Гарри вёл другую работу.

Он обещал Игорю.

Каждое утро — подъём в шесть. Бег вокруг озера. Четыре километра — не семь, как с Игорем (озеро ограничивало маршрут), но достаточно. Потом — отжимания. В спальне, на полу, между кроватями.

На третий день Рон проснулся. Остальные — Симус, Дин, Невилл — спали мертвецким сном. Второкурсники умели спать сквозь что угодно, включая храп Невилла, который звучал как далёкая бензопила. Но у Рона был дар — он мог спать сквозь храп, сквозь грозу, сквозь близнецов с петардами, но просыпался от тихих звуков. Шёпот, шорох, ритмичное дыхание отжимающегося друга — и Рон был на ногах.

— Ты что делаешь? — голос Рона в шесть утра звучал как голос человека, которого разбудили посреди операции на мозге.

— Отжимания, — сказал Гарри. Двадцать три. Двадцать четыре.

— Зачем?

— Привычка.

— Привычка в шесть утра — это болезнь. — Рон натянул одеяло на голову. — Нормальные люди спят в шесть утра. Нормальные люди видят сны в шесть утра. Хорошие сны. Про еду. И квиддич.

— Тридцать, — сказал Гарри. Встал. Вытер руки. — Можешь спать дальше.

— Не могу. Ты разбудил мой мозг. Мой мозг теперь работает. В шесть утра. Это преступление, Гарри.

Рон не вставал. Но через неделю перестал просыпаться — привык к звуку отжиманий, как привыкают к тикающим часам. Гермиона заметила другое: на уроке физической подготовки Гарри двигался иначе. Быстрее. Точнее. Увереннее, чем любой второкурсник — и большинство старшекурсников.

— Ты тренируешься, — сказала Гермиона как-то вечером. Не вопрос.

— Все тренируются.

— Не так. — Она посмотрела на него — тем взглядом, который означал: «Я вижу больше, чем ты думаешь, и пока не спрашиваю, но однажды спрошу.» — Не так, как ты.

Гарри не ответил. Некоторые вещи не требовали ответа.

Между тренировками, уроками и расследованием Локонса — Гарри наблюдал за Малфоем.

Это было новое. В прошлом году Малфой был раздражителем — бледный, заносчивый, предсказуемый. Теперь — после Добби, после разговора с Игорем — Малфой стал источником. Не другом. Не союзником. Источником.

Гарри не подходил к нему. Не провоцировал. Просто — слушал. В Большом зале, в коридорах, на уроках. Малфой любил говорить — громко, для аудитории, с тем особенным слизеринским апломбом, который путал высокомерие с достоинством.

***

Вторая неделя сентября. Коридор у подземелий. Малфой — с Крэббом и Гойлом, как всегда. Гарри шёл мимо — не останавливался, не замедлял шаг. Просто слушал.

— ...мой отец говорит, что скоро маглорождённым покажут их место, — говорил Малфой. Голос — ленивый, самодовольный. — Давно пора. Школа кишит грязнокровками.

Крэбб хохотнул. Гойл — через три секунды (столько ему требовалось, чтобы понять, что нужно смеяться).

Гарри прошёл мимо. Лицо — нейтральное. В спальне вечером — блокнот:

«Д.М., 14 сентября. Коридор. Цитата: "мой отец говорит, что скоро маглорождённым покажут их место". Тон — хвастовство, не информирование. Вывод: Д.М. знает что-то. Или думает, что знает. Отец делится планами? Или сын подслушивает?»

***

Третья неделя. Урок зельеварения. Снейп — мрачный, как тень от грозовой тучи — распекал Невилла за очередное взорванное зелье. Малфой сидел через два стола и лениво нарезал корни. Бросил — как бы невзначай, через плечо, обращаясь к Нотту:

— Отец говорит, что Дамблдор — худшее, что случалось с этой школой. Что при нём Хогвартс стал приютом для маглов и полукровок.

Нотт кивнул. Малфой продолжил:

— Скоро всё изменится. Отец обещал.

«Д.М., 21 сентября. Зельеварение. "Отец обещал". Не "говорит" — "обещал". Активная форма. Л.М. не просто знает о плане — он УЧАСТВУЕТ. Или Д.М. так интерпретирует. Разделить: факт (отец что-то делает) и интерпретация (сын преувеличивает).»

Гарри не реагировал. Не спорил. Не дразнил Малфоя. Это было сложнее, чем казалось, — внутри что-то сжималось каждый раз, когда Малфой говорил «грязнокровка». Но Игорь учил: «Реакция — это информация. Ты реагируешь — противник узнаёт, что задел. Не реагируешь — противник в неведении. Неведение — твоё оружие.»

Рон — не мог. Рон краснел, сжимал кулаки, и дважды Гермиона хватала его за руку, чтобы он не полез в драку.

— Он специально, — шипел Рон. — Он специально это делает. При нас.

— Конечно, специально, — сказал Гарри. — Но каждый раз, когда он хвастается, — он говорит. А мы — слушаем. Пусть говорит.

Рон посмотрел на него. С выражением, которое было смесью «ты сумасшедший» и «ты прав, и это бесит».

— Иногда, — сказал Рон, — я не понимаю, как у тебя это получается. Не злиться.

— Я злюсь, — сказал Гарри. — Просто тихо.

***

Параллельно — Локонс.

Гарри подходил после уроков — вежливо, с улыбкой, маска номер три: восхищённый ученик. Задавал вопросы — конкретные, точные, как скальпель.

— Профессор, в «Путешествиях с вампирами» вы описываете, как использовали чесночное заклинание против вампира в Трансильвании. Но в «Каникулах с упырями» вы пишете, что впервые столкнулись с нежитью в Бангладеше, после Трансильвании. А в третьей книге — хронология меняется снова. Какая версия верная?

Локонс улыбался. Всегда улыбался. Но ответы — плавали. Первый раз — «это издательская ошибка». Второй — «хронология не важна, важен дух приключения». Третий — «некоторые события лучше не привязывать к датам из соображений безопасности».

Три разных ответа на один вопрос. Классика.

На второй неделе Гарри попросил Локонса показать чесночное заклинание — то самое, из книги. Локонс засмеялся, сказал «всему своё время!» и перевёл разговор на свою номинацию в журнале «Ведьмополитен».

Гермиона работала глубже. Она нашла в библиотеке газетные вырезки о реальных инцидентах, описанных в книгах Локонса. Оборотень в Бангоре. Банши в Банши-Крик. Вампирское нашествие в Трансильвании. Все случаи — реальные. Все — разрешены. Но ни в одной заметке имя Локонса не упоминалось. Зато упоминались другие имена — незнакомые, тихие, забытые.

— Армянская колдунья, — сказала Гермиона однажды вечером в гостиной, с тремя газетами на коленях. — В «Странствиях с упырями» Локонс описывает, как спас деревню от оборотня. Но в «Армянском магическом вестнике» за тот же год — статья о колдунье по имени Левона Маркосян, которая в одиночку справилась с тем же оборотнем. Год совпадает. Деревня совпадает. Описание — совпадает. Но в статье — она. В книге — он.

— Он крадёт чужие подвиги, — сказал Рон.

— Он крадёт чужие истории, — поправил Гарри. — Находит людей, которые совершили что-то, и присваивает. Вопрос — как. Они не жалуются. Не опровергают. Почему?

— Может, не читают его книг? — предположил Рон.

— Армянская колдунья не читает британских бестселлеров? Возможно. Но все герои молчат? Все до одного?

Тишина. Гермиона подняла глаза.

— Обливиэйт? — сказала она. Медленно, как будто пробовала слово на вкус. — Заклинание забвения. Это единственное, что я могу придумать. Если он находит людей, узнаёт их историю, а потом стирает воспоминания... Они не жалуются, потому что не помнят.

— Это версия, — сказал Гарри. — Сильная версия. Но доказательств нет.

— Пока нет, — сказала Гермиона. — Но если это правда — он владеет одним заклинанием. И строит на нём всю карьеру.

— Это... — Рон искал слово. — Это гениально. Подло, отвратительно, но гениально.

— Это опасно, — сказал Гарри. — Если версия верна — человек, который стирает память для выгоды, не безобиден. Но пока — не подтверждено. И не наша проблема. Наша проблема — другая.

***

Он записал в блокнот:

«Локонс — мошенник. Версия: Обливиэйт. Крадёт подвиги, предположительно стирает память свидетелям. Не подтверждено — но поведение совпадает. Пока — наблюдать. Не конфронтировать.»

Ниже:

«Использовать: Локонс подпишет что угодно, если польстить. Пропуск в Запретную секцию.»

Пропуск Гарри получил через три дня. Это было унизительно. Не потому что сложно — потому что легко. Гарри подошёл к Локонсу после урока (очередного провального — в этот раз Локонс выпустил скелета-домового, который немедленно начал швырять кости в учеников).

— Профессор, — маска номер три. — Я хотел бы написать реферат. О ваших подвигах. Для дополнительного изучения.

Локонс расцвёл. Буквально — казалось, что его улыбка стала ярче, волосы — золотистее, а мантия — сиреневее.

— Реферат! О моих подвигах! — он схватил Гарри за плечо. — Мальчик мой, это великолепная инициатива! Что именно ты хочешь исследовать?

— Контекст. Исторические параллели. Для этого мне нужен доступ к Запретной секции — там есть книги о тёмных существах, с которыми вы сражались.

— Разумеется! — Локонс схватил пергамент, подписал с размашистым автографом (который занимал больше места, чем сам текст разрешения) и вручил Гарри. — Что угодно для будущего поклонника!

Пропуск — для дневных визитов. Для книг, которые мадам Пинс может видеть. Для того, что мадам Пинс видеть не должна, — мантия.

***

Запретная секция. Ночь. Мантия-невидимка. Тишина.

Гарри шёл не за книгами о тёмных существах. Ему нужны были подшивки «Ежедневного Пророка».

Это началось ещё летом — слова Игоря, засевшие как заноза: «Дамблдор опаснее Волан-де-Морта. Он хочет тебя использовать.» Весь первый год — мантия, зеркало, камень, «Я дал тебе инструменты» — был тестом. Гарри это знал. Но знание — не понимание. Понимание — это зачем.

Зачем Дамблдор тестирует одиннадцатилетнего мальчика? Зачем ставит его перед Волан-де-Мортом? Зачем возвращает мантию-невидимку — вещь, которая помогает нарушать правила?

Потому что ему нужен мальчик, который нарушает правила. Который идёт вперёд. Который не останавливается.

Зачем?

Подшивки хранились в дальнем углу секции — пыльные, жёлтые, переплетённые по годам. Гарри достал том за 1981 год. Сел на пол, освещая страницы Люмосом.

Октябрь 1981. Ноябрь. Заголовки — крупные, ликующие:

«ТОТ-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ ПОВЕРЖЕН!»

«МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВЫЖИЛ: КТО ОН?»

«ПОТТЕРЫ — ГЕРОИ МАГИЧЕСКОГО МИРА»

Стандартная история. Мальчик выжил, Волан-де-Морт пал, мир празднует. Гарри пролистывал — быстро, цепляя глазами ключевые слова.

И нашёл.

Статья от двенадцатого ноября. Страница семь. Маленькая, незаметная. Заседание Визенгамота. Предварительные слушания по делам Пожирателей Смерти. Выступление Альбуса Дамблдора — как свидетеля.

Одна фраза. В середине абзаца:

«...события той ночи, как показал профессор Дамблдор, были в определённом смысле предсказаны задолго до их свершения...»

Предсказаны.

Гарри перечитал. Три раза. Четыре.

Предсказаны. Не «предвидены». Не «ожидались». Предсказаны. Это слово — конкретное. Оно означает пророчество. Кто-то предсказал события ночи в Годриковой впадине. Дамблдор знал. Дамблдор сказал об этом Визенгамоту.

Гарри закрыл подшивку. Сидел на полу Запретной секции, в тишине, в темноте, с одним словом в голове.

Предсказаны.

Мои родители погибли, потому что кто-то что-то предсказал. И Дамблдор об этом знал.

Он достал блокнот. Написал:

«Ежедневный Пророк, 12 ноября 1981. Визенгамот. Показания Д. — "события были предсказаны". Пророчество? О ком? Обо мне? О В-д-М? Кто предсказал? Д. знал заранее — и не предотвратил.»

«Если пророчество — обо мне: Д. знал до моего рождения. Всё, что он делает — мантия, зеркало, камень — не случайность. Это подготовка. К чему?»

Закрыл блокнот. Убрал подшивку на место. Вышел из секции — тихо, под мантией, мимо храпящих портретов.

В спальне — не спал. Лежал с открытыми глазами и думал.

Кто-то предсказал мою жизнь. Или мою смерть. Или и то, и другое. И Дамблдор знает — и молчит.

Почему?

***

Джинни Уизли роняла вещи.

Гарри заметил это на второй неделе — и сначала не придал значения. Младшая Уизли, первый курс, влюблена, краснеет при виде Гарри. Нормально. Ожидаемо. Не интересно.

Но Гарри наблюдал. Не за ней конкретно — за всем. Это была привычка Игоря, ставшая рефлексом: сканировать пространство, считывать лица, фиксировать аномалии. Литтл Уингинг научил: если что-то выбивается из паттерна — это сигнал.

Джинни при Гарри — краснела, роняла вилки, опрокидывала кубки, один раз попала локтем в масленку с такой силой, что масло долетело до Невилла (Невилл, впрочем, привык — на него всегда что-то летело). Это был паттерн. Предсказуемый, устойчивый, объяснимый.

Но однажды — конец сентября, вторник, четыре часа дня — Гарри увидел Джинни одну.

Он шёл по коридору третьего этажа. Пустой — уроки закончились, большинство учеников ушли в гостиные или на улицу. И Джинни — маленькая, рыжая, с сумкой через плечо — стояла у окна. Не двигалась. Не краснела. Не роняла ничего.

Она была бледной. Не «бледная от волнения» — бледная. Белая, как бумага. Глаза — неподвижные, пустые, смотрящие сквозь стекло, а не на него. Руки — безвольно опущены. Сумка — сползала с плеча, и она не поправляла.

Как будто кто-то выключил свет внутри.

— Джинни? — сказал Гарри.

Она вздрогнула. Как от удара тока — всем телом, резко. Глаза — включились. Цвет вернулся — щёки порозовели, руки подхватили сумку, и через секунду перед Гарри стояла обычная Джинни Уизли: смущённая, рыжая, готовая уронить что-нибудь.

— Г-Гарри! — она чуть не выронила сумку. — Я... я просто... просто стояла... думала...

— Ты в порядке? — спросил Гарри.

— Да! Да, конечно! Всё хорошо! — слишком быстро, слишком весело, слишком громко. И ушла — почти побежала — по коридору, не оглядываясь.

Гарри стоял у окна. Смотрел ей вслед.

Аномалия.

Первый курс. Стресс. Тоска по дому. Адаптация. Нормальные объяснения.

Он записал в блокнот — коротко, между строк:

«Д. Уизли. Коридор 3-го эт., ~16:00. Одна. Бледность. Отключённый взгляд. Секунды 3-5. Потом — нормальное поведение. Стресс? Тоска? Наблюдать.»

***

На следующий день — голос.

Гарри шёл по коридору второго этажа после обеда. Один — Рон и Гермиона ушли в библиотеку (Рон проиграл Гермионе пари и теперь был обязан прочитать три главы «Истории Хогвартса»; судя по его лицу, он предпочёл бы три главы из жизни дементоров).

Коридор — пустой. Факелы потрескивали.

И тогда — из стены. Не из-за стены — из стены. Изнутри камня. Тихий, скользящий звук.

Не совсем слова — но речь. Что-то говорило — медленно, протяжно, как верёвка, которую тянут по камню.

«…убить… голодно… так давно… убить…»

Гарри остановился. Замер. Оглянулся — коридор пуст. Никого. Ни человека, ни призрака, ни полтергейста.

Голос. Из стены. Я слышу — но коридор пуст.

Он прислушался. Голос удалялся — вверх, влево, как будто что-то ползло внутри стены. Ползло вверх. К верхним этажам.

«…кровь… чую кровь…»

И замолк. Тишина. Факелы. Камень.

Гарри стоял, и сердце колотилось — не от страха, от непонимания. Он понял слова. Не «услышал что-то похожее на слова» — понял. Как будто кто-то говорил по-английски. Но это не был английский. Звук был другим — шипящим, скользящим, нечеловеческим.

И всё равно — Гарри понял каждое слово.

Почему? Как?

Это не нормально. Нормальные люди не слышат голоса из стен. Нормальные люди не понимают… что бы это ни было.

Он достал блокнот. Написал — рука чуть дрожала, и он заставил её остановиться:

«Голос в стене. Скользящий, шипящий — не английский. Но я ПОНЯЛ. Каждое слово. “Убить. Голодно. Кровь.” Существо — в стене. В трубах? Движется снизу вверх. Никто больше не слышит — коридор пуст. Почему слышу я? ПОЧЕМУ Я ПОНИМАЮ?»

Ниже, после паузы:

«Связь с предупреждением Добби?

«Данных мало. Наблюдать. Главный вопрос: не что говорит голос. А почему я его ПОНИМАЮ.»

Гарри убрал блокнот. Посмотрел на стену. Обычная, каменная, хогвартсовская стена. За ней — что-то ползло. Что-то голодное. Что-то, что говорило на языке, которого Гарри не знал — и который понимал.

Добби был прав. Что-то начинается.

И что-то не так со мной.

Вечером он рассказал Рону и Гермионе.

— Голос из стены, — повторил Рон. — Который говорит «убить».

— Да.

— И ты его понимаешь.

— Да.

— И больше никто не слышит.

— Я был один. Но — да, думаю, никто.

Рон и Гермиона переглянулись. Гермиона — с тем выражением, которое означало «я уже думаю». Рон — с тем, которое означало «мне это не нравится».

— Голос, который слышишь только ты, — сказала Гермиона медленно. — Это… плохой знак, Гарри. В магловском мире это значит…

— Я не сумасшедший, — сказал Гарри. — Голос реальный. Он шёл из стены — из конкретного места, в конкретном направлении. Снизу вверх. Как будто что-то ползло по трубам.

— По трубам, — Гермиона записала. — Существо в трубах. Но почему ты его понимаешь?

— Не знаю, — сказал Гарри. И это была правда. И это его пугало больше всего.

***

Он написал Игорю. Два письма — как всегда. Оперативное и отдельное.

Первое:

«Голос. Стены. Шипящий язык — не английский. Понимаю каждое слово. Только я. Объект в трубах. Агрессивный. “Убить. Голодно. Кровь.” Связь с источником Д. — вероятна. Новый ЗОТИ — ноль. Один приём, не боевой. Использую для доступа. Л.М.-мл. — хвастается. Цитата: “отец обещал”. Активная фаза. Команда работает. Г. — аналитика. Р. — сеть. Младшая Р. — аномалия, наблюдаю.»

Второе:

«Архив, 12.11.81. Совет. Показания старика: “события предсказаны”. Одно слово. Но оно всё объясняет. Нужен полный текст. Не знаю где.»

Ни имён, ни деталей. Кодовое. Если перехватят — бессмыслица.

Ответ Игоря — через два дня. Два листа.

Первый:

«Шипящий язык. Понимаешь только ты. Объект в трубах. Принял. Данных пока мало — но если объект шипит и ползает по трубам, это сужает список. Наблюдай. Записывай всё — время, место, направление, слова. Каждый раз. И главный вопрос: почему ты понимаешь — ищи ответ. Он может быть важнее, чем сам голос.»

«Л.М.-мл. — продолжай. Пусть говорит. Младшая Р. — что за аномалия? Подробнее.»

Второй лист:

«Принял. Одно слово — достаточно. Содержание — неизвестно. Где лежит — знаю. Большое здание. Закрытый этаж. Вход — только для адресата. Ты подходишь. Но не сейчас. Не один. Не в этом возрасте.»

«Собирай. Не показывай. Оружие не выбирает. Человек — выбирает.»

Гарри прочитал. Перечитал. Убрал в блокнот — на первую страницу, рядом с записками Игоря из первого года.

Большое здание. Закрытый этаж. Игорь знает где — значит, это из старых отчётов. Не сейчас — но когда-нибудь.

Он закрыл блокнот. Посмотрел в окно — на озеро, на горы, на небо.

Три загадки. Одна — опасна. Одна — секретна. Одна — незаметна.

Какая из них убьёт первой?

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Надпись

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Октябрь пришёл с дождём.

Это был не лондонский дождь — аккуратный, вежливый, который можно пережить с зонтом, а шотландский — холодный, злой, который забирался под мантию, за воротник, в ботинки и оставался там жить, как незваный родственник. Озеро потемнело. Деревья Запретного леса стали чёрными скелетами на фоне серого неба. Замок — промёрз.

Гарри бегал. Каждое утро. В дождь, в ветер, в туман, в грязь. Четыре километра вокруг озера, по размокшей тропе, мимо хижины Хагрида (из трубы которой всегда шёл дым — Хагрид, видимо, топил печь круглосуточно), мимо теплиц профессора Стебль, мимо Гремучей Ивы (которую Гарри обходил на почтительном расстоянии — дерево было агрессивным и однажды чуть не снесло ему голову веткой).

После бега — отжимания. После отжиманий — душ. После душа — каша.

Кашу в Хогвартсе нужно было искать. Стол ломился от сосисок, яичницы, тостов с мармеладом, бекона, блинов, пирожков — и где-то в углу, как бедный родственник на банкете, стояла тарелка с овсянкой. Гарри каждое утро находил её, клал себе порцию и ел под взглядом Рона, который смотрел на него так, как смотрят на человека, добровольно выбравшего тюремную камеру вместо президентского люкса.

— Каша, — говорил Рон. — Опять.

— Каша, — подтверждал Гарри.

— Рядом — бекон. Настоящий. Горячий. С хрустом.

— Каша.

— Я тебя никогда не пойму.

— Это нормально.

Гермиона не комментировала. Гермиона ела тосты, читала книгу и записывала в блокнот. У неё теперь было два блокнота — один для уроков, другой для расследования. Второй она прятала так же тщательно, как Гарри прятал свой. Тройка училась конспирации — медленно, неуклюже, но училась.

***

Голос вернулся на третьей неделе октября.

Гарри шёл из библиотеки — поздно, после ужина, один (Рон и Гермиона ушли раньше — Гермиона тащила Рона на очередной «исследовательский вечер», что в последнее время стало традицией; Рон шёл с видом военнопленного).

«...убить... время... пришло... голодно...»

Тот же голос. Тот же язык. Но ближе. Не далёкий шёпот — отчётливый, ясный, как будто кто-то говорил из-за тонкой стены. И — направление. Не вверх, как в прошлый раз. Горизонтально. По коридору. Параллельно Гарри.

Он замер. Дыхание — задержал. Пульс — ровный. Рука — к палочке. Левая — к карману с ножом.

Оно движется. В том же направлении. Рядом. Через стену — в трубах.

«...кровь... чую кровь... ГОЛОДНО...»

Голос ускорился. Существо — ползло быстрее. Вперёд, по коридору, к чему-то. К кому-то.

Гарри побежал.

Не от голоса — за ним. Инстинкт. Голос говорил «убить» — значит, кто-то в опасности. Значит — бежать. Не назад. Вперёд.

Игорь бы сказал: ты бежишь к опасности. Это — безумие.

Игорь бы также сказал: ты бежишь к опасности, потому что кто-то может погибнуть. Это — храбрость.

Разница — маленькая.

Он завернул за угол. И остановился.

Вода. На полу — вода. Лужа — огромная, тёмная, растёкшаяся от стены до стены. Факелы отражались в ней, как в чёрном зеркале.

И на стене — буквы. Красные. Мерцающие. Написанные чем-то, что не было краской.

«ТАЙНАЯ КОМНАТА ОТКРЫТА. ВРАГИ НАСЛЕДНИКА — БОЙТЕСЬ».

Под надписью — миссис Норрис. Кошка Филча. Висела за хвост на факельном кронштейне. Тело — жёсткое, неподвижное. Глаза — открытые, стеклянные, пустые. Не мёртвая — что-то хуже. Как восковая фигура. Как фотография. Как...

Окаменевшая.

Гарри стоял. Смотрел. Мозг — работал. Быстро, холодно, по пунктам.

Факт первый: существо в трубах двигалось сюда. Я шёл за голосом и пришёл к месту атаки. Значит — существо атаковало. Миссис Норрис — жертва.

Факт второй: окаменение, не смерть. Существо лишь замораживает?

Факт третий: надпись. «Тайная комната открыта.» Кто-то хочет, чтобы об этом знали. Это не случайность. Это — объявление. Декларация.

Факт четвёртый: я — один. Здесь. Рядом с окаменевшей кошкой и надписью кровью. Если кто-то придёт сейчас — первый подозреваемый.

Кто-то пришёл.

Все. Одновременно.

Пир заканчивался, и ученики шли по коридорам к гостиным. Первые увидели — и замерли. Потом — вторые. Третьи. Через тридцать секунд коридор был забит: сотни лиц, сотни глаз, и все смотрели на Гарри Поттера, стоящего перед надписью кровью рядом с окаменевшей кошкой.

Тишина. Абсолютная. Как перед взрывом.

— Враги наследника — бойтесь, — прочитал Малфой. Громко. С улыбкой. — Ваша очередь, грязнокровки.

Он смотрел на Гермиону. Прямо на Гермиону. Улыбка — холодная, победная, как у человека, который знал, что этот день придёт.

Он знал, подумал Гарри.

— Мистер Поттер! — Филч вырвался из толпы. Увидел миссис Норрис — и лицо его рухнуло. Не побледнело — именно рухнуло, как здание, из-под которого выбили фундамент. — Моя кошка! Моя кошка! — Он повернулся к Гарри. — ТЫ! Ты убил мою кошку! Ты — убийца!

— Аргус, — голос Дамблдора. Директор появился из-за угла — как всегда, точно в нужный момент, как будто обладал личным GPS на все кризисы в замке. — Миссис Норрис не мертва. Она окаменела.

Филч дрожал. Слёзы текли по морщинистому лицу. Гарри видел: этот человек — жёсткий, злобный, ненавидящий всех учеников без разбора — любил свою кошку. Единственное существо, которое он любил.

Дамблдор снял кошку с кронштейна. Осмотрел — профессионально, как врач. Потом повернулся к толпе.

— Все по гостиным, — сказал он. — Кроме мистера Поттера. Гарри, пойдём со мной.

***

Кабинет Локонса. Дамблдор. Макгонагалл. Снейп. Филч. Гарри.

И Локонс — который непонятно зачем был здесь, но стоял в углу и давал советы, которых никто не просил.

— Миссис Норрис окаменела, — сказал Дамблдор, осмотрев кошку. — Мандрагоровое зелье восстановит её. Профессор Стебль уже выращивает мандрагор.

— Это сделал он! — Филч ткнул в Гарри. — Он стоял рядом! Он знает, что я — сквиб, и он...

Сквиб, подумал Гарри. Слово ударило — неожиданно, сильно. Филч — сквиб. Как Игорь. Человек без магии в магическом мире. Вот почему он ненавидит учеников — они могут то, чего он не может.

— Я не трогал миссис Норрис, — сказал Гарри. Ровно, спокойно. — Я шёл из библиотеки и увидел надпись. Кошка уже висела.

— Почему вы были в коридоре один? — спросил Снейп. Голос — шёлковый, опасный, как лезвие, завёрнутое в бархат. — Пир ещё не закончился.

— Я ушёл раньше. Из библиотеки — в гостиную. Короткий путь через второй этаж.

Снейп смотрел на него. Чёрные глаза — буравили. Гарри держал взгляд. Не отводил. Не моргал. Игорь говорил: «Кто отводит взгляд первым — проиграл.»

Снейп не проиграл. Но и не выиграл. Он переключился — повернулся к Дамблдору:

— Подозрительное совпадение, директор. Поттер оказался на месте преступления. Один. В момент атаки.

— Или сразу после атаки, — сказал Гарри. — Существенная разница, профессор.

Снейп посмотрел на него. Что-то — не злость, не подозрение, что-то другое — мелькнуло в чёрных глазах.

— Для двенадцатилетнего мальчика вы удивительно хорошо формулируете алиби, Поттер.

— Для профессора зельеварения вы удивительно хорошо формулируете обвинения, профессор.

Тишина. Макгонагалл — еле заметно — прижала руку ко рту. Дамблдор — голубые глаза мерцнули. Локонс — улыбался, не понимая, что происходит.

— Гарри, — сказал Дамблдор мягко. — Ты можешь идти. Если тебе нечего добавить.

Мне есть что добавить. Много.

— Нечего, — сказал Гарри. — Спокойной ночи, профессор.

Он вышел. Дверь закрылась.

В коридоре — достал блокнот. Прислонился к стене. Писал быстро, мелко, при свете палочки:

«Атака №1. Миссис Норрис. Окаменение. Вода на полу — возможно, причина выживания. Надпись — "Тайная комната открыта". Красные буквы — кровь? Проверить. Малфой — не удивлён. "Ваша очередь, грязнокровки." Гермиона под риском?»

«Д. — спокоен. Макгонагалл — нет. Снейп — подозревает меня. Или делает вид. Филч — сквиб. Запомнить.»

***

На следующее утро весь Хогвартс знал.

Не просто знал — кипел. Тайная комната. Наследник Слизерина. Враги — бойтесь. Коридоры гудели шёпотом, слухами, теориями. Первокурсники ходили стайками — боялись оставаться одни. Старшекурсники делали вид, что не боятся (и боялись).

Гермиона пришла к завтраку с книгой.

— «История Хогвартса», — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Глава семнадцать. Легенда о Тайной комнате.

Она открыла на заложенной странице и пересказала — быстро, сжато, без лишних слов:

Тысячу лет назад. Четыре основателя. Салазар Слизерин — не согласен с приёмом маглорождённых. Ссорится с Гриффиндором. Уходит. Но перед уходом — создаёт тайную комнату в замке. Внутри — монстр. Монстр ждёт, пока настоящий наследник Слизерина откроет комнату и выпустит его — чтобы очистить школу от тех, кого Слизерин считал недостойными.

— Маглорождённых, — сказал Гарри.

— Маглорождённых, — подтвердила Гермиона. Голос — ровный, но Гарри видел: пальцы, держащие книгу, — белые. Она понимала: если легенда правдива — она в списке целей. Первая в списке. Лучшая ученица курса. Маглорождённая. Идеальная мишень.

— Это меняет наши данные, — сказал Гарри. — Существо в трубах — вероятно, монстр Слизерина. Поражает каким-то образом — миссис Норрис окаменела. Что за существо — пока не знаем. Вопрос: кто открыл Комнату?

— Наследник Слизерина, — сказал Рон. — По легенде — его потомок.

— Волан-де-Морт, — сказала Гермиона. — Он учился на Слизерине. Если кто и мог быть наследником — или хотя бы считать себя наследником...

— Волан-де-Морт мёртв, — сказал Рон. — Ну, почти мёртв. Бесплотный дух. Он не может открыть дверь — у него нет рук.

— Кто-то действует за него, — сказал Гарри. — Или от его имени. Или — с помощью чего-то, что он оставил.

Через вещи. Слова Игоря. Подчёркнутые в блокноте.

— Малфой, — сказал Рон. — Это Малфой. «Ваша очередь, грязнокровки.» Он знал!

— Он знал — или ожидал, — сказал Гарри. — Разница есть. Драко — не наследник Слизерина. Малфои — чистокровные, но не потомки Слизерина. Зато Люциус мог передать что-то — вещь, артефакт — кому-то в школе.

— Кому?

Пауза.

— Пока не знаю, — сказал Гарри. — Но у нас есть правило. С сегодняшнего дня — никто не ходит один. Нигде. Никогда. Втроём — в библиотеку, втроём — на ужин, втроём — на уроки. Гермиона — ты первая цель. Если кто-то хочет «показать грязнокровкам их место» — он начнёт с тебя.

Гермиона побледнела. Потом — сжала губы. Потом — кивнула.

— Логично, — сказала она. Голос не дрожал. — Я — очевидная мишень. Принимаю.

— Мы не дадим, — сказал Рон. Просто, без пафоса, как факт. — Не дадим.

— Не дадим, — подтвердил Гарри.

Команда.

***

Следующие две недели тройка работала. Системно, по плану, как Игорь учил: данные → анализ → гипотеза → проверка.

Данные: голос в трубах, окаменение, Тайная комната, маглорождённые как цель.

Гарри вёл ночные исследования — под мантией, в Запретной секции, с пропуском Локонса для дневного прикрытия. Искал историю: когда Комната открывалась раньше? Кто её открыл? Что произошло?

Нашёл — на исходе второй недели ноября.

Подшивки «Ежедневного Пророка» за 1943 год. Жёлтые, ломкие, пахнущие пылью и временем.

«УЖАС В ХОГВАРТСЕ: УЧЕНИЦА ПОГИБЛА»

Статья от июня 1943 года. Ученица — Миртл Уоррен. Маглорождённая. Найдена мёртвой в туалете на втором этаже. Причина смерти — не установлена. Школу хотели закрыть. Но — не закрыли. Потому что виновного нашли.

«Рубеус Хагрид, ученик третьего курса, обвинён в том, что содержал опасное магическое существо, ставшее причиной гибели мисс Уоррен. Хагрид исключён. Его палочка сломана.»

Гарри перечитал. Трижды.

Хагрид. Его обвинили. Исключили. Сломали палочку. За то, чего он не делал. Комнату может открыть только наследник Слизерина. Хагрид не мог открыть Комнату Слизерина. Кто-то другой — мог. И этот кто-то позволил Хагриду взять вину на себя.

Но было ещё кое-что. Маленький абзац — в конце статьи, мелким шрифтом:

«Профессор Альбус Дамблдор, в то время преподаватель трансфигурации, заявил, что не верит в причастность Хагрида к инциденту, и выступил против его исключения. Однако совет школы принял решение большинством голосов.»

Дамблдор. Сорок третий год. Он знал, что Хагрид невиновен. Он ЗНАЛ — и не смог защитить.

Кто открыл Комнату в сорок третьем?

Имени в статье не было. Только Хагрид — обвинённый. И Дамблдор — который знал, что обвинение ложное. Настоящий виновник остался в тени.

И сейчас — Комната открыта снова. И Дамблдор — снова ничего не делает.

Тот же паттерн. Каждый раз — Дамблдор знает. Каждый раз — Дамблдор ждёт. Камень — ждал, пока я пойду. Комната — ждёт, пока я разберусь.

Он не защищает. Он тестирует.

Но — зачем?

Пророчество. Ответ — в пророчестве. Всегда был.

***

Утром Гарри рассказал тройке — не всё (пророчество оставалось его, только его и Игоря), но главное:

— Тайная комната открывалась в сорок третьем году. Погибла ученица — Миртл Уоррен. Маглорождённая. Обвинили Хагрида — его исключили.

— Хагрид?! — Рон побледнел. — Наш Хагрид?!

— Его подставили. Хагрид — полувеликан. По легенде, Комнату может открыть только наследник Слизерина. Хагрид — точно не наследник. Кто-то другой открыл Комнату и свалил вину на него.

— Кто? — спросил Рон.

— Не знаю, — сказал Гарри. — В статье имени нет. Но есть кое-что ещё.

— Том Реддл, — сказала Гермиона.

Гарри посмотрел на неё.

— Ты тоже искала, — сказал он.

— Конечно, я искала, — сказала она. — Том Реддл. Имя в списке школьных наград — «Особые заслуги перед школой», сорок третий год. Награждён за раскрытие виновника инцидента. За то, что «поймал» Хагрида.

— Значит, Реддл — тот, кто сдал Хагрида, — сказал Рон.

— Или тот, кто подставил, — сказал Гарри. — Если Хагрид невиновен, а Реддл получил медаль за его «разоблачение» — есть два варианта. Реддл ошибся. Или Реддл знал, что Хагрид невиновен, и использовал его. Чтобы отвести подозрения от себя.

— Ты думаешь, Реддл сам открыл Комнату? — Гермиона подалась вперёд.

— Я думаю, это возможно. Доказательств пока нет. Но паттерн есть: ученик Слизерина, сорок третий год, получает награду за «раскрытие» дела, которое Дамблдор считал нераскрытым. Дамблдор ему не верил — иначе не защищал бы Хагрида. Кто такой Реддл — пока не знаю. Но это имя стоит запомнить.

— И Дамблдор знал, — сказал Гарри.

Тишина. Рон смотрел то на Гарри, то на Гермиону.

— Подожди, — сказал он медленно. — Ты хочешь сказать, что Дамблдор...

— Я хочу сказать, что Дамблдор знает больше, чем говорит. Как всегда. Это — факт. Выводы — потом. Сейчас — нам нужно понять: что за существо в Комнате, и кто его выпустил на этот раз.

— Реддла здесь нет, — сказала Гермиона. — Скорее всего, кто-то действует через что-то, связанное с ним.

Через вещи.

— Малфой, — сказал Рон.

— Малфой — источник, — поправил Гарри. — Не исполнитель. Драко хвастается, но он не знает деталей. Его отец мог передать что-то — артефакт, предмет — кому-то в школе. Кому — мы не знаем. Пока.

Гарри записал в блокнот:

«Комната 1943 — Реддл. Хагрид подставлен. Д. знал. Сейчас — Комната открыта снова. Кто-то действует от имени В-д-М или через его вещь. Л.М. — передал? Кому? Что?»

«Дамблдор: знал в 43-м. Знает сейчас. Не действует. Паттерн: наблюдает, ждёт, тестирует. Тот же, что с камнем. Но ставки выше — люди каменеют.»

Ниже — отдельно, мельче:

«Миртл Уоррен. Погибла в туалете на втором этаже. Маглорождённая. Туалет — до сих пор существует? Если да — это может быть связано с входом в Комнату. Проверить.»

***

Письмо Игорю — вечером, после отбоя, при свете палочки:

Первое — оперативное:

«Атака №1. Кошка. Окаменение, не смерть. Надпись: "К. открыта." Архив: 43-й год. Тот же сценарий. Жертва — ученица, туалет 2-го этажа. Хагрид подставлен. Реальный виновник — Р. — ученик из наград 43-го. Проверь. Старик знал тогда. Знает сейчас. Не действует. Паттерн держится. Л.М.-мл. не удивлён. Правило: команда ходит втроём. Г. — первая цель. Держим.»

Второе:

«Через вещи. Ты был прав. Кто-то передал что-то кому-то в школе. Вещь действует от имени Р. Ищу.»

Ответ Игоря — через два дня:

«Принял. Отражение — возможный фактор. Вода на полу — кошка видела не напрямую? Если так — преграда между глазами и объектом ослабляет эффект. Зеркало, стекло, линзы — на всякий случай. Природа объекта неизвестна. Не гадай — собирай.»

«43-й год. Туалет. Если жертва погибла ТАМ — вход может быть ТАМ. Проверь.»

«Вещь ищи через М-мл. Он хвастается — значит, знает больше, чем говорит. Или его отец проговорился при нём.»

«Правило тройки — правильно. Г. — береги.»

«Каша. Спина. Компас.»

Гарри убрал письмо. Посмотрел на компас — латунный, тяжёлый, в правом кармане. Стрелка показывала на север. Дом — на юге.

Данные копятся. Картина — складывается. Медленно. По кусочку. Как всегда.

Существо в трубах. Что оно — не знаю. Откуда голос, который я понимаю — не знаю. Кто-то в школе — с вещью Волан-де-Морта. Кто — не знаю.

Много «не знаю». Но каждое «не знаю» сужает круг.

Кто-то в школе — с вещью Волан-де-Морта. Кто?

Дамблдор — знает. Молчит. Наблюдает.

Три загадки. Каждая — ближе к ответу. Но ответ — ещё не виден.

Пока.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Змеиный язык

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Ноябрь. Дуэльный клуб.

Объявление появилось на доске в гостиной Гриффиндора — большое, золотыми буквами, с автографом, который занимал треть пергамента:

«Дуэльный клуб! Научитесь защищать себя! Первое занятие — сегодня вечером, Большой зал, 20:00. Ведущий — профессор Златопуст Локонс, кавалер ордена Мерлина третьей степени, почётный член Лиги Защиты от Тёмных Искусств, пятикратный обладатель премии «Самая Обаятельная Улыбка» журнала «Ведьмополитен».»

— Дуэльный клуб, — сказал Рон. — Под руководством человека, которого обезоружили пикси.

— Может, он лучше дуэлирует, чем преподаёт, — сказала Гермиона. Без убеждения.

— Может, пикси лучше преподают, чем он, — сказал Рон.

Гарри смотрел на объявление и думал о другом. Дуэльный клуб — это возможность. Не научиться у Локонса (Локонс не мог научить даже молюска), а увидеть. Как двигаются другие. Как атакуют. Как защищаются. Какие заклинания используют. И — самое важное — как двигаются слизеринцы. Малфой. Нотт. Кто из них умеет, а кто только делает вид.

— Идём, — сказал Гарри.

— Серьёзно? — Рон уставился на него.

— Серьёзно. Если не для обучения — то для наблюдения.

— Ты хочешь наблюдать на дуэльном клубе?

— Я хочу знать, кто что умеет. Включая слизеринцев. И включая преподавателей. Снейп будет ассистентом — я читал мелкий шрифт.

— Снейп? — Рон побледнел. — Снейп и Локонс. На одной сцене. Это будет как... как...

— Как акула и золотая рыбка в одном аквариуме, — сказала Гермиона.

— Именно, — сказал Рон. — И мы — зрители.

— Мы — аналитики, — поправил Гарри.

Рон посмотрел на него с выражением, которое означало «иногда ты пугаешь меня больше, чем Снейп».

***

Большой зал. Восемь вечера. Столы убраны. Вместо них — длинная платформа, обитая золотой тканью. Ученики стояли вокруг — все четыре факультета, от первого до седьмого курса. Гул, шёпот, ожидание. Свечи — тысячи свечей — плавали под потолком, отражаясь в доспехах на стенах.

Гарри занял позицию — у края платформы, ближе к левому концу. Не в первом ряду (слишком заметно), не в последнем (плохой обзор). Третий ряд. Оптимально.

Привычка Игоря: «Всегда выбирай место, откуда видишь всё и где тебя не видит никто.»

Рон и Гермиона — рядом.

Локонс вышел на платформу. Сиреневая мантия. Улыбка. Причёска. Всё как всегда — как будто существовал заводской стандарт «Локонс», от которого невозможно было отступить.

— Добрый вечер! — голос — поставленный, актёрский, рассчитанный на последний ряд. — Профессор Дамблдор разрешил мне открыть этот маленький дуэльный клуб, чтобы обучить вас всех на случай, если вам когда-нибудь понадобится защищаться так, как мне приходилось бессчётное количество раз — подробности смотрите в моих опубликованных работах!

Семь книг. Семь ссылок. Он не может не рекламировать себя даже на дуэли.

— Позвольте представить моего ассистента — профессора Снейпа!

Снейп вышел на платформу с противоположного конца. Чёрная мантия. Лицо — каменное. Глаза — жадные. Он смотрел на Локонса так, как кот смотрит на мышь, которая сама залезла в ловушку.

Снейп ненавидит Локонса. Не подозревает, не опасается — именно ненавидит. Как профессионал ненавидит шарлатана.

— Профессор Снейп любезно согласился помочь мне с демонстрацией, — продолжал Локонс. — Не волнуйтесь — я верну вам вашего преподавателя зельеварения в целости!

Снейп не улыбнулся. Снейп вообще никогда не улыбался — но сейчас отсутствие улыбки было настолько красноречивым, что половина зала отступила на шаг.

Они встали напротив друг друга. Поклонились — Локонс с размашистым жестом, Снейп — еле заметным кивком. Палочки — наготове.

Гарри смотрел. Не на палочки — на ноги. Игорь учил: «В бою смотри на ноги. Руки обманывают. Ноги — нет. По стойке видно, кто боец, а кто — актёр.»

Локонс стоял, как стоят на фотосессии: вес на одной ноге, корпус развёрнут к залу, плечи — назад. Красиво. Бесполезно. Один толчок — и он на полу.

Снейп стоял иначе. Ноги — на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Вес — на обеих, равномерно. Центр тяжести — низко. Это была стойка человека, который ждал удара — и был готов ответить.

Снейп — боец. Настоящий. Не из книги. Из жизни. Он дрался — в реальных дуэлях, против реальных противников. Это видно по тому, как он держит палочку: не перед собой, как учат в школе, а чуть сбоку, ниже, чтобы первое движение было незаметным. Экономия. Эффективность. Минимум жестов.

Игорь так же держит нож.

— Раз — два — три —

— Экспеллиармус! — Снейп ударил первым.

Алая вспышка — и Локонс взлетел. Буквально. Оторвался от платформы, пролетел три метра и рухнул на спину, потеряв палочку. Палочка покатилась по платформе и упала к ногам Снейпа.

Зал — замер. Потом — Слизерин взорвался хохотом. Малфой согнулся пополам. Кребб хлопал в ладоши. Даже Нотт — обычно бесстрастный — улыбался.

Гриффиндорцы не смеялись. Они были растеряны. Их профессор ЗОТИ — их защитник — лежал на полу, как тряпичная кукла.

Локонс поднялся. Волосы — в беспорядке. Мантия — помята. Улыбка — натянутая, как резинка, которую растянули до предела.

— Превосходно! — сказал он. — Это было Обезоруживающее заклинание — как видите, я его пропустил специально, чтобы показать вам...

— Ничего он не пропускал специально, — прошептал Рон. — Он даже не успел палочку поднять.

Нет. Он успел. Я видел — он начал движение. Но Снейп был быстрее на полсекунды. И эти полсекунды — разница между победителем и проигравшим.

Экспеллиармус. Обезоруживающее. Простое, базовое, эффективное. Снейп не использовал ничего сложного. Просто не нужно. Зачем молоток, когда достаточно щелчка?

Запомнить: Экспеллиармус. Отработать.

— А теперь, — Локонс потёр руки (всё ещё дрожавшие), — разобьёмся на пары! Практика!

***

Суета. Ученики разбивались — хаотично, шумно. Рон потянулся к Гарри —

— Поттер! — голос Снейпа. Чёрные глаза — прямо на Гарри. — С Малфоем.

Не просьба. Приказ. Снейп хотел этого — хотел увидеть, что произойдёт. Зачем? Провокация? Проверка? Развлечение? Со Снейпом — всегда все три одновременно.

Малфой вышел к платформе. Бледное лицо — самодовольное. Палочка — наготове. Улыбка — та самая, слизеринская, которую Гарри видел в коридоре, когда Малфой говорил «ваша очередь, грязнокровки».

Гарри поднялся на платформу. Встал напротив. Палочка — в правой руке. Левая — свободная, расслабленная, вдоль тела. Ноги — на ширине плеч, вес на передней. Не учебная стойка. Стойка Игоря. Та же, что у Снейпа — и Гарри заметил: Снейп заметил.

Оценка. Противник: Малфой. Второкурсник. Чистокровный — значит, знает заклинания из домашней практики, может, на одно-два больше, чем школьная программа. Самоуверенный — значит, недооценивает. Трусливый — значит, ударит первым, пока храбрости хватает. Физически — слабый, худой, не тренированный. Привык, что палочка решает всё.

В мире волшебников все привыкли, что палочка решает всё. Никто не ожидает того, что не связано с палочкой.

Преимущество.

— Поклонились! — крикнул Локонс.

Гарри наклонил голову. На миллиметр. Малфой — размашисто, театрально, как отец учил.

— Раз — два — три!

Малфой ударил первым. Как и предполагал Гарри — мгновенно, не дожидаясь счёта «три».

— Серпенсортиа!

Из палочки Малфоя вылетела змея. Чёрная, длинная, толстая — упала на платформу, свернулась, зашипела. Зал отшатнулся. Крики. Визг.

Но Гарри не смотрел на змею.

Гарри смотрел на Малфоя. И двигался.

В тот момент, когда Малфой крикнул заклинание — до того, как змея коснулась платформы — Гарри шагнул. Не назад, как ожидал бы любой нормальный двенадцатилетний мальчик при виде змеи. Вперёд. К Малфою.

Два шага. Быстрых, скользящих, низких. Не бег — смещение. Игорь тренировал это сотни раз: «Дистанция — это жизнь. Дальняя дистанция — для стрелков. Ближняя — для бойцов. Если противник стреляет — сокращай. Входи внутрь. Там его оружие бесполезно.»

Палочка — то же оружие дальнего боя. На расстоянии — смертельна. Вблизи — палка.

Два шага — и Гарри был внутри. Внутри радиуса заклинания. Там, где палочка бесполезна — слишком близко, чтобы прицелиться.

Малфой не понял. Его глаза — ещё смотрели на змею, проверяя, что заклинание сработало. Когда он повернулся к Гарри — Гарри был рядом. В полуметре.

Левая рука Гарри — открытая ладонь — ударила по запястью Малфоя. Резко, точно, с разворотом корпуса. Игорь учил: «Бей по руке, не по палочке. Рука — мишень. Палочка — последствие. И не кулаком — сломаешь пальцы. Ладонью. Удар по внутренней стороне запястья — самый слабый сустав. Любой отпустит.»

Палочка Малфоя вылетела. Крутнулась в воздухе и упала на платформу — с глухим стуком, который в тишине зала прозвучал как выстрел.

Правая рука Гарри — с палочкой — упёрлась Малфою в горло. Кончик — в мягкую ткань под подбородком. Не больно. Но определённо.

Правое колено Гарри — слегка, еле заметно — прижало ногу Малфоя, блокируя отступление.

Всё заняло полторы секунды.

Зал замер. Тишина — абсолютная. Двести человек перестали дышать одновременно.

Малфой стоял с пустыми руками, с чужой палочкой у горла и коленом, блокирующим ногу. На его лице — последовательно, как слайды, — промелькнули: непонимание, шок, ярость, и наконец — страх. Чистый, незамаскированный, детский страх.

Он не привык, подумал Гарри. Он привык, что дуэль — это два человека на расстоянии, которые бросают заклинания друг в друга. Как теннис. По правилам. По очереди. Он не готов к тому, что кто-то просто подойдёт и ударит.

Никто не готов. В этом — преимущество.

— Готов, — сказал Гарри. Тихо. Спокойно.

Снейп стоял у края платформы. Неподвижный. Лицо — каменное, как всегда. Но глаза — другие. В них было что-то, чего Гарри раньше не видел. Как будто Снейп увидел что-то, что знал — из другой жизни, из другого времени. Что-то, что не должно быть у двенадцатилетнего мальчика.

Локонс — на другом конце платформы — стоял с открытым ртом. Потом захлопнул. Потом открыл снова.

— Это... это было... нестандартно! — выдавил он. — Хотя, должен сказать, на настоящей дуэли физический контакт считается...

— Эффективным, — закончил Гарри. Не поворачиваясь к Локонсу. Не отпуская Малфоя.

Потом — отпустил. Шагнул назад. Убрал палочку. Протянул руку к палочке Малфоя на полу, поднял, вернул — рукоятью вперёд.

Малфой выхватил палочку. Руки тряслись. Лицо — красное, перекошенное. Унижение — хуже боли. Для Малфоя — смертельнее.

— Ты... ты... — Малфой задыхался. — Это не дуэль! Это — маглский...

— Это — победа, — сказал Гарри. — Маглский, магический, — без разницы. Ты — без палочки. Я — с палочкой. Результат.

И тогда — змея зашипела.

Гарри отпустил Малфоя и повернулся. Змея — чёрная, длинная, блестящая — лежала на платформе. О ней забыли. Все — Локонс, Снейп, зрители — смотрели на дуэль, на Гарри, на Малфоя. Змея — осталась.

И теперь она ползла. Не к Малфою — от него. К зрителям. К первому ряду. К Джастину Финч-Флетчли, который стоял в двух метрах от края платформы и смотрел на змею широко раскрытыми глазами.

Змея подняла голову. Раскрыла пасть. Маленькие клыки блеснули в свете свечей. Джастин — побелел, замер, не двигался. Оцепенел — не магически, а от ужаса. Ноги — как приросли к полу.

Гарри видел: две секунды — и змея ударит. Палочку — поднял. Заклинание — какое? Иммобулус? Гермиона использовала на пикси. Но на змею — сработает ли? Секунда. Нет времени думать.

И он — не думая, инстинктивно, как дышат, как моргают, как отвечают на вопрос, заданный на знакомом языке — сказал:

— Остановись. Не трогай его. Назад.

Зал — замер. Третий раз за вечер. Но на этот раз — иначе. Не как от удивления. Как от ужаса.

Змея остановилась. Повернула голову к Гарри. Посмотрела — маленькими чёрными глазами — и легла. Свернулась в кольцо. Опустила голову. Послушалась.

Гарри стоял на платформе и видел: что-то изменилось. Лица вокруг — не те, что секунду назад. Рон — белый. Гермиона — белая. Невилл — серый. Джастин — отступил на три шага, хотя змея уже лежала смирно. Малфой — замер с палочкой в руке и ртом, который открылся и забыл закрыться.

Почему? Я сказал ей остановиться. Она остановилась. Что не так?

Потом — понял.

Он не сказал слова. Он сказал шипение. Он шипел — на змею, на языке, который не был английским, и змея его поняла. И весь зал — слышал. Двести человек слышали, как Гарри Поттер шипел на змею — и змея послушалась.

Шипящий язык. Тот самый. Тот, что в стенах. Тот, что я понимаю и не знаю почему.

Вот почему.

Я говорю на змеином языке.

Тишина. Густая. Страшная.

— Змееуст, — прошептал кто-то. Громко. Как приговор.

— Он — змееуст! — другой голос. Громче.

— Наследник Слизерина!

— Поттер — наследник Слизерина!

Шёпот стал гулом. Гул — рёвом. Лица — повсюду — менялись: не восхищение, не удивление. Страх. Отвращение. Ненависть. Люди, которые утром здоровались с ним, — отступали. Люди, которые вчера просили автограф (Колин Криви, первокурсник с фотоаппаратом, который обожал Гарри), — смотрели с ужасом.

Одно слово на чужом языке — и я стал врагом. Для всех. Мгновенно.

Рон схватил его за руку. Потянул с платформы.

— Идём, — сказал Рон. — Идём сейчас.

Гарри позволил себя увести. Мимо лиц — враждебных, испуганных, любопытных. Мимо Малфоя — который стоял и смотрел на Гарри с выражением, которое было сложнее страха. В нём было что-то новое — уважение? Нет. Осторожность. Малфой впервые смотрел на Гарри не как на врага, а как на опасность.

Мимо Снейпа — который стоял неподвижно и следил за Гарри глазами. Чёрными, непроницаемыми, запоминающими. Снейп видел две вещи: мальчик, который обезоружил противника голыми руками за полторы секунды, и мальчик, который говорит на Парселтанге.

Обе — невозможные.

Обе — факт.

Гермиона шла рядом — молча, быстро, прижимая блокнот к груди.

***

Гостиная Гриффиндора. Пусто — все ещё на клубе или расходились по коридорам, обсуждая. Камин. Три кресла.

— Ты — змееуст, — сказал Рон. Голос — тихий, осторожный. — Ты говоришь на Парселтанге. Гарри... ты знал?

— Нет, — сказал Гарри. — Не знал.

Правда. Полная. Он слышал голос в стенах — шипящий, непонятный, но понятный. Он записал: «Почему я понимаю?» Он спрашивал себя — и не находил ответа. Теперь — нашёл.

— Парселтанг, — сказала Гермиона. Она сидела прямо, бледная, с блокнотом на коленях. Блокнот был закрыт — впервые Гермиона не записывала. Значит — всё было слишком серьёзно для записей. — Змеиный язык. Дар Салазара Слизерина. Передаётся по наследству. Гарри... Поттеры — не потомки Слизерина.

— Нет, — сказал Гарри.

— Тогда откуда?

Пауза. Гарри смотрел на огонь в камине. Тени бегали по стенам.

— Не знаю.

Гарри встал. Подошёл к окну. За стеклом — темнота, озеро, горы. Где-то внизу, в стенах замка, — существо. Голодное. Шипящее.

— Голос в стенах, — сказал Гарри. — Я понимал его, потому что он говорил на Парселтанге. Существо в трубах — змея. Я понимаю его, потому что говорю на том же языке. Монстр Слизерина — змея. Слизерин — змееуст. Его монстр — змея, которая подчиняется змееустам.

Он повернулся к тройке. Гермиона — уже открыла блокнот. Уже писала. Вернулась в режим.

— Змея, — повторила она. — Существо Слизерина — змея. Живёт в трубах. Поражает жертв — окаменение, не смерть. Но — Миртл Уоррен в сорок третьем. Она погибла. В туалете. Без воды на полу — нет отражения.

— Прямой контакт — смерть, — сказал Гарри. — Отражённый — окаменение. Вода на полу спасла миссис Норрис.

— Змея, которая убивает взглядом, — Гермиона листала блокнот. — Я читала об этом. Где-то. Не в учебнике — в чём-то другом... в «Фантастических тварях»? В Запретной секции?

— Завтра, — сказал Гарри. — Завтра — библиотека. Втроём. По правилу. Мы близко. Осталось имя. Какая змея убивает взглядом — и мы знаем, с чем имеем дело.

Он достал свой блокнот. Писал быстро:

«Дуэльный клуб. Парселтанг — подтверждён. Говорю на змеином языке. Голос в стенах — Парселтанг. Существо — змея. Монстр Слизерина — змея в трубах. Прямой взгляд — смерть (Миртл Уоррен, 1943). Отражённый — окаменение (миссис Норрис, вода). Какая змея убивает взглядом? НАЙТИ.»

«Школа думает: я — наследник Слизерина. Змееуст = наследник. Логично — с их точки зрения. Неправильно — но опасно.»

***

На следующее утро Хогвартс изменился.

Не физически — камни стояли, башни торчали, озеро блестело. Изменилось отношение. К Гарри.

В коридорах — расступались. Не как перед знаменитостью — как перед угрозой. Первокурсники — жались к стенам. Второкурсники — шептались за спиной. Пуффендуйцы — избегали. Гарри заходил в класс — и тишина, мгновенная, как выключенный звук. Выходил — и шёпот за спиной, как прибой, который ждал, пока отвернёшься.

Джастин Финч-Флетчли — тот самый, которого Гарри спас от змеи — не разговаривал с ним. Отворачивался в коридоре. Менял маршрут, чтобы не пересечься. Один раз — Гарри слышал, как Джастин говорил Эрни Макмиллану:

— Он шипел на неё. Он натравливал её на меня. Я видел его глаза — они были другими.

Мои глаза были такими же. Зелёными. Обычными. Но Джастин видел то, что хотел видеть — угрозу. Потому что страх не видит реальность. Страх видит подтверждение.

Я спас его. Он думает, что я хотел его убить. И ничего — ни слова, ни факта, ни доказательства — это не изменит. Потому что страх — не логика. Страх — эмоция. А эмоции не спорят с фактами. Они их игнорируют.

Игорь предупреждал: «Толпа не думает. Толпа реагирует. На символы, на страхи, на первое впечатление. Ты можешь быть невиновен — но если толпа решила, что ты виновен, факты не помогут. Не спорь с толпой. Обходи.»

Колин Криви — маленький, восторженный, с фотоаппаратом — перестал бегать за Гарри. Перестал просить автографы. Перестал смотреть. Если они оказывались в одном коридоре — Колин уходил. Быстро, не оглядываясь, прижимая фотоаппарат к груди, как щит.

Он маглорождённый. Он боится меня — потому что думает, что я охочусь на таких, как он.

Это было хуже, чем злость. Злость — понятна. Злость можно переждать. Но страх ребёнка, который вчера тебя обожал, — это другое. Это — как удар под дых.

Рон и Гермиона — рядом. Всегда рядом. Правило тройки — теперь не только для безопасности Гермионы. Для безопасности Гарри.

— Они идиоты, — сказал Рон за обедом, отгоняя взгляды злой вилкой. — Ты спас Джастина. Ты сказал змее остановиться. Они что, глухие?

— Они слышали шипение, — сказала Гермиона. — Не слова. Для них — Гарри шипел на змею, и змея послушалась. Это выглядит как контроль. Как приказ атаковать, а не остановиться.

— Это и был контроль, — сказал Гарри. — Я приказал ей остановиться, и она остановилась. Разница — в намерении. Но намерение они видеть не могут.

— И что делать? — спросил Рон.

— Ничего. — Гарри ел кашу. Спокойно. Маска номер один. — Оправдываться — бессмысленно. Кто хочет верить — поверит. Кто не хочет — не поверит. Я — не наследник Слизерина. Я это знаю. Вы это знаете. Этого достаточно.

— Этого не достаточно, — сказала Гермиона. — Если школа считает тебя наследником — это мешает расследованию. Каждый будет думать, что мы защищаем виновного.

— Или, — сказал Гарри, — каждый будет думать, что я — виновный, и перестанет следить за настоящим. Наследник — кем бы он ни был — в безопасности. Потому что все смотрят на меня.

Пауза. Рон и Гермиона переглянулись.

— Ты хочешь использовать это, — сказала Гермиона. Не вопрос.

— Я хочу, чтобы настоящий наследник расслабился. Думал, что подозрения — на мне. И стал неосторожнее. Пусть действует — а мы будем наблюдать.

— Это... — Рон искал слово. — Это страшно. Как план — страшно.

— Это тактика.

Игорь бы одобрил. Игорь бы также сказал: «Тактика работает, пока противник не понимает, что ты — ловушка. Когда поймёт — станет опаснее.»

Но пока — пусть смотрят на меня.

***

Между тем — Джинни.

Гарри видел её утром, в Большом зале. Она сидела на своём обычном месте — между двумя первокурсницами — и ковыряла яичницу вилкой. Не ела — ковыряла. Лицо — бледное. Как тогда, в коридоре третьего этажа.

И — Гарри заметил — блокнот. Маленький, чёрный, потрёпанный. Не школьная тетрадь — что-то другое. Джинни держала его под столом, левой рукой, как будто не хотела, чтобы кто-то видел.

Она писала в нём. Быстро. Не глядя. Как будто блокнот был важнее еды, важнее подруг, важнее всего.

Аномалия №2. Бледность. Отсутствующий взгляд. Теперь — блокнот. Паттерн — усиливается.

Связь? С чем? С Комнатой? С атаками?

Нет данных. Не переоценивай. Но — не забывай.

Он записал — в своём блокноте, между строк, мелко:

«Д.У. Утро. Бледная. Не ест. Чёрный блокнот — старый, потрёпанный. Пишет под столом. Откуда блокнот? Наблюдать.»

Письмо Игорю — вечером. Два листа. Кодовое.

Первое:

«Подтверждение. П-язык — мой. Публично. Клуб. Объект — змея. Голос — П-язык. Всё сходится. Школа решила: я — наследник. Использую: пусть смотрят на меня. Настоящий — расслабится. Ищу название: взгляд = результат разной степени. Г. ищет в библиотеке.»

«Дуэль с Д.М.-мл. Обезоружен. 1.5. С. видел. Интересно.»

«Младшая Р. — бледность усиливается. Новая деталь: чёрный блокнот. Старый. Пишет тайком. Откуда? Наблюдаю.»

Ответ Игоря — через день. Быстрее обычного. Почерк — крупнее.

Один лист:

«П-язык. Принял.»

«Школа подозревает — правильно, используй. Но: если настоящий поймёт, что ты ловушка, станет опаснее. Готовься к обоим вариантам.»

«Дуэль. 1.5. Хорошо. Они не ожидают физического. Это — твоё преимущество. Пользуйся — но не показывай весь арсенал. Показал технику — остальное прячь. Элемент неожиданности одноразовый.»

«С. — бывший Пожиратель. Он видел бойцов. Он знает, как выглядит человек, которого ТРЕНИРОВАЛИ. Теперь он будет задавать себе вопрос: КТО тренировал Поттера. Будь осторожен.»

«Младшая Р. Чёрный блокнот. Старый. Тайком. Это — СИГНАЛ. Не аномалия — сигнал. Вещь. Через вещи. Мы это обсуждали. Проверь: откуда блокнот. Кто дал. Когда появился. Если он появился в начале года — одновременно с атаками...»

«Каша. Спина. Компас. Не снимай.»

Гарри прочитал. Перечитал. Пять раз.

Вещь. Чёрный блокнот. Через вещи. Малфой действует через вещи.

Люциус Малфой мог передать что-то кому-то в школе. Вещь, связанную с Волан-де-Мортом. Вещь, которая действует от его имени.

Джинни. Маленькая, рыжая, одиннадцатилетняя Джинни Уизли. Бледная. Пишет в чёрный блокнот. Тайком.

Нет. Нет. Это слишком... это же Джинни. Сестра Рона. Первокурсница. Она влюблена в меня и роняет вилки.

Но Игорь учил: «Совпадений не бывает. Есть данные, которые ты не хочешь видеть, — и это самые важные данные.»

Блокнот. Старый. Чёрный. Откуда.

Нужно узнать.

Гарри закрыл блокнот. Посмотрел в окно. Темнота. Озеро. Где-то в стенах — змея.

Где-то в замке — одиннадцатилетняя девочка с чёрным блокнотом.

Где-то — ответ. Близко. Совсем близко.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Дневник

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Василиск.

Гермиона нашла его за два дня.

Не в «Фантастических тварях» — там было упоминание, но краткое, поверхностное, как сноска к сноске. Настоящее описание — в Запретной секции, в книге, которую Гарри достал по пропуску Локонса: «Самые смертоносные твари магического мира» — старой, тяжёлой, с обложкой, которая пахла кровью и временем.

Они сидели втроём — правило тройки — в дальнем углу библиотеки, за стеллажом с энциклопедиями по трансфигурации, где никто никогда не бывал (пыль на полке лежала слоем в палец). Гермиона открыла страницу и прочитала вслух — шёпотом, едва слышно:

— «Василиск. Также известен как Царь Змей. Создаётся путём высиживания куриного яйца жабой. Достигает гигантских размеров и живёт несколько сотен лет. Взгляд василиска смертелен. Яд — один из самых сильных известных ядов, без противоядия. Единственное существо, которого боятся пауки. Крик петуха причиняет василиску сильнейшую боль и может быть смертельным.»

Тишина. Три пары глаз — на странице.

— Взгляд — смертелен, — повторил Гарри. — Прямой контакт — смерть. Миртл Уоррен — прямой взгляд. Миссис Норрис — отражение в воде. Окаменение, не смерть. Всё сходится.

— Живёт несколько сотен лет, — сказала Гермиона. — Слизерин создал его тысячу лет назад. Если василиск живёт столетиями — он мог прожить всё это время. В трубах. Под замком.

— Пауки, — сказал Рон. И побледнел. — Пауки его боятся. Гарри, помнишь? Пауки в коридоре — после атаки на миссис Норрис. Они бежали. По стенам, к окну, наружу. Я тогда подумал — странно. Пауки не бегают стаями. Они бежали от чего-то.

— От василиска, — сказал Гарри.

— И крик петуха, — Гермиона подняла глаза. — Крик петуха — смертелен для него. Единственная слабость.

— Все петухи в Хогвартсе убиты, — сказал Гарри. — Хагрид упоминал на прошлой неделе — кто-то перерезал всех его петухов. Он думал — лиса. Не лиса. Тот, кто управляет василиском, знает его слабость. И устранил её.

Тишина. Библиотечная, густая, пыльная.

Гарри достал блокнот. Писал — быстро, мелко, аккуратно:

«Василиск. Царь Змей. Создан Слизерином ~1000 лет назад. Живёт в трубах под замком. Прямой взгляд — смерть. Отражённый — окаменение. Пауки — индикатор присутствия (бегут). Слабость: крик петуха. Петухи убиты — не случайно. Яд — смертелен, без противоядия.»

Ниже:

«Вход: туалет на 2-м этаже? (Миртл Уоррен погибла ТАМ.) Управляется на Парселтанге. Я могу его слышать. Могу ли управлять? Не проверять. НЕ ПРОВЕРЯТЬ.»

Он подчеркнул «НЕ ПРОВЕРЯТЬ» дважды. Игорь бы одобрил.

— Что дальше? — спросил Рон.

— Петух, — сказал Гарри. — Нам нужен петух. Если василиск — враг, а крик петуха — его единственная слабость, то петух — наше оружие.

— Где взять петуха? — спросил Рон. — Все хогвартсовские мертвы.

— Хагрид. У Хагрида — связи с фермерами. Он достанет.

— А если... — Гермиона замялась. — А если тот, кто управляет василиском, убьёт и нового петуха?

— Спрячем, — сказал Гарри. — Выручай-комната. Ты нашла упоминание в «Истории Хогвартса» — комната, которая появляется, когда нужна. Если мы найдём её — петух будет в безопасности.

— Если мы найдём, — уточнила Гермиона. — Выручай-комнату не находили столетиями.

— Значит, будем первыми.

Письмо Хагриду Гарри написал в тот же вечер. Не через Буклю — лично, от руки, и передал за чаем в хижине:

«Хагрид, мне нужен петух. Живой. Здоровый. Без вопросов. Можешь достать?»

Хагрид посмотрел на записку. Потом на Гарри. Потом снова на записку.

— Петух, — сказал он. — Просто... петух.

— Просто петух, — подтвердил Гарри.

— Без вопросов.

— Без вопросов.

Хагрид думал. Борода шевелилась — верный признак интенсивного мыслительного процесса.

— У Грюма, в Хогсмиде, есть ферма, — сказал он наконец. — Я могу попросить. Но... Гарри. Это связано с... с тем, что происходит? С Комнатой?

— Без вопросов, Хагрид.

— Без вопросов, — повторил Хагрид. И кивнул. — Завтра.

***

Петух появился через два дня. Рыжий, наглый, с гребнем, как корона, и характером, как у Букли. Гарри назвал его Кузьмич — не знал почему, но имя прилипло. Рон сказал, что это русское имя, и спросил, откуда Гарри его знает. Гарри не ответил.

Прятать петуха в гостиной было невозможно — крик разбудил бы весь Гриффиндор. У Хагрида — опасно: тот, кто убил хогвартсовских петухов, мог проверить хижину. Нужно было место, о котором никто не знал.

Гарри нашёл его на четвёртом этаже. Заброшенный класс за гобеленом с танцующими троллями — пыльный, забытый, с окном, заросшим плющом снаружи. Судя по толщине пыли на полу, сюда не заходили годами. Может быть, десятилетиями. Гарри проверил: Филч обходил четвёртый этаж по вторникам и пятницам, этот коридор — через раз. Миссис Норрис (до окаменения) сюда не забредала.

Трансфигурировали парту в насест (кривой, но устойчивый). Гермиона наколдовала кормушку и поилку. Рон принёс одеяло — «для тепла, петухи мёрзнут».

Кузьмич занял насест с видом императора, осматривающего свои владения. Клюнул Рона в палец (Рон сказал слово, которое Гермиона попросила не повторять) и уснул.

— Оружие на месте, — сказал Гарри. — Теперь — ждём.

— Ждём чего? — спросил Рон, потирая палец.

— Момента, когда оно понадобится.

***

Декабрь. Атаки продолжались.

Колин Криви — маленький, с фотоаппаратом — окаменел. Нашли его на лестнице, с фотоаппаратом у лица. Он смотрел через объектив — не напрямую. Объектив спас ему жизнь.

Отражение. Преломление. Любая преграда — ослабляет. Прямой взгляд — смерть. Через стекло, воду, зеркало — окаменение. Колин жив, потому что смотрел через фотоаппарат.

Плёнка в фотоаппарате — расплавлена. Василиск уничтожил изображение. Он не хочет быть увиденным.

Потом — Джастин Финч-Флетчли. И Почти Безголовый Ник — одновременно. Джастин — окаменел. Ник — окаменел тоже (что для призрака было невозможным, но факт). Гарри думал: Джастин увидел василиска через Ника. Призрак — полупрозрачный — стал фильтром. Как вода. Как стекло.

Каждая жертва — подтверждение. Ни одного прямого контакта. Василиск убивает взглядом — но пока никто не умер. Потому что пока — случайности спасают. Вода. Фотоаппарат. Призрак.

Случайности не будут спасать вечно.

Школа — в панике. Ученики ходили группами. Первокурсники — стайками. Гермиона — с зеркалом в кармане (идея Гарри, после Колина: «Если увидишь что-то подозрительное — смотри через зеркало, не напрямую»). Рон — с палочкой наготове, хотя какое заклинание второкурсника остановит тысячелетнюю змею — вопрос философский.

Малфой сиял. Тихо, подспудно, как человек, который знает конец фильма и наслаждается реакцией зала. Он не хвастался — изменил тактику после того, как Гарри начал записывать. Но выражение лица — его он контролировать не мог. И Гарри видел: каждая атака приносила Малфою удовлетворение.

Он не управляет василиском. Он даже не знает, что это василиск. Но он знает, что его отец — причастен. И ему это нравится.

***

На второй неделе декабря Гарри нашёл дневник.

Не нашёл — дневник нашёл его.

Гарри шёл из туалета на втором этаже — того самого, туалета Плаксы Миртл, где погибла ученица в сорок третьем году. Он проверял: вход в Комнату. Игорь написал: «Если жертва погибла ТАМ — вход может быть ТАМ.» Логично. Гарри осмотрел туалет — грязный, затопленный, заброшенный. Миртл — призрак, тощая девочка в круглых очках — рыдала в одной из кабинок (она рыдала всегда, это было её состояние по умолчанию). Раковины — старые, потрескавшиеся. На одной — маленькая змейка, вырезанная в медном кране. Змея на кране. Гарри записал и ушёл.

На выходе — чуть не споткнулся. На полу, в луже воды, лежал предмет. Маленький. Чёрный. Прямоугольный.

Блокнот.

Гарри замер. Рука — к палочке. Левая — к ножу. Глаза — по сторонам: никого. Коридор — пуст. Вода — из-под двери туалета (Миртл опять затопила).

Он присел. Посмотрел.

Маленький дневник. Чёрная кожаная обложка. Потрёпанный. Старый — очень старый. На задней обложке — полустёртая надпись: магазин на Вейл-Парад, Лондон. Маглский магазин. Магловский дневник в магическом замке.

На первой странице — имя. Выцветшие чернила. Аккуратный, мелкий почерк:

«Т. М. Реддл»

Мир остановился.

Реддл. Том Реддл. Тот самый — из наград сорок третьего года. Ученик, который сдал Хагрида. Его дневник. Здесь. На полу. В луже.

Гарри не прикоснулся. Стоял на корточках и смотрел. Десять секунд. Двадцать.

Вещь. Через вещи. Игорь сказал: Малфой действует через вещи. Это — вещь. Вещь Реддла. Ученика, который, возможно, открыл Комнату пятьдесят лет назад.

Совпадение? Нет. Совпадений не бывает. Дневник лежит на полу — но он не упал. Он оказался здесь. Кто-то его выбросил. Или — кто-то хотел, чтобы его нашли.

Кто? Зачем?

Не трогай. Игорь сказал: если найдёшь что-то странное — не трогай. Пиши мне.

Но Гарри смотрел. И думал.

Дневник Тома Реддла. Пятьдесят лет. Он открыл Комнату в сорок третьем. Подставил Хагрида. Получил медаль. И теперь — его дневник. В Хогвартсе. В луже. На втором этаже.

Это — та вещь? Та, которую Малфой передал? Через которую действует Волан-де-Морт?

Чёрный блокнот. Потрёпанный. Старый.

Джинни.

Удар. Не физический — ментальный. Как будто два провода соединились и заискрило.

Джинни пишет в чёрный блокнот. Тайком. Под столом. Бледная. Пустые глаза. Провалы.

Этот дневник — чёрный. Потрёпанный. Старый. Как тот, что у Джинни.

Это — тот же дневник? Или другой?

Если тот же — она его выбросила. Зачем? Испугалась? Поняла что-то? Или дневник заставил её сделать что-то, и она...

Или — это не тот. И тогда — случайность.

Совпадений не бывает.

Гарри достал из кармана носовой платок. Обернул руку. Поднял дневник — через ткань, не касаясь обложки пальцами.

Игорь сказал не трогать. Я трогаю — но через барьер. Компромисс. Игорь бы не одобрил. Но Игорь — не здесь.

Дневник был лёгким. Обычным. Никакой магии — на первый взгляд. Никакого покалывания, никакого тепла, никакого ощущения. Просто — старый блокнот.

Гарри открыл. Пустые страницы. Жёлтые от времени. Ни одной записи. Пятьдесят лет — и ни одного слова.

Пустой дневник. Дневник, в котором никто не писал. Или — дневник, который не показывает написанное.

Он убрал дневник в сумку. Завернул в платок. Пошёл к гостиной — быстро, не бегом, но целенаправленно.

Гарри рассказал тройке вечером. Всё: туалет Миртл, кран со змеёй, дневник на полу.

— Реддл, — повторила Гермиона. — Том Реддл. Тот самый. Его дневник.

— В луже, — добавил Рон. — В луже. Кто-то его выбросил.

— Или хотел, чтобы нашли, — сказал Гарри.

— Пустой? — Гермиона нахмурилась. — Пятьдесят лет — и ни одной записи? Это ненормально. Люди пишут в дневниках. Для этого они существуют.

— Может, чернила выцвели? — предположил Рон.

— За пятьдесят лет чернила бледнеют, но не исчезают, — сказала Гермиона. — Особенно магические чернила. А магловские — тем более: они въедаются в бумагу.

— Значит, дневник скрывает записи, — сказал Гарри. — Или реагирует на что-то. На прикосновение. На чернила. На... написанное.

Тишина. Трое смотрели на дневник — он лежал на столе, завёрнутый в платок, как улика. Маленький, чёрный, безобидный на вид.

— Надо проверить, — сказал Рон.

— Надо быть осторожными, — сказала Гермиона.

— Надо и то, и другое, — сказал Гарри.

Он взял перо. Обмакнул в чернила. Посмотрел на дневник.

Предмет, обладающий сознанием — не дневник. Это оружие. Если вещь отвечает тебе — она тебя вербует. Игорь говорил это про людей. Но вещи — те же правила. Контакт — это контроль. Чей контроль — вопрос.

Не доверяй. Используй. Фильтруй.

Гарри открыл дневник на первой странице. Написал — медленно, аккуратно:

«Меня зовут Гарри Поттер.»

Чернила впитались. Мгновенно — как вода в песок. Буквы — исчезли. Страница — снова чистая.

Рон — выдохнул. Гермиона — подалась вперёд.

И на странице — другие буквы. Не Гарри. Другой почерк — аккуратный, мелкий, знакомый (тот, что на обложке).

«Здравствуй, Гарри Поттер. Меня зовут Том Реддл. Как ты нашёл мой дневник?»

Тишина. Абсолютная. Камин трещал — и звук казался оглушительным.

— Он отвечает, — прошептал Рон. — Дневник отвечает.

— Предмет с сознанием, — сказала Гермиона. Голос — тихий, напряжённый, как струна. — Гарри, это...

— Я знаю, — сказал Гарри. — Я знаю, что это.

Оружие. Вербовка. Контакт — контроль. Но — чей?

Он написал:

«На полу. В туалете. Кто-то выбросил.»

Впиталось. Исчезло. Ответ:

«Как жаль. Этот дневник хранит мои воспоминания о событиях, произошедших пятьдесят лет назад. События, которые привели к закрытию Тайной комнаты. Возможно, тебе будет интересно.»

Он предлагает информацию. Добровольно. Без вопросов — сразу ответ. Источник, который слишком охотно даёт ответы, — направляет тебя туда, куда хочет он, а не туда, где правда.

Но — информация. Данные. Даже ложные данные — это данные. Они говорят о том, что источник хочет, чтобы ты думал.

Гарри написал:

«Расскажи.»

Ответ — длинный, подробный, заботливый:

«Пятьдесят лет назад Тайная комната была открыта. Погибла ученица. Я нашёл виновного — ученика, который держал чудовищное существо в замке. Его имя — Рубеус Хагрид.»

Гарри прочитал. Показал Рону и Гермионе.

— Хагрид, — сказал Рон. — Опять Хагрид.

— Он повторяет официальную версию, — сказал Гарри. Спокойно. — Хагрид виновен, Реддл — герой. Та же история, что в наградах. Та же, что в газетах. Но Дамблдор ей не верил тогда. И мы не верим сейчас. Если Реддл сам открыл Комнату и подставил Хагрида — конечно, его дневник будет повторять ту же ложь. Он защищает себя. Даже из бумаги.

— Тогда зачем он это говорит? — спросила Гермиона.

— Потому что он не знает, что мы знаем правду. Он думает, что мы — наивные дети, которые поверят. Он вербует. Предлагает ответы — ложные, но убедительные. Хочет, чтобы мы доверяли ему. Чтобы продолжали писать. Чтобы контакт — усиливался.

Пауза. Гермиона смотрела на дневник. Потом — на Гарри.

— Ты не собираешься ему доверять, — сказала она.

— Нет.

— И не собираешься продолжать писать.

Гарри помедлил.

— Один вопрос. Последний. Потом — закрываем.

Он написал:

«Ты знаешь, что за существо в Тайной комнате?»

Пауза. Долгая — дольше, чем предыдущие ответы. Потом:

«Я могу показать тебе. Закрой глаза и переверни страницу.»

Гарри не закрыл глаза. Не перевернул страницу. Закрыл дневник.

— Он хочет затянуть, — сказал Гарри. — «Закрой глаза и переверни страницу» — это не ответ. Это — приглашение. Внутрь. В его воспоминания. В его мир. Он хочет, чтобы я вошёл.

— Как ловушка, — сказала Гермиона.

— Именно. Предмет с сознанием. Предлагает контакт. Предлагает погружение. Это не дневник — это сеть. Он ловит тех, кто пишет.

Джинни. Маленькая, бледная, одиннадцатилетняя Джинни. Она писала в этот дневник. Она закрывала глаза и переворачивала страницы. Она — попалась.

Гарри не сказал этого вслух. Не при Роне. Пока — не при Роне.

— Уничтожим, — сказал Рон. — Сожжём. Бросим в камин. Прямо сейчас.

— Подожди, — сказал Гарри.

Он взял дневник — через платок — и поднёс к камину. Огонь — жаркий, яркий, жадный. Гарри положил дневник на решётку. Пламя лизнуло обложку — жёлтым, оранжевым, красным.

Ничего.

Обложка — не горела. Не темнела. Не дымилась. Пламя обтекало дневник — как вода обтекает камень. Как будто огонь не замечал его.

Гарри подождал минуту. Две. Достал дневник из камина — холодный. Ни следа. Ни копоти, ни пятна, ни запаха.

— Не горит, — сказал Рон.

Гарри достал нож. Игоря нож — тот самый, подарок на десятилетие. Острый, стальной, надёжный. Провёл лезвием по обложке — аккуратно, с нажимом.

Нож скользнул. Как по стеклу. Ни царапины. Ни следа.

Сильнее. Двумя руками. Вся сила — в лезвие. Нож звякнул — и отскочил. Обложка — целая.

— Попробуй Диффиндо, — сказала Гермиона.

Гарри взял палочку. Режущее заклинание — одно из тех, что он отработал за лето.

— Диффиндо!

Луч — алый, тонкий — ударил в дневник. Вспышка. И — ничего. Дневник лежал на столе. Целый. Невредимый. Насмешливо целый.

— Инсендио! — Гермиона. Прямое пламя — из палочки. Мощнее камина. Целенаправленное.

Ничего.

— Редукто! — Рон. Взрывное заклинание — стул за столом разлетелся в щепки. Дневник — лежал на месте.

Трое стояли вокруг стола. Три палочки. Нож. Камин. И — маленький чёрный дневник, который невозможно было уничтожить.

Тишина.

— Это не нормальная вещь, — сказала Гермиона. Голос — изменился. Не испуг — осознание. — Нормальные вещи горят. Нормальные вещи режутся. Нормальные вещи разрушаются. Это — не нормальная вещь. Это — что-то другое. Что-то хуже.

— Предмет, который содержит сознание и который невозможно уничтожить, — сказал Гарри. — Это больше, чем зачарованный дневник. Это больше, чем память. Это — часть чего-то живого. Часть кого-то.

Часть Реддла. Его сознание — в этом дневнике. Его воля. Его способность думать, отвечать, манипулировать. Что-то от него — живёт в этих страницах.

Что вкладывают в предмет, чтобы он стал неуничтожимым? Что вкладывают, чтобы в нём жило сознание?

— Этот дневник, — сказал Гарри, — содержит что-то живое.

Чары можно снять.

Память можно стереть.

А это — отвечает, думает, манипулирует. И при этом его нельзя сжечь, разрезать, разбить. Я не знаю, что именно вложил туда Реддл. Но это больше, чем магия. Больше, чем воспоминание.

— Что может быть больше? — спросил Рон.

— Не знаю, — сказал Гарри. — Пока. Мне нужно подумать. И почитать — в Запретной секции есть книги по тёмной магии, которые я ещё не трогал.

Про себя Гарри думал: нужно узнать у Игоря.

— Мы не можем его уничтожить, — сказала Гермиона. — Мы пробовали всё. Огонь, нож, заклинания — ничего.

— Обычными средствами, — сказал Гарри. — Обычными — нет. Нужно что-то необычное. Что-то, что разрушает магию на фундаментальном уровне. Яд василиска? Он описан как один из самых сильных известных ядов, без противоядия. Может, он разрушает не только тело — но и магию?

— Яд василиска, — повторила Гермиона. — Из василиска, который сейчас ползает по трубам и окаменевает людей.

— Да, — сказал Гарри. — Иронично. Но — возможно.

— Ты предлагаешь убить василиска и его ядом уничтожить дневник? — Рон смотрел на Гарри с выражением, которое было сложной смесью ужаса и восхищения.

— Я предлагаю быть готовыми. Петух — есть. Василиск — известен. Дневник — у нас. Осталось — найти Комнату, найти того, кто её открывает, и закончить.

— Закончить, — повторил Рон. — Он говорит «закончить», как будто это — домашнее задание по зельям.

— Это сложнее, чем домашнее задание по зельям, — сказал Гарри. И — впервые за вечер — улыбнулся. Коротко. Криво. — Но принцип тот же: шаг за шагом.

Дневник — в сундуке Гарри. Завёрнутый в платок. Запертый. Не касаться. Не открывать. Не писать.

Гарри написал Игорю. Одно письмо — длиннее обычного, но кодовое:

«Нашёл вещь. Принадлежит Т.Р. — ученик из 43-го, тот самый. Связь с наследником — вероятна. Предмет с сознанием. Отвечает на написанное. Манипулирует — подсовывает ложную версию событий 43-го. Пытался уничтожить: огонь, нож, три заклинания. Ничего. Неуничтожим обычными средствами. Вывод: содержит фрагмент. Не память — больше. Если таких несколько — объект бессмертен.»

«Объект найден в том же месте, где погибла жертва 43-го. Вход в К. — вероятно, там же. Змея на кране. Проверю.»

«Оружие против объекта — возможно, яд большого объекта. Оружие против большого объекта — К. На месте, в безопасности.»

«Младшая Р. — блокнот. Найденный предмет похож. Тот же? Совпадение? Проверяю.»

Ответ Игоря — через два дня. Два листа. Почерк — тот, медленный, тяжёлый:

Первый:

«Принял. Предмет с сознанием. Неуничтожим. Отвечает. Вербует. Я встречал упоминание — в старых отчётах, ещё советских. Тёмная теория. Расщепление. Суть: можно отделить часть себя — самую глубокую часть — и поместить в предмет. Предмет становится якорем. Пока якорь цел — владелец бессмертен. Если теория верна — дневник = якорь. И вопрос: сколько якорей? Один — нашли. Сколько ещё? Два? Пять? Десять? Без этой информации — уничтожение объекта невозможно. Он будет возвращаться.»

«Дневник — не трогай. Не пиши. Не открывай. Он ВЕРБУЕТ. Каждый контакт — усиливает связь. Ты сильный — но он старше тебя на пятьдесят лет и умнее большинства. Не рискуй.»

Второй:

«Яд большого — возможно. Логика: если обычное не берёт — нужно необычное. Яд, который разрушает без противоядия, — кандидат. Но для этого нужен доступ к большому. А для доступа — вход. Змея на кране — ПРОВЕРЬ. Если вход — на П-языке — ты единственный, кто может открыть. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — контроль. Плохо — ты ДОЛЖЕН идти лично.»

«Младшая Р. Если её блокнот = найденный предмет — она была под влиянием. Если предмет теперь у тебя — наблюдай: станет ли лучше? Если да — подтверждение связи.»

«Каша. Спина. Компас. И — Гарри. Будь осторожен. Мне не нравится слово "фрагмент". Мне не нравится, что их может быть больше одного. И мне не нравится, что двенадцатилетний мальчик должен с этим разбираться.»

«Но я тебе верю. Это — не изменилось.»

Гарри прочитал. Убрал в блокнот. На первую страницу.

Фрагменты. Сколько? Где? Это — вопрос не второго года. Это — вопрос всей войны.

Но сейчас — один фрагмент. В моём сундуке. В чёрном дневнике. И одиннадцатилетняя девочка, которая, может быть, свободна.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Зелье

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Гермиона призналась на следующий вечер после того, как дневник оказался в сундуке Гарри.

Они сидели в гостиной, втроём, у камина. Замок за окнами засыпало снегом, и факелы на стенах горели тише обычного, как будто тоже устали от длинного дня. Гарри только что закончил рассказ: дневник неуничтожим, Реддл отвечает на написанное, «закрой глаза и переверни страницу».

Рон переваривал молча, уставившись в огонь. Гермиона сидела прямо, с закрытым блокнотом на коленях, и молчала тоже — слишком тихо, слишком сосредоточенно.

— Нам нужно знать больше, — сказала она наконец. — Дневник — улика. Мы знаем что. Мы не знаем, как он попал в школу. И кто его передал.

— Малфой, — сказал Рон.

— Люциус Малфой, — поправил Гарри. — Вероятно. Но Драко может знать детали. Как передал, когда, кому.

— Он нам не скажет. Он нас ненавидит.

— Скажет, — сказала Гермиона. Спокойно, как будто сообщала расписание уроков. — Если спрашивать будем не мы.

Пауза. Камин трещал.

— Я варю Оборотное зелье с октября.

Рон уставился на неё. Гарри — тоже, хотя старался этого не показывать.

— С октября?

— С конца октября. В туалете Миртл. Я начала, когда мы поняли, что Малфой что-то скрывает. Зелье варится месяц. Базовая часть готова. Осталось добавить волосы и выдержать финальную неделю. К Рождеству можно использовать.

Рон посмотрел на Гарри. Гарри посмотрел на Рона.

— Ты два месяца тайком варила зелье продвинутого курса в заброшенном туалете, — сказал Рон. — И ничего нам не говорила.

— Я хотела быть уверена, что получится. Нет смысла предлагать план, если инструмент сломан.

Игорь бы её одобрил.

— Оборотное зелье, — сказал Гарри. — Превращает в другого человека. На час. Кребб и Гойл?

— Именно. Малфой хвастается при них. Доверяет. Рождественские каникулы — Кребб и Гойл уезжают, Малфой остаётся. Если мы станем Креббом и Гойлом — он расскажет всё.

— Ладно, — сказал Гарри. — Но мы делаем это правильно. С планом. С протоколом.

— Протоколом? — Рон уставился на него. — Мы идём поболтать с Малфоем, а ты составляешь протокол?

— Мы идём вытянуть из Малфоя информацию. Это допрос. Мягкий, скрытый, но допрос. Если идти без плана — спросим не то, выдадим себя и потеряем единственный шанс. У нас час. Шестьдесят минут. Каждая минута должна работать.

Рон посмотрел на Гарри.

— Иногда, — сказал Рон, — ты говоришь так, что мне хочется проверить, точно ли тебе двенадцать.

— Мне двенадцать. Просто много читал в детстве.

***

Две недели до Рождества. Подготовка.

Гермиона доваривала зелье в туалете Миртл — последние ингредиенты, последние помешивания. Миртл рыдала в кабинке, затопляла пол и жаловалась на жизнь, смерть и что-то между. Идеальное прикрытие — кто полезет в затопленный туалет с рыдающим призраком?

Гарри составлял план. В блокноте, мелким почерком:

«Операция "Слизерин". Цель: получить информацию от Д.М. о планах Л.М. и связи с атаками.»

«Легенда: Гарри = Гойл. Рон = Кребб. Гермиона = Булстроуд.»

«Тайминг: рождественские каникулы. Замок полупустой. Малфой остаётся. Кребб и Гойл уезжают (проверено).»

«Протокол: 1. Действовать как Кребб/Гойл — молчаливо, послушно, тупо. В основном, тупо. Ждать, пока М. сам начнёт говорить. 2. Подбрасывать темы. "Слышал, отец опять в Министерстве?" Пусть хвастается. 3. Ключевые вопросы: кто наследник, что за вещь, кому передал. 4. Через 45 минут — уходим. 15 минут запаса.»

Рон прочитал план.

— Это допрос одноклассника или боевая операция.

— Разница в масштабе. Принцип — тот же.

— Ладно. Я — Кребб. Тупой и молчаливый. Справлюсь.

— Я думаю, ты можешь не притворяться.

— Это оскорбление?

Гарри не ответил. Лишь посмеялся.

***

Параллельно — Гарри наблюдал за Джинни. Каждый день, издалека, ненавязчиво, как Игорь учил: наблюдение — это искусство невидимости.

И видел: она менялась. Медленно, постепенно, как рассвет. Лицо порозовело. Глаза включились. Она снова ела, смеялась с подругами, роняла вещи при виде Гарри. Старый паттерн. Нормальный паттерн. Паттерн влюблённой одиннадцатилетней девочки, а не паттерн того, что было раньше.

Дневник влиял на неё. Дневник убрали — ей стало лучше. Связь прямая.

Рождественские каникулы. Замок опустел наполовину. Снег лежал на башнях, на крышах, на ветвях Запретного леса. Озеро замёрзло — кальмар, видимо, ушёл на дно и впал в спячку.

Зелье было готово. Густое, мутное, отвратительного цвета и запаха. Гермиона разлила по трём стаканам. Добавила волосы — Кребба, Гойла (Гарри подложил кексы со снотворным в коридоре, Кребб и Гойл съели и уснули) и Булстроуд (Гермиона выдернула с мантии на уроке травологии).

— На вкус, — предупредила Гермиона, — будет ужасно.

— Хуже каши Иг... — Гарри осёкся. Слово само полезло наружу, как пробка из бутылки, и он затолкал его обратно за долю секунды. — Хуже хогвартсовской каши?

Рон принял. Гермиона посмотрела на Гарри на секунду дольше, чем нужно. Потом отвернулась.

Осторожнее. Имя — рефлекс. Рефлексы убивают легенды.

Они выпили. Одновременно.

Ощущение было таким, как если бы кто-то расплавил Гарри изнутри и залил обратно в другую форму. Кожа пузырилась, растягивалась, менялась. Руки стали толще, короче, грубее. Ноги длиннее. Живот — больше. Лицо — чужое, тяжёлое, с маленькими глазами и массивной челюстью.

Гарри посмотрел в зеркало. Гойл смотрел в ответ.

Рон рядом — Кребб. Широкий, квадратный, с выражением лица, которое Кребб носил постоянно: тупое непонимание происходящего.

— Я огромный, — сказал Рон голосом Кребба. — Мои руки — как окорока.

— Кивай, мычи, жуй, — сказал Гарри голосом Гойла. — Гойл и Кребб почти не разговаривают. Этого достаточно.

Гермиона вышла из кабинки и замерла. Что-то пошло очень неправильно. Её лицо было покрыто чёрной шерстью. Глаза стали жёлтыми, с вертикальными зрачками. Уши заострились.

— Кошачий волос, — сказала она. Голос хриплый, чужой. — На мантии Булстроуд был кошачий волос. Оборотное зелье работает только на людях.

— Ты... ты... — Рон смотрел на неё.

— Кошка, — сказала Гермиона. — Частично. Идите без меня. У вас сорок пять минут.

Адаптация. Игорь учил: «План меняется — ты меняешься с ним.»

— Идём, — сказал Гарри.

Подземелья Слизерина были холодными, зелёными и неприятными. Каменные стены, низкие потолки, факелы, бросавшие тени, похожие на скелеты. Озеро за стеной, и свет через воду падал зелёными пятнами на пол, как в аквариуме.

Малфой ждал в гостиной. Развалился в кресле у камина, листал «Ежедневный Пророк». Увидел Кребба и Гойла — махнул рукой.

— А, вот вы. Где были? Я вас полчаса жду.

— Ели, — сказал Гарри голосом Гойла. Коротко.

— Опять, — Малфой закатил глаза. — Садитесь. Читали сегодняшний Пророк? Опять про атаки. Министерство хочет закрыть школу. Отец говорит — пусть. Если закроют — Дамблдору конец.

Гарри сел. Тяжело — тело Гойла было другим, непривычным, как костюм на два размера больше. Рон плюхнулся рядом — Кребб садился именно так, всем весом, как мешок.

Малфой говорил. Гарри слушал. Молча. По протоколу: подбрасывать темы, ждать.

— Опять атаки, — буркнул Гарри голосом Гойла. — Кто это делает, как думаешь?

— Если бы я знал, — Малфой усмехнулся, — я бы ему помог. Школу давно пора почистить от грязнокровок. Отец так и говорит.

— А отец знает, кто? — спросил Рон. Голос Кребба. Неуклюже — Кребб обычно вопросов не задавал.

Малфой посмотрел на него. Секунду. Гарри напрягся — слишком прямо, Рон, слишком прямо — но Малфой списал на тупость Кребба.

— Отец не говорит. Но он знает больше, чем показывает. Когда в прошлый раз Комнату открыли — пятьдесят лет назад — отец рассказывал, что виновного поймали и выгнали. Какой-то полувеликан. Но отец считает, что его не должны были просто выгнать — его должны были посадить в Азкабан.

Хагрид. Малфой-старший знает официальную версию. Реддл — герой, Хагрид — виновник.

— А в этот раз? — спросил Гарри.

— В этот раз — лучше, — Малфой улыбнулся. Широко, самодовольно. — Отец говорит, что на этот раз доведут до конца. Очистят школу. И Дамблдора уберут — отец уже работает над этим. Совет попечителей — в его кармане.

Совет попечителей. Люциус Малфой. Убрать Дамблдора — вот цель. Атаки — средство.

— А Министерство? — Гарри подбросил тему. — Обыски были?

Малфой помрачнел. Тень на лице — быстрая, как облако.

— Были. Уизли — отец рыжих — устроил проверку. Пришёл в наш дом. С аврорами. Рылся в наших вещах, как крыса в помойке.

Рон-Кребб сжал кулаки. Гарри видел краем глаза: костяшки побелели.

— Конечно, ничего не нашли, — Малфой расслабился. — Отец заранее всё спрятал. Перед проверкой. Вынес из дома — всё, что могло быть... проблемным.

Подтверждение. Вещь была в доме Малфоев. Вынесена перед проверкой. Передана кому-то. Дневник Реддла — одна из этих вещей. И я уже знаю, кому она досталась.

— Куда спрятал? — спросил Гарри. Небрежно. Голос Гойла — ленивый, равнодушный.

Малфой посмотрел на него. Чуть дольше, чем обычно.

— Какая разница? Главное — не нашли. Отец умнее всех Уизли вместе взятых.

Тупик. Зайдём с другой стороны.

— А эта штука, — сказал Гарри, — которая открывает Комнату. Она здесь? В школе?

Пауза. Малфой прищурился.

— С каких пор тебя интересуют такие вещи, Гойл?

— Просто интересно, — Гарри пожал плечами. Тело Гойла пожало плечи неуклюже, медвежьи.

— Я не знаю, — сказал Малфой. Раздражённо. — Отец не рассказывает. Говорит — «не твоё дело, Драко, когда нужно — узнаешь». Я знаю только, что это связано с прошлым разом. С тем, первым. Пятьдесят лет назад.

Связано с прошлым разом. С Реддлом. Люциус знает о Реддле. Люциус передал вещь Реддла кому-то в школе. И Малфой-младший не знает деталей.

Двадцать минут прошло. Малфой переключился на квиддич — кто лучший ловец, почему Слизерин заслуживает кубок, как несправедливо, что Поттер играет на «Нимбусе». Рон слушал молча, сжимая зубы так, что скулы Кребба хрустели.

Тридцать минут. Гарри чувствовал: тело начинало зудеть. Зелье ослабевало. Руки Гойла чуть сжимались, как перчатки, которые стали тесными.

— Нам пора, — сказал Гарри. Встал. — В Большой зал. Есть.

— Опять есть, — Малфой покачал головой. — Вы двое — бездонные.

Коридор подземелий. За углом — Рон схватил Гарри за плечо.

— Он сказал «вынес», — прошипел Рон. — «Вынес перед проверкой.» Мой отец проводил ту проверку! Малфой прятал тёмные артефакты! И отдал их кому-то!

— Знаю, — сказал Гарри.

— Кому?!

Гарри остановился. Посмотрел на Рона. Тело зудело — минуты до обратной трансформации. Но это нужно сказать сейчас. Он молчал слишком долго.

— Рон. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Я не говорил раньше, потому что хотел быть уверен.

— В чём?

— Джинни.

Рон замер. Тело Кребба — массивное, широкое — застыло посреди коридора.

— Что — Джинни?

— Дневник, который я нашёл в туалете Миртл. Чёрный, потрёпанный, старый. Тот самый блокнот, в который Джинни писала. Я наблюдал за ней — ты знаешь. Бледность, пустые глаза, провалы. С тех пор как дневник у меня — она порозовела, ест, смеётся. А Малфой только что сказал: Люциус вынес тёмные вещи перед проверкой. Передал кому-то.

Рон стоял. Лицо Кребба — грубое, тупое — выражало то, что лицо Кребба выражать не умело: ужас.

— Ты думаешь, Малфой подсунул моей сестре...

— Я думаю, что дневник Реддла — та самая вещь, которую Люциус вынес из дома. И подбросил Джинни. Где они могли пересечься — Косой переулок, магазин учебников? Уизли были там летом. Малфои — тоже. Доказательств пока нет. Но всё сходится.

Пять секунд. Десять.

— Если Малфой подсунул моей сестре тёмный артефакт, — сказал Рон, — я убью его. Его и его отца.

— Сначала — доказательства, — сказал Гарри. — Потом — решения. В этом порядке.

Тело зудело. Пальцы Гойла сжимались. Кожа пузырилась.

— Бежим, — сказал Гарри. — Туалет. Сейчас.

Два грузных силуэта — Кребб и Гойл — понеслись по подземельям, вверх по лестнице, к туалету Миртл. Успели за минуту до того, как зелье отпустило. Мир растянулся, сжался — и Гарри снова был собой. Худой, зеленоглазый, двенадцатилетний.

Гермиона ждала в кабинке, с кошачьими ушами и хвостом, которые отказывались исчезать.

— Мне нужна мадам Помфри, — сказала она мрачно. — Что узнали?

***

Блокнот. Вечер. Камин в гостиной. Гарри писал:

«Операция "Слизерин". Результаты: 1. Д.М. не знает, кто наследник. Подтверждено. 2. Л.М. "вынес" тёмные артефакты перед проверкой Министерства. Спрятал/передал. 3. Комната связана с "прошлым разом" — Л.М. знает о первом открытии. 4. Л.М. работает над отстранением Д. через совет попечителей. 5. Д.М. — пешка.»

Ниже, отдельно:

«Гипотеза подтверждена: Л.М. передал дневник Реддла Джинни. Место пересечения — Косой переулок, магазин учебников, лето. Джинни — жертва, исполнитель. Уизли — цель мести за обыски.»

Дамблдор.

Гарри наблюдал за ним с начала года. Каждый обед, каждый ужин, каждое появление — внимательно, цепко, как Игорь учил следить за «третьей стороной».

Дамблдор был спокоен. Спокоен после Колина. Спокоен после Джастина. Спокоен после Ника. Макгонагалл сжимала губы всё тоньше с каждой атакой. Снейп мрачнел, что казалось невозможным, но он раздвигал границы мрачности с прошлогодним упорством. Флитвик нервничал. Стебль хмурилась. Хагрид рыдал после каждой жертвы.

Дамблдор улыбался. Мягко, печально, контролируемо. Как человек, который смотрит спектакль, финал которого знает заранее.

Тот же паттерн. Камень — знал, ждал, наблюдал. Комната — знал, ждёт, наблюдает. Дети каменеют, а директор спокоен. Он мог закрыть замок. Мог вызвать авроров. Мог эвакуировать маглорождённых. Мог хотя бы рассказать преподавателям, что василиск существует и как от него защититься. Зеркала. Стёкла. Отражающие поверхности. Одно объявление — и жертв было бы меньше.

Ничего.

Гарри сидел в библиотеке ночью, под мантией, с подшивками «Пророка» — и думал. О пророчестве. О том слове, «предсказаны», которое он нашёл в архивах. О Дамблдоре, который знал тогда и знает сейчас. Который строит что-то методично, терпеливо, как архитектор, укладывающий кирпичи, а строительный материал — жизни детей.

Зачем? Что он строит?

Голос Игоря, далёкий, спокойный, из кухни в Литтл Уингинг, из-за тарелки с кашей: «Оружие. Он строит оружие. Из тебя. Камень — первый тест. Комната — второй. Каждый год — новый уровень. Новая проверка. Выживешь — годишься.»

Вопрос: к какому бою?

Ответ: пророчество. Всегда — пророчество.

***

К концу января атаки прекратились. Дневник лежал в сундуке Гарри, василиск молчал, Джинни розовела. Но страх остался — густой, липкий, как плесень на стенах подземелий. И Люциус Малфой воспользовался им.

Совет попечителей проголосовал за отставку Дамблдора. Формулировка: «неспособность обеспечить безопасность учеников». Малфой-старший принёс подписи лично — двенадцать из двенадцати.

Гарри стоял в коридоре, когда Дамблдор уходил. Старик в лиловой мантии, с чемоданом, с Фоуксом на плече — шёл к воротам замка. Спокойный. Без тени тревоги. Как человек, который позволил себя убрать.

На пороге он обернулся. К толпе учеников и преподавателей. И сказал:

— Помощь всегда будет оказана тем, кто попросит о ней в Хогвартсе.

Голубые глаза — по залу, по лицам, мимо, мимо — и остановились. На Гарри. Секунду. Прямо. В упор. Потом отвернулся и ушёл.

«Д. отстранён. Уходит спокойно. Финальная фраза: "Помощь всегда будет оказана тем, кто попросит." Обращается к залу — смотрит на МЕНЯ. Прямо. В глаза».

«Даже уходя — он оставляет подсказки. Он ЗНАЕТ, что я буду действовать. Знает, что уже действую. Потому что для этого и готовит. Каждый год. Каждый тест».

Письмо Игорю. Кодовое.

«Операция проведена. М.-мл. не знает, кто наследник. Л.М. вынес вещи перед проверкой. Передал. Кому — М.-мл. не знает. Связь с первым открытием — подтверждена».

«Как просил — наблюдал. Подтверждение: предмет у меня третью неделю. Младшая порозовела, ест, смеётся. Связь = прямая. Р.-старший знает. Тяжело принял. Держим».

«Старик отстранён. Совет — Л.М. организовал. Ушёл спокойно. Фраза на прощание: "помощь будет оказана тем, кто попросит." Смотрел на меня».

Ответ Игоря — через три дня.

«Принял. Л.М. — организатор, подтверждено. Младшая — улучшение = подтверждение. Береги предмет. Не открывай. Не пиши. Он вербует — даже через запертый замок».

«Старик ушёл — но не ушёл. "Помощь будет оказана." Он оставил что-то в замке. Для тебя. Или — оставил кого-то. Найди».

«Каша. Спина. И — если ситуация станет критической — беги. Живым мальчишкой ты мне нужнее, чем мёртвый героем».

Гарри убрал письмо. Достал компас. Латунный, тяжёлый, тёплый. Стрелка — на север.

Дом — на юге. Игорь — на юге. Каша — на юге.

Здесь — василиск, дневник, пустой кабинет директора и школа, которая трещит по швам.

Ситуация тяжелая, но пока что не критическая.

Пока что.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Тайная комната

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Гарри открыл сундук утром четырнадцатого февраля и понял, что проиграл.

Платок лежал на месте.

Сложенный, аккуратный, ровный. Внутри платка — пусто.

Он стоял над сундуком и смотрел на пустой платок, и мир, который он выстраивал месяцами — блокнот, данные, гипотезы, подтверждения, — рушился тихо, как карточный домик, на который подул ветер.

Дневник пропал.

Гарри закрыл сундук. Сел на кровать. Руки — на колени. Дыхание — ровное, контролируемое, как учил Игорь:

«Паника — это потеря данных. Ты паникуешь — ты слепнешь. Дыши. Думай. Потом — действуй.»

Дышать. Думать.

Кто мог забрать? Рон и Гермиона знают о дневнике. Рон спит рядом, но он не стал бы трогать — он боится дневника, боится по-настоящему, после того, как увидел, что Реддл отвечает. Гермиона — тоже не вариант.

Симус, Дин, Невилл — спали, и они вообще не знают о дневнике.

Остаётся один человек. Тот, кто писал в этот дневник до меня. Тот, кому он принадлежал. Кого он вербовал, кого утешал, кого контролировал.

Джинни.

Гарри встал. Быстро, собранно. Спустился в гостиную. Посмотрел на часы: семь тридцать. Завтрак начался. Большой зал.

Джинни Уизли сидела на своём обычном месте. Между двумя первокурсницами. Ела тост. Улыбалась. Нормальная. Розовая. Живая.

И в левой руке, под столом, на коленях — чёрный блокнот.

Гарри сжал ложку. Первый порыв — встать, подойти, забрать. Сейчас. При всех. Вырвать из рук, если понадобится.

Но — Большой зал. Двести учеников. Преподавательский стол. Макгонагалл, Снейп, Флитвик. Если подойти к первокурснице и отобрать блокнот — вопросы. Крики. Сцена. Джинни испугается, расплачется, Рон полезет разбираться, преподаватели вмешаются. И придётся объяснять — всё. Дневник. Реддл. Комната. Василиск. Игорь.

После завтрака. Когда она будет одна. Тихо, без свидетелей. Перехвачу в коридоре.

Зачем? Она чувствовала себя лучше. Порозовела. Ела. Смеялась.

Видимо, ломка прошла, тело восстановилось, а тяга — осталась. Реддл звал её. Тихо, из сундука, через запертый замок, через платок. Недели шёпота, который она слышала во сне. Два месяца зуда, от которого нельзя избавиться. И она сдалась.

Игорь предупреждал: «Он вербует — даже через запертый замок.»

Я его недооценил. Я думал — убрать дневник достаточно. Разорвать контакт — и всё. Но контакт не разорвался. Он ослаб. А ослабленная связь — хуже полной. Потому что жертва думает, что свободна. И возвращается сама.

Просто забрать якорь мало. Нужно уничтожить.

Гарри сел за стол. Каша. Ложка. Маска номер один.

— Утро, — сказал Рон, жуя бекон.

— Утро, — сказал Гарри. И тихо, только для Рона: — Дневник пропал. Джинни забрала.

Рон перестал жевать. Побледнел.

Посмотрел на Джинни — через весь стол, через головы, через три метра Гриффиндорской скамьи.

— Она... она опять...

— Да. Смотри — левая рука. Под столом.

Рон увидел. Челюсть сжалась. Побелели костяшки на правой руке.

— Я заберу, — сказал он. — Прямо сейчас. Подойду и —

— Нет, — сказал Гарри. — Если заберёшь силой — она найдёт снова. Или Реддл заставит её найти. Мы пробовали — спрятать. Это работает на время. Только на время.

— Тогда что?

— Уничтожить, — сказал Гарри. — Единственный способ. Яд василиска. Мы это обсуждали.

— Василиск живой. Он в трубах. У него взгляд, который убивает.

— У нас есть Кузьмич.

Рон смотрел на него. Долго.

— Ты хочешь спуститься в Тайную комнату. Найти василиска. Убить его. Взять яд. Уничтожить дневник.

— Да.

— Тебе двенадцать лет.

— Мне двенадцать лет, — согласился Гарри. — И у меня петух, нож, палочка и два друга. Этого достаточно.

— Этого безумно мало.

— Этого достаточно, — повторил Гарри. И подумал: Игорь бы сказал то же самое.

Игорь бы также добавил: «Беги. Живой ты мне нужнее, чем мёртвый герой.»

Прости, Игорь. Не в этот раз.

После завтрака Гарри ждал у выхода из Большого зала. Джинни вышла с подругами — смеялась, болтала, держала сумку обеими руками. Блокнота видно не было. Спрятала? Оставила в спальне?

Гарри двинулся следом, но группа первокурсников свернула к лестнице, и Джинни растворилась в толпе. Урок зельеварения — нельзя опаздывать, Снейп снимет баллы за секунду задержки. Гарри развернулся к подземельям.

После уроков. Найду. Заберу.

Он не успел.

***

Развязка пришла раньше, чем Гарри успел составить план.

Четырнадцатое февраля. После обеда. Гарри вернулся из библиотеки (искал схемы канализации Хогвартса — безуспешно; замок был построен задолго до изобретения чертежей) и увидел: коридор второго этажа полон людей. Толпа. Крики. Макгонагалл — бледная, с палочкой, с голосом, который звенел, как стекло:

— Все ученики — в гостиные! Немедленно! Старосты — сопровождайте!

На стене — надпись. Новая. Красная. Теми же буквами, тем же почерком, той же кровью:

«ЕЁ СКЕЛЕТ БУДЕТ ЛЕЖАТЬ В КОМНАТЕ ВЕЧНО.»

Гарри прочитал. Мир — замедлился. Звуки — стихли. Лица — размылись. Осталось одно: буквы на стене, красные, мерцающие, как приговор.

Её. Джинни. Он забрал Джинни.

Реддл копил силу два месяца в тишине сундука. Потом — Джинни взяла дневник обратно. Контакт восстановился мгновенно. И на этот раз Реддл забрал всё. Полный контроль. Утащил её в Комнату.

Она там. Сейчас. Одна. С ним.

Рон стоял рядом. Белый, как мел. Руки тряслись. Он смотрел на надпись и молчал, и это молчание было страшнее крика.

— Рон, — сказал Гарри. Тихо. Твёрдо. — Мы идём за ней.

— Да, — сказал Рон. Голос — хриплый, чужой. — Да. Идём.

Гермиона появилась через минуту. Бледная, с зеркальцем в руке, с блокнотом в другой. Она уже всё поняла.

— Джинни, — сказала она.

— Джинни, — подтвердил Гарри. — Туалет Миртл. Вход — змея на кране. Парселтанг.

— Кузьмич?

— Заберём по дороге. Четвёртый этаж.

Но сначала — Локонс.

Макгонагалл объявила на весь замок: профессор Локонс вызвался спасти девочку. Профессор Локонс отправится в Комнату. Профессор Локонс — герой.

Гарри нашёл его в кабинете. Локонс стоял у сундука — открытого, полного, собранного. Он не спасал. Он бежал.

Мантии, книги, портреты — всё летело в сундук. Локонс швырял вещи с лихорадочной скоростью человека, который понял, что маска упала.

— Профессор, — сказал Гарри от двери.

Локонс обернулся. Улыбка — рефлекторная, мёртвая, как у витринного манекена.

— Мистер Поттер! Я как раз... собираю необходимое снаряжение для...

— Вы бежите, — сказал Гарри. Спокойно. Без злости. Просто факт.

Локонс замер. Улыбка — сползла. Под ней было лицо, которое Гарри видел на уроке с пикси: человек, который понимает, что обман закончился.

— Послушайте, — сказал Локонс. Голос — другой. Тише. Быстрее. Без актёрства. — Я не могу туда идти. Я... мне нечего... всё, что в книгах — это другие люди. Их подвиги. Их заклинания. Я просто... находил тех, кто совершил что-то стоящее, узнавал историю, и потом стирал им память. Обливиэйт. Единственное заклинание, которое я по-настоящему освоил. Понимаете?

Единственное.

Тишина. Гермиона выдохнула — тихо, еле слышно. Версия, которую она выдвинула в октябре, подтвердилась. Из уст самого Локонса.

Гарри смотрел на него и думал быстро. Локонс — трус с одним заклинанием. Если оставить его здесь — он сбежит. По дороге может стереть память кому угодно, лишь бы замести следы. Снейпу, Макгонагалл, ученику в коридоре. Оставлять человека с Обливиэйтом за спиной, в панике, без присмотра — ошибка.

Лучше держать перед глазами. Там, где он предсказуем.

— Вы идёте с нами, — сказал Гарри.

— Куда? — Локонс отступил на шаг.

— В Комнату. Вы единственный преподаватель, которого «назначили» на эту миссию. Если мы уйдём, а вы исчезнете — будут вопросы. А если пойдёте с нами — сможете потом рассказать красивую историю. Для следующей книги.

Локонс открыл рот. Закрыл.

— Я категорически отказ...

Три палочки. Гарри, Рон, Гермиона. Три кончика, направленные на Локонса.

Локонс посмотрел на палочки. На три пары глаз — двенадцатилетних, серьёзных, спокойных.

Глаз, которых он не ожидал у детей.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо.

Четвёртый этаж. Заброшенный класс за гобеленом. Кузьмич сидел на насесте и клевал зерно с видом императора за завтраком.

Гарри взял его. Аккуратно, двумя руками. Кузьмич клюнул его в палец (привычка), ухнул и затих.

— Наше оружие, — сказал Гарри. — Крик петуха. Смертелен для василиска.

Локонс смотрел на петуха с выражением человека, которому объяснили, что ядерная война будет остановлена курицей.

— Это... это петух.

— Это единственная слабость тысячелетней змеи. Идёмте.

***

Туалет Плаксы Миртл. Затопленный, грязный, холодный. Миртл рыдала в кабинке, но замолчала, когда вошли пятеро: трое детей, взрослый с трясущимися руками и петух.

Гарри подошёл к раковине. Медный кран. Маленькая змейка, вырезанная в металле.

Вход.

Парселтанг. Змеиный язык. Мой язык.

Он посмотрел на змейку. Сосредоточился. Открыл рот — и заговорил.

Шипение. Скользящее, текучее, как вода по камню. Слова, которые он понимал, но которые для остальных были звуком, от которого мурашки бежали по спине.

«Откройся.»

Раковина дрогнула. Сдвинулась. С грохотом, с визгом металла по камню — уползла в сторону, открывая трубу. Широкую, тёмную, уходящую вниз, в черноту, в глубину замка.

Тишина. Пятеро стояли у края.

— Туда? — спросил Рон. Голос — ровный. Руки — тряслись. Но он стоял.

— Туда, — сказал Гарри.

— Я... я думаю, мне лучше остаться... — начал Локонс.

— Первым, — сказал Гарри. И кивнул на трубу.

Локонс побелел. Посмотрел на трубу. На трёх второкурсников с палочками. На петуха.

И прыгнул.

Гарри — за ним. Рон и Гермиона — следом.

Кузьмич — в руках Гарри, прижатый к груди, возмущённо кудахтающий.

Труба была скользкой, гладкой, бесконечной. Они летели вниз — быстро, в темноте, в тишине, которая давила на уши. Потом — удар. Пол. Кости. Мелкие, хрустящие под ногами. Кости мышей. Или крыс. Или чего-то крупнее.

Локонс лежал на полу. Поднялся. Трясся.

Гарри встал. Огляделся. Тоннель. Каменный, мокрый, зелёный от плесени. Свод — низкий. Воздух — тяжёлый, сырой, с привкусом гнили. Впереди — темнота.

— Люмос, — сказал Гарри. Палочка — свет. Узкий, белый луч, который резал темноту, как нож.

Рон и Гермиона — рядом. Локонс — позади. Кузьмич — молодец.

Они шли. По тоннелю, по костям, мимо змеиной кожи — огромной, полупрозрачной, длиной в двадцать метров. Локонс увидел кожу и пошатнулся.

— Это... это размер...

— Идите, — сказал Гарри.

Двести метров. Триста. Тоннель — поворот. Ещё один поворот. И — дверь. Каменная, круглая, с высеченными змеями, которые обвивали друг друга, как живые.

Гарри заговорил снова.

Шипение. Змеи на двери — зашевелились. Каменные тела — двигались, расплетались, отползали. Дверь раскрылась.

И тогда Локонс ударил.

Гарри ждал этого.

С первой минуты. С открытого сундука в кабинете. Локонс — трус. Трус бежит. А если бежать некуда — атакует. Единственное заклинание, которое он умеет. Обливиэйт. Гарри знал. Гермиона знала. Рон знал. Они обсуждали это ещё наверху, пока шли по коридору: «Он попытается. Будь готов.»

Локонс выхватил палочку. Свою, собственную — ту самую, которую пикси швырнули в окно на первом уроке. Поднял. Набрал воздуха. Глаза — безумные, загнанные, глаза крысы в углу.

— Обливиэйт!

— Экспеллиармус! — крикнул Гарри.

Заклинание вышло кривым. Слабым. Красная вспышка — тусклая, неровная, как огонёк свечи на ветру. Гарри учил его две недели после дуэльного клуба, тренировал на подушках в пустом классе, и каждый раз подушка просто падала на пол. Снейп сносил Локонса через ползала одним движением. У Гарри — еле-еле хватало силы выбить перо из руки Рона на тренировке.

Но в тесном каменном тоннеле, в трёх метрах от цели, два заклинания — даже слабых — встретились.

Столкновение.

Вспышка — белая, ослепительная. Ударная волна — горячая, плотная — швырнула всех в стороны. Гарри отлетел назад, через открытую дверь Комнаты, упал, прижимая Кузьмича к груди. Рон и Гермиона — в другую сторону, к стене тоннеля.

Локонс принял оба заклинания. Его Обливиэйт, отражённый от столкновения, ударил ему в лицо. Его собственная память — стёрлась его собственным заклинанием. Он рухнул, как тряпичная кукла, с пустыми глазами и блаженной улыбкой.

И потолок — старый, трухлявый, не рассчитанный на магические взрывы — рухнул следом.

Камни. Пыль. Грохот. Тонны породы обрушились между Гарри и остальными. Тоннель — перекрыт. Стена из камней — от пола до потолка.

Тишина. Пыль оседала.

— ГАРРИ! — голос Рона. Глухой, далёкий, сквозь камень.

— Я здесь! Цел! Вы?

— Целы! — голос Гермионы. Высокий, дрожащий, но живой. — Локонс — без памяти! Лежит и улыбается! Гарри, ты... ты использовал Экспеллиармус?!

— Да! — крикнул Гарри.

— Он сработал?! — Рон. Голос — потрясённый, почти обиженный. — Ты две недели тренировался на подушках, и у тебя ни разу толком не вышло!

— Видимо, получилось, — сказал Гарри. И сам услышал в своём голосе удивление. Настоящее, без маски. — Честно — я думал, оно пролетит мимо.

— Оно не пролетело мимо, — сказала Гермиона. — Оно столкнулось с Обливиэйтом и обрушило потолок. Это... Гарри, это безумие.

— Это Экспеллиармус, — сказал Гарри. — Спасибо Снейпу.

Пауза. Пыль. Камни.

— Разбирайте завал! — крикнул Гарри. — Камень за камнем! Я иду дальше!

— Гарри, один?!

— У меня есть Кузьмич, — сказал Гарри. И пошёл.

***

Комната Тайн.

Высокая, длинная, зелёная. Колонны — каменные, с высеченными змеями, которые поднимались к потолку, терявшемуся в темноте. Вода — на полу, тонкая плёнка, как в затопленном подвале. Отражения факелов — зелёные, мерцающие, как глаза.

В конце зала — лицо. Каменное, огромное. Салазар Слизерин. Рот — открыт. Из него — когда-то — выползал василиск.

На полу, у подножия статуи — Джинни.

Маленькая. Рыжая. Неподвижная. Лицо — белое, как воск. Глаза — закрыты. Руки — раскинуты, как у куклы, которую бросили. Рядом — чёрный дневник. Открытый.

Гарри подбежал. Опустился на колени. Пальцы — к шее. Пульс — слабый, нитевидный, но есть. Жива. Ещё жива.

— Джинни, — сказал он. — Джинни, проснись.

Она не двигалась. Холодная. Как камень.

— Она не проснётся, — сказал голос.

Гарри поднял голову.

Юноша стоял у колонны. Высокий, тёмноволосый, красивый. Школьная форма — старомодная, аккуратная, с зелёным галстуком Слизерина. Лицо — приятное, открытое, с мягкой улыбкой. Глаза — тёмные, внимательные, живые.

Он светился. Еле заметно. Как голограмма. Как проекция. Как воспоминание, которое почти стало реальным.

— Том Реддл, — сказал Гарри.

— Здравствуй, Гарри, — сказал Реддл. Голос — мягкий, вежливый, тёплый. Голос друга. Голос дневника. — Мы наконец встретились. Лицом к лицу. Без чернил и бумаги.

Гарри встал. Медленно. Палочку — в правую руку. Левую — к Кузьмичу под мантией.

Оценка. Противник: проекция из дневника. Том Реддл. Ученик Слизерина, награды сорок третьего года. Тот, кто подставил Хагрида. Тот, кто открыл Комнату. Тот, кто убил Миртл Уоррен. Полупрозрачный, почти плотный. Высасывает жизнь из Джинни — чем слабее она, тем сильнее он. Время работает против меня. Каждая минута — Джинни слабеет. Реддл крепнет.

— Она умирает, — сказал Реддл. Спокойно, как будто сообщал прогноз погоды. — Маленькая Джинни вложила слишком много себя в мой дневник. Свои страхи, свои мечты, свои секреты. А я — вложил в неё себя. Свою волю. Свою память. Свою душу. Чем больше она писала — тем сильнее я становился. И тем слабее — она.

— Отпусти её, — сказал Гарри.

— Зачем? Она мне ещё нужна. Или, вернее, — была нужна. Сейчас мне нужен ты.

— Зачем?

Реддл улыбнулся. Мягко. Обаятельно. Как на школьной фотографии.

— Потому что ты — загадка, Гарри Поттер. Джинни рассказала мне о тебе. Много. Мальчик, который победил величайшего тёмного мага в истории. Младенец, который выжил, когда Волан-де-Морт погиб. Как? Почему? Что в тебе особенного?

— Ничего, — сказал Гарри.

— Ложь. Я чувствую — в тебе есть что-то. Что-то знакомое. Что-то моё.

Пауза. Реддл смотрел на Гарри. Внимательно, жадно, как учёный смотрит на образец.

— Ты говоришь на Парселтанге, — сказал Реддл. — Джинни рассказала. Змееуст. Как я. Откуда этот дар у мальчика, который не имеет ни капли крови Слизерина?

— Не знаю, — сказал Гарри. Правда.

— Я знаю, — сказал Реддл. — Потому что я — Слизерин. Последний потомок. И в ту ночь, в Годриковой впадине, я оставил в тебе след.

След. Часть. Канал. Игорь был прав.

— Ты говоришь так, как будто ты — Волан-де-Морт, — сказал Гарри. Медленно. Проверяя.

Реддл поднял палочку Джинни. В воздухе — огненные буквы. Яркие, золотые, горящие:

ТОМ МАРВОЛО РЕДДЛ

Буквы — зашевелились. Перестроились. Как анаграмма. Как пазл, который сам себя собирает:

ЛОРД ВОЛАН-ДЕ-МОРТ

Мир остановился. Черт возьми. Буквы горели в воздухе. Золотые, яркие, окончательные.

Реддл = Волан-де-Морт. Ученик из наград = убийца моих родителей. Медаль за ложь = начало карьеры тёмного мага. Всё — одно и то же. Всё — один человек.

И его якорь — дневник. На полу. Рядом с умирающей девочкой.

— Ты понял, — сказал Реддл. Улыбка — шире. — Я вижу. Ты понял. Быстро. Быстрее, чем я ожидал. Джинни говорила, что ты умный. Она не врала.

Реддл сделал шаг. Ближе. Полупрозрачная фигура — всё плотнее, всё реальнее.

— Знаешь, Гарри, ты похож на меня. Умный. Наблюдательный. Тактик. Я читал записи Джинни о тебе: блокнот, наблюдения, протоколы. Ты ведёшь расследование, как взрослый. Тебя тренировали. Кто? Дамблдор?

— Нет, — сказал Гарри.

— Тогда кто?

— Человек, который научил меня одной вещи: не разговаривать с противником дольше, чем нужно.

Гарри выхватил Кузьмича из-под мантии.

Рыжий, наглый, с гребнем, как корона. Кузьмич посмотрел на Комнату Тайн. На змеиные колонны. На каменное лицо Слизерина. На полупрозрачного юношу с улыбкой убийцы.

И закукарекал.

Звук — пронзительный, чистый, оглушительный — ударил по стенам, отразился от потолка, заполнил Комнату. Крик петуха. Древнее оружие. Единственная слабость василиска.

Реддл дёрнулся. Улыбка — исчезла. Впервые за разговор его лицо изменилось: ярость, чистая, мгновенная, как вспышка.

— Убей его! — крикнул Реддл. На Парселтанге. В каменный рот Слизерина. — УБЕЙ!

Рот статуи — открылся шире. Из темноты — звук. Шуршание. Скольжение. Тяжёлое, медленное, как поезд, который набирает ход.

Василиск выползал.

Гарри закрыл глаза. Мгновенно. Рефлекс. Зеркальце — в левом кармане, но доставать некогда. Глаза закрыты. Слепой. В Тайной комнате, с петухом в руках, против тысячелетней змеи.

Не смотреть. Прямой взгляд — смерть. Любой взгляд — окаменение. Не смотреть.

Кузьмич кукарекал. Снова. И снова. Звук — чистый, пронзительный. И василиск — завизжал.

Высокий, нечеловеческий визг, от которого вода на полу задрожала. Крик петуха ранил его. Причинял боль. Но — одного петуха было мало. Василиск — древний, огромный, тысячелетний. Один крик мог убить молодого василиска. Этот — пережил столетия.

Шипение. Близко. Очень близко. Гарри слышал — тело змеи скользило по камню, по воде, к нему.

И тогда — крылья.

Шум крыльев. Сверху, из темноты, из ниоткуда. Что-то — большое, тёплое, живое — пронеслось над головой Гарри. Крик — птичий, чистый, как колокол. И василиск — взвыл.

Гарри рискнул. Открыл глаза — на долю секунды, сквозь щель между пальцами, глядя вниз, на воду.

В отражении: Фоукс. Алый, золотой, огненный. Феникс Дамблдора. Он атаковал василиска — когтями, клювом — в глаза. Кровь — чёрная, густая — текла по морде змеи. Василиск мотал головой, бил хвостом, крушил колонны. Слепой. Фоукс ослепил его.

«Помощь будет оказана тем, кто попросит.» Дамблдор. Он оставил Фоукса. Он знал.

Фоукс опустился к Гарри. В когтях — что-то. Ткань. Старая, потрёпанная. Распределяющая Шляпа. Гарри схватил её — и из Шляпы выскользнуло что-то тяжёлое, металлическое, холодное.

Меч. Серебряный клинок. Рукоять — с рубинами. На лезвии — имя: «Годрик Гриффиндор».

Оружие.

Василиск — слепой, раненный, взбешённый — бил по Комнате. Хвост крушил колонны. Голова — моталась, ловя звук. Он слышал. Слышал Кузьмича (который кукарекал без остановки, героический рыжий безумец). Слышал Гарри. Слышал плеск воды под ногами.

Гарри открыл глаза. Полностью. Василиск — слепой. Взгляд больше не убивает. Можно смотреть.

Змея была огромной. Двадцать метров. Может, больше. Тёмно-зелёная, с чешуёй, похожей на доспехи. Голова — как автомобиль. Пасть — открытая, с клыками длиной в руку. Глаза — пустые, залитые кровью, ослеплённые Фоуксом.

Игорь учил: «Против превосходящего противника — используй среду. Стены. Пол. Потолок. Всё, что ограничивает его размер — твоё преимущество. Он большой — ты маленький. Он медленный — ты быстрый. Будь там, где он быть не может.»

Гарри побежал. Между колоннами. Зигзагом. Ноги — по воде, брызги. Василиск — за ним.

Голова — на звук, на плеск. Ударил — мимо. Колонна треснула. Камни полетели.

Гарри перекатился. Меч — в правой руке. Тяжёлый, длинный, идеально сбалансированный. Он никогда не держал меч — но этот ложился в ладонь, как будто был сделан для неё.

Василиск развернулся. Пасть — открыта. Зубы — клыки — яд — вот оно. Если клык попадёт в дневник — дневник уничтожен. Но для этого нужен клык. А для клыка нужно убить змею. Или вырвать клык.

Или — дать ей укусить.

Нет. Яд без противоядия. Укус = смерть.

Василиск атаковал. Голова — вниз, как молот, как таран. Гарри — вбок, перекат, колонна за спиной. Удар — в камень. Колонна — рухнула. Пыль. Грохот.

Гарри поднялся. Василиск — рядом. Огромная голова — в метре. Пасть — открыта. Клыки — блестят.

И Гарри — ударил.

Меч Гриффиндора — вверх, двумя руками, всем весом тела. Клинок вошёл в нёбо василиска. Через мягкую ткань, через кость, насквозь. Серебро — в плоть. Рубины — в крови.

Василиск закричал. Тело — дёрнулось. Хвост — ударил по полу, по стенам, по потолку. И — в последнем судорожном движении — клык вонзился в руку Гарри. В предплечье. Глубоко, до кости.

Боль — мгновенная, белая, ослепляющая. Как огонь. Как расплавленный металл. Яд — в крови. Гарри чувствовал его: горячий, быстрый, смертельный. Секунды.

Василиск — рухнул. Мёртвый. Меч торчал из головы. Тело — огромное, тёмное — лежало на полу Комнаты, как поверженный бог.

Гарри стоял. Рука — горела. Кровь текла — его и змеиная, смешанная, чёрная. Клык — торчал из предплечья. Яд — распространялся. Минуты. Может, меньше.

Дневник. Сейчас. Пока я могу двигаться.

Он вырвал клык из руки. Крик — короткий, сдавленный, сквозь зубы. Подошёл к Джинни. К дневнику, лежавшему рядом. Открыл.

И вонзил клык василиска в страницу.

Чернила. Чёрные, густые, как кровь. Хлынули из дневника, как из раны. Страницы — корчились, горели, кричали. Крик — тонкий, нечеловеческий — Реддл. Его фигура — полупрозрачная, почти плотная — рвалась. Лицо — искажено, рот — открыт в беззвучном вопле. Он таял. Растворялся. Исчезал.

И — исчез.

Дневник — мёртвый. Дыра — сквозная, обугленная, с чёрными чернилами вокруг. Чернила — на полу, на руках Гарри, на щеках Джинни.

Якорь уничтожен. Один?

Гарри упал на колени. Рука — горела. Яд — всюду. Мир — размывался. Края — темнели.

Прости, Игорь.

Фоукс опустился рядом. Тёплый. Золотой. Склонил голову — и уронил слезу. Одну. На рану.

Слёзы феникса. Единственное противоядие. Единственное средство.

Боль — отступила. Медленно, как отлив. Яд — растворялся. Рана — закрывалась. Кожа — срасталась. Чисто, ровно, как будто клыка не было.

Гарри дышал. Глубоко, жадно, как человек, который вынырнул из-под воды.

Джинни — открыла глаза.

Рыжие ресницы. Карие глаза. Живые. Испуганные.

— Г-Гарри? — прошептала она. — Я... дневник... Реддл... он заставил меня... я открыла Комнату... я выпускала василиска... это была я...

Слёзы. Много. По белым щекам, по рыжим волосам, на каменный пол.

— Это была не ты, — сказал Гарри. — Это был он. Через тебя. Ты справилась, Джинни. Ты выбросила дневник. Ты боролась.

— Но я... Рон... мама... они узнают...

— Они узнают, что тебя обманули. Что одиннадцатилетней девочке подсунули оружие. И что ты — выжила. Встать можешь?

Джинни встала. Шатаясь, цепляясь за руку Гарри. Маленькая, лёгкая, дрожащая.

Гарри посмотрел на мёртвого василиска. На дырявый дневник. На меч Гриффиндора, торчащий из змеиной головы.

Один якорь уничтожен. Сколько осталось — вопрос не сегодняшнего дня.

Сегодня — Джинни жива. Реддл мёртв. Василиск мёртв.

И я — жив.

***

Фоукс запел. Тихо, чисто. Опустился рядом.

Гарри оглянулся. Кузьмич стоял у колонны — рыжий, наглый, с гребнем набок,

перепачканный в пыли и змеиной крови. Смотрел на Гарри одним глазом, как генерал, оценивающий поле после битвы.

— Кузьмич, — сказал Гарри. — Идём домой.

Петух кукарекнул. Коротко, хрипло, победно. Подошёл и запрыгнул Гарри на руку, вцепившись когтями в рукав мантии.

Фоукс опустился ниже. Хвост — длинный, золотой — свесился к Джинни. Она схватилась. Гарри прижал Кузьмича к груди свободной рукой.

— Держитесь, — сказал Гарри.

Феникс взлетел. Вверх, через Комнату, через трубу, через темноту — к свету. Кузьмич молчал. Впервые за весь вечер. Видимо, даже петух с характером понимал, когда время для крика, а когда — для тишины.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Лето

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Кабинет директора был пуст.

Дамблдор вернулся через час после того, как Гарри вынес Джинни из Комнаты. Просто появился — как будто ждал за углом, как будто знал, что его позовут именно сейчас. Фоукс сидел на жёрдочке, чистил перья и выглядел так, словно никуда не летал. Дамблдор — за столом, в кресле, с чашкой чая и мерцающими глазами. Макгонагалл стояла рядом, белая, с трясущимися губами. Снейп — у стены, неподвижный, как тень.

Уизли забрали Джинни в больничное крыло. Миссис Уизли рыдала. Мистер Уизли — бледный, тихий — держал дочь за руку и смотрел в одну точку. Рон ушёл с ними. Гермиона — в больничное крыло, кошачьи уши наконец исчезли, но мадам Помфри настаивала на осмотре.

Гарри остался. С дневником. С мечом. С Кузьмичом, которого пристроил у двери кабинета (Кузьмич клевал ботинок каменной горгульи и выглядел довольным).

— Присядь, Гарри, — сказал Дамблдор.

Гарри сел. Положил дневник на стол. Дырявый, обугленный, с чёрными чернилами, засохшими на обложке. Рядом — меч Гриффиндора. Серебряный клинок, рубины на рукояти, змеиная кровь на лезвии.

Дамблдор посмотрел на дневник. Потом на меч. Потом на Гарри. Голубые глаза — яркие, внимательные, всё те же. Глаза человека, который видит больше, чем показывает.

— Расскажи, — сказал Дамблдор. — Всё.

Гарри рассказал. Коротко, по пунктам, как отчёт. Дневник. Реддл. Парселтанг. Василиск. Комната. Джинни. Клык. Фоукс. Меч. Оставил то, что Дамблдору знать не следовало: Игоря, блокнот, переписку, теорию якорей. Рассказал ровно столько, сколько двенадцатилетний мальчик мог бы знать. Маска номер два: умный ребёнок, которому повезло.

Дамблдор слушал. Кивал. Улыбался — той самой улыбкой, мягкой, печальной, контролируемой.

— Ты проявил выдающуюся храбрость, Гарри, — сказал он, когда рассказ закончился. — И находчивость. Меч Гриффиндора... он появляется для тех, кто достоин. Настоящий гриффиндорец.

— Спасибо, профессор, — сказал Гарри. Маска. Вежливость. Потом: — У меня есть вопросы.

— Разумеется.

— Том Реддл. В Комнате он показал мне анаграмму. Том Марволо Реддл — Лорд Волан-де-Морт. Одно и то же лицо. Ученик, который получил награду в сорок третьем году за «раскрытие» дела — и тёмный маг, который убил моих родителей. Один человек.

— Да, — сказал Дамблдор. — Том Реддл стал Волан-де-Мортом. Блестящий ученик. Староста. Обаятельный, умный, безжалостный. Я наблюдал за ним семь лет. Я видел, кем он становится. И я был единственным учителем, который ему не верил.

— Вы знали в сорок третьем, — сказал Гарри. Голос ровный. — Знали, что Хагрид невиновен. Знали, что Реддл открыл Комнату. Знали, кто убил Миртл Уоррен. И сейчас, когда Комната открылась снова, вы знали. С самого начала.

Пауза. Макгонагалл посмотрела на Дамблдора. Снейп — чуть сдвинулся у стены.

— Я подозревал, — сказал Дамблдор. Мягко. Осторожно. — Подозрение и знание — разные вещи, Гарри.

— Дети каменели, — сказал Гарри. Тот же ровный голос. — Колин. Джастин. Ник. Миссис Норрис. Вы могли рассказать преподавателям о василиске. Могли раздать зеркала. Могли эвакуировать маглорождённых. Вы этого не сделали.

Тишина. Тяжёлая, каменная, как стены Комнаты.

— Ситуация была сложнее, чем кажется, — сказал Дамблдор. — Я должен был...

— Вы должны были защитить учеников, — сказал Гарри. — Это ваша школа. Ваша ответственность. Вместо этого вы наблюдали. Ждали. Как с Философским камнем — ждали, пока одиннадцатилетний мальчик пойдёт сам. Как сейчас — ждали, пока двенадцатилетний мальчик спустится в Комнату с петухом и палочкой.

Макгонагалл прижала руку ко рту. Снейп смотрел на Гарри. Чёрные глаза — острые, внимательные. В них мелькнуло что-то, похожее на уважение.

Дамблдор молчал. Долго. Потом сказал:

— Ты прав, Гарри. Частично. Я мог сделать больше. Я выбрал другой путь. И за этот выбор мне придётся отвечать перед своей совестью. Но позволь мне задать тебе один вопрос: если бы я рассказал всё с самого начала, если бы закрыл школу и вызвал авроров — Джинни Уизли была бы спасена?

— Возможно.

— Или — дневник продолжал бы работать. Из другого места. В другой школе. В другом году. Реддл терпелив. Он ждал пятьдесят лет. Подождал бы ещё.

Он оправдывается. Красиво, логично, убедительно. Как всегда. Но суть та же: он позволил детям каменеть, потому что считал, что конечный результат важнее.

Игорь бы сказал: «Человек, который жертвует пешками ради ферзя, — стратег. Человек, который жертвует детьми ради плана, — чудовище. Разница — в масштабе.»

Гарри встал.

— Дневник, — сказал он. — Реддл вложил в него часть себя. Что-то живое. Что-то, что думало, отвечало, манипулировало. Что-то, что невозможно было уничтожить обычными средствами. Только яд василиска. Вы знаете, что это было?

Дамблдор посмотрел на дневник. Долго. Лицо — впервые за разговор — изменилось. Мерцание в глазах погасло. Осталось что-то другое. Старое, усталое, тяжёлое.

— Я подозреваю, — сказал он. — Но это разговор для другого дня, Гарри. Когда ты будешь старше.

Когда я буду старше. Всегда — когда я буду старше. Каждый ответ — за закрытой дверью. Каждая правда — «потом».

— Хорошо, — сказал Гарри. — Потом.

Он повернулся к двери. На пороге остановился.

— Профессор. Фоукс прилетел в Комнату. С мечом. Со Шляпой. Вы его послали?

— Фоукс приходит к тем, кто проявляет верность Хогвартсу, — сказал Дамблдор. — Я не посылал его. Он полетел сам.

Ложь? Правда? С Дамблдором — невозможно определить. Он говорит правду так, что она звучит как ложь, и лжёт так, что звучит как правда.

— Спасибо за Фоукса, — сказал Гарри. — Кто бы его ни послал.

И вышел.

***

Добби ждал в коридоре.

Маленький, зеленоглазый, с ушами, торчащими в стороны, как локаторы. Он стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Гарри с выражением, от которого хотелось одновременно улыбнуться и заплакать.

— Гарри Поттер, сэр, — прошептал Добби. — Гарри Поттер победил. Добби знал. Добби верил.

— Добби, — сказал Гарри. И сел на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Спасибо. За предупреждение. Летом.

— Добби... Добби только хотел помочь, сэр...

— Ты помог. Без тебя мы бы не знали о Малфое. О дневнике. Обо всём.

Добби всхлипнул. Одна слеза скатилась по щеке и упала на наволочку — ту самую, грязную, рваную, с монограммой «М».

Гарри смотрел на наволочку. На монограмму. На следы на тонких руках эльфа.

Игорь дал ему варенье. Сказал «это храбро». Посмотрел на следы побоев и сжал челюсть.

Я могу сделать больше.

— Добби, — сказал Гарри. — Подожди здесь. Пять минут.

Он нашёл Люциуса Малфоя на первом этаже. Тот шёл по коридору — высокий, светловолосый, с тростью в руке и выражением лица, которое говорило: «мир принадлежит мне, а вы здесь гости». Добби семенил за ним, в двух шагах позади.

Гарри подошёл. В руках — дневник. Дырявый, мёртвый, бесполезный. И внутри дневника — носок. Старый, серый, с дыркой на пятке. Гарри снял его с собственной ноги минуту назад.

— Мистер Малфой, — сказал Гарри. — Вы забыли кое-что.

Он протянул дневник. Люциус посмотрел на него. На дыру от клыка. На чёрные чернила. Лицо — окаменело. Он узнал. Он понял.

— Что это? — холодно спросил Малфой.

— Дневник Тома Реддла. Вы подбросили его Джинни Уизли. В книжном магазине, летом. Среди её учебников. Она писала в него, а он писал ей в ответ. И открывал Тайную комнату её руками.

Люциус Малфой смотрел на Гарри. Серые глаза — ледяные, бешеные, опасные. Трость — чуть сдвинулась в руке.

— Докажи, — прошипел он.

— Мне и не нужно, — сказал Гарри. — Я просто возвращаю вашу вещь.

Он сунул дневник в руки Малфою. Люциус взял — рефлекторно, машинально. Посмотрел на дневник. Открыл.

Носок выпал.

Добби — поймал. Маленькие руки, быстрые, точные. Поймал носок в воздухе, прижал к груди, и замер. Глаза — огромные, мокрые — уставились на носок, потом на Малфоя, потом на Гарри.

— Хозяин... — прошептал Добби. — Хозяин дал Добби... одежду?

Люциус Малфой побелел. Потом побагровел. Потом — понял.

— Ты... — он повернулся к Гарри. Трость — поднялась. — Ты, мальчишка...

— Добби свободен, — сказал Гарри. Спокойно. — Домовой эльф освобождается, когда хозяин даёт ему одежду. Вы дали ему носок. Технически.

— Я НЕ ДАВАЛ —

— Вы взяли дневник с носком внутри. Носок выпал. Добби поймал. Вы — источник одежды. Магия — формальна. Она работает по правилам, а правила — на моей стороне.

Люциус Малфой стоял в коридоре Хогвартса, с пустым дневником, с пустыми руками, и смотрел на двенадцатилетнего мальчика так, как смотрят на человека, который только что обыграл тебя в шахматы фигурой, которую ты считал пешкой.

Люциус развернулся. Мантия взметнулась. Каблуки — по камню. Ушёл. Драко — за ним. Эхо шагов затихло в коридоре.

Добби стоял. С носком в руках. Слёзы текли ручьями, но он улыбался. Впервые за всё время, что Гарри его знал, Добби улыбался так, что лицо светилось.

— Добби свободен, — прошептал он. — Добби свободен.

— Добби свободен, — подтвердил Гарри. И добавил: — Если хочешь — приезжай летом. У меня есть... — он запнулся на секунду, — ...есть место, где тебя накормят. И где не бьют.

Добби обнял его за ногу. Крепко. Долго. Потом отпустил, поклонился и исчез — с хлопком, как пробка из бутылки. Только мокрый след на ботинке остался.

Гарри посмотрел на ботинок. Потом — на коридор, где минуту назад стоял Люциус Малфой.

Одну битву ты проиграл, Люциус. Дневник уничтожен. Эльф свободен. Дочь Уизли жива.

Но война — только начинается.

***

Поезд. Хогвартс-экспресс. Первое июня. Солнце. Зелёные холмы за окном, бегущие назад, как воспоминания.

Купе — тройка. Рон, Гермиона, Гарри. Сундуки на полках. Букля — в клетке, спала. Кузьмич — в корзине, укрытый старым свитером Рона (Рон пожертвовал свитер с видом мученика; Кузьмич клюнул его в благодарность).

Гермиона читала. Рон ел шоколадных лягушек. Гарри смотрел в окно.

— Гарри, — сказала Гермиона. Тихо, как будто давно собиралась. — Тот человек. Кто тебя вёз. Осенью. На машине.

Гарри повернулся.

— Родственница, — сказал он. Маска номер два.

Гермиона посмотрела на него. Тем самым взглядом. «Я вижу больше, чем ты думаешь. Пока не спрашиваю. Но однажды спрошу».

— Родственница, — повторила она. Потом открыла книгу и вернулась к чтению.

Рон, с лягушкой во рту, посмотрел на обоих. Пожал плечами. Съел лягушку.

***

Вокзал Кингс-Кросс. Толпа. Родители. Объятия. Крики. Нормальная жизнь нормальных семей.

Гарри вышел на перрон с сундуком, совой и петухом. Прошёл через барьер — на этот раз он открылся, как положено, кирпичи расступились послушно. Маглский вокзал. Шум. Люди.

Рон и Гермиона ждали по другую сторону — со своими семьями.

— Увидимся летом? — спросил Рон.

— Письма, — сказал Гарри. — Как обычно.

— Гарри, — Гермиона обняла его. Быстро, крепко, неловко. — Будь осторожен.

— Всегда.

Он развернулся. Пошёл к выходу с вокзала. Один. С сундуком, совой и петухом.

Игорь ждал на боковой улице. Тот же переулок. Та же машина — Форд семьдесят четвёртого года. Тот же человек — прямой, сухой, с лицом, вырезанным из камня, и глазами, в которых камня не было.

Он стоял у машины. Руки — за спиной. Спина — ровная. Как на построении. Как всегда.

Гарри подошёл. Поставил сундук. Клетку с Буклей — рядом. Корзину с Кузьмичом — на асфальт.

— Здравствуй, — сказал Игорь.

— Здравствуй, — сказал Гарри.

Пауза. Секунда. Две. Игорь положил руку ему на плечо. Сжал. Дольше, чем обычно. Гораздо дольше.

— Цел? — спросил Игорь.

— Цел.

— Весь?

— Весь.

— Каша?

— Каждое утро. Обещал — держал.

Игорь отпустил плечо. Посмотрел на клетку с Буклей (Букля ухнула приветственно, что означало «ты мне не нравишься, но я рада тебя видеть»). Потом — на корзину.

— Это что? — спросил Игорь.

— Петух, — сказал Гарри.

Кузьмич высунул голову из-под свитера. Рыжий гребень, наглый глаз, клюв, нацеленный на мир с видом завоевателя. Он посмотрел на Игоря. Игорь посмотрел на Кузьмича.

— Петух, — повторил Игорь.

— Его зовут Кузьмич.

— Ты назвал петуха русским именем.

— Оно подошло.

— Зачем он?

— Он спас мне жизнь. Я расскажу. По дороге.

Игорь смотрел на Кузьмича. Кузьмич смотрел на Игоря. Это было противостояние двух несгибаемых характеров, двух упрямых существ, рождённых командовать. Букля наблюдала из клетки с выражением «о нет, ещё один».

— Он едет с нами, — сказал Гарри.

— Он едет с нами, — согласился Игорь. Тон, который обычно предшествовал фразе «но я не отвечаю за последствия».

Они погрузились. Сундук — в багажник. Букля — на заднее сиденье. Кузьмич — рядом с Буклей, в корзине. Букля зашипела. Кузьмич кукарекнул. Началось.

— Они уживутся? — спросил Игорь, выруливая на дорогу.

— Букля не уживается ни с кем, — сказал Гарри. — Кузьмич — тоже. Они идеальная пара.

Игорь вздохнул. Зоопарк.

***

Литтл Уингинг. Дом. Кухня.

Гарри ел кашу — настоящую, без компромиссов. Овсянка, вода, щепотка соли. После девяти месяцев хогвартсовских пиршеств — она казалась даже вкуснее того, что готовили эльфы замка. Или Гарри просто соскучился.

Кузьмич обживал задний двор. За первые десять минут он обошёл территорию с видом инспектора, клюнул забор, клюнул куст, клюнул кота миссис Фигг (кот зашипел и ретировался за забор, впервые за одиннадцать лет изменив маршрут). Букля наблюдала с подоконника — на её территорию вторгся оккупант, и мирного разрешения конфликта не предвиделось.

— Он клюнул соседского кота, — сказал Игорь, глядя в окно.

— Он клюёт всё и всех. Это его способ знакомства.

— Меня он тоже клюнет?

— Уже клюнул. Два раза. Ты просто не заметил.

Игорь посмотрел на свою руку. Два маленьких красных пятнышка на указательном пальце. Он посмотрел на Кузьмича за окном. Кузьмич стоял на заборе и кукарекал на вечернее небо, как трубач, объявляющий о своём прибытии.

— Боевой петух, — сказал Игорь.

— Боевой, — подтвердил Гарри.

Каша закончилась. Игорь вымыл посуду. Разлил чай. Сел напротив.

— Дебрифинг, — сказал Игорь.

Гарри достал блокнот. Последний раз он писал в него в январе, в Хогвартсе, перед отстранением Дамблдора. Страницы — исписанные, помятые, с пятнами чернил и каши (одно пятно — определённо кровь василиска; Гарри подумал, что Игорь оценит).

— Реддл — это Волан-де-Морт, — сказал Гарри. — Том Марволо Реддл. Анаграмма. Он показал мне в Комнате. Тот самый ученик из наград сорок третьего года, который подставил Хагрида, — и тёмный маг, который убил моих родителей. Одно лицо.

Игорь слушал. Лицо — каменное. Чай остывал в руке.

— Дальше.

— Дневник — уничтожен. Клык василиска. Твоя теория подтвердилась: предмет содержал... — Гарри помедлил. Слово Игоря. Из того письма. — Якорь. Часть Реддла. Живую часть. Она высасывала жизнь из Джинни и становилась сильнее. Когда клык пробил дневник — якорь разрушился. Реддл исчез.

— Один якорь, — сказал Игорь. Медленно.

— Один.

— Сколько ещё?

— Дамблдор знает. Или подозревает. Я спросил. Он сказал: «Это разговор для другого дня. Когда ты будешь старше.»

Игорь поставил чашку. Аккуратно, точно, без звука.

— «Когда ты будешь старше», — повторил он. — Его любимая формула. Всё — потом. Всё — позже. Якоря — потом. Пророчество — потом. Правда — когда тебе исполнится восемнадцать, или тридцать, или когда ты уже умрёшь и спрашивать будет некому.

— Он знает больше, чем говорит.

— Он всегда знает больше, чем говорит. Это его главное оружие. Информация. Он раздаёт её по каплям — ровно столько, чтобы ты действовал, но недостаточно, чтобы ты понимал. Так управляют агентами. Я знаю — я так работал.

Игорь встал. Подошёл к окну. Кузьмич на заборе. Букля на подоконнике. Кот миссис Фигг — через два забора, в безопасности.

— Якоря, — сказал Игорь. — Если их несколько — Волан-де-Морт бессмертен. Уничтожь тело — якоря восстановят. Уничтожь один якорь — есть другие. Единственный способ покончить с ним навсегда — найти и уничтожить все.

— Мы уничтожили один, — сказал Гарри.

— Один. Из неизвестного количества. Это как обезвредить одну мину на минном поле и считать, что поле чистое.

Тишина. Чай остывал. За окном Кузьмич клюнул розовый куст миссис Хендерсон через забор. Куст выстоял.

— И пророчество, — сказал Гарри. Тихо. — Всё сводится к нему. Дамблдор знает содержание. Знает, почему я выжил в Годриковой впадине. Знает, зачем тренирует меня. Знает — и молчит.

— Большое здание. Закрытый этаж, — сказал Игорь. — Пророчество — там. Когда-нибудь мы его достанем.

— Когда?

— Когда будешь готов. По-настоящему. Когда идти в Министерство Магии будет стратегией, а не самоубийством.

— Ты звучишь как Дамблдор.

Игорь повернулся. Посмотрел на Гарри. Одна бровь поднялась — на миллиметр. У Игоря это было эквивалентом возмущённого крика.

— Я звучу как человек, который хочет, чтобы ты дожил до восьмидесяти. Дамблдор хочет, чтобы ты дожил до финала. Разница.

Гарри улыбнулся. Коротко, устало.

— Прости. Ты прав.

— Я всегда прав. Это утомляет, но факт.

***

Лето текло. Медленно, густо, как мёд.

Каша. Бег. Тренировки. Расписание Игоря — жёсткое, привычное, правильное. Шесть утра — подъём. Семь километров. Турник. Отжимания. Гарри вернул форму за две недели (Игорь сказал «приемлемо»; Гарри перевёл как «я горжусь тобой, но скорее умру, чем скажу это вслух»).

Кузьмич обосновался в сарае. Маленьком, деревянном, который Игорь раньше использовал для хранения инструментов. За три дня Кузьмич установил полное доминирование: инструменты были сдвинуты в угол, центр сарая занял насест (Игорь сделал из старой полки — добротный, военный, без излишеств), и территория была объявлена суверенной.

Букля относилась к Кузьмичу со сложной смесью презрения и уважения. Презрения — потому что Кузьмич был земной, нелетающей, бескрылой тварью без малейшего представления о достоинстве. Уважения — потому что Кузьмич плевал на её презрение с такой же царственной невозмутимостью, с какой Букля плевала на весь мир.

Игорь наблюдал за обоими с выражением командира, которому придали два взвода: артиллерия и авиация.

— Он кукарекает в пять утра, — сказал Игорь на четвёртый день.

— Ты встаёшь в пять тридцать, — сказал Гарри. — Считай, что он будильник.

— Будильник можно выключить.

— Кузьмича — нельзя.

Игорь посмотрел на петуха. Кузьмич стоял на заборе и смотрел на Игоря с выражением, которое ясно говорило: «Я здесь главный. Смирись.»

— У него твой характер, — сказал Игорь.

— У него твой характер, — поправил Гарри. — Я мягче.

Игорь хмыкнул. Для Игоря это был почти смех.

***

Июль. Середина лета. Вечер. Крыльцо.

Гарри сидел на ступеньке. Блокнот — на коленях. Компас — в кармане. Закат — оранжевый, медленный, литтл-уингинговский. Кузьмич дремал на заборе. Букля — на крыше сарая, в максимальном удалении от Кузьмича, но с видом на его территорию (стратегическая позиция). Кот миссис Фигг ходил по дальнему тротуару — теперь по новому маршруту, огибающему дом Волковых с запасом в пятьдесят метров.

Игорь вышел с двумя чашками. Чай. Чёрный, без сахара.

— Игорь, — сказал Гарри.

— М.

Тишина. Сверчки. Запах скошенной травы.

— Якоря, — сказал Гарри. — Где-то — ещё несколько. Мы уничтожили один. Осталось — неизвестно сколько. Пока они целы — Волан-де-Морт вернётся. Снова. И снова. И снова.

— Мы найдём, — сказал Игорь.

— Как?

— Шаг за шагом. Как всегда. Данные. Анализ. Гипотеза. Проверка. Мы нашли первый — найдём остальные. Вопрос времени.

— У нас может не хватить времени.

— Тогда мы будем работать быстрее.

Гарри посмотрел на него. На лицо, вырезанное из камня. На глаза, в которых камня не было.

— Спасибо, — сказал Гарри.

— За что?

— За то, что не говоришь «когда ты будешь старше».

Пауза. Игорь отпил чай.

— Ты уже достаточно "старше", — сказал он. — Ты убил василиска. Уничтожил якорь. Спас девочку. Обыграл Малфоя. Обыграл Дамблдора. Тебе двенадцать, и ты сделал больше, чем большинство моих бывших коллег за всю карьеру. Я не буду говорить тебе «потом». Я буду говорить тебе правду. Всегда.

— Даже если правда тяжёлая?

— Особенно тогда.

Тишина. Закат. Кузьмич проснулся на заборе, тряхнул гребнем и кукарекнул — коротко, хрипло, как сигнал отбоя.

— Спина, — сказал Игорь.

Гарри выпрямился.

— Каша, — сказал Игорь.

— Завтра утром.

— Каждое утро.

— Каждое утро.

Гарри смотрел на Игоря. Человек, который стоял двадцать минут на холоде двенадцать лет назад и совершил лучшую ошибку в своей жизни.

Дом.

Третий год начнётся через два месяца.

А пока — каша.

Конец второй части.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Наблюдатель

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Арабелла Фигг сидела в кресле напротив директорского стола и листала записную книжку, исписанную мелким дрожащим почерком.

Альбус Дамблдор слушал. Он всегда слушал Арабеллу внимательно, хотя отчёты её мало менялись от года к году. Мальчик жив, здоров, накормлен. Мальчик бегает по утрам. Мальчик ест кашу. Мальчик завёл петуха.

— Петуха, — повторил Дамблдор.

— Рыжего, — уточнила Фигг. — Наглого. Он клюнул моего Мистера Тибблса. Тибблс теперь обходит их дом по соседней улице. Двенадцатилетний кот, профессор.

Двенадцать лет ходил одним маршрутом. Теперь делает крюк в четыреста метров из-за петуха.

— Выдающийся петух.

— Невыносимый петух. Кукарекает в пять утра. Каждый день. Включая воскресенья. Мне кажется, у него нет понятия о выходных.

— У мистера Волкова тоже нет понятия о выходных, — заметил Дамблдор. — Продолжайте, Арабелла.

Фигг перевернула страницу. Палец остановился на записи, обведённой красным.

— Вот это меня беспокоит, профессор. Человек, с которым живёт мальчик. Волков. Я проверяла его документы. Снова.

— И?

— Безупречные. Паспорт, водительские права, банковский счёт, налоговая декларация. Всё на месте. Всё идеально. — Фигг подняла голову. — Слишком идеально, профессор. Обычные люди забывают продлить страховку. Путают даты. Теряют квитанции. У Волкова за двенадцать лет ни одной ошибки. Ни одной просроченной бумаги. Так выглядят документы, которые делает профессионал. Который умеет делать документы.

Дамблдор погладил бороду. Задумчиво, медленно. Фоукс на жёрдочке приоткрыл один глаз и закрыл обратно.

— Что ещё вы заметили за лето?

— Мальчик тренируется. Каждое утро, шесть часов. Бег, отжимания, какие-то упражнения на турнике. Волков стоит рядом с часами и считает. Как тренер. Или как... — Фигг замялась.

— Как кто, Арабелла?

— Как инструктор, профессор. Военный инструктор. Я видела таких в фильмах, но это выглядит иначе, когда происходит на соседнем дворе, через забор.

Дамблдор кивнул. Молча. Записал что-то на полях пергамента, который лежал перед ним.

— Мальчик выглядит счастливым? — спросил он.

Фигг моргнула. Вопрос застал её врасплох.

— Да, — сказала она после паузы. — Да, профессор. Он выглядит... счастливым. По-настоящему. Он смеётся, играет с этим ужасным петухом, разговаривает с совой. У него есть домовой эльф теперь, маленький, с носком на шее, бегает по двору и кланяется всему, что движется. Мальчик... мальчик дома, профессор. Это видно.

Дамблдор молчал. Голубые глаза смотрели на Фигг, но видели что-то за её спиной. Или за стеной. Или за годами.

— Спасибо, Арабелла. Продолжайте наблюдение. Как обычно.

— Как обычно, — повторила Фигг. Встала, одёрнула юбку, убрала книжку в сумку. — Профессор, можно вопрос?

— Разумеется.

— Этот человек. Волков. Вы знаете, кто он?

Пауза. Фоукс открыл оба глаза. Дамблдор улыбнулся. Той самой улыбкой, мягкой, печальной, которую Фигг видела сотни раз и которой ни разу не поверила до конца.

— Я знаю, что мальчик у него в безопасности, — сказал Дамблдор. — Пока этого достаточно.

Фигг посмотрела на него. Кивнула. Вышла.

Дверь кабинета закрылась с тихим щелчком.

Дамблдор остался один. Фоукс на жёрдочке, тишина, летнее солнце через витражное окно. Серебряные приборы на полках тикали, жужжали, поблёскивали. Портреты бывших директоров на стенах дремали или делали вид.

Дамблдор взял перо. Обмакнул в чернила. На пергаменте, рядом с заметками Фигг, написал: «И. Волков. Документы: профессиональные. Подготовка мальчика: военная. Магический статус: сквиб (предположительно)».

Он посмотрел на слово «предположительно». Подчеркнул.

Двенадцать лет Дамблдор знал о Волкове. Двенадцать лет позволял этой ситуации существовать, потому что ситуация его устраивала. Мальчик жив. Мальчик здоров. Мальчик тренирован, дисциплинирован, умён. Всё это работало на конечную цель. На тот день, который придёт.

Но в июне, в кабинете, Гарри Поттер посмотрел ему в глаза и сказал: «Дети каменели, а вы наблюдали. Ждали. Как с камнем».

Двенадцатилетний мальчик. Прямой взгляд. Ровный голос. Ни тени страха.

Это говорил Гарри. И за его спиной, в каждом слове, в каждой паузе, в самой манере стоять стоял Игорь Волков.

Мальчик, которого Дамблдор растил как инструмент, тренировался кем-то другим. По другой программе. Для другой цели. Или, что хуже, вообще для другого.

Дамблдор отложил перо. Откинулся в кресле. Посмотрел на Фоукса.

— Игорь, Игорь, — сказал он тихо. — Ты начинаешь раздражать.

Фоукс ухнул. Коротко, мелодично. Как будто соглашался. Или предупреждал.

***

Литтл Уингинг просыпался в пять утра.

Виноват был Кузьмич.

Рыжий, с гребнем набок, с характером средневекового тирана. Он стоял на заборе и кукарекал с такой мощью, что миссис Хендерсон через два дома начала принимать валерьянку, а мистер Полкисс подумывал о переезде. Кузьмич об этом знал и воспринимал как личную победу.

Гарри проснулся до петуха. Привычка. Пять утра, глаза открыты, ноги на полу. Умывание, одежда, кроссовки. Лестница, крыльцо, улица. Семь километров.

Игорь бежал рядом. Молча, ровно, с дыханием, которое Гарри слышал только в поворотах. Коротким, точным, экономным.

После бега турник. После турника отжимания. После отжиманий каша.

Кухня пахла овсянкой, кофе и чем-то сладким, чему Гарри долго искал источник и нашёл: Добби. Маленький, зеленоглазый, с носком на шее, как орденом. Добби стоял на табуретке перед плитой и помешивал кастрюлю деревянной ложкой, которая была больше его руки.

— Добби варит кашу! — объявил он, когда Гарри вошёл. — Мистер Игорь показал Добби! Один раз! Добби запомнил! Добби варит!

Гарри посмотрел в кастрюлю. Каша выглядела как каша. Пахла как каша. Консистенция правильная, один к двум, как учил Игорь. Добби научился с первой попытки. Домовой эльф, который столько лет драил полы в поместье Малфоев, освоил армейский рецепт русской каши за один урок. У него был талант.

— Масло? — спросил Гарри.

— Добби положил! Кусочек! Как мистер Игорь велел! И соль! Щепотку! Добби помнит!

— Молодец, Добби.

Добби засиял так, что уши встали торчком и затряслись. Если бы существовал прибор для измерения счастья, Добби бы его сломал.

Игорь вошёл в кухню, посмотрел на кашу, посмотрел на Добби, посмотрел на кашу снова.

— Удовлетворительно, — сказал он.

Добби упал с табуретки от восторга. Гарри поймал его за ухо. Ложка полетела в одну сторону, кастрюля качнулась в другую, Кузьмич за окном кукарекнул одобрительно.

***

Утро продолжалось.

Завтракали втроём: Гарри, Игорь, Добби. Точнее, Гарри и Игорь ели, а Добби суетился вокруг стола с выражением маленького генерала, контролирующего полевую кухню. «Мистеру Гарри подлить чаю?» «Мистеру Игорю ещё каши?» «Добби принесёт салфетку!» Букля наблюдала с подоконника. Янтарные глаза прищурены, перья плотно прижаты к телу. Три месяца назад в этом доме жили двое, она и Гарри (Игорь, в Буклиной иерархии, был обслуживающим персоналом). Теперь петух на заборе, эльф на кухне, и территория сокращалась с каждым днём.

Кузьмич влетел через форточку. Буквально: хлопнул крыльями, запрыгнул на подоконник, оттеснив Буклю корпусом, и уставился на тарелку Гарри. Букля зашипела. Кузьмич ей в ответ растопырил крылья и издал звук, похожий на боевой клич средневекового рыцаря в миниатюре. Букля ударила крылом. Кузьмич клюнул. Перья полетели.

— Стоп, — сказал Игорь. Одно слово. Оба замерли. Букля — с поднятым крылом. Кузьмич — с открытым клювом. Две пары глаз уставились на Игоря.

— Ешьте по отдельности, — сказал Игорь.

— Букля — подоконник в гостиной. Кузьмич — забор. Пересекаться — за обедом. Как вчера.

Букля фыркнула и улетела в гостиную. Кузьмич клюнул Игоря в палец (привычка, ритуал, может быть, форма уважения) и ускакал во двор.

— Ты командуешь зверинцем, — сказал Гарри.

— Я командовал ротой, — ответил Игорь. — Рота была проще.

— У роты не было клювов.

— У роты были автоматы. Клювы — хуже. Автомат — предсказуем. Петух — нет.

Добби убрал посуду. Вымыл. Расставил. Протёр стол. Протёр плиту. Начал протирать стену, и Гарри мягко остановил его, потому что стена была уже чистой три раза с утра. Добби расстроился на секунду, потом увидел пылинку на дверной ручке и ринулся к ней с тряпкой, как хищник на добычу.

— Он спит? — тихо спросил Гарри у Игоря.

— Говорит, что спит. Я проверял — он стоит в углу кухни и полирует кастрюлю. В три часа ночи.

— Это нормально?

— Для свободного эльфа, который жил в рабстве и впервые в жизни делает то, что хочет, а хочет он — служить? — Игорь отпил чай из подстаканника. — Возможно. Дай ему время. Он найдёт баланс. Или не найдёт, и мы будем жить в самом чистом доме Англии.

Гарри улыбнулся. Доел кашу. Вымыл тарелку руками, хотя Добби пытался выхватить, и пришлось мягко оттеснить его бедром.

Когда Гарри вышел во двор к Кузьмичу, Игорь остался на кухне. Добби тут же подкатился к нему с тряпкой наперевес, готовый протирать что угодно по первому слову.

— Сядь, — сказал Игорь. Указал на табуретку напротив.

Добби сел. Тряпка осталась в руке. Уши встали торчком — он понимал, что разговор будет серьёзный, потому что Игорь редко говорил «сядь».

— Через два месяца Гарри уедет в школу. На девять месяцев. Я остаюсь здесь.

— Добби знает, мистер Игорь.

— Ты остаёшься со мной?

Уши Добби опустились. Он посмотрел на свой носок, на пол, на тряпку. Потом снова на Игоря.

— Добби… Добби хотел бы быть рядом с Гарри Поттером, сэр. Если мистер Игорь позволит. Гарри Поттер дал Добби свободу.

— Хорошо. Тогда так. — Игорь поставил чашку. — Ты возвращаешься в Хогвартс. Тихо. Эльфов в замке много, лишнего не привлечёшь. Гарри тебя не должен видеть каждый день. Раз в неделю — достаточно. Смотри, цел ли он. Ест ли. Спит ли.

— Добби — наблюдатель?

— Добби — связь. — Игорь посмотрел на эльфа прямо. — Если с Гарри случится плохое, не «плохое» в смысле двойки по зельям. Плохое в смысле — кровь, рана, паника, опасность для жизни. Тогда ты приходишь ко мне. За секунду.

— Добби понял, мистер Игорь.

— Гарри об этом знать не должен. Если узнает — будет злиться, что я к нему приставил надзор. Я к нему приставил не надзор. Я приставил тебя. Это разные вещи.

— Добби умеет молчать, сэр. Добби двенадцать лет молчал в доме Малфоев.

Игорь кивнул. Он не сказал «спасибо». Игорь не говорил «спасибо» — это слово было не из его словаря. Он положил руку на маленькое плечо Добби, на секунду, и убрал. Этого было достаточно.

***

Утро текло. Солнце, сад, Кузьмич на заборе, Букля на крыше сарая. Добби поливал клумбу миссис Хендерсон через забор (миссис Хендерсон не просила, но Добби считал, что цветы выглядят грустными, и это было недопустимо). Игорь сидел на крыльце с газетой и чаем. Гарри рядом, с блокнотом.

Тихий день. Обычный день. Один из тех дней, когда Литтл Уингинг казался самым спокойным местом на земле, и каша на завтрак, и петух на заборе, и эльф на клумбе, и сова на крыше. Это всё, что нужно. Всё, что есть. Всё, чего достаточно.

Гарри записал в блокноте: «Лето. Третий день. Все живы. Кузьмич клюнул Игоря (четвёртый раз). Букля и Кузьмич: конфликт у подоконника (шестой за неделю, счёт 3:3). Добби освоил кашу.

Ниже, мельче: «Всё хорошо. Подозрительно хорошо».

Игорь учил: когда всё хорошо, жди. Что-то обязательно случится.

Гарри закрыл блокнот. Посмотрел на небо. Чистое, голубое, июльское. Ни облачка.

Пока.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Блэк

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Новость пришла в понедельник.

Игорь читал газету на крыльце, как каждое утро после пробежки. «Дейли Телеграф», маггловская, с фотографиями политиков и прогнозом погоды. Кузьмич дремал на заборе. Букля чистила перья на крыше сарая. Добби полировал дверную ручку с рвением хирурга, готовящегося к операции. Нормальное утро.

Игорь перевернул страницу и замер.

Фотография. Чёрно-белая, зернистая, тюремная. Мужчина с длинными спутанными волосами, впалыми щеками и глазами, которые смотрели сквозь бумагу так, будто видели читателя лично. Под фотографией, крупным шрифтом:

«ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК СБЕЖАЛ ИЗ ТЮРЬМЫ СТРОГОГО РЕЖИМА. ВООРУЖЁН. КРАЙНЕ ОПАСЕН. ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ ЗВОНИТЬ В ПОЛИЦИЮ.»

Игорь прочитал статью. Дочитал. Сложил газету. Положил на колено. Отпил чай из подстаканника.

Через десять минут пришла сова. Тощая, казённая, с экземпляром «Ежедневного Пророка», привязанным к лапе. На первой полосе та же фотография, только колдографическая: мужчина моргал и дёргал головой. Заголовок:

«СИРИУС БЛЭК СБЕЖАЛ ИЗ АЗКАБАНА. ПЕРВЫЙ ПОБЕГ В ИСТОРИИ. МИНИСТЕРСТВО В ТРЕВОГЕ.»

Одна новость. Два мира. Один беглец.

Игорь отвязал газету, дал сове монету (сова улетела обиженная, видимо, ожидала больше), и положил Пророк рядом с Телеграфом. Две газеты, две фотографии одного лица. Одинаковые глаза. Одинаковая пустота.

Он знал это имя. Из старых файлов, из записей, которые хранил в жестяной коробке на верхней полке шкафа, рядом с запасной гречкой и компасом, который когда-то показывал на Москву. Сириус Блэк. Ближний круг Поттеров. Крёстный отец Гарри. Официально: предатель, убийца, сторонник Волан-де-Морта. Сдал Поттеров, убил Петтигрю и двенадцать маглов, сел в Азкабан пожизненно.

Официально.

Игорь складывал газеты. Аккуратно, по сгибу, как складывают документы, которые ещё пригодятся. Гарри спустится через пять минут. Увидит. Прочитает. И тогда начнётся.

Гарри спустился через три минуты. Раньше обычного. Видимо, услышал сову.

Он вошёл на крыльцо, увидел газеты, взял Пророк. Читал стоя, босыми ногами на тёплых досках, и лицо его менялось, как небо перед грозой. Сначала удивление. Потом понимание. Потом злость.

Злость Гарри была особенной. Тихой, глубокой, контролируемой снаружи и раскалённой внутри. Игорь видел такую злость у людей, которых тренировали держать лицо. Маска работала, голос оставался ровным, руки лежали спокойно. Но глаза зеленели ярче, как будто магия откликалась на эмоцию и подсвечивала радужку изнутри.

— Сириус Блэк, — сказал Гарри. Ровно, чётко, как зачитывают приговор. — Предатель. Сдал моих родителей Волан-де-Морту. Убил Петтигрю. Двенадцать маглов. Азкабан.

— Я читал, — сказал Игорь.

— Он сбежал.

— Я видел.

Гарри положил газету на перила. Аккуратно, по сгибу. Привычка Игоря, перенятая на автомате.

— Он придёт за мной, — сказал Гарри. Голос спокойный. Лицо спокойное. Глаза, горящие зелёным.

— Почему ты так решил?

— Он предал моих родителей. Волан-де-Морт пришёл за ними по его наводке. Они погибли. Я выжил. Волан-де-Морт исчез. Если Блэк верен Волан-де-Морту, я незаконченное дело. Логика простая.

Игорь отпил чай. Посмотрел на Гарри. Посмотрел на газету. На фотографию человека с пустыми глазами.

— У Блэка не было суда, — сказал Игорь.

Гарри повернулся.

— Что?

— Суда. Ни одного заседания. Ни одного допроса. Ни одного протокола. Я проверял. Давно, ещё когда собирал информацию о твоих родителях. Блэк был арестован на месте взрыва и отправлен в Азкабан. Напрямую. Минуя Визенгамот, минуя процедуру, минуя всё.

Тишина. Кузьмич на заборе повернул голову, прислушиваясь. Букля на крыше расправила одно крыло.

— И что? — сказал Гарри. Голос жёстче. — Может, доказательства были очевидны. Тринадцать трупов на улице, один выживший, который смеётся. Зачем суд?

— Суд нужен всегда, — ответил Игорь. — Я видел, как людей убирали таким способом. В моей прежней стране. Арест, камера, тишина. Суд означает вопросы. Вопросы означают ответы. Ответы могут оказаться неудобными. Когда кто-то хочет закрыть дело быстро и навсегда, суд становится помехой. Его убирают. Вместе с вопросами.

— Ты говоришь, что он может быть невиновен?

— Я говорю, что у него не было суда. Остальное — выводы. Твои, мои, чьи-то ещё.

Гарри смотрел на Игоря. Злость внутри кипела, требовала определённости: виновен, враг, цель. Злость хотела простоты. А Игорь подкидывал сложность. Как всегда.

— Мои родители мертвы, — сказал Гарри.

— Да.

— Кто-то их предал.

— Да.

— И ты говоришь мне не торопиться с выводами.

— Я говорю тебе думать. Злость говорит быстро. Голова говорит медленно. Слушай голову.

Гарри сел на ступеньку. Поджал колени. Посмотрел на двор, на Кузьмича, на утреннее солнце, которое лежало на траве жёлтыми пятнами. Мирный двор. Мирное утро. И где-то далеко, за сотнями миль, человек с пустыми глазами бежит. Куда? Зачем?

— Я хочу, чтобы он был виновен, — сказал Гарри. Тихо. Честно.

Игорь посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.

— Я знаю. Проще. Понятнее. Враг, цель, действие. Но если он невиновен, Гарри, значит, настоящий предатель на свободе. Значит, двенадцать лет человек, который сдал твоих родителей, живёт, дышит и прячется. И это страшнее, чем беглец из тюрьмы.

Гарри молчал. Каша в тарелке остывала.

— Ешь, — сказал Игорь. — Потом думай.

Гарри ел. Думал. Одновременно, как учил Игорь: тело работает, голова свободна. Каша, ложка, рот, жевать. А в голове, фоном, как радио на подоконнике: «у него не было суда». Одна фраза. Зерно, которое ляжет в землю и прорастёт. Когда, вопрос времени.

Добби вышел на крыльцо с подносом. Чай, тосты, джем. Увидел газеты, увидел лицо на фотографии, и поднос в его руках задрожал так, что чашки зазвенели.

— Сириус Блэк, сэр, — прошептал Добби. — Добби знает это имя. В доме Малфоев говорили. Добби слышал. Страшный человек, сэр.

— Все говорят, что страшный, — сказал Гарри. — Кто-нибудь говорил, за что именно?

Добби моргнул. Уши повисли.

— Добби... Добби не знает, сэр. Добби слышал «предатель» и «Азкабан». Больше Добби не слышал.

— Предатель и Азкабан, — повторил Гарри.

Он поставил тарелку. Посмотрел на Игоря.

— Ты мне расскажешь потом, — сказал Гарри. — Всё, что знаешь из старых файлов. Подробно.

— Когда будешь готов слушать головой, а не злостью.

— Я готов.

— Нет. Ты злишься. Это нормально, это правильно. Злость пройдёт через неделю. Останутся вопросы. Вот тогда поговорим.

Гарри сжал челюсть. Хотел спорить. Промолчал. Потому что Игорь, как обычно, был прав. И это, как обычно, раздражало.

Сириус Блэк пришёл через четыре дня.

Точнее, пришёл чёрный пёс. Но обо всём по порядку.

Вечер. Четверг. Жара спала, воздух загустел, как мёд, и пах скошенной травой. Игорь сидел на крыльце с чаем в подстаканнике и газетой. Ежевечерний ритуал. Кузьмич на заборе, Букля на крыше, Добби где-то внутри (судя по звукам, полировал кастрюлю шестой раз за день). Гарри ушёл наверх, в комнату, с блокнотом. Писал Игорю письмо, хотя Игорь сидел этажом ниже. Привычка: мысли ложатся ровнее, когда их записываешь. Игорь учил.

Миссис Фигг сидела в кустах бузины через дорогу. В садовых перчатках, с секатором (для маскировки) и биноклем (для работы). Более тринадцати лет одна и та же позиция, одна и та же легенда: «я подстригаю кусты». Кусты давно превратились в произведение топиарного искусства. Соседи считали миссис Фигг увлечённым садоводом. Игорь считал её профессионально деформированной. Вычислил на третий день, позволял присутствовать. Пусть Дамблдор думает, что контролирует ситуацию.

Пёс появился со стороны парка. Большой, чёрный, тощий, с рёбрами, проступающими сквозь шерсть, и взглядом, от которого у любого кинолога возникли бы вопросы. Собаки так не смотрят. Собаки смотрят на мир просто, прямо, честно. Этот пёс смотрел с расчётом. Оценивающе. По-человечески.

Игорь заметил его краем глаза. Отложил газету. Наблюдал.

Пёс шёл по улице, и походка у него была странная. Целенаправленная. Обычные дворняги шныряют: помойка, столб, куст, другой столб. Этот пёс шёл прямо. К дому. К калитке. Как будто знал адрес.

Остановился у забора. Поднял морду. Посмотрел на крыльцо, на Игоря, на подстаканник. Потом повернул голову к кустам бузины через дорогу, где миссис Фигг усердно работала секатором и биноклем.

Пёс оскалился. То, что у собак обычно выглядит как угроза, у этого пса выглядело как улыбка. Широкая, человеческая, абсолютно безумная.

И сказал, громко, ясно, голосом, в котором хрипота двенадцати лет смешалась с мальчишеским весельем:

— ФИГГ! ПРИВЕТ! КАК КУСТЫ?

Тишина. Секунда. Две. Потом из кустов бузины раздался звук, который обычно сопровождает падение бинокля на каменную дорожку. Грохот. Шуршание. Топот. Миссис Фигг выскочила из кустов с прытью, которую Игорь никогда у неё прежде не наблюдал, и побежала по улице к своему дому. Секатор остался в кустах. Бинокль остался на дорожке. Три кошки, которые лежали рядом с ней и грелись на солнце, разлетелись в стороны, как бильярдные шары после удара.

Калитка миссис Фигг хлопнула. Дверь хлопнула. Щёлкнул замок. И ещё один замок. И, кажется, цепочка.

Пёс проводил её взглядом с выражением глубокого удовлетворения. Потом повернулся обратно к Игорю.

Игорь отпил чай. Поставил подстаканник на перила. Посмотрел на пса. Пёс посмотрел на Игоря.

— Красиво, — сказал Игорь. — Ты её раскрыл за три секунды.

Пёс сел у калитки. Хвост стучал по асфальту. Потом тело пса начало меняться. Лапы вытянулись, шерсть втянулась, морда сузилась и стала лицом. Превращение заняло секунд пять. На месте пса стоял человек. Высокий, худой до прозрачности, с чёрными волосами до плеч и серыми глазами, в которых безумие мешалось с чем-то, что Игорь определил бы как надежду. Одежда нелепая: рваные маггловские джинсы, куртка, которую он явно снял с чьей-то бельевой верёвки, ботинки разного размера.

— Сириус Блэк, — сказал человек. Голос хриплый, ломкий, как у певца, который двенадцать лет молчал. — Крёстный Гарри Поттера. А ты, я так понимаю, Игорь Волков. Человек, который растит моего крестника.

Игорь встал. Медленно, спокойно. Оценка шла на автомате: вес, рост, физическое состояние (истощённый, слабый, мышцы атрофированы), оружие (палочка? карман, правый, видна рукоятка), психическое состояние (нестабильное, но вменяемое, глаза фокусируются, речь связная). Опасность: низкая. Намерения: неясны.

— Чай будешь? — спросил Игорь.

Блэк моргнул. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Я только что превратился из собаки на твоём крыльце, и ты предлагаешь чай?

— У меня есть каша, если голоден. Выглядишь голодным.

— Я сбежал из Азкабана. Меня ищет всё Министерство магии и половина маггловской полиции. У меня на счету тринадцать убийств, которых я, к слову, не совершал. И ты предлагаешь кашу.

— Я знаю, откуда ты сбежал. Садись.

Блэк стоял у калитки и смотрел на Игоря. На мужчину за тридцать, с лицом, вырезанным из дерева, с руками, которые держали подстаканник так, как другие люди держат оружие, и с глазами, в которых ледяное спокойствие соседствовало с чем-то тёплым. Теплота пряталась глубоко. Но Сириус Блэк, который двенадцать лет просидел среди дементоров и научился видеть людей насквозь (потому что больше в Азкабане видеть нечего), её разглядел.

— Ты серьёзно, — сказал Блэк.

— Я всегда серьёзно. Садись. Гарри наверху. Пока я тебя не выслушаю, он тебя не увидит.

Это прозвучало как условие. Блэк понял. Кивнул. Вошёл через калитку (Кузьмич на заборе проводил его одним глазом, но клевать не стал, редкое проявление сдержанности). Сел на ступеньку крыльца. Привалился к перилам. Закрыл глаза на секунду, потом открыл, как будто боялся, что мир исчезнет, если моргнёт слишком долго.

Игорь ушёл в дом. Вернулся через минуту с тарелкой каши, чаем в подстаканнике (втором, запасном, с затёртой гравировкой) и куском хлеба. Поставил перед Блэком. Сел на своё место.

Блэк смотрел на тарелку. На кашу. Рассыпчатую, горячую, с кусочком масла, который таял сверху. Двенадцать лет азкабанской баланды. Двенадцать лет еды, от которой не хотелось жить. А здесь, на крыльце дома в Литтл Уингинге, в семь вечера, незнакомый человек с русским именем поставил перед ним тарелку каши и чай в подстаканнике.

Блэк взял ложку. Рука тряслась. Ел. Медленно сначала, потом быстрее, потом ложка заскребла по дну тарелки, и Блэк посмотрел на Игоря с выражением, которое Игорь видел однажды, давно, в другой жизни, у человека, которого вытащили из-под завала через трое суток и дали воды.

Игорь молча положил ему вторую порцию. Блэк ел. Молча. Пил чай. Молча. Руки постепенно переставали дрожать.

Когда тарелка опустела во второй раз, Игорь сказал:

— Рассказывай.

И Блэк рассказал.

Говорил долго, сбивчиво, перескакивая, возвращаясь. Голос то падал до шёпота, то взлетал, то ломался. Двенадцать лет молчания выходили из него, как вода из прорванной трубы.

Он рассказал про Джеймса и Лили. Про Орден Феникса. Про Хранителя Тайны: сначала это должен был быть он, Сириус. Но в последний момент они поменяли. На Питера. На Петтигрю. Маленького, тихого, незаметного Питера, которого никто и никогда не заподозрил бы, потому что Питер выглядел как человек, который боится собственной тени.

— Я сам предложил, — сказал Блэк. Голос тихий, севший. — Я сказал Джеймсу: «Сделай Питера. Все будут думать на меня. Обманка. Идеальный блеф.» И Джеймс согласился. И Лили. И Дамблдор. Все согласились, потому что это было логично. Блестяще. Идеально.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Худые, грязные, с обломанными ногтями.

— А Питер пошёл к Волан-де-Морту в тот же вечер.

Тишина. Кузьмич на заборе. Букля на крыше. Вечерний свет, мягкий, золотой.

— Когда я узнал, что Джеймс и Лили мертвы, я поехал за Питером. Нашёл его на улице. Он стоял посреди тротуара и ждал. Ждал меня. Я думал, он в шоке. Подошёл. И тогда Питер закричал на всю улицу: «Это ты их предал, Сириус! Джеймс и Лили! Как ты мог!» И взорвал улицу. Одним заклинанием. Двенадцать маглов. А сам отрезал палец, превратился в крысу и сбежал в канализацию. Оставил меня. Посреди дыры в асфальте, среди трупов, с палочкой в руке.

— И ты смеялся, — сказал Игорь. Тихо.

Блэк посмотрел на него.

— Ты знаешь?

— В файле написано: «Арестован на месте. Смеялся.» Люди, которые смеются на месте преступления, либо сумасшедшие, либо поняли что-то, от чего можно только смеяться. Ты понял, что тебя обыграли. Маленький тихий Питер, которого ты считал слабаком, обыграл тебя, Джеймса, Лили и Дамблдора. Одним ходом. И ты засмеялся, потому что плакать было бы слишком просто.

Блэк смотрел на Игоря. Долго. Глаза мокрые, серые, огромные.

— Кто ты? — спросил он. — Ты сквиб. Откуда ты знаешь, как это работает?

— Я видел, как это работает. В другой стране, в другое время, с другими людьми. Предательство выглядит одинаково на всех языках.

Блэк молчал. Потом:

— Питер жив. Я его видел. В газете. Фотография семьи Уизли в Египте. Рон Уизли, лучший друг Гарри. У него на плече крыса. С девятью пальцами.

— Крыса.

— Питер — анимаг. Как я. Как Джеймс. Мы научились в школе, все трое. Я превращаюсь в пса. Джеймс превращался в оленя. Питер превращается в крысу. Символично, правда?

— Крыса, — повторил Игорь. — У мальчика. В комнате. Двенадцать лет. Рядом с моим Гарри каждый год.

— Да, — сказал Блэк. — Поэтому я сбежал. Поэтому я здесь. Питер рядом с Гарри. Каждый день. Каждую ночь. И если Волан-де-Морт вернётся, а он вернётся, Питер побежит к нему. С информацией. С доступом. С ключом к моему крестнику.

Игорь смотрел на Блэка. Считал. Факты, вероятности, риски. Глаза собаки, которую двенадцать лет держали в клетке. Собаки лгать не умеют, это правда. Но эта конкретная собака сидела на крыльце, ела кашу трясущимися руками и рассказывала историю, в которой каждая деталь ложилась в картину, которую Игорь собирал четырнадцать лет. Хранитель Тайны. Подмена. Предательство. Инсценировка. Крыса.

Крыса с девятью пальцами.

— Ты ему веришь? — спросил себя Игорь. И ответил, мысленно, по привычке, голосом, который звучал ровно и сухо даже в собственной голове: «У этого человека глаза пса, которого держали в клетке. Псы так лгать не могут. Дементоры выжигают всё лишнее. Если он врёт, то это лучшая ложь, которую я слышал за всю свою жизнь. А я слышал лучших.»

— Гарри думает, что ты убийца, — сказал Игорь.

— Я знаю.

— Он злится. Сильно. Он хочет, чтобы ты был виновен, потому что так проще.

— Я знаю.

— Я не скажу ему, что ты приходил. Пока.

Блэк вздрогнул.

— Почему?

— Потому что он должен дойти сам. У него есть голова, блокнот и привычка думать. Если я скажу «Блэк невиновен», он поверит мне. Но вера — слабый фундамент. Знание — крепкий. Пусть разберётся сам. Я дал ему зерно. Остальное — его работа.

— Какое зерно?

— «У тебя не было суда». Одна фраза. Для Гарри этого достаточно. Он начнёт копать.

Блэк смотрел на Игоря. Потом вдруг, резко, как рывок:

— Ты его любишь.

Игорь замер. На секунду. Полную, долгую секунду. Потом отпил чай.

— Ешь кашу, — сказал он. — Стынет.

— Тарелка пустая.

— Я положу ещё.

Блэк засмеялся. Коротко, хрипло, совсем по-другому, чем на той улице двенадцать лет назад. Это был смех человека, который впервые за долгое время почувствовал тепло и растерялся.

— Ты его любишь, — повторил Блэк. — И ты ответишь «ешь кашу» каждый раз, когда я это скажу.

— Ешь кашу.

— У меня пустая тарелка!

Игорь забрал тарелку. Вернулся с полной. Третья порция. Блэк ел. Медленно, с выражением человека, который наконец понял, почему Гарри Поттер каждое утро ест кашу на воде с маслом и солью. Это вкус дома. Вкус Игоря.

— Крыса, — сказал Игорь, вернувшись на своё место. — Петтигрю. Он в Хогвартсе восемь месяцев в году. В этом доме — четыре. Сейчас — здесь. У Рона.

— Да.

— Гарри уедет в школу первого сентября. Петтигрю уедет с ним. Что ты собираешься делать?

— Идти за крысой. В Хогвартс. Поймать. Заставить превратиться. Показать всем.

— План?

— Войти. Найти крысу. Поймать.

— Это три слова. Это намерение. Это желание. Это всё что угодно, кроме плана.

Блэк посмотрел на него. Обиженно, по-мальчишески, как будто ему сказали, что его рисунок некрасивый.

— У меня было двенадцать лет на планирование!

— И за двенадцать лет ты придумал «войти и поймать». — Игорь отпил чай. — Ладно. Ты идёшь в Хогвартс. Как собака?

— Как собака.

— Гарри узнает про крысу. Через карту.

— Какую карту?

— У вас была карта. Я читал. Она показывает каждого человека в замке. Настоящими именами.

Блэк выпрямился. Глаза загорелись.

— Карта Мародёров! Она сохранилась?!

— Я точно знаю, что она в замке. У кого именно — вопрос. Но Гарри найдёт. Он находит всё. Когда увидит имя «Питер Петтигрю» рядом с Роном в спальне, каждую ночь, двенадцать часов — он сложит картину.

— И тогда?

— Тогда он придёт к Люпину. Тот в этом году преподаёт.

— Лунатик, — прошептал Блэк. — Лунатик преподаёт?

— Защиту от тёмных искусств. Люпин знал Петтигрю. Опознает. И карта — ваша карта, Мародёров. Люпин знает, что она показывает правду.

Блэк молчал. Обеими руками держал подстаканник. Пальцы обхватили стекло через серебро, и тепло чая, горячего, крепкого, чёрного, шло через ладони к плечам.

— Ты всё продумал, — сказал Блэк, — Кто ты?

— Русский разведчик.

Блэк услышал. Поставил подстаканник. Встал. Тяжело, с хрустом в коленях, с гримасой, которая говорила о боли, ставшей привычкой.

— Мне нужно идти. Если Министерство найдёт меня здесь, у тебя будут проблемы.

— У меня всегда проблемы. Ты — не самая большая.

Блэк усмехнулся. Потом посмотрел на дом. На окно второго этажа, где горел свет. Гарри. Наверху. С блокнотом. Живой, здоровый, сытый.

— Он похож на Джеймса, — сказал Блэк тихо.

— Он похож на себя, — ответил Игорь.

Блэк посмотрел на него. Кивнул. Медленно, с чем-то, похожим на благодарность. Или на уважение. Или на то, что бывает между двумя людьми, которые любят одного ребёнка и только что это поняли.

— Спасибо, — сказал Блэк. — За кашу.

— Приходи. Когда нужно.

Блэк отошёл от крыльца. На середине дорожки его тело сложилось, как будто кто-то нажал кнопку, и через секунду по асфальту бежал чёрный пёс. Тощий, лохматый, с хвостом трубой. Завернул за угол и исчез.

Игорь стоял на крыльце. Смотрел вслед. Потом повернулся к дому миссис Фигг. Окна тёмные, шторы задёрнуты. Видимо, Фигг уже строчит отчёт Дамблдору. «Сириус Блэк обнаружен в Литтл Уингинге. Вступил в контакт с Волковым. Детали выясняются.»

Игорь усмехнулся. Допил чай. Вымыл подстаканники. Оба. Убрал тарелки.

Гарри спустился через полчаса. Посмотрел на раковину.

— Три тарелки? — спросил он.

— Добби ужинал, — ответил Игорь.

— Добби ест из миски, а каша ему не нравится. Он предпочитает хлеб с маслом.

Игорь посмотрел на Гарри. Гарри посмотрел на Игоря.

— Три тарелки, — повторил Гарри.

— Три тарелки, — подтвердил Игорь. — Иди спать. Завтра бег в шесть.

Гарри открыл рот. Закрыл. Посмотрел на раковину ещё раз. Повернулся и пошёл наверх.

На лестнице записал в блокноте: «Три тарелки. Гость. Кто? Когда? Игорь молчит».

Ниже, мельче: «Совпадение с побегом Блэка? Или паранойя?»

Ещё ниже: «Паранойя это когда кажется. Три тарелки это факт.»

Закрыл блокнот. Лёг. Смотрел в потолок.

Третий курс ещё даже не начался.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Дементор

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Первое сентября началось со скандала Кузьмича.

Петух не понимал, почему хозяина опять пакуют в чемодан. С его точки зрения, в этом доме всё было устроено правильно: забор, кухня, утренний бег и человек с вечно недовольным лицом, который варит кашу (прислуга хозяина). Хозяина увозить было нельзя. Кузьмич сказал об этом громко, с забора, в шесть утра, на всю улицу. Миссис Хендерсон через два дома воткнула в уши беруши, которые ей подарила сестра ровно для таких случаев.

Гарри собирал чемодан внизу. Аккуратно, по списку, как Игорь учил: тяжёлое вниз, мелочь по карманам, нож в правый сапог, компас в правый карман куртки. Букля сидела в клетке и смотрела на Кузьмича через окно с видом царицы, которой надоели крестьянские бунты. Добби бегал между этажами и приносил Гарри предметы, о которых Гарри не успевал подумать: запасные носки, мыло, кусок хлеба в платке («на дорогу, сэр, мистер Гарри обязательно проголодается, поезд ехать долго»).

Игорь сидел на кухне с чаем. Газета. Каша. Та же поза, что и каждое утро. Только сегодня с правой стороны от тарелки лежал маленький конверт.

— Это что? — спросил Гарри.

— Письмо. На потом.

— На когда?

— Когда понадобится.

— А когда понадобится?

Игорь посмотрел на него поверх чашки. Молча. Так, как смотрел уже двенадцать лет, когда Гарри задавал вопрос, ответ на который должен был найти сам.

— Ясно, — сказал Гарри. И убрал конверт во внутренний карман куртки. Туда же, где лежал блокнот.

Они вышли из дома в семь, сели в машину. Букля в клетке на коленях. Кузьмич по итогу отвоевал свое место и остался дома, на попечении Добби, и кричал вслед машине так, что соседи решили, будто кто-то раз в три секунды наступает петуху на лапу.

До Кингс-Кросса доехали молча. Игорь смотрел на дорогу и думал, и Гарри привык: молчание Игоря тоже было разговором, просто на другой частоте.

У вокзала остановились во втором ряду. Игорь не вышел. Не помогал тащить чемодан. Игорь не делал ничего из того, что делают на перронах нормальные люди, провожающие нормальных детей.

— Каша, — сказал он.

— Спина, — ответил Гарри.

— Компас.

Гарри хлопнул себя по карману. Компас был на месте.

— И, — Игорь посмотрел на него, — если что-то странное в поезде, не геройствуй. Запиши и думай. Геройство потом.

— Геройство потом, — повторил Гарри.

Дверь машины закрылась. Машина уехала. Гарри постоял секунду, с чемоданом и клеткой, посмотрел вслед и пошёл к платформе. Не оглядываясь. Игорь не любил, когда оглядываются.

***

Платформа девять и три четверти жила своей жизнью.

Дым «Хогвартс-Экспресса», крик сов, родители с платками, дети, которые делали вид, что им не страшно, и младшие сёстры, которые делали вид, что им не завидно. Гарри прошёл сквозь толпу, привычно отмечая по сторонам: кто стоит, кто двигается, кто смотрит. Привычка. Игорь говорил: на любом вокзале половина людей провожает кого-то, четверть встречает, четверть смотрит. Те, кто смотрит, бывают разные. Их и считаешь.

Сегодня смотревших было больше обычного. Двое в тёмных мантиях у первого вагона, мужчина с газетой у колонны, женщина в сером плаще, которая делала вид, что читает расписание, хотя расписание висело за её спиной.

Министерство, подумал Гарри. Из-за Блэка. Они думают, что он попытается сесть в поезд.

Он сам не знал, верит ли он в это. Зерно Игоря лежало уже четвёртую неделю, и оно проросло. Гарри давно перестал быть уверенным в том, что Сириус Блэк придёт его убивать. Но и обратного он пока не мог доказать. Поэтому Гарри держал две версии в голове параллельно и наблюдал.

Рона он увидел у пятого вагона. Рыжая шевелюра торчала из толпы как опознавательный знак. Рядом Гермиона, с книгой под мышкой и кошачьей переноской, из которой кто-то раздражённо ворчал.

— Гарри! — Рон махнул. — Сюда!

Гарри подошёл. Гермиона протянула руку для привычного объятия, потом передумала, отступила, пожала плечом.

— Это Живоглот, — сказала она, кивая на переноску. — Я его взяла в лавке у мадам Флориш. Его никто не хотел брать.

— Понятно почему, — буркнул Рон. — У него морда плоская, как будто он два года назад врезался в стенку и так и остался.

— Он умный.

— Он злой.

— Это интеллект.

— Это характер.

Из правого кармана мантии Рона послышалось возмущённое шевеление. Старая серая голова с одним надорванным ухом высунулась на полсекунды, увидела рыжего Живоглота сквозь прутья переноски — и тут же нырнула обратно, поглубже, как мышь в нору.

— Короста его боится, — сказал Рон. — Со вчерашнего вечера. Я зашёл к Гермионе в гости, а у неё этот зверь сидел на сундуке и смотрел на меня так, как будто я обед, а Короста — десерт. С тех пор крыса не вылезает.

— Это нормально, — сказала Гермиона. — Кошки и крысы.

— Это не нормально. Живоглот охотится. Он не просто кошка. Он охотится конкретно на мою крысу. У меня в семье четыре кошки за двенадцать лет, никто из них Коросту не трогал. А этот — с порога.

Гарри посмотрел на карман Рона. На переноску с Живоглотом. На кота, который смотрел в карман Рона не моргая.

Коросте двенадцать лет. Обыкновенная крыса умирает через два, максимум три года.

Странно.

Гарри слушал и складывал чемодан в багажную полку. Спор был привычный, домашний, и в нём было что-то успокаивающее. Так препираются люди, которые знают друг друга достаточно, чтобы не раниться.

Свободных купе оставалось мало. Они прошли почти до конца вагона и нашли последнее, в самом хвосте. На сиденье у окна спал человек.

Гарри замер на полсекунды. Привычка. Оценка.

Мужчина. Лет тридцати пяти, может, чуть больше. Худой. Очень худой. Костюм поношенный, в нескольких местах заштопанный, аккуратными мелкими стежками, как штопает человек, который сам себя обшивает много лет. Волосы светло-каштановые, с ранней сединой на висках. Лицо бледное, спокойное. На щеке длинный шрам, побелевший от времени. Под левым глазом ещё один. На запястье, у манжеты, видно тонкую полоску старого рубца.

Кто-то его тренировал, подумал Гарри. Только это были не тренировки.

Над сиденьем висел потёртый чемодан с буквами «Р. Дж. Л.» на латунной табличке.

— Профессор? — прошептал Рон. — В купе со студентами?

— Видимо, новый по защите, — сказала Гермиона. — В расписании написано: Р. Дж. Люпин.

Гарри запомнил. Записал бы, но решил, что записывать в присутствии спящего профессора плохой тон. Имя осело само.

Они сели. Тихо, чтобы не разбудить. Купе тронулось. За окном поплыл Лондон, потом пригороды, потом поля. Дождя не было, но облака висели низко, серые, тяжёлые, и казалось, что сентябрь в этом году решил пропустить тёплые дни и сразу перейти к ноябрю.

Через час Рон достал шоколадных лягушек. Через два Гермиона достала книгу. Через три Гарри достал блокнот.

Он записал, привычно, мелко:

«Поезд. Министерские у вокзала: 4. Из них один читает газету, держит её вверх ногами две минуты подряд. Любитель. Профессор Р. Дж. Люпин. Бедный. Шрамы старые, не свежие. Спит крепко: усталый. Лицо спокойное во сне, не дёргается. Хороший человек или хорошо обученный. Проверить».

Подумал и добавил ниже:

«Чемодан профессора заштопан изнутри, у замка. Видно с моего места. Заплатка из ткани от рубашки. Те же стежки, что на манжете. Сам шьёт себе всё. Сам».

Игорь говорил: по тому, как человек чинит свои вещи, можно сказать о нём больше, чем по словам.

***

Поезд начал замедляться около четырёх часов.

Не на станции. Просто посреди дороги, в поле, в туннеле из деревьев и облаков. Сначала плавно, потом резче, потом совсем встал, и в купе погасли лампы.

Снаружи стало темно как ночью, хотя был день.

Рон оторвался от шоколадной лягушки.

— Мы что, сломались?

— Нет, — сказал Гарри.

Он почувствовал это раньше, чем заметил. Холод. Не тот холод, что приходит, когда выключают отопление. Другой. Холод, который шёл изнутри, как будто что-то медленно вытягивало тепло из самого тела, оставляя пустую оболочку.

Стекло на окне начало покрываться тонкими узорами инея.

В сентябре, подумал Гарри. На стекле. Изнутри.

Профессор Люпин открыл глаза. Не вздрогнул. Просто открыл, как будто его разбудила не остановка, а конкретная информация, которую он успел получить во сне. Лицо его не изменилось. Но рука, лежавшая на колене, осторожно сместилась в сторону кармана.

— Не двигайтесь, — сказал он. Тихо. — Все. Сидите на местах.

Гермиона прижала переноску к груди. Живоглот в ней замолк, как будто понял.

В коридоре раздались шаги. Не шаги, а скольжение. Что-то двигалось снаружи, и звук от его движения был неправильный. Гарри слышал, как дышит Рон. Слышал, как стучит сердце Гермионы под мантией. Слышал, как тикают часы в чемодане Люпина. Все звуки стали отчётливыми, отдельными, как будто мир вычистили от лишнего и оставили только важное.

И ещё он слышал, как иней расползается по стеклу.

Дверь купе открылась сама. Медленно. С тем неприятным скрипом, какой бывает у дверей, которыми давно никто не пользовался.

В проёме стояло то, что не имело права стоять.

Высокая фигура в чёрном. Капюшон, глубокий, без лица внутри. Из-под мантии выглядывала рука. Серая, тонкая, с пальцами, которые выглядели так, как будто они когда-то были человеческими, а потом долго лежали в воде.

И был запах. Сладковатый, гнилой, как от мокрых листьев в подвале.

Холод усилился. Гарри почувствовал, как тепло уходит из груди. Как будто кто-то аккуратно открыл кран и начал сливать. Стало темнее. Не в купе. В голове. Что-то внутри схлопнулось и оставило пустое место, и в это пустое место полился звук.

Женский голос.

— Только не Гарри, не Гарри, пожалуйста, только не его...

Чужой голос, незнакомый, и при этом он его знал. Узнавание было простое, физическое, как узнавание собственного запястья.

— Уйди в сторону, глупая девчонка...

Другой голос. Высокий, холодный, без души, как голос ветра в трубе.

— Не Гарри, пожалуйста, забирай меня, убей меня вместо него...

Гарри слышал и понимал и при этом не понимал, как такое можно слышать. Голос матери. Голос, которого он никогда не помнил, никогда в жизни не помнил, и который сейчас, в этом купе, в этом холоде, был у него внутри, как будто всегда там и был.

Он не закричал. Не упал. Тело, которое Игорь натаскивал столько лет, держало стойку, даже когда сознание поплыло. Колени сжались, пресс собрался, дыхание задержалось на полвдоха. Старая привычка: при ударе фиксируйся.

Удар был не физический. Но тело отреагировало правильно.

Где-то очень далеко, как через толстое стекло, Гарри услышал голос профессора Люпина:

— Прочь.

Тихо. Но в голосе была сталь, которой Гарри в людях встречал мало. Один раз у Игоря, когда тот говорил с пьяным мужиком, который привязался к женщине у магазина. Тогда Игорь сказал примерно так же. И мужик ушёл. Убежал.

Дементор не ушёл сразу. Дементор сделал странное движение. Он повернул голову туда, где сидел Гарри, и Гарри почувствовал, как тёмное внимание этой твари проходит сквозь него, как сквозняк через ткань.

— Прочь, — повторил Люпин. — Здесь нет того, кого вы ищете.

Из палочки вырвалось не классическое заклинание. Что-то серебристое, расплывчатое, без формы, как пар. Оно вытолкнуло дементора назад, в коридор, и захлопнуло дверь.

Шоколадная лягушка, забытая Роном, дернулась на сиденье и упала на пол.

***

Свет включился постепенно.

Сначала тусклые ночники, потом полное освещение. Поезд снова двинулся. За окном так же серело небо. Иней с окна сходил быстро, как будто сам стыдился, что был.

Профессор Люпин убрал палочку. Лицо его было ещё бледнее, чем во сне. Он полез в карман пиджака, достал плитку шоколада, разломил её на четыре части и протянул каждому. Гарри взял.

— Ешьте, — сказал Люпин. — Это помогает.

Рон откусил сразу, не задумываясь.

— Это что было? — спросил он с набитым ртом.

— Дементор. Стражник Азкабана. Их выставили вокруг школы из-за... ситуации. Видимо, поезд тоже решили проверить.

— Проверить, — повторил Гарри. Голос вышел ровный. Хорошо. Маска номер один работает, даже когда внутри всё пустое.

— Они ищут конкретного человека, — сказал Люпин. — Очевидно, ошиблись.

Гермиона смотрела на Гарри. Внимательно, тревожно.

— Гарри, — сказала она. — Ты слышал... что-то?

— Нет, — сказал Гарри. Спокойно. — Просто холодно стало.

Он соврал. Сознательно, без колебаний, так, как Игорь учил врать: коротко, без оправданий. Кто оправдывается, тот выдаёт себя.

Гермиона ему не поверила. Гарри это видел. Но Гермиона не стала допрашивать при Люпине. Выдержка у неё за два года выросла; она научилась откладывать вопросы на потом.

— Я пройду к машинисту, — сказал Люпин. — Узнаю, что у нас по графику.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре стихли.

Шоколад во рту был странно тёплый, как будто он содержал собственный маленький костёр, и этот костёр медленно отогревал замёрзшие места внутри. Гарри жевал. Глотал. Молчал.

— Гарри, — Рон смотрел осторожно. — Ты упал почти. Я думал, ты сейчас вырубишься.

— Не упал.

— Почти.

— Почти не считается.

Рон посмотрел на Гермиону, она на него, потом оба на Гарри. Гарри понял, что они уже договорились молча и что разговор всё равно будет, просто не сейчас.

Он достал блокнот. Положил на колени. Открыл на чистой странице.

Если бы кто-то посмотрел через плечо, он увидел бы, как тринадцатилетний мальчик после нападения тёмной твари, которая чуть не вытащила из него душу, садится и аккуратным мелким почерком пишет полевой отчёт. Без дрожи. Без помарок.

«Атака №1

Существо: дементор. Министерская охрана Азкабана. По периметру школы из-за побега С.Б.

Численность в купе: 1.

Площадь поражения: купе целиком, частично коридор. Холод за 3–5 секунд.

Признаки: иней на стекле изнутри, падение освещения, ощущение слива тепла из тела, слуховые феномены.

Слуховые феномены: голос ж., голос м. Голос ж. — в.м.б. голос матери. Подтверждения нет. Возможно, навязанная галлюцинация. Возможно, память. Различить не могу.

Реакция: тело удержало стойку. Сознание поплыло. Не упал.

Обезврежен Р.Дж.Л. Заклинание: серебристое, бесформенное, не классический луч. Эффект: дементор отступает. Название заклинания неизвестно. Узнать.

Шоколад действует. Не миф».

Помедлил. Добавил ниже, мельче:

«Голос матери я не помнил. Не помнил. Сегодня вспомнил. Это не воспоминание, которое возвращается. Это воспоминание, которое вытаскивают. Дементор тащит наверх то, что лежит внутри глубже всего. Полезное наблюдение. Опасное оружие».

И ещё ниже:

«Если такая тварь нападёт второй раз, я снова услышу её голос. И снова не смогу ничего сделать. Этого нельзя допустить. Найти способ. Срочно.»

Закрыл блокнот.

— Что пишешь? — спросил Рон.

— Список покупок, — сказал Гарри.

Рон посмотрел на него. Помолчал. Не стал спорить.

***

Профессор Люпин вернулся через двадцать минут.

Сел на своё место. Достал из чемодана бутылку с водой, отпил. Руки немного дрожали, и он, видимо, не хотел, чтобы это заметили, но Гарри заметил.

— Почти приехали, — сказал Люпин. — Через час.

— Профессор, — сказала Гермиона. — Что это было за заклинание? Которое вы использовали?

— Старое, — сказал Люпин. — И сложное. Не для второго курса.

— Для третьего? — уточнил Гарри. — Мы на третьем курсе.

Люпин посмотрел на него. Мягко, без насмешки.

— Для седьмого, — сказал он. — Большинство взрослых волшебников не способны его освоить. Но я подумаю, можно ли сделать что-то для тех, кто… — он помедлил, — особенно сильно реагирует на дементоров.

Это было сказано Гарри, и Гарри это понял.

— Спасибо, профессор, — сказал он ровно.

— Не за что, мистер Поттер.

— Вы знали моих родителей?

Вопрос вылетел сам, прежде чем Гарри успел его придержать. Игорь сейчас бы недовольно хмыкнул. Игорь учил: вопросы задаются не тогда, когда они приходят в голову, а тогда, когда у собеседника нет времени уйти от ответа.

Но у Люпина уйти от ответа было некуда. Купе. Час до Хогвартса. Дверь закрыта.

— Знал, — сказал Люпин. — Мы вместе учились.

— И что вы можете сказать о них?

— Что они любили вас, мистер Поттер.

Это был ответ, заготовленный заранее. Гарри это слышал. Все взрослые, которые знали его родителей, говорили примерно эту фразу, в разных вариантах, с разной степенью искренности. Эта была искренней. Но всё равно заготовленной.

— Я знаю, — сказал Гарри. — Спасибо.

Люпин хотел что-то добавить и не добавил. Просто кивнул и снова закрыл глаза, и Гарри понял, что разговор закрыт по обоюдному согласию: оба решили, что сейчас не время.

Гермиона тихо листала книгу. Рон смотрел в окно. Поезд шёл сквозь заходящий вечер, и где-то впереди уже видны были первые холмы Шотландии.

***

Хогсмид встретил их дождём и фонарями.

Вышли из вагона. Холодно. Сыро. Хагрид уже орал свое классическое «первокурсники, ко мне!», и его голос был как всегда: нормальный, хогвартский, человеческий, и от этой нормальности на секунду стало легче.

Перед самой дорогой к замку, когда карета медленно тронулась, Гарри посмотрел на улицу.

И увидел их.

Дементоры. Не один. Не два. По обочинам, у фонарей, у поворотов, у деревьев. Высокие, неподвижные, тёмные. Они просто стояли. Как часовые.

Гарри начал считать. Пальцем по запотевшему стеклу, незаметно, по одному движению на каждого.

Один у первого фонаря. Два у второго. Один у поворота. Два у деревьев. Один на холме слева. Двое на холме справа. Один над аркой ворот. Двое у самой стены, уже в тени.

Двенадцать только на этом отрезке. И это только то, что видно.

Они равномерно распределены, подумал Гарри. Не сбиты в кучу. Каждый сектор закрывает своё направление. Сектора пересекаются. Тот, кто их расставил, понимает, что делает. Это не толпа. Это периметр.

— Сколько их там? — тихо спросил Рон.

— Много, — сказал Гарри.

Карета въехала в ворота. На самих воротах, по обе стороны, стояли по дементору. Гарри проехал мимо так близко, что снова почувствовал холод, но в этот раз слабее, потому что окно было закрыто. Гермиона повернула голову в сторону, чтобы не смотреть. Рон уставился в пол.

Гарри посмотрел.

Прямо. Сознательно.

Смотри противнику в глаза, говорил Игорь. Хотя бы один раз. Чтобы он перестал быть страшнее, чем он есть. Страх живёт на расстоянии. На расстоянии руки страх уменьшается, потому что ты видишь не идею, а тварь.

Он смотрел на капюшон. На то место, где должно быть лицо. Он не отвёл взгляд, пока карета не проехала.

Запоминал: как двигаются, как реагируют на свет, как ведут себя при близком объекте (опускают капюшон чуть ниже, как будто принюхиваются). Каждая деталь шла в копилку. Враг, изученный по деталям, перестаёт быть монстром и становится списком характеристик.

***

Большой зал был тёплый.

После кареты, после ворот, после холода особенно тёплый. Тысячи свечей под потолком. Шум, смех, стук тарелок. Распределение шло своим чередом, новые первокурсники натыкались на табурет, шляпа выкрикивала факультет, столы хлопали в ладоши.

Гарри сел между Роном и Гермионой. Положил руки на стол. Раскрыл ладони, проверил пальцы. Пальцы дрожали еле заметно. Это была реакция тела на стресс, которая запаздывает. Игорь объяснял: пока опасность рядом, дрожать нельзя, тело тратит ресурс на работу. Когда опасность отступает, тело сбрасывает накопленное. Это нормально. Это значит, что система работает.

Он сжал кулак. Разжал. Сжал. Разжал. Через минуту дрожь прошла.

Дамблдор поднялся за преподавательским столом. Серебряная борода, голубые глаза, та же привычная улыбка. Гарри посмотрел и записал внутренне: Постарел за лето. Заметно. Уголок рта чуть опущен. Спина прямая, но левое плечо ниже правого. Что-то болит?

— Добро пожаловать, — сказал Дамблдор. Голос звучал по-прежнему. — Прежде чем мы все погрузимся в наш великолепный пир, я должен сделать несколько объявлений. Первое из них касается, как вы все, без сомнения, знаете, нашей охраны.

Он сделал паузу. В зале стало тише.

— По решению Министерства магии в течение этого года Хогвартс будет находиться под охраной дементоров Азкабана. Они располагаются на каждом из входов в наши земли. Я должен, со всей возможной серьёзностью, предупредить вас, что это создания, которым невозможно лгать или прятаться от них с помощью маскировки. Дементоры не различают тех, кого преследуют, и тех, кто оказывается у них на пути. Поэтому я призываю всех: не давайте им ни одного повода причинить вам вред.

Он посмотрел на Гриффиндорский стол. Голубые глаза медленно прошлись по лицам. Гарри почувствовал короткий момент, когда взгляд директора задержался на нём, и не отвёл свой.

— Я возлагаю на старост и старшекурсников ответственность следить за тем, чтобы ни один ученик не пытался устроить с дементорами какие-либо игры. Они не реагируют ни на хитрость, ни на переодевания, ни на мантии-невидимки.

Если бы Гарри в этот момент не контролировал лицо, он бы обернулся на близнецов Уизли. Близнецы были привычной мишенью директорских предупреждений. Сегодня предупреждение, кажется, относилось к ним только формально.

— А теперь, — Дамблдор улыбнулся, — на более приятной ноте. Я с большим удовольствием хочу представить вам двух новых сотрудников. Прежде всего, профессор Римус Люпин, который любезно согласился занять должность преподавателя защиты от тёмных искусств.

Жидкие, сдержанные аплодисменты. На профессора смотрели с осторожностью: костюм поношенный, лицо усталое, общее впечатление такое, будто человека только что вытащили из-под дождя и наспех высушили. Самая сильная реакция была у Снейпа. Он смотрел. Но в этом взгляде было больше шума, чем в любых аплодисментах.

Гарри отметил: С. знает Л. С. не любит Л. С. не удивлён назначению, но недоволен.

— И второе, — продолжил Дамблдор, — наш дорогой Кеттлберн ушёл на пенсию, чтобы успеть насладиться тем, что осталось от его конечностей. Должность преподавателя ухода за магическими существами с этого года занимает наш собственный Рубеус Хагрид.

Хагрид встал. Огромный, красный, с выражением такого сияющего смущения, какое бывает только у людей, которые искренне не понимают, как им повезло. Гриффиндорский стол взвыл от радости. Рон чуть не уронил тарелку, аплодируя. Гермиона улыбнулась и хлопала нормально, как все.

Гарри смотрел на Хагрида и думал: Дамблдор отдал Хагриду место. После пятидесяти лет несправедливости. Хороший ход. Запоздалый, но хороший.

Пир пошёл своим ходом. Тарелки наполнились, разговоры шумели. Гарри ел медленно. Ровно столько, сколько надо телу. Каши не было, и Гарри обошёлся овощным супом и хлебом. Рон говорил без перерыва, обсуждая Хагрида, Люпина, дементоров, шоколад и ловца Гриффиндора (которым, как все надеялись, останется Гарри). Гермиона ела молча, поглядывая на Гарри. Один раз их взгляды встретились, и она беззвучно сказала: «Поговорим».

Гарри кивнул.

***

После пира, в гостиной, когда все потихоньку разошлись по спальням и у камина остались только трое, Гермиона села напротив и положила перед собой блокнот.

— Гарри, — сказала она. — В купе. Что ты слышал?

— Ничего.

— Гарри.

Это «Гарри» в её исполнении было особенным. Не упрёк, не давление. Просто: «я не дура, и ты это знаешь, и я подожду, пока ты соберёшься».

Гарри посмотрел в огонь. Огонь был обычный, гриффиндорский, домашний. И именно поэтому говорить было можно.

— Голос, — сказал он. — Женский. Мама.

Рон замер.

— Перед тем, как… — Гарри не закончил. — Она просила. За меня.

Тишина. Камин потрескивал.

— Я не помнил её голоса, — сказал Гарри. — Никогда. А теперь помню. И это плохо.

— Почему плохо? — тихо спросила Гермиона.

— Потому что это не воспоминание. Это оружие. Дементор вытаскивает то, что внутри глубже всего, и даёт тебе это в лицо. Чтобы ты задыхался. Если такой подойдёт ко мне второй раз, я снова услышу её. И так будет каждый раз. Я не хочу так.

Он сказал это ровно, без театра, как формулируют задачу.

— Что нужно сделать? — спросил Рон.

— Найти способ. Заклинание Люпина работает. Значит, есть способ. Значит, я научусь.

Гермиона смотрела на него с тем выражением, с которым в прошлом году смотрела на дневник Реддла.

— Мы тоже поможем, — сказала она. — Чем сможем.

Огонь горел тихо. За окном, где-то очень далеко, у границ замка, стояли дементоры. Они стояли всю ночь. Они будут стоять весь год. Это было новое правило игры, и Гарри его принял, как принимают любое правило: записал, изучил, начал работать.

***

В спальне он подождал, пока Рон уснёт.

Потом достал письмо Игоря. То самое, в конверте, «на потом».

«Когда понадобится» — было сегодня. Гарри это понял ещё в купе и удерживал руку весь вечер, чтобы не вскрыть раньше времени. Игорь не любил, когда срывают сроки.

Конверт был запечатан простым клеем, без печати. Внутри один листок. Крупный почерк, четыре строки.

«Если читаешь, значит, день не задался. Ничего страшного. Дни иногда не задаются. Это не повод, чтобы день получился.

Что бы ты ни услышал, ни увидел, ни почувствовал, помни: ты живой. Живых в этом замке немного. Береги себя в первую очередь.

Каша. Спина. Компас.

И. В.»

Гарри прочитал. Перечитал. Сложил листок ровно по сгибу, убрал во внутренний карман.

Потом достал свой блокнот. Открыл новую страницу. Написал письмо. Кодом, как учил.

«Атака №1. Стражи вокруг замка. В вагоне — 1. Слуховой феномен: г.м. Никогда не помнил. Теперь помню. Удержался. Не упал. Пр. Р.Дж.Л. отбил серебристым нечётким. Имя заклинания узнать — задача №1. Тело не подвело. Голова сбоила. Терпимо.

Старик постарел. Левое плечо. Заметно. Снейп смотрит на Л. как кошка на собаку. Старая история. Не моя пока.

Письмо твоё прочитал. Спасибо. Каша. Спина. Компас.»

Свернул. Запечатал. Утром отправит с Буклей.

Лёг. Закрыл глаза.

Голос матери всё ещё стоял где-то на краю слуха, тихий, ровный, не уходил. Гарри лежал и слушал. Раз. Два. Три раза. Потом аккуратно положил его в ту часть головы, где у него хранились важные вещи, которые нельзя забыть и нельзя трогать без причины. Закрыл крышку.

За окном, далеко, у самой стены, стоял часовой в чёрной мантии и не шевелился.

Гарри уснул.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Боггарт и Гиппогриф

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Профессор Люпин вёл урок так, как будто всю жизнь ждал именно этого вторника.

Он пришёл за минуту до звонка. Никаких бумаг, никаких «откройте учебник на странице двести пять». Стоял у доски, в том же поношенном пиджаке, с тонкой палочкой в руке, и спокойно смотрел, как третьекурсники Гриффиндора и Слизерина усаживаются. Снейпа в коридоре не было. Это уже было хорошо.

— Уберите учебники, — сказал Люпин. — Они вам сегодня не понадобятся. Возьмите только палочки.

Невилл уронил перо. Шемас Финниган вздрогнул так, как будто его вызвали к доске. Малфой со своего ряда посмотрел сначала на Люпина, потом на его пиджак и сделал то самое лицо, которое делают мальчики, выросшие на представлении, что одежда определяет человека. Ему пока ещё много лет придётся прожить, чтобы понять, что бывает наоборот.

— Идём, — сказал Люпин. — Урок будет в учительской.

Гарри пошёл в строю. По пути отметил: Люпин идёт ровно, плечи держит свободно, левая рука чуть отстаёт от шага. Слабая, но не повреждённая. Просто экономит. Так ходят люди, которые привыкли беречь силы, потому что силы кончаются раньше, чем заканчивается день.

В учительской пахло старой бумагой и чаем. Посередине комнаты стоял большой шкаф. Старый, ореховый, с тяжёлыми дверцами и медной защёлкой, которую кто-то протёр совсем недавно. Шкаф мелко подрагивал, как будто внутри сидел очень сердитый кот, который только что узнал, что его взяли в дорогу.

— Боггарт, — сказал Люпин. — Кто-нибудь скажет мне, что это такое?

Рука Гермионы взлетела раньше, чем Люпин закончил фразу. Привычка третьего семестра. Гарри посмотрел на неё с почти отеческой нежностью.

— Боггарт, — выпалила Гермиона, — это существо, которое принимает форму того, что больше всего пугает увидевшего его. Никто не знает, как он выглядит сам по себе. Только в одиночестве он, возможно, бесформенный.

— Превосходно, — сказал Люпин. — Пять очков Гриффиндору. И, что важно, это даёт нам уже половину преимущества.

Он обвёл класс взглядом. Не пафосно, а как человек, который хочет, чтобы его поняли.

— Боггарт силён, когда вы один. Когда вас двое, он растерян. Какую форму ему выбрать? Чей страх показывать? Когда вас больше — он начинает сбиваться. Поэтому первое правило: не оставайтесь с боггартом наедине.

Гарри записал в голове: Боггарт — оружие, эффективное против одиночек. Толпа сбивает прицел. Тактически — как мина с одним детонатором: один человек гибнет, второй проходит.

— Второе, — продолжил Люпин, — заклинание. Простое. Ридикулус. Скажите его про себя. Хорошо. Только заклинание не работает. Работает то, что внутри головы. Вам нужно представить вашу собственную страшную вещь смешной. Нелепой. Глупой. Засмеявшись над страхом, вы лишаете боггарта оружия.

Тишина в комнате стала внимательной. Третьекурсники, которые до этого считали, что урок защиты будет про учебник, начали понимать, что на этом уроке будут говорить про их страхи вслух, и это уже было больше, чем обычно делал любой преподаватель защиты за всю историю.

— Невилл, — сказал Люпин мягко. — Подойди, пожалуйста.

Невилл подошёл. Бледный, как всегда, когда от него чего-то ждали при посторонних.

— Чего ты больше всего боишься, Невилл?

— Профессора Снейпа, — прошептал Невилл.

В классе кто-то хрюкнул. Малфой не хрюкнул. Малфой как раз быстро прикинул, что в этом ответе можно использовать против Невилла позже, и решил, что сейчас лучше промолчать.

— Боюсь, мы все его немного боимся, — сказал Люпин ровно, без иронии. — Скажи, Невилл, у твоей бабушки есть какая-нибудь характерная одежда?

— Зелёное платье, — сказал Невилл. — С чучелом ястреба на шляпе. И большая красная сумочка. И длинный лисий мех вокруг шеи.

— Прекрасно, — сказал Люпин. — Когда ты увидишь профессора Снейпа, я хочу, чтобы ты представил его именно в этой одежде. Платье. Шляпа. Сумочка. Мех. Громко скажи Ридикулус.

Гарри на мгновение задумался: знает ли Снейп о том, что в эту секунду где-то на третьем этаже его готовят к публичному переодеванию в платье бабушки. И решил, что Снейп, скорее всего, узнает. И что Снейп, скорее всего, не порадуется. И что Люпину после этого урока, возможно, придётся стирать ботинок от какого-нибудь зелья. Но Люпин, кажется, просчитал эту цену и принял.

Шкаф дёрнулся.

— Готовы? — Люпин поднял палочку. — Все, кроме Невилла, отойдите.

Шкаф открылся.

Из него вышел Снейп. Тот самый, в чёрной мантии, с ухмылкой, которая всегда стояла у него в правом углу рта. Шагнул в сторону Невилла.

— Ридикулус! — крикнул Невилл.

Раздался хлопок. Снейп оказался в зелёном платье. С чучелом ястреба на шляпе. С красной сумочкой в руке. И с длинным лисьим мехом вокруг шеи.

Класс заорал от хохота.

Парвати следующая. Боггарт превратился в мумию. Ридикулус. Мумия запуталась в собственных бинтах и упала. Симус. Боггарт стал банши. Ридикулус. Банши хрипло закашлялась и попросила воды. Дин. Большая отрубленная рука, ползущая по полу. Ридикулус. Рука встала на пальцы и пошла мимо, держа в зубах вилку.

Очередь катилась, и боггарт носился по комнате, лихорадочно меняя облик. Малфой вышел вперёд и получил внутрь шкафа что-то такое, чего никто не успел рассмотреть толком: высокая фигура в трости с серебряным набалдашником, с бледным лицом, очень похожим на лицо Люциуса Малфоя в плохой день. Ридикулус, — сказал Драко, и фигура поскользнулась на банановой кожуре. Это было неубедительно. Это было слишком взросло для тринадцатилетнего мальчика, и Гарри это запомнил отдельно.

Когда подошла очередь Гарри, Люпин сделал шаг вперёд. Быстрее, чем нужно.

— Гарри, — сказал он. — Стой.

Боггарт уже разворачивался. И в этот самый момент он не успел стать тем, чем должен был стать для Гарри. Между ним и Гарри встал Люпин. Боггарт замер, дёрнулся, как будто его потянуло в две стороны сразу, и обратился к Люпину. И стал серебристо-белой сферой, висящей в воздухе. Полной луной.

— Ридикулус, — сказал Люпин негромко.

Луна стала воздушным шариком. Полетела вбок и сдулась с грустным звуком.

Шкаф закрылся.

Гарри стоял на своём месте, и в голове у него очень спокойно щёлкало одно слово.

Луна.

— Прекрасный урок, — сказал Люпин. — Пять очков каждому, кто работал с боггартом. Десять Гермионе за определение. Десять Невиллу за безупречное исполнение. До конца недели читаете пятую главу.

Звонок. Класс начал собираться. Рон, проходя мимо, ткнул Гарри в бок:

— Видел Снейпа в платье? Снейп. В платье. Я это запомню до могилы.

— Запомнишь, — сказал Гарри.

Он шёл к двери последним. В дверях обернулся.

— Профессор. На минуту.

***

Учительская опустела. Люпин стоял у шкафа, медленно, аккуратно проверяя защёлку.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, — сказал он, не оборачиваясь.

— Сомневаюсь, — сказал Гарри.

Тогда Люпин обернулся. На лице у него была усталая полуулыбка.

— Спрашивай.

Гарри стоял у шкафа, на расстоянии полутора шагов. Достаточно близко, чтобы говорить тихо. Достаточно далеко, чтобы Люпин не чувствовал давления.

— Зачем вы заслонили меня от боггарта?

— Я подумал, что ты не захочешь, чтобы вся школа увидела, чего ты боишься.

— А чего я боюсь?

Люпин помолчал. Подумал, как ответить.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я предположил.

— Предположили что?

— Что у тебя это будет не паук и не клоун.

Гарри кивнул. Это был честный ответ. Можно было идти дальше.

— Полная луна, профессор.

Люпин не вздрогнул. Не отвёл глаза. Только лицо у него стало чуть ровнее.

— Да.

— Вы болеете каждый месяц. В полнолуние.

— Да.

— Ваш чемодан заштопан изнутри. Вы сами шьёте манжеты. У вас на запястье шрам, который оставил не нож. Шрамы у вас старые. Их много. Часть — на руках, часть — на шее. Те, что на шее, не от лезвия.

— Гарри, — мягко сказал Люпин.

— Я не угрожаю, профессор. Я просто называю то, что вижу.

Люпин посмотрел на него. Долго. Дольше, чем смотрят на третьекурсника. И Гарри понял, что Люпин в эту секунду решает, что с ним делать. И что от этого решения зависит много вещей сразу.

— Кто тебя учил так смотреть? — сказал Люпин.

— Это и есть мой вопрос, — сказал Гарри. — Только в обратную сторону.

— В каком смысле?

— Кто учил вас, профессор?

Люпин сел. На широкий подоконник, спиной к окну. В пиджаке, с прямой спиной, с уставшими глазами. Гарри сразу узнал эту посадку. Так садился Игорь, когда разговор обещал быть длинным.

— Меня учили жизнью, — сказал Люпин. — Я учился у людей, которым приходилось воевать.

— У моих родителей.

— У них тоже.

— Они воевали.

— Все воевали, Гарри.

Это было сказано спокойно, без пафоса. И именно поэтому подействовало.

— Профессор, — сказал Гарри. — То заклинание в купе. Серебристое, без формы. Которое отгоняет дементора. Я хочу научиться его вызывать.

Люпин посмотрел на него. Долго.

— Это заклинание называется Патронус, — сказал он. — И это очень сложное заклинание

— Я знаю.

— Большинство взрослых волшебников не могут.

— Я знаю.

— Зачем оно тебе?

— Затем, что в поезде я услышал голос матери и ничего не смог сделать. Если такая тварь подойдёт ко мне ещё раз, я снова услышу. И снова ничего не сделаю. Это плохо. Я не люблю, когда я ничего не могу сделать.

Люпин смотрел в пол. Потом на Гарри.

— Я подумаю.

— Думайте, профессор. Только не очень долго.

— Это не приказ? — Люпин улыбнулся.

— Это просьба, — сказал Гарри. — С пометкой «срочно».

Люпин усмехнулся.

— Хорошо. После уроков, в четверг. В моём кабинете. У меня есть сундук. В нём боггарт, не дементор, но для начала сойдёт. Только сразу скажу, мистер Поттер: это заклинание не выйдет с первого раза. И со второго. И с десятого. Большинство взрослых волшебников вообще никогда не доводят его до телесной формы. У тебя есть шанс — потому что ты, насколько я могу судить, не торопишься. Но если ты ждёшь от меня, что я через две недели покажу тебе серебряного оленя или что бы там у тебя ни вышло, — я тебя разочарую. Готов работать долго?

— Готов, — сказал Гарри.

— Тогда четверг.

— Спасибо, профессор.

Гарри подошёл к двери. Взялся за ручку. На пороге обернулся.

— Профессор. Последнее.

— Да?

— Вы хороший преподаватель. Я хочу, чтобы вы остались.

Люпин посмотрел на него. Кивнул. Кивок полной благодарности.

***

После обеда был Хагрид.

Третий курс шёл к избушке у леса не строем, а растянувшись по холму, потому что Хагрид вёл первый в своей жизни урок и волновался так, что это было видно с другой стороны замка. На нём была лучшая бобровая шуба. На шее аккуратно повязан платок. Сапоги начищены. От него пахло мылом и лесом, и было видно, что он встал в пять и три часа собирался.

— Все ко мне, ко мне! — он размахивал руками, как мельница. — Ну, пожалуйте! У меня для вас, эх, штука сегодня!

«Штука» паслась за изгородью.

Гиппогрифы. Полудюжина. Огромные, с орлиной головой и лошадиным телом, с крыльями, сложенными за спиной, как старые знамёна. Перья у самцов были серые, у одного, самого крупного, серебристо-стального оттенка, с тёмной полосой по шее. Этот стоял ближе всех. Глаза у него были оранжевые и очень внимательные.

— Гиппогрифы, — сказал Хагрид с гордостью. — Прекрасные создания. Гордые. Сегодня будем учиться к ним подходить.

Малфой стоял в первом ряду со скучающим лицом. Крэбб и Гойл за плечами, как два массивных аргумента. Парвати и Лаванда — поодаль. Гарри встал рядом с Роном и Гермионой так, чтобы видеть всю поляну сразу.

— Главное правило, — сказал Хагрид, — гиппогрифы гордые. Очень гордые. Никогда — никогда — не оскорбляйте их. И всегда первым кланяетесь. Ждёте, пока он поклонится в ответ. Поклонился — можно подойти. Не поклонился — отходите. И не поворачивайтесь к нему спиной. Никогда.

Он говорил это серьёзно, как инструктор. В голосе у Хагрида сегодня было что-то новое: не «приходите, посмотрим зверушку», а «слушайте внимательно, иначе будет плохо». Гарри это услышал и записал в голове отдельно. Хагрид взрослел. Хагрид теперь был профессор.

— Кто первый? — спросил Хагрид.

Никто не вызвался. Половина класса смотрела на крылья. Другая половина на когти. Когти у гиппогрифа Серебряного, как Гарри сразу его про себя назвал, были такими, что становилось понятно, почему это создание гордое. С такими когтями есть от чего быть гордым.

— Я попробую, — сказал Гарри.

— Гарри, — сказала Гермиона тихо.

— Хагрид плохого не предложит, — сказал Гарри. И пошёл к изгороди.

Гиппогриф смотрел на него. Серебряный, неподвижный, с пристальным оранжевым глазом.

— Кланяйся медленно, — сказал Хагрид сзади. — Глаза не отводи. Шаги маленькие.

Гарри поклонился. Не до пола, ровно, спокойно, без театра.

Гиппогриф долго стоял.

Потом, медленно, аккуратно, согнул передние ноги и опустил голову.

Вздох прошёл по поляне.

— Можно подойти, — выдохнул Хагрид. — Молодец, Гарри. Ну, иди.

Гарри подошёл. Положил ладонь на тёплую шею. Перья были жёсткие у основания и шелковистые к концу. Гиппогриф повёл головой и принюхался к рукаву.

— Его зовут Клювокрыл, — сказал Хагрид с нежностью. — Хочешь полетать?

— В смысле? — спросил Гарри.

— А вот так, — сказал Хагрид. И подсадил его.

Класс ахнул. Гиппогриф сделал два шага, расправил крылья и оторвался от земли. Гарри инстинктивно сжал колени, как на метле, нашёл равновесие через две секунды и рассмеялся вслух. Это было совсем не то, что метла. Это было живое. У этого было сердцебиение под коленями, и крылья двигались с собственным ритмом, и небо вокруг было ближе и шире, и пахло травой, и пером, и осенью.

Гарри пролетел один круг над поляной. Клювокрыл приземлился, удивительно мягко, как будто специально не хотел тряхнуть всадника. Гарри слез. Поклонился ещё раз. Клювокрыл шевельнул крыльями.

— Эх, — сказал Хагрид. — Молодец, Гарри. Прям молодец.

Класс зааплодировал. Не весь. Слизеринцы в первом ряду стояли неподвижно.

— Я тоже хочу, — сказал Малфой.

— Кланяйся ему, Драко, — сказал Хагрид. — Медленно.

Малфой шагнул к Клювокрылу. Кланяться он не стал. Подошёл, полуотвернувшись к Креббу, и громко, с тем вальяжным выговором, который должен был показать, кто здесь главный, сказал:

— Тоже мне, чудовище. Уродливое, тупое, как все эти крестьянские твари. Вы только посмотрите на этот клюв—

Клювокрыл встал на дыбы.

Гарри увидел движение раньше, чем услышал крик. Тело сработало быстрее головы. Он сделал два шага вперёд, толкнул Малфоя в грудь, не сильно, ровно настолько, чтобы тот потерял равновесие и упал назад, в траву, вне зоны удара. Коготь Клювокрыла прошёл там, где секунду назад была щека Малфоя, и зацепил предплечье. Не глубоко. Длинная царапина от локтя до запястья.

Малфой завизжал.

— Он убил меня! — закричал он, валяясь в траве. — Он меня убил, я умираю!

— Не убил, — сказал Гарри.

Хагрид уже бежал к Клювокрылу, успокаивая его рукой и голосом. Гиппогриф фыркнул, отошёл. Класс молчал. Парвати закрыла рот рукой. Гермиона уже доставала платок.

— Я умираю, — повторил Малфой потише. — Отец. Узнает. Об. Этом.

— Узнает, — сказал Гарри ровно. — Я тебе обещаю.

Он сказал это так, что Малфой на секунду перестал стонать и посмотрел на него. И Гарри в эту секунду увидел в лице Малфоя то, что бывает у мальчиков, которым всю жизнь говорили, что они особенные, и которые внезапно встречают человека, считающего иначе.

— Хагрид, — сказал Гарри. — Веди его в больничное крыло. Я провожу.

— Я сам, — сказал Хагрид. Лицо у него было серое.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Тогда я останусь с гиппогрифом.

— Гарри, — Хагрид сглотнул. — Гарри, спасибо.

Хагрид поднял Малфоя и понёс. Малфой стонал на каждом шаге, и стон у него был громче, чем нужно для царапины. Класс пошёл за ними. Гермиона остановилась на полпути, оглянулась на Гарри, кивнула. Гарри кивнул в ответ.

Он остался у изгороди один. Достал блокнот. Маленький, мягкий, в кармане куртки. Открыл на чистой странице.

«Урок Хагрида. Гиппогрифы. Подход через поклон. Клювокрыл — спокойный, реакция оправданная. Атака не была случайной: Малфой намеренно оскорбил, видя предупреждение. Цена — длинная царапина, не смертельная.

Малфой говорит "отец узнает". Это не угроза мальчика. Это рабочий приказ. Мальчик встроен в схему отца. Зерно засеяно: царапина = повод; повод = жалоба в попечительский совет; жалоба = давление на школу; давление = увольнение нелояльного преподавателя (Хагрид? Или это удар по Дамблдору, который только что назначил Хагрида?).

Тот же почерк, что и с дневником Реддла в прошлом году. Тот же исполнитель — Л.М. Тот же инструмент — сын. Малфой-старший работает руками сына, как ножом, который ему не жалко.

Хагрид не справится с попечительским советом.

Клювокрыла в этом сценарии должны казнить. Их всегда казнят, когда нужен рычаг. Готовить и его.»

Закрыл блокнот.

Клювокрыл стоял за изгородью и смотрел на него. Гарри подошёл, протянул руку через перекладину. Гиппогриф наклонил голову и потёрся клювом о ладонь, как кошка. Очень большая кошка. С когтями, которые могли бы развалить теплицу.

— Ты не виноват, — сказал ему Гарри. — Виноват тот, кому ты не нужен живым.

Клювокрыл моргнул оранжевым глазом.

***

Вечером, в гостиной, у камина, собрались втроём.

Гермиона сидела с книгой о магических тварях, открытой на странице «Гиппогриф: обращение, ритуалы поклонения, вспышки гнева». Рон листал свежий «Пророк», который дед Уизли успел прислать прямо к ужину. Гарри писал письмо. На коленях лежал блокнот, и почерк у него на пергаменте был мельче, чем обычно.

— Папа пишет, что Малфой-старший в Министерстве уже подал жалобу, — сказал Рон. — Через два часа после того, как Драко начал орать.

— Через два, — повторил Гарри.

— Папа специально написал. Сказал, это очень быстро для Малфоя. Малфой обычно так не торопится. Значит, был готов.

— Был, — сказал Гарри. Помедлил. — А про меня в жалобе что?

Рон моргнул.

— В каком смысле про тебя?

— Я при пятнадцати свидетелях толкнул его сына в грудь. Это нападение на ученика. У Малфоя-старшего по-хорошему должна быть и вторая жалоба — на меня. Минимум — выговор. Максимум — отстранение от занятий. А он подал только одну.

Рон посмотрел в письмо отца внимательнее. Перевернул.

— Нет. Только Хагрид и гиппогриф. Про тебя — ни слова.

Тишина.

— Значит, — медленно сказала Гермиона, — Драко не сказал отцу, что ты его толкнул.

— Не сказал, — подтвердил Гарри. Драко в гостиной Слизерина рассказывает свою версию: я героически отбился, гиппогриф меня всё равно достал. В этой версии Поттера нет. В этой версии Малфоя нельзя спасать — Малфой спасает себя сам. А отцу можно рассказать только то, что согласуется с этой версией. Иначе пришлось бы признать, что Поттер заслонил Малфоя своим плечом. Это не выговаривается вслух. Это, видимо, не выговаривается даже мысленно.

— Ты на это рассчитывал? — спросила Гермиона.

— Я рассчитывал толкнуть до того, как коготь дойдёт до его лица. Остальное — побочный эффект. Побочный полезный.

— Полезный, потому что у Люциуса теперь чистая атака, — кивнула Гермиона. — Если бы в жалобе фигурировал ты — Люциусу пришлось бы объяснять, как сын Поттера спасал сына Малфоя. Это не та история, которую отец сына расскажет. Это история, которую отец сына похоронит.

— Именно, — сказал Гарри

Гермиона подняла глаза.

— Но все же, — сказала она. — Малфой послал сына на урок Хагрида с задачей.

— С задачей, — сказал Гарри. — И с подготовленной жалобой в кармане отца.

— Это мерзко, — сказала Гермиона. — Это даже не подло. Это мерзко.

— Это работа, — сказал Гарри. — Работа не бывает доброй.

Гермиона на секунду посмотрела на него с тем выражением, с которым она в последнее время смотрела на него всё чаще. Гарри знал это выражение. В нём было: «ты говоришь как взрослый, а тебе тринадцать, и я не знаю, радоваться этому или тревожиться». Гарри пока не помогал ей определиться. Не время.

— Что ты пишешь? — спросил Рон.

— Письмо, — сказал Гарри.

— Кому пишешь? — сказал Рон

Гарри хмыкнул. Рон за лето подрос не только в плечах. Вопросы у него стали короче и точнее.

— Своей старой тете, — сказал Гарри и прочитал про себя.

«Урок №3 (защита). Преподаватель Р.Дж.Л. подтверждает три гипотезы из четырёх:

1) знал родителей,

2) был на войне,

3) болеет ежемесячно. Возможный диагноз — не пишу, но цифры сходятся.

Заслонил меня от боггарта. Догадывался о форме. Это значит, он наблюдает за мной с поезда. Спокойно, не агрессивно. Возможно, ему дано задание. Возможно, он сам выбрал. Различить пока не могу.

Урок Хагрида. Малфой-младший намеренно спровоцировал гиппогрифа. Травма лёгкая. Жалоба отца в Министерство — через два часа. Готовая. То же, что было с попечительским советом и дневником. Один и тот же человек. Один и тот же почерк.

Цели возможные: 1) убрать Хагрида (только что назначен), 2) ударить по Д. через Хагрида, 3) добиться казни животного как прецедента. Возможны все три сразу.

Прошу совета. Хагрида я не сдам. Гиппогрифа тоже».

Сложил листок. Запечатал.

— Ты все рассказываешь своей тете? — спросила Гермиона.

— Не всё, — сказал Гарри.

— А что?

— То, что я сам пока не могу решить.

Гермиона помолчала. Потом сказала:

— Может быть, мы когда-нибудь увидимся с ней.

— Когда-нибудь, — сказал Гарри.

Он вспомнил кое-что и решил деликатно сменить тему.

— Кстати. Хагрид. Завтра пойдём к нему. Чай. Кекс. Кекс брать в руки, есть осторожно, можно не есть. Главное — посидеть.

— Зачем? — спросил Рон.

— Затем, что Хагрид сегодня плакал, — сказал Гарри. — Просто стоял у изгороди и плакал. Я видел через окно.

Рон сглотнул.

— Хагрид плакал?

— Хагрид плакал, — сказал Гарри. — И завтра пойдёт писать защиту Клювокрылу. Один. Без юриста, без идеи, без шансов. Поэтому мы пойдём с ним пить чай.

— Конечно, — сказала Гермиона. И встала за пергаментом и пером.

Через полчаса у неё на коленях уже лежало шесть открытых книг по магическому праву, и она составляла список аргументов в пользу защиты «магических существ класса XX, проявивших агрессию в условиях прямой провокации». Рон смотрел на неё с уважением и страхом одновременно. Гарри смотрел в огонь и думал, что у Малфоя-старшего на этот раз будет больше мороки, чем он рассчитывал.

***

Перед сном он поднялся к совятне.

Букля встретила его одним глазом, потом вторым, потом потянулась так, что в плечах захрустели крылья, как у человека, который слишком долго сидел за столом. Сова смотрела на него с лёгким превосходством. Так смотрят коты, которые знают, что хозяин принесёт еду в любом случае, и видят в этом скорее долг хозяина, чем заслугу кота.

— Букля, — сказал Гарри. — В Литтл Уингинг. Это срочно.

Букля моргнула.

— Срочно, — повторил Гарри. — Пожалуйста.

Букля повернула голову, посмотрела на конверт, обнюхала его клювом и сама протянула лапу.

Гарри привязал письмо. Открыл окно. На улице было холодно, сыро, тянуло осенью и ещё чем-то, что Гарри не сразу опознал. Когда опознал, замер.

У северной стены, на расстоянии метров двухсот, стоял дементор.

Один. Неподвижный. Лицом к замку.

Гарри стоял у окна и смотрел. Дементор, кажется, не смотрел в ответ, потому что смотреть ему было нечем. Но в груди у Гарри в этот момент стало холодно ровно настолько, чтобы понять: расстояние двести метров. Защита в виде стены работает. Слабо, но работает.

Двести метров — холод второй степени, подумал Гарри. Голос матери на этом расстоянии не слышен. Слышен только холод. Полезно. Запиши.

Букля терпеливо ждала на подоконнике.

— Лети, — сказал Гарри. — Только не вдоль стены. Там такие штуки. Их не любим.

Букля посмотрела на него с выражением, означавшим примерно «я знаю», и улетела вверх, по широкой дуге, через звёзды, обходя северную стену по большому радиусу. Гарри проводил её глазами. Когда Букля стала точкой, он закрыл окно.

В окне отразилось его собственное лицо. Худое, бледное, с зелёными глазами, в которых было слишком много спокойствия для тринадцати лет. Игорь однажды сказал, что человеку сначала жизнь даёт лицо, а потом он его себе зарабатывает. Гарри теперь понимал, о чём.

Он спустился в спальню. Лёг.

Где-то далеко, за горами, в маленьком доме на Прайвет-Драйв, человек, наверное, ещё не лёг. Сидел на кухне с газетой, пил чай. Кузьмич спал на заборе.

Гарри закрыл глаза.

Нельзя сдаваться.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Девять пунктов

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Гостиная Гриффиндора в этот вечер была почти пустой. Большинство ушло на ужин, кто-то остался в библиотеке. Камин горел ровно, без щелчков. Ковёр перед ним был протёрт за десятилетия чужими ботинками до состояния, близкого к географической карте: материки протёртостей, реки светлых полос.

Гарри сидел в кресле слева. Рон лежал на ковре, подперев голову рукой, и грел ноги о решётку. Гермиона сидела напротив Гарри, поджав колени, с пледом на плечах. На её коленях лежал блокнот в синей обложке. Она его не открывала.

Снаружи шёл дождь. Не штормовой, какой бывает в горах под Хогвартсом в начале октября, а ровный, методичный. Такой дождь идёт долго и никуда не торопится.

— Я хочу с вами поговорить, — сказала Гермиона.

Рон, не глядя, ответил:

— Ты с нами и так говоришь. Каждый день. Иногда по два раза.

— Серьёзно поговорить.

Рон поднял голову. Перевёл взгляд на блокнот. Потом на Гермиону. Потом снова на блокнот.

— Это тот блокнот, в котором ты записываешь, в какой день у Снейпа какой галстук?

— Этот.

— Тогда слушаю.

Гермиона выдохнула. Открыла блокнот. Не на первой странице. Где-то глубоко, ближе к середине. Перевернула одну страницу, вторую, третью. Гарри видел, как она готовилась к этому разговору. Не сегодня. Не вчера. Готовилась давно.

— Я начала это два года назад, — сказала она.

Рон сел. Просто сел, как человек, который вдруг понял, что лежать дальше будет невежливо.

— Что начала?

— Записывать. Всё, что не сходится.

Она положила блокнот на ковёр, между ними. Раскрытый. Гарри увидел аккуратный мелкий почерк. Колонки. Даты. Стрелки. Подчёркивания двух цветов.

— Девять пунктов, — сказала Гермиона. — Я не буду их пересказывать по памяти. Прочитаю.

Она поднесла блокнот ближе к огню, чтобы было видно.

— Пункт первый. Хват.

— Что? — переспросил Рон.

— Хват. Как Гарри держит предметы в руках. В прошлом году, перед Хэллоуином, мы заходили к Хагриду. Он попросил нас помочь с тыквами для пира. Ты резал. Я мыла. Я посмотрела на твою руку. Большой палец ты держишь не сверху лезвия, как держат дети, и не снизу, как держат повара. Ты держишь его сбоку, у обуха, и нажим у тебя идёт через запястье, не через пальцы.

Через неделю я смотрела, как ты достаёшь палочку из кармана. Тот же хват. То же запястье. Через два месяца я смотрела, как ты держишь перо. Хват другой — нормальный, как у всех. Это значит, что нож и палочка для тебя — одно и то же. Длинное, балансное, ставится в определённую руку определённым способом. Перо — другая категория.

Я не знаю, что у тебя в руке было раньше, чем нож. Я предполагаю — что-то длиннее.

Гарри молча посмотрел на свои ладони.

— Пункт второй. Словарь.

Она перевернула страницу.

— Ты используешь слова, которые двенадцатилетние мальчики не используют. Я выписывала их по мере того, как ты их роняешь. К ноябрю первого курса было одиннадцать. К концу первого — двадцать восемь. Сейчас сто шесть. Я зачитаю первые десять.

«Шаблон». «Объект». «Контакт». «Период наблюдения». «Контроль источника». «Маска». «Прикрытие». «Зачистка». «Сектор». «Точка отхода».

Этих слов нет в школьной программе, Гарри. Нет в детских книжках. Нет в речи британских мальчиков из приличных семей. Я нашла их в трёх местах: в маминых пособиях по психологии следственной работы, в папиной книжке про советскую и западную разведку, и в одной маггловской газете, которая писала про Северную Ирландию. Это словарь людей определённой профессии. Не магической.

Рон медленно повернул голову к Гарри. Ничего не сказал.

— Пункт третий. Рефлексы.

Гермиона не подняла глаз от блокнота.

— Когда рядом что-то падает — поднос Невилла, дверь хлопает на сквозняке, посуда летит в Большом зале — все вздрагивают. Все. Даже Снейп — я проверяла, он чуть наклоняет голову на резкий звук, профессиональный рефлекс, едва видимый. Ты — нет. Ты не вздрагиваешь. Твоя рука уходит в карман с палочкой, замирает на полсекунды, выходит. Каждый раз.

Сто восемь раз за два года. Я считала.

Это не «он не пугается». Это «его натренировали не пугаться, а проверять». Между нулевым шумом и сознательным анализом у тебя стоит уже сработавший шаблон. Шаблон ставится не за неделю. Шаблон ставится за годы, ежедневно, начиная очень рано.

Тебе сейчас тринадцать. Значит, начали ставить в шесть. Или в пять.

Рон тихо сказал:

— В пять.

— Это не вопрос, Рон.

— Я знаю. Я просто согласился.

— Пункт четвёртый. Места.

Гермиона перевернула страницу. На ней была схема Большого зала, нарисованная карандашом, с маленькими крестиками.

— Я отметила все случаи, где у тебя был выбор места. Два года, несколько сотен раз. Каждый раз — спиной к стене, лицом к обоим входам. В библиотеке — стол у северной стены, лицом к проходу. В классе зельеварения — последний ряд у двери, не у окна, хотя у окна светлее. В купе поезда — у двери, не у окна. В гостиной — это кресло, всегда это, у тебя есть выбор из четырёх. Ты ни разу — ни разу — не сел спиной к двери. Спиной к окну — да, спиной к камину — да, спиной к стене — постоянно. К двери — никогда.

Это не страх. Это обзор. Ты всегда хочешь видеть, кто входит. Эта привычка ставится годами. По той же шкале — пять, шесть лет.

— Пункт пятый. Тело.

Гермиона подняла глаза.

— Прошлые рождественские каникулы. Мы трое остались в школе из-за зелья. Я наблюдала за тобой две недели подряд, у меня было время.

Ты ложишься в одно и то же время. Я знаю, потому что лестница на спальни мальчиков скрипит, и я слышу, когда ты её используешь. Половина одиннадцатого. Каждый день. Включая воскресенья.

Ты встаёшь в шесть. Без будильника. Я знаю, потому что я в это время уже сидела в гостиной с книгой, и ты спускался — одетый, умытый, готовый. Шесть утра. Каникулы. В тринадцать лет. На добровольной основе.

Ты ешь определённое. На Рождество выбор был огромный: пироги, ветчина, варенье, шоколад. Ты ел только овсянку. На воде. Без масла, без сахара. Каждый день. Я наблюдала. Это не «он не любит сладкое» — я видела, как ты потом съел половину торта Хагрида и как ты ешь шоколадных лягушек в поезде. Это значит, что ты выбираешь ограничения. Сам. Сознательно. По расписанию.

У этого есть имя в маминой книжке. «Военный режим». Гражданские дети так не живут. Так живут солдаты-срочники, спортсмены-олимпийцы и дети офицеров определённого профиля.

Гарри тихо сказал:

— Это много слов, чтобы сказать «дисциплина».

— Это правильное число слов, Гарри. Дисциплина — слово, которым обычно покрывают то, что не хотят называть. Ты не дисциплинированный. Ты натренированный. Это два разных слова.

Рон коротко усмехнулся:

— Она тебя сделала, дружище.

— Пункт шестой. Хэллоуин.

Гермиона не отреагировала на Рона.

— Тролль в подземелье, первый курс. Меня там не было — я плакала в туалете на втором этаже, из-за Рона. Я не слышала объявления Дамблдора. Я слышала тролля.

Когда вы с Роном меня оттуда вытащили, я думала, что вы случайно услышали мой крик.

Через два дня я поняла, что вы не могли — туалет был на другом этаже, между нами три лестничных пролёта и два коридора. Я спросила тебя: «Откуда вы знали, что идти за мной нужно именно туда?»

Ты ответил тремя предложениями. Я записала их в тот же вечер.

Первое: «Тролля сюда направили».

Второе: «Кто-то использовал панику как прикрытие».

Третье: «Через коридор третьего этажа возвращаться нельзя».

Между объявлением Дамблдора и вашим решением идти за мной прошло около пятнадцати секунд — я потом считала по таймингу того, кто был в зале. За эти пятнадцать секунд ты, одиннадцатилетний, сделал три точных вывода. Без книг, без подсказок, без обсуждения.

У интуиции нет такой плотности, Гарри. У интуиции бывает «здесь что-то не так». У интуиции не бывает трёх точных выводов за секунду. У тебя был готовый аналитический шаблон: «несанкционированная угроза плюс общая паника равно диверсия». У одиннадцатилетних шаблонов не бывает. Шаблоны ставит тот, кто учил.

Это пункт, на котором я начала вести блокнот.

Тишина.

— Пункт седьмой. Источники.

Гермиона перевернула страницу. На ней было два слова, подчёркнутых: «Зеркало» и «Дневник».

— Зеркало Еиналеж. Ты сходил один раз. Когда я спросила, почему не возвращаешься, ты ответил: «Желания — это инструмент управления. Если ответ слишком хорош, источник врёт». Эту фразу я записала. Дословно. Одиннадцатилетний мальчик о волшебном зеркале говорит как контрразведчик о вербовщике.

Дневник Реддла. Ты написал в нём четыре фразы, все короткие, ни одной про себя. Когда он предложил «закрой глаза и переверни страницу» — ты закрыл его. Не моргнул. Не задумался. Закрыл. Ты обращался с этим дневником как с подозрительным артефактом, который может содержать оперативника на той стороне. У этого подхода тоже есть имя. Я нашла его в той же папиной книжке про разведку: «работа с заражённым источником». Семь страниц инструкций. Все семь пунктов ты выполнил, не зная, что они существуют.

Тебе было двенадцать.

Рон выдохнул долго и тихо, как воздух из шарика.

— Чёрт, — сказал он. — Гарри. Чёрт.

— Пункт восьмой. Машина.

Гермиона подняла глаза на Гарри.

— Кингс-Кросс, прошлая осень. Тебя привёз на машине мужчина. Я была в десяти метрах через стекло — папа парковался во втором ряду, и его машина встала рядом с твоей. У того мужчины было пять секунд, пока ты вытаскивал чемодан. За эти пять секунд он осмотрел всю парковку. В том числе меня. В том числе моих родителей. В том числе двух авроров в плащах, которые стояли у входа на платформу, и которых я тогда не заметила — а он заметил.

Стекло было запотевшим. Я не запомнила лицо. Я запомнила способ смотреть. Так смотрят люди, которые делают это каждый день, по работе. Не из любопытства. По привычке.

И он не вышел из машины. Не помог тебе. Не помахал. Не сказал «пиши». Дождался, пока ты закрыл дверь, и уехал. Это не «равнодушный родственник». Это профессиональный выход из контакта. Так уходят люди, которые не хотят оставлять о себе ни одной лишней секунды в чужой памяти.

Я тогда спросила тебя про него. Ты сказал — «родственница». Это была маска номер два. Я знаю про твои маски — ты пробормотал слово «маска» себе под нос в Большом зале на четвёртый день курса, я записала. У тебя их минимум две. Возможно, больше.

Дольше всех тишина была здесь.

— Пункт девятый. Язык.

Гермиона перевернула последнюю страницу. На ней были латинские буквы, мелкие, с чёрточками над слогами.

— Позапрошлой весной, в больничном крыле. Ты лежал три дня без сознания после Квиррелла. Я заходила трижды, по часу — мадам Помфри пустила, в обмен на обещание организовать ей картотеку по новой системе.

Все три дня ты бредил. Бредил не по-английски.

Я не знала языка. Я записала фонетически. Латиницей. С пометками об ударениях. Потом нашла в библиотеке учебник — он стоит во втором ряду снизу, секция «иностранные языки», между норвежским и шведским. Открыла его, кажется, я первая за тридцать лет. Листала шесть часов. У меня сложились три фразы, которые ты повторял.

Первая: «spi-NA pri-MA-ya». Это «спина прямая».

Вторая: «DI-shi». Это «дыши».

Третья: «ne re-a-GI-ruy». Это «не реагируй».

Это не «мама». Не «папа». Это команды. Технические. Из тех, что кричат инструкторы на полигоне.

Их не учат в школе. Их впитывают. До рефлекса. До того, как человек успевает решить, что они означают. Их кладёт в голову один человек, и этот человек называется тренер.

Кто-то с пяти-шести лет на русском языке учил тебя держать спину, дышать и не реагировать. И этот кто-то живёт с тобой в одном доме. По документам — маггл. По поведению — нет. Не в том смысле, в каком работают магглы.

Гермиона помолчала. Потом добавила тише:

— И последнее по этому пункту. Мадам Помфри слышала твой бред. Каждый из трёх дней. Я знаю — один раз я видела, как она остановилась у твоей кровати с пузырьком в руке, наклонилась, прислушалась, покачала головой и пошла дальше. Списала на бред. У детей в коме бывает всякое.

Но кроме Помфри к тебе приходили двое.

Профессор Дамблдор пришёл на второй день. Мы пересеклись в дверях. Он постоял у тебя минут десять. Что слышал — не знаю.

Профессор Снейп пришёл ночью. Это я узнала случайно, через неделю — мадам Помфри обмолвилась, возвращая мне картотеку. «Профессор Снейп просидел у мальчика до утра. Один. Не уходил». Что слышал Снейп, я не знаю.

Я записала и это.

Гермиона закрыла блокнот. Положила обе ладони сверху, как будто держала книгу, которая может улететь.

— Девять пунктов, — сказала она. — Каждый отдельно можно оспорить. Можно сказать: совпадение, наблюдательность, начитанный мальчик, родственник с акцентом, тётя с привычкой к военному порядку. Все вместе — нельзя.

Я не злюсь, что ты молчал. Я не считаю, что ты должен мне что-то рассказывать. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я знаю. Что я долго смотрела. Что я не идиотка. И что Рон не идиот тоже, даже если он иногда так выглядит.

— Спасибо, — сказал Рон. — Очень доброе уточнение.

— Пожалуйста.

Долгое молчание. Поленья в камине щёлкнули. Букля, сидевшая на спинке кресла, повернула голову так, чтобы было видно одним глазом всех троих сразу. Сова не вмешивалась. Сова слушала.

Гарри смотрел на огонь. Потом на блокнот. Потом на Гермиону. Потом на Рона. Считал. Не людей. Риски. Расскажешь — потеряешь контроль над информацией. Не расскажешь — потеряешь людей. Это были разные потери, и они стоили разного.

Два года. Гермиона два года носила это в блокноте и молчала. Это был не блокнот. Это было доверие, оформленное как картотека.

— Хорошо, — сказал Гарри.

Рон сел ровнее.

— Хорошо что?

— Хорошо. Я расскажу.

***

В этот же вечер, в пригороде Литтл Уингинга, на кухне дома, в котором не было ни одной вещи лишней, Игорь Дмитриевич Волков чистил картошку. Картошка была ровная, мытая, без глазков. Игорь чистил её одинаковыми движениями, как чистил бы что-то более серьёзное в другой жизни.

Радиоприёмник на холодильнике передавал прогноз погоды. Дождь. Дождь. Дождь. Игорь не реагировал. Когда тебе всё равно, что снаружи, прогноз становится просто фоном.

На столе лежало письмо от Гарри. Письмо было короткое. Гарри писал коротко не потому, что не любил писать, а потому что Игорь когда-то сказал: «Хорошее письмо короче плохого. Лишних слов не бывает только в книгах для дураков».

В письме было четыре строки.

Профессор по защите. Хороший. Учит Патронусу. Хагрид ввязал гиппогрифа в политическую историю. Малфой-старший подал жалобу через два часа. Готовлю защиту.

Без подписи. Подпись Игорь и Гарри между собой считали лишней.

Игорь дочистил картошку. Вытер руки. Налил себе чай. Сел. Перечитал письмо ещё раз. Потом написал ответ. Пять строк. Карандашом, на обратной стороне квитанции за электричество, потому что бумаги для писем у Игоря не водилось из принципа.

Хорошо что профессор. Запиши его. Опасных тоже запиши. Гиппогриф — птица. Лошадь — не лошадь. Записывай свидетелей, дату, точное время. Не позволяй адвокатам считать, что они умнее.

Игорь подумал. Дописал ещё одну строчку.

Спина.

Сложил листок. Положил в конверт. Конверт оставил на столе. Сова прилетит утром, как всегда.

***

Гарри говорил тихо. Громкий шёпот хорошо слышен. Тихая ровная речь сливается с гулом камина и не долетает до дальних кресел.

Он рассказал про Тисовую. Про дом, в котором никогда не было лишних вещей и никогда не было детских книжек на полу. Про человека, который однажды пришёл с работы поздно, нашёл на пороге ребёнка с буквой на лбу и не отдал его обратно.

Он рассказал про армию. Про то, что слово «капитан» в этой армии не означало того же, что в британской. Про то, что Игорь когда-то служил в управлении, у которого было три буквы. Что в этом управлении не было ни одной книги о волшебстве. Что у Игоря в подвале до сих пор есть карта, на которой подписаны места, в которые лучше не ездить никогда.

Он рассказал про то, как Игорь учил его шнуровать ботинки на двойной узел. Как однажды во дворе на школу собака выскочила из-за машины, и Игорь уронил пакет с яблоками, шагнул вперёд и встал между Гарри и собакой раньше, чем Гарри успел испугаться. Собака не укусила никого. Игорь не сказал ничего. Они подобрали яблоки и пошли домой. По дороге домой Игорь сказал только одно: «Между ребёнком и угрозой стоит взрослый. Других правил нет».

Он рассказал про кашу. Про утреннюю овсянку, которую варят на воде, не на молоке, потому что молоко — это десерт, а каша — это еда. Про спину. Про то, что спина в доме Волковых означала больше, чем спина. Про компас.

Он рассказал, что Игорь — «сквиб». Про то, что Игорь однажды сказал: «Это как солдат с нунчаками. Против танка». И что Гарри много лет потом носил это в голове как формулу. Сквиб — не отсутствие. Сквиб — другая комплектация.

Он не рассказал, что иногда ночью слышит, как Игорь ходит по дому. Что Игорь спит мало. Что Игорь, у которого пять языков и три засекреченные операции, иногда сидит в кухне в три часа ночи и читает кулинарные книги, потому что из всего, что Игорь вообще делал плохо, готовка была единственным пунктом в списке.

Это было лишнее. Это было личное. Это никому не нужно.

Когда он закончил, было поздно. Камин почти прогорел. Букля переползла с кресла на спинку дивана и уснула, выставив одну лапу.

Рон лежал на ковре и смотрел в потолок.

— Русский, — сказал он наконец. — Спецназовец.

— Бывший, — поправил Гарри.

— Бывших не бывает.

— Откуда ты знаешь эту фразу?

— Не только у тебя секреты.

— Интересно.

Гермиона смотрела на огонь. Долго. Потом сказала:

— Я хочу его увидеть.

— Когда-нибудь увидишь, — сказал Гарри.

— Когда-нибудь — это слишком неточно.

— Гермиона.

— Нет, я понимаю. Я просто сообщаю. Чтобы ты знал, что я знаю, что я хочу.

Рон сел.

— Я тоже хочу. Но сначала я хочу спать. Чтобы переварить. Я только что узнал, что мой друг — сын русского спецназовца. Это не каждый день.

— Не каждый, — согласился Гарри.

Все трое помолчали. Помолчали как люди, у которых стало на одну общую тайну больше и которые ещё не решили, что с ней делать. Огонь в камине осел. Где-то наверху скрипнула лестница.

И в этот момент в портрет Полной Дамы постучали с другой стороны. Тихо. Неожиданно тихо.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Карта

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Фред и Джордж проникли в гостиную через портретный проход в одиннадцать ночи, что для Фреда и Джорджа было раннее утро. Они выглядели так, как выглядят люди, у которых под мантией лежит что-то, что не принадлежит им по праву рождения.

— Поттер, — сказал Фред.

— Поттер, — сказал Джордж.

— У нас к тебе деловое предложение.

— Точнее, у нас для тебя подарок.

— Точнее, у нас для тебя вещь, которая нам очень нравится, но у нас их слишком много, и одна копия лежит без дела.

— Ой да ладно, тебе. У нас только одна копия.

Гермиона немедленно села прямее, как кошка, услышавшая тёплое слово «рыба».

— Что вы украли?

— Гермиона, — сказал Фред с глубокой обидой. — Мы не крадём. Мы перераспределяем.

— Что вы перераспределили?

Близнецы переглянулись. Джордж достал из-под мантии сложенный пергамент. Старый, сильно потрёпанный, без надписи, с виду похожий на черновик чьего-то завещания.

— Это, — сказал Джордж, — называется Карта Мародёров. И ты, Поттер, когда узнаешь, на что она способна, заплачешь.

— Я не плачу, — сказал Гарри.

— Это фигура речи. Фред, покажи.

Фред коснулся пергамента кончиком палочки и сказал торжественно:

— Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость.

На пергаменте проступили линии. Сначала контур, потом этажи. Потом коридоры. Потом ниши. Потом подписи: «Большой зал», «Кухни», «Класс защиты». Потом точки. Точки двигались. У каждой была подпись.

«Альбус Дамблдор», кабинет директора.

«Аргус Филч», третий этаж.

«Минерва Макгонагалл», учительская.

«Северус Снейп», подземелья. Стоит. Не двигается. Возможно, спит. Возможно, просто Снейп.

В правом верхнем углу карты, мелким старомодным шрифтом, шла подпись её создателей: «Господа Лунатик, Хвост, Бродяга и Сохатый с гордостью представляют. Карта Мародёров.»

Гермиона положила ладонь на пергамент. Замерла. Потом сказала:

— Это нарушение всех мыслимых правил приватности.

— Согласен, — сказал Фред.

— Это абсолютно прекрасно.

— Тоже согласен.

Гарри смотрел на карту. Не как мальчик смотрит на игрушку. Как разведчик смотрит на спутниковый снимок. Видел этажи. Видел переходы. Видел, что у карты есть слепые пятна — некоторые башни обозначены пунктиром, в Запретном лесу карта обрывается. Видел тайные ходы. Семь штук. Один за статуей одноглазой ведьмы. Один за зеркалом на четвёртом этаже. Один под Гремучей Ивой.

Видел четыре прозвища в углу. Запомнил.

— Зачем вы её отдаёте? — сказал он.

— Потому что у нас, — сказал Джордж, — она лежала пять лет. И мы поняли, что у нас она работает в режиме «ха-ха, посмотри, где Филч». А у тебя, Поттер, она будет работать в режиме «реальный инструмент».

— И ещё, — добавил Фред, — у нас новая идея. Конфеты, от которых временно отрастает второй язык. Карта мешает.

— Подожди, — сказала Гермиона. — Какой второй язык?

— Не сейчас, — сказал Фред.

Они отдали пергамент Гарри. Гарри взял.

— Слово, которое стирает её, — сказал Джордж, — «Шалость удалась». Запомни. Если карту увидит не тот человек, ты получишь чистый пергамент и репутацию идиота, который таскает пустые листы.

— Запомнил.

— Добро пожаловать в семью Мародёров, Поттер, — сказал Фред торжественно.

— В какую семью? — спросила Гермиона.

— Долгая история. Хорошая. Расскажу когда-нибудь. А сейчас мы пошли. Точнее, не пошли. Точнее, тебя это не касается.

Они исчезли так же тихо, как пришли. Полная Дама, разбуженная второй раз за вечер, ругалась им вслед на итальянском, который выучила в шестидесятых, когда висела в коридоре языковой кафедры.

Гермиона смотрела на карту. Гарри смотрел на карту. Рон смотрел на карту. Карта смотрела на всех троих своим многоточечным взглядом.

— Это меняет всё, — сказала Гермиона.

— Это меняет очень многое, — сказал Гарри.

— Это значит, что я могу проверить, кто на самом деле в библиотеке в восемь вечера, — сказала Гермиона.

— Гермиона.

— Что?

— Не сейчас.

***

Гарри лёг в час. Не уснул. Карта лежала под подушкой. Это была не суеверная привычка, а просто удобная. Под подушкой лежали блокнот, карта и палочка. Игорь когда-то говорил: «То, что нужно тебе через три секунды, должно лежать в одном движении руки от лица». Это касалось и оружия, и важных документов, и фонарика на даче.

Гарри ждал, пока спальня уснёт окончательно. Симус заснул быстро. Дин через двадцать минут. Невилл засыпал последним, потому что сначала укладывал Тревора в специальную коробку, потом проверял, что коробка не открыта, потом всё равно беспокоился. Сегодня Невилл уснул только в полвторого.

В два часа Гарри тихо вытащил карту, блокнот и палочку. Сел на кровать, накрыл голову одеялом. Под одеялом зажёг палочку слабым светом. Положил карту перед собой.

— Торжественно клянусь, — пробормотал он, — что замышляю шалость и только шалость.

Линии проступили.

Он начал систематически, как разведчик, который ищет аномалию.

Сначала кабинет директора. «Альбус Дамблдор», на месте, не движется. Кабинет защиты, «Ремус Люпин», не движется, возможно спит. Учительская пуста. Совятня, две точки, ночные смотрители. Кухни, три эльфа, имена нечитаемы для карты.

Потом подземелья. Снейп в своём кабинете, не двигается, явно спит сидя. Кто-то ещё в подземелье — Филч на обходе.

Гарри двигался по карте этаж за этажом. Наверх. Северная башня. Башня астрономии, пуста. Восточный коридор. Башня Когтеврана. Башня Гриффиндора.

И вот тут.

Спальня третьекурсников. Гриффиндор. Шесть кроватей. Гарри увидел свою точку, «Гарри Поттер», в углу, неподвижно, потому что сидит. Симус спит. Дин спит. Невилл спит. Рон спит.

Рядом с подписью «Рон Уизли» была другая.

«Питер Петтигрю».

Гарри замер.

Он не моргнул. Не дёрнулся. Просто замер. Игорь когда-то учил: первая реакция на странную информацию должна быть нулевая. Сначала проверь, что не ошибся. Потом посмотри ещё раз. Только потом думай.

Он всмотрелся.

«Питер Петтигрю». Чёткая надпись. Точка ровно у изголовья кровати Рона. Точка маленькая, не двигается. Спит.

Гарри посмотрел на свою точку. Двигалась? Нет, неподвижна. Карта не врёт о нём. Значит, не врёт и о соседях.

Он перевёл взгляд на учительскую — пусто. На кабинет Дамблдора — Дамблдор. На Дамблдора подпись была настоящая. Логично. Значит, карта показывает настоящие имена. Не клички. Не псевдонимы.

«Питер Петтигрю».

Гарри медленно опустил палочку. Карта осталась светиться. Он открыл блокнот. Достал карандаш. Начал писать. Не торопясь. Игорь говорил: торопиться можно только в двух случаях. В бою и на туалет. Во всех остальных случаях торопиться вредно для качества данных.

Он написал заголовок.

«Анализ: имя на карте».

Подчеркнул дважды.

И начал по пунктам.

Пункт 1. Карта Мародёров не врёт. Инструмент Фреда и Джорджа, проверенный пятью годами. Они описали её работу как «реальную». Карта не путает имена. Сейчас, в эту минуту, она показывает Дамблдора как Дамблдора, Снейпа как Снейпа, меня как меня, Рона как Рона. Карта работает.

Пункт 2. Питер Петтигрю должен быть мёртв. Двенадцать лет. Убит Сириусом Блэком на улице Лондона. Тело не найдено. Найден только палец.

Гарри остановился. Посмотрел в темноту над собой. Палец. Один палец. От взрослого мужчины. От человека, у которого взорвались внутренности, должно остаться больше. От человека, который якобы исчез в пыль, не должно остаться вообще ничего. Один палец — это не результат взрыва. Один палец — это улика, оставленная намеренно.

Пункт 3. Крыса. Двенадцать лет. Короста, крыса Уизли, переходит из рук в руки в семье. Перси получил её от старшего брата. Передал Рону. Он держит её при себе с детства. Крыса. Двенадцать лет. У обыкновенной крысы продолжительность жизни два-три года. Максимум четыре. Пять — уже редкость. Двенадцать — невозможно. Игорь однажды сказал: «Когда что-то живёт в три раза дольше, чем может, значит, это не оно».

Пункт 4. У Коросты девять пальцев. Это Гарри замечал раньше, не придавая значения. На правой передней лапе четыре пальца вместо пяти. Маленькая деталь. Шрам, как Рон объяснял, неизвестного происхождения. Считалось — родовая особенность. Не родовая. Палец, оставленный на улице Лондона, был один. Это был палец Питера Петтигрю.

Гарри пододвинул карту ближе. Посмотрел ещё раз. Точка с подписью «Питер Петтигрю» лежала ровно у изголовья. Лежала. Спала.

Пункт 5. Анимаги и оборотень. В углу карты — четыре прозвища: Лунатик, Хвост, Бродяга, Сохатый. Это не клички для красоты. Это метки. Четыре имени, четыре образа. Лунатик — луна, оборотень. Хвост — крыса. Бродяга — бродячая тварь, скорее всего собака. Сохатый — олень, у которого рога-сохá.

Из четырёх — трое анимаги, один оборотень. Они сделали карту вчетвером и подписались прозвищами своих форм. Значит, форму каждого знали все четверо.

Если бы кто-то из этих троих был зарегистрированным анимагом в Министерстве — при расследовании смерти Петтигрю или ареста Блэка это вышло бы первой строкой в «Пророке». Не вышло. Ни одной. Значит, они нелегальные. Все трое.

Это держалось в тайне. До сегодняшней ночи.

Пункт 6. Невиновные не прячутся в виде крысы. Двенадцать лет. В чужой семье. У одиннадцатилетнего ребёнка под подушкой. Невиновные прячутся в виде взрослого человека на другом континенте, в маггловском городе, под чужим именем, с легендой и работой. Превращение в крысу и проживание у Уизли — это поведение человека, у которого есть очень конкретные причины не быть найденным. И конкретные люди, от которых он скрывается.

Пункт 7. Сириус Блэк. Сбежал из Азкабана два месяца назад. Газета писала об этом всё лето. У Блэка не было суда. Это сказал Игорь, когда Гарри прислал ему вырезку из «Пророка». Игорь прочитал, сложил, посмотрел поверх очков и произнёс одну фразу: «У него не было суда». Игорь не сказал, виновен ли Блэк. Игорь сказал, что человек, посаженный без суда, юридически не виновен и не невиновен. Он просто посажен. Это не одно и то же.

Гарри подчеркнул эту строчку. Дважды.

Пункт 8. Связи. Этим летом Уизли выиграли поездку в Египет. В «Пророке» вышла фотография семьи, на которой была видна Короста — отчётливо, в полный рост. Сириус Блэк сбежал через несколько недель после публикации. Совпадение возможно. Но Игорь учил: совпадения возможны, потом ещё возможны, а на третий раз это уже не совпадение, а схема.

Блэк увидел крысу. Узнал её. Понял, где она. Сбежал её искать.

Гарри посмотрел на восемь пунктов. Перечитал. Задумался.

Восьмой пункт был неполным. У схемы должна быть точка. Одна короткая фраза, в которую сходятся все восемь.

Он подумал ещё. Вспомнил Игоря. Игорь говорил: «Когда у тебя много данных, попробуй сказать главное одним предложением. Если не получается, значит, ты ещё не понимаешь».

Гарри написал.

Пункт 9. Блэк не охотится за Гарри Поттером. Блэк охотится за Питером Петтигрю.

Подчеркнул трижды.

Закрыл блокнот.

Открыл снова. Дописал внизу страницы три строки, отдельно:

Вывод. Блэк невиновен. Петтигрю предатель. Мне нужен Люпин.

Закрыл блокнот окончательно. Посмотрел на карту. Точка «Питер Петтигрю» спала рядом с точкой «Рон Уизли». Гарри смотрел на неё долго. Не с ненавистью. Спокойно. Как смотрят на цель, к которой ещё нет права подойти, но которая уже взята на учёт.

Игорь говорил: «Если ты всё понял правильно, ты не торопишься. Спешат только те, кто не уверен».

Гарри не спешил.

Он посмотрел на спящего Рона. На спящую крысу рядом с ним. Подумал. Утром Рон узнает, что его домашний питомец двенадцать лет был человеком, который сдал родителей Гарри и подставил Блэка. Не сегодня.

Сегодня он не разбудит Рона. Сегодня он не схватит крысу. Сегодня он не пойдёт к Дамблдору. Сегодня он не будет совершать необратимых действий.

Игорь учил: необратимое действие нельзя совершать в усталом состоянии, ночью и в одиночку. Этих трёх условий достаточно, чтобы любое решение стало хуже, чем было до него.

Гарри стёр карту: «Шалость удалась». Линии исчезли. Пергамент стал чистым. Гарри сложил его и положил под подушку, рядом с блокнотом и палочкой.

Лёг. Закрыл глаза. Не уснул.

В голове крутились пункты. Один. Два. Три. Девять. Один. Два. Три. Девять.

Он подумал о Сириусе Блэке. Двенадцать лет. В Азкабане. За убийство, которого не было. За улики, в которые никто не вгляделся. Один палец. Дюжина свидетелей, которые видели вспышку, но не видели смерти. Один крик: «Это ты их предал!» Один смех. Один человек, посаженный без суда. У него не было суда.

Гарри открыл глаза в темноту.

«Мне нужен Люпин», — повторил он про себя.

***

Это было в прошлый четверг, когда Гарри впервые пришёл к Люпину на занятие по Патронусу, в кабинете случилось вот что.

Люпин в какой-то момент полез на верхнюю полку шкафа за чашкой. Полка была высокая, чашка стояла плохо, и вместе с чашкой с полки выпало ещё несколько вещей. Чернильница — первой. Старая записная книжка — второй. И фотография в простой деревянной рамке — третьей.

Гарри не лазил по чужим столам. Игорь учил: чужое — не своё. Но Гарри стоял рядом, и взгляд у него работал отдельно от воспитания. Военная привычка: на то, что падает, смотришь. Может быть, оружие. Может быть, важное.

Это было важное.

Люпин подобрал всё быстро. Чернильницу — рефлекторно. Книжку — собранно. Фотографию — последней, и на ней он на секунду задержал взгляд. Так смотрят на вещи, которые видеть не хочется, но и убрать не получается.

Гарри видел фотографию полсекунды. На лицевой стороне — четверо мальчиков лет шестнадцати, в форме Хогвартса, смеются в камеру. Один — точно молодой Люпин (узнаваем по чему-то в посадке плеч и в усталом наклоне головы — даже в шестнадцать он держал её так, будто извинялся за то, что вообще занимает место). Один — высокий, в круглых очках, тёмноволосый, с лохматыми волосами, очень похожий на отца Гарри. (Гарри помнил лицо отца из альбома, который Хагрид подарил ему в конце первого курса.) Третий — стройный, чёрные волосы до плеч, ровно та же поза, что у мужчины на колдографии из недавнего «Пророка»: Сириус Блэк. Четвёртый стоял чуть позади, чуть сбоку, чуть в тени. Маленький, неприметный, с круглым лицом и водянистыми глазами. Гарри тогда его не узнал.

Сегодня узнал.

Когда Люпин ставил рамку обратно на полку, он перевернул её — не нарочно, просто как удобнее легло — и Гарри увидел оборотную сторону. На картоне, мелким выцветшим почерком, было написано:

«Лунатик, Хвост, Бродяга, Сохатый. Сентябрь 1976.»

Гарри прочитал. Не вслух. Просто кивнул себе и пошёл на занятие. Тогда это не складывалось ни во что — четыре прозвища, четыре парня, давняя фотография, ничего больше. Сегодня, в два часа ночи, под одеялом, с картой и блокнотом, это сложилось.

Хвост — это Петтигрю. Крыса. Анимаг. Прозвище логично.

Гарри посмотрел в темноту над собой.

Из четырёх — двое мертвы (Поттер — настоящий мёртвый; Петтигрю — фальшивый мёртвый, спящий сейчас в метре от Рона), один в розыске (Блэк), один здесь, в этом замке, преподаёт защиту и хранит фотографию в шкафу лицом к стене.

Карту делали они вчетвером. Карта показывает Петтигрю как Петтигрю.

Люпин узнает крысу. Люпин узнает имя. Люпину можно показать карту, потому что трое из её создателей уже учтены в раскладе, а четвёртый — единственный живой свидетель, у которого есть мотив помочь и нет мотива врать.

Гарри заснул в начале четвёртого. Спал плохо, но спал.

Под подушкой лежали три предмета. Палочка, блокнот, карта. В блокноте на свежей странице девять пунктов и три строки внизу.

В коридоре Хогвартса ходил Филч. На третьем этаже. У Снейпа в подземелье в третий раз за неделю горела лампа.

***

В Литтл Уингинге Игорь Дмитриевич Волков встал в шесть утра, заварил крепкий чай, надел пальто и пошёл к ящику забрать почту. В ящике лежал газетный листок, реклама пиццы и письмо от Гарри, доставленное совой ночью, потому что сова знала, где почтовый ящик и не хотела привлекать внимание соседей.

Игорь распечатал письмо в кухне. Прочитал. Перечитал.

В письме было четыре строки.

Девять пунктов сошлись. Петтигрю жив. Крыса. Не делаю необратимого. Иду к Люпину в четверг.

Игорь выпил чай в три глотка. Сел. Достал ручку. Написал на обратной стороне квитанции одну строку.

Пиши, когда поговоришь.

Подумал. Дописал ниже:

Спина.

Сложил. Сова ждала на подоконнике, уткнувшись клювом в перья. Игорь открыл окно. Сова поглядела на него тем особым взглядом, который у Букли означал: «Я здесь по работе, а не за лаской». Игорь привязал письмо.

— Лети, — сказал он.

Сова улетела.

Игорь закрыл окно. Постоял у окна. На улице было серое утро, не плохое, не хорошее, обычное британское пригородное утро.

— Девять пунктов, — сказал Игорь сам себе вслух. — Хорошо.

Он подошёл к холодильнику. На холодильнике, под простым чёрным магнитом без надписи, висел листок. На листке мелким военным почерком были написаны три слова.

Каша. Спина. Компас.

Игорь снял листок. Перевернул. С обратной стороны, тем же почерком, было написано четвёртое слово, которое Гарри никогда не видел.

Голова.

Он посмотрел на это слово долго. Написал его Игорь лет десять назад, когда Гарри был ещё мал. Написал и спрятал с обратной стороны. Каша и спина были простыми вещами. Их можно было объяснить ребёнку. Компас появился позже, когда Гарри научился читать карты. Голова лежала на обороте и ждала. Игорь решил, что ребёнок сам дойдёт до этого слова. Судя по письму, дошёл.

Игорь положил листок обратно. Магнит щёлкнул.

— Голова, — сказал Игорь. — Главное.

Он вытащил из шкафа геркулесовую крупу. Налил воды. Поставил кастрюлю на плиту. Радиоприёмник перешёл от погоды к новостям. Диктор британским голосом говорил про премьер-министра. Игорь не слушал. Игорь думал о вырезке из «Пророка», которую прислал Гарри полгода назад. Фотография Сириуса Блэка. Лицо человека, у которого не было суда.

Игорь помешал кашу. Проверил соль. Посмотрел в окно. На улице начинался дождь. Британский, ровный, без характера. Игорь любил такой дождь. Он не отвлекал. Он просто шёл.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Черный Пес и слушание

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Третий выход в Хогсмид в семестре пришёлся на конец октября. Дождь шёл уже четвёртый день подряд — не сильный, но настойчивый, такой, что промочить успевает изнутри.

Гарри собирался к этому выходу как к операции. Не потому, что что-то знал — потому, что в Хогсмиде он раньше не был внимателен. В первый раз был занят Гермионой, читавшей путеводитель вслух. Во второй раз Рон бегал по «Сладкому королевству» и сравнивал цены. Сегодня Гарри собирался смотреть.

Под мантию он сунул карту — сложенную, в кармане у груди. Блокнот — в правый внутренний. Палочку — в рукав, в кожаную петлю, которую Игорь когда-то сшил для ножа. Палочка ложилась туда же, что и нож. Что-то длинное, балансное, в одно движение руки от лица.

Гермиона на это посмотрела. Ничего не сказала.

— Готов? — спросил Рон.

— Готов.

В «Сладком королевстве» было людно. Ученики толкались вокруг прилавков с шоколадными лягушками, тянучками-ирисками, конфетами, от которых, по слухам, лицо приобретало оттенок ближайшей классной доски. Рон сразу пошёл в свой угол и начал считать монеты. Гермиона разговаривала с миссис Флум о новой партии сахарных перьев.

Гарри встал у окна. Окно выходило на главную улицу Хогсмида, чуть наискосок от входа.

Он смотрел на улицу так, как смотрел Игорь на остановки автобусов в Лондоне: не на людей, а на изменения. Кто стоит дольше, чем обычно стоят. Кто проходит мимо два раза в одну сторону. Кто смотрит не на витрину, а на отражение в витрине.

Изменений было пять. Четыре оказались скучными: рассеянная старушка с авоськой, торговец рыбой, два третьекурсника, потерявших друг друга. Пятое было собакой.

Собака стояла на противоположной стороне улицы, между лавкой канцелярии «Свитки и перья» и старым каменным забором. Большая. Чёрная. Худая. Сидела ровно, как сидят сторожевые собаки, а не как сидят бродячие. Сторожевые сидят прямо, потому что их этому учили. Бродячие сидят на одном бедре, потому что им не сказали, как иначе.

Эта сидела прямо.

Смотрела на окно «Сладкого королевства». На то окно, у которого стоял Гарри.

Гарри не двинулся. Игорь когда-то говорил: «Если кто-то на тебя смотрит, не показывай, что заметил. Покажешь — потеряешь информацию. Сделай вид, что смотришь куда угодно ещё».

Гарри сделал вид, что смотрит на витрину с тянучками. Боковым зрением — собака не двигалась.

Подошла Гермиона. Встала рядом.

— Эта собака, — сказала она тихо, не глядя в ту сторону, — стоит там семь минут. Я засекла.

— Ты тоже её видишь?

— Я её видела ещё в прошлый раз. У выхода из Зонко. Чёрная. Большая. Худая.

— В прошлый раз?

— В прошлый Хогсмид. Месяц назад.

Гарри медленно, не поворачиваясь, кивнул.

— Что ты записала про неё?

— Что она смотрит на тебя. Что у обычных бродячих собак не такой контур рёбер — она недокормлена, но не от мусорной диеты, от долгого голода. Что у неё на левой задней лапе старый шрам дугой. И что когда я в прошлый раз попыталась к ней подойти, она ушла, но не побежала. Шагом. Профессиональная отступательная походка.

Гарри развернулся от окна, чтобы Гермиона не видела его лица.

— Гермиона.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты сейчас вышла из магазина с Роном, купила сливочного пива в «Трёх мётлах» и заняла столик у северного окна. Я подойду через пять минут.

— Что ты собираешься делать?

— Ничего. Хочу посмотреть, что она будет делать, если я выйду один.

— Гарри.

— Я не приближаюсь. Я смотрю. Это разные вещи.

Гермиона несколько секунд изучала его. Потом коротко кивнула, развернулась к Рону.

— Рон, ты слишком долго выбираешь. Идём в «Три метлы», у меня от запаха карамели начинает болеть голова.

Рон, который как раз разглядывал коробку «Тающих леденцов», возмутился, но дал себя увести. Они вышли. Гарри подождал секунд тридцать, делая вид, что изучает витрину. Потом вышел сам.

На улице был холод и мелкий дождь. Гарри натянул капюшон не до глаз, как обычно носят дети, а до бровей — закрывая лоб со шрамом. Шрам в Хогсмиде узнавали. Шрам сейчас был лишний.

Он не пошёл к собаке. Он пошёл вдоль витрин, ровно, в том темпе, в каком ходят люди, у которых дело. Краем глаза проверил: собака следит. Не пошла за ним сразу. Подождала. Потом встала и пошла параллельно по другой стороне улицы. На той же скорости.

Гарри прошёл мимо «Зонко». Свернул в боковой переулок, где не было лавок и людей. Остановился у каменной стены. Прислонился, будто завязывает шнурок.

Через двенадцать секунд за углом показалась чёрная морда. Собака не вошла в переулок. Заглянула. Посмотрела. Гарри посмотрел.

Они смотрели друг на друга секунд десять. Гарри был уверен, что у обычной собаки в этом взгляде была бы либо просьба о еде, либо настороженность. У этой не было ни того, ни другого. У этой во взгляде было — узнавание. Так смотрят люди, которые видят кого-то впервые, но знают, кого видят.

Гарри не пошевелился.

Игорь когда-то учил: при первом визуальном контакте с возможным контактёром делаешь только одно — не делаешь ничего. Не двигаешься. Не машешь. Не говоришь. Не пытаешься подойти. Не пытаешься уйти. Контакт сам решает, продолжать ему или нет. Если он решит продолжать — это его сигнал, что он понимает, что ты понимаешь. Если он решит уйти — это его сигнал, что он не готов.

Собака решила уйти. Ушла так же, как описывала Гермиона. Не побежала. Развернулась и пошла шагом, спокойно, в сторону окраины деревни. Чёрный хвост ровно. Спина прямая.

Гарри постоял ещё секунд тридцать. Потом пошёл в «Три метлы».

***

В «Трёх мётлах» пахло горячим маслом, корицей и сырыми мантиями. Гермиона с Роном сидели у северного окна, где Гермиона села так, чтобы видеть улицу полностью. На столе стояли три кружки сливочного пива. Гарри сел напротив Гермионы, лицом к двери.

— Ну? — сказала Гермиона.

— Ушла.

— Куда?

— На запад. К Визжащей хижине, если по прямой.

Рон отложил кружку.

— Какая собака?

— Та, которую ты только что не заметил, — сказал Гарри. — Послушай, Рон. У меня к тебе разговор. Не здесь. Сегодня вечером в гостиной.

Рон смотрел на него секунды три. Потом просто кивнул.

— Хорошо.

В тех двух мирах, в которых жил Рон Уизли — мире шахмат и мире братьев, — Гарри занимал отдельное, недавно сформированное третье место. Там, где было сказано: «если он говорит, что не сейчас, значит не сейчас, значит вечером, значит важно». Рон стал на это место уверенно. Гарри это заметил. Не сказал.

В этот же вечер, в гостиной Гриффиндора, после того как Гарри рассказал Рону всё — про карту, про девять пунктов, про Петтигрю, про прозвища, про фотографию у Люпина, — Рон сидел очень тихо. И думал.

— Двенадцать лет, — сказал он наконец.

— Двенадцать.

— Под моей подушкой.

— Под твоей подушкой.

— Гарри.

— Что?

— Я никогда не любил эту крысу. Если честно. Она кусалась. И воняла. Я думал, это потому, что она старая.

— Она и есть старая, — сказал Гарри. — Только не в том смысле.

Рон вытер ладонью лицо. Потом сказал:

— Что ты хочешь делать?

— Сначала я хочу написать Игорю.

Гарри пошёл наверх. В спальне было тихо. Симус, Дин, Невилл играли в карты в углу, не обращали внимания. Гарри сел на свою кровать, достал блокнот, вырвал страницу. Карандашом, аккуратно, написал три строки.

Видел Бродягу. Хогсмид, дважды, с месячным интервалом. Узнал меня. Не приближался. Жду указаний.

Свернул. Спустился в совятню. Букля поглядела на него тем особым взглядом, который у неё означал: «Опять ночь. Опять Литтл Уингинг. Когда ты уже придумаешь что-нибудь дневное». Гарри привязал записку.

— Лети.

Букля улетела.

***

Ответ пришёл следующим утром. Игорь писал короче обычного.

Не приближайся один. Контакт через Люпина — он в связи с Бродягой. Жди следующего четверга. Спина.

Гарри прочитал, сжёг записку в камине, как Игорь учил. Сел. Подумал.

«Он в связи с Бродягой». Игорь это знал откуда. Значит, Игорь уже был в контакте с Блэком. Значит, операция началась не сегодня. Значит, Игорь работает параллельно с самого лета. Может, дольше.

Гарри это записал в блокнот. Подчеркнул дважды.

Потом написал — себе:

Я не один. Я никогда не был один.

И закрыл блокнот.

***

Через два дня, в пятницу утром, на завтраке, к Хагриду прилетела школьная сова с конвертом из Министерства. Хагрид прочитал. Уронил вилку. Уронил кружку. Кружка не разбилась только потому, что Хагрид всё-таки её поймал на лету, но половина чая ушла на скатерть.

Гарри увидел его лицо и понял, что хорошего здесь ничего нет.

После завтрака они с Гермионой и Роном пошли к хижине.

Хагрид сидел на ступенях, держал письмо двумя руками, как держат что-то слишком тяжёлое.

— Слушание, — сказал он. — Через десять дней. По Клювокрылу.

— В Министерстве? — спросила Гермиона.

— В Министерстве. Комиссия по обезвреживанию опасных существ. Люциус подал жалобу. Я думал, может, замнут. Не замяли.

Хагрид заплакал. Не громко — большие люди плачут тихо, как будто стесняются собственного размера.

Гарри сел рядом. Не обнял — Игорь учил, что чужое горе не лечится прикосновением, оно лечится присутствием. Просто сел.

— Хагрид.

— Что, Гарри?

— Покажи письмо.

Хагрид показал. Гарри прочитал. Прочитал ещё раз. Гермиона взяла письмо у него из рук, прочитала тоже. Хмыкнула.

— Это стандартная процедура, — сказала она. — Не приговор. Слушание.

— Я знаю, что слушание, — сказал Хагрид. — Только у Малфоя в Министерстве половина знакомых. И много денег.

— У нас есть десять дней, — сказала Гермиона.

— Это для тебя десять дней, Гермиона. Это для меня десять дней до того, как я буду стоять перед комиссией и они спросят, почему я допустил, чтобы ученик взял гиппогрифа за шею.

— Малфой не взял Клювокрыла за шею, — сказал Рон. — Малфой обозвал его, и Клювокрыл его толкнул. Это разные вещи.

— Для них одно.

— Для нас другое, — сказал Гарри. — И мы сделаем так, чтобы для них тоже было другое.

В тот же вечер Гарри написал Игорю четыре строки.

Хагрид. Слушание через десять дней. Малфой подал жалобу. Нужна тактика.

Игорь ответил утром. Не четырьмя строками. Половиной страницы. Гарри ещё ни разу не видел от Игоря писем длиннее семи строк.

Гарри,

Слушания не выигрываются красноречием. Слушания выигрываются подготовкой. Подготовка — это не «выучить, что говорить». Подготовка — это «выучить, что у тебя есть, и в каком порядке это лежит».

Сделайте следующее.

Один. Запишите всех учеников, которые присутствовали на занятии. Всех. Включая Малфоя, его друзей, ваших, нейтральных. Опросите каждого. «Что вы видели?».

Два. Возьмите письменные показания минимум от пяти человек, лучше десяти. Не от друзей. От тех, кто Хагрида не любит, но видел, что произошло. Эти показания тяжелее получить, но важнее для суда.

Три. Найдите процедуру. У Хагрида были правила безопасности? Были инструкции для учеников? Он их зачитал? Если да — это документ. Документ сильнее свидетеля.

Четыре. Найдите прецеденты. Какие случаи с магическими существами уже рассматривались. Какой был приговор. Если в десяти случаях из десяти приговор мягче — это аргумент.

Пять. Подготовьте Хагрида как свидетеля, а не как обвиняемого. Свидетель говорит коротко, по делу, без эмоций, с точными датами. Обвиняемый защищается. Это видно с первой фразы. Хагрид не должен защищаться. Хагрид должен описывать.

Шесть. Не давайте адвокатам Малфоя считать, что они умнее вас. У них опыт. У вас — то, что было на самом деле.

Спина.

Гарри прочитал письмо вслух — Гермионе, Рону и Хагриду, в хижине, у печки. Хагрид слушал и кивал на каждом пункте, как человек, которому впервые объяснили, как устроена та дверь, через которую его собираются вести.

— Я могу… вспомнить, кто был на занятии, — сказал он. — Я веду журналы. У меня всё записано.

— Принеси, — сказала Гермиона.

Хагрид принёс. Журналы оказались толстыми, с пятнами от чая и следами лап неизвестных существ, но даты и имена были на месте.

Гермиона взяла перо, бумагу и составила список из двадцати восьми имён. Зачеркнула друзей Гарри и друзей Малфоя — нейтральных осталось двадцать одно. Поставила галочки на тех, к кому пойдёт сама. Это был режим Гермионы в её любимом виде: с системой, с приоритетами, с дедлайнами.

— Я разговариваю с двенадцатью, — сказала она. — Гарри, ты — с шестью. Рон — с тремя.

— Почему мне три? — спросил Рон.

— Потому что ты Уизли, и Малфой будет говорить, что Уизли предвзяты по определению. Тебе три самых нейтральных. Лаванда. Парвати. Эрни Макмиллан.

— Эрни меня не любит.

— Тем лучше. Если Эрни даст показания в пользу Хагрида, это будет показание против собственного интереса.

Гарри смотрел на Гермиону так, будто она у него на глазах превращалась во второго Игоря. Маленького, в юбке, с зубастой улыбкой.

— Гермиона, — сказал он. — Иногда, мне страшно.

Гермиона улыбнулась.

— Лестно слышать это от тебя, Гарри.

***

Десять дней прошли в работе. Четверг прошел без Люпина: Хагрид был важнее.

Гермиона опросила двенадцать человек. Восемь дали письменные показания. Из них пять прямо говорили, что Малфой оскорблял гиппогрифа после того, как Хагрид зачитал правила; ещё трое — что Малфой не выполнил установленную процедуру поклона.

Гарри опросил шестерых. Четверо подтвердили то же. Двое сказали «я не помню», но Гарри после второго захода и пары точных вопросов от Гермионы получил у одного из них фразу: «ну да, Малфой сам полез». Это записали.

Рон взял своих трёх. Лаванда сказала, что вообще не помнит. Парвати дала короткое, осторожное, но в нужную сторону. Эрни Макмиллан, которого Рон побаивался, выслушал, подумал три минуты и сказал: «Малфой свинья. Я подпишу».

Прецеденты раскопал Хагрид сам. У него на полке оказалась книжка «Громкие дела британской фауны 1842–1973», в которой он за двадцать лет работы делал пометки. Из двенадцати похожих дел восемь закончились предупреждением, два — изъятием существа без казни, и только два — казнью. Оба последних — когда существо ранило человека серьёзно. Малфой отделался царапиной на руке и неделей сидения в больничном крыле с гордым видом.

Хагрид тренировался как свидетель. Гермиона ставила ему вопросы. Хагрид отвечал. Первые пять раз он начинал плакать на второй минуте. На десятый раз он плакать перестал. На пятнадцатый — он стал говорить ровно, коротко, с датами, с именами, с инструкциями, которые он зачитал классу в начале урока.

Это было видно. Хагрид перестал быть обвиняемым. Он стал свидетелем.

***

Слушание было в большом зале на седьмом этаже Министерства. Дубовые скамьи, высокий стол комиссии, гербы.

Хагрид был в чёрном костюме — единственном, который у него был. Костюм был слегка тесен в плечах, но Хагрид в нём держал спину прямо, как Игорь учил Гарри.

Гарри сидел в первом ряду для наблюдателей. Гермиона рядом. Рон рядом с Гермионой. Профессор Дамблдор сидел отдельно, на скамье для свидетелей-учителей. Профессор Макгонагалл — там же.

Профессор Снейп, к удивлению Гарри, тоже был. Он сидел в углу, в тени, и смотрел не на скамью защиты, а на скамью обвинителей. На Малфоя. Не отрывал взгляд минут десять подряд. Это было интересно. Гарри записал в блокнот: «Снейп смотрит на Малфоя так, как смотрят на человека, которому скоро придётся отвечать».

Малфой-старший пришёл с двумя адвокатами в дорогих мантиях. Драко сидел рядом, демонстрируя гипсовую повязку, которая, по мнению Гарри, давно должна была быть снята.

Слушание шло три часа.

Хагрид давал показания так, как тренировался. Коротко. С датами. С инструкциями. С точным цитированием правил безопасности, которые он зачитал классу. Гермиона сжимала кулаки под мантией так, что у неё потом неделю болели ладони, но Хагрид справлялся.

Свидетели Гермионы давали показания одно за другим. Эрни Макмиллан, особенно он, говорил ровно, не глядя в сторону Малфоя, перечисляя факты. Когда он закончил, один из членов комиссии сделал в своих записях пометку.

Прецеденты Гермиона представила в виде таблицы. Аккуратной. На каждый случай — год, существо, исход, причина решения. Из двенадцати дел десять были в пользу Хагрида.

И всё-таки они проиграли.

Адвокаты Малфоя не спорили с фактами. С фактами они не спорили вообще. Они говорили медленно, спокойно, и каждые пять минут вставляли в речь одно из трёх слов: «общественная безопасность», «прецедент» и «ответственность Министерства». Они говорили о том, что Британия — страна, в которой каждый родитель должен быть уверен, что его ребёнок в школе в безопасности. Они говорили о доверии. Они говорили о репутации Министерства. Они ни разу не сказали слова «казнь». Они говорили «обезвреживание».

Один из членов комиссии — пожилой волшебник с золотой цепью на груди — на третьем часу слушания посмотрел на Малфоя-старшего. Малфой кивнул ему один раз, едва заметно. Цепь покачнулась. Гарри это увидел. Гермиона тоже. Снейп в углу — тоже, и его лицо стало ещё длиннее, чем обычно.

Комиссия удалилась на сорок минут. Вернулась. Постановила: гиппогриф Клювокрыл признан опасным существом первой категории. Обезвреживание назначено на двадцать второе апреля.

Дата была вписана от руки, в графу, оставленную пустой.

Поездом возвращались втроём — Гермиона, Рон, Гарри. Хагрид остался в Лондоне ещё на день, разговаривать с какими-то людьми, которые могли что-то сделать. По его лицу Гарри понимал, что Хагрид сам уже не верит, что они могут.

В купе было тихо. Дождь стучал по стеклу.

— Они даже не спорили, — сказала Гермиона.

— Им не надо было.

— У нас было двенадцать показаний. У них — два слова.

— У них было одно. «Малфой». Этого хватило.

Гермиона положила голову на стекло. Стекло было холодное. Она не шевелилась минут десять.

Рон сидел напротив, смотрел на свои ладони.

— Что теперь? — сказал он наконец.

Гарри подумал. Игорь учил: после поражения первая фраза всегда одна и та же. «Что мы теперь имеем». Не «что мы сделали не так». То уже прошлое. «Что мы имеем» — это про настоящее, из которого надо выходить.

— Мы имеем, — сказал Гарри, — Клювокрыла, живого, ещё пять месяцев. Мы имеем Хагрида, который сегодня держал спину. Мы имеем досье, которое адвокаты Малфоя не оспорили — они его обошли, но не опровергли. И мы имеем понимание, что обычными способами против Малфоя не сработает.

— И что это значит? — сказал Рон.

— Это значит, что надо менять не аргументы. Надо менять расклад.

Гермиона подняла голову от стекла.

— Как?

Гарри не ответил сразу. У него на руках было уже многое, что должно было лечь в один большой ход. Карта. Девять пунктов. Чёрный пёс в Хогсмиде. Письма Игоря. Люпин, который ждёт четверга. Петтигрю, который ничего не знает, под подушкой у Рона, в спальне третьекурсников.

Если поставить эти фишки в одно движение — Малфой-старший потеряет половину политического веса за один день. Он связан с Петтигрю по линии Пожирателей слишком плотно. Если Петтигрю окажется живым, в Министерстве, говорящим — Малфоя начнут спрашивать о вещах, на которые он не любит отвечать. И слушание по Клювокрылу станет неактуально, потому что комиссии, которая голосовала за «обезвреживание», станет не до гиппогрифа.

Но Гарри не сказал этого вслух. Игорь учил: план, рассказанный до начала, теряет половину силы.

— Скажу через неделю, — сказал он. — Когда у меня будет всё, что нужно.

— Через неделю?

— Да.

— Хорошо, — сказала Гермиона. — Мы ждём.

Рон кивнул. Не спросил, что именно. Это было хорошо. Это значило, что после ночи с картой и дня с собакой Рон уже понял: у Гарри есть план.

Поезд шёл в Хогсмид. Гарри смотрел в окно. На стекле, в отражении, он видел ровно сидящего себя, ровно сидящую Гермиону, ровно сидящего Рона. Три точки. Скоро будут четыре. И ещё одна, очень тихая, у Игоря дома, на кухне.

Он подумал про Игоря. Про сегодняшнее утро. Игорь, наверное, уже знал из газет, что слушание не выиграно — у него где-то была подписка на «Пророк», Гарри так и не понял, через кого. Игорь, наверное, прочитал, сложил газету, выпил чай в три глотка и сел писать письмо.

Письмо придёт завтра утром. Гарри уже знал, что в нём будет.

Не пять страниц. Не две. Одна строка.

Не главное.

И дальше, через пустую строку:

Спина.

Это было приблизительно. Может, Игорь напишет что-то другое. Но смысл будет такой: ты проиграл одно дело, не первое и не последнее, держи курс, операция продолжается.

Гарри откинулся на спинку. Закрыл глаза. Не спал. Думал.

Через неделю — четверг. Через неделю он понесёт карту к Люпину.

Через неделю всё ляжет на одну страницу.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Карта на стол

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Неделя после слушания прошла странно.

Хагрид вернулся из Лондона притихший. На уроках ухода за магическими существами он перестал приводить опасных тварей: третьекурсники работали с флоббер-червями (медленными, безопасными, в общем-то скучными), и Хагрид сидел на пеньке у загона, держал кружку с чем-то, что точно не было только чаем, и смотрел поверх Запретного леса. Гарри не подходил с разговорами. Подходил молча, садился рядом. Иногда Хагрид кивал.

В четверг утром, на завтраке, Гарри съел кашу медленнее обычного. Очень медленно. Когда он закончил, Гермиона посмотрела на него поверх своей чашки.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Нет. Один. Так договорено.

— Что значит «договорено»?

— Игорь сказал: один на один. Люпина это поставит в режим, в котором он будет говорить.

— А если он не будет говорить?

— Тогда я уйду и приду с тобой.

— Хорошо.

Гермиона больше ничего не спрашивала. Это было новое в ней. Раньше она бы выпытывала каждую деталь, требовала бы план Б, план В, план Г. Сейчас она просто кивнула и пошла на трансфигурацию. Гарри подумал: после слушания они все трое стали чуть другими. У Гермионы появилось то, чего раньше не было, — терпение к незнанию.

Урок защиты в этот день был у пятикурсников. Гарри пришёл к кабинету в семь вечера, как было договорено для Патронусовой тренировки.

Постучал: два коротких, один длинный.

Голос из кабинета:

— Войди.

Гарри вошёл. Закрыл дверь. Дверь была толстая, с заглушающими чарами — Люпин ставил их каждый четверг перед тренировкой, чтобы крики Гарри по дементорам не разносились по коридору. Сегодня заглушающие чары были нужны для другого.

Люпин сидел за столом. На столе — чашка чая, лимон на блюдце, стопка непроверенных пергаментов. За спиной Люпина — шкаф, тот самый, с верхней полкой. Гарри посмотрел туда коротко. Фотография стояла глубоко, на этот раз лицом к стене, нарочно.

— Профессор.

— Гарри. Сегодня будем работать с боггартом? Я подумал, мы можем попробовать вызвать дементора через боггарта, в безопасном режиме.

— Можем. Но сначала у меня к вам разговор.

Люпин поднял глаза. У Люпина были глаза человека, который много болеет и много читает — не светлые, не тёмные, а уставшие. Сейчас они стали внимательнее.

— Слушаю.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели на одну вещь.

Гарри сел напротив Люпина, не дожидаясь приглашения. Достал из внутреннего кармана сложенный пергамент. Положил на стол между ними. Достал палочку.

— Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость.

Линии проступили.

Люпин посмотрел на пергамент. Долго посмотрел. Не моргнул. Не дёрнулся. Только чай в чашке слегка дрогнул — Гарри заметил, что искал. Чай дрогнул от того, что у Люпина чуть сжалась рука на столе.

— Где, — сказал Люпин очень ровно, — ты её взял?

— Близнецы Уизли. Подарили мне три недели назад.

— А они её где взяли?

— Не сказали. Сказали, что лежало пять лет.

Люпин закрыл глаза. На секунду. Открыл.

— Понимаю. И ты понимаешь, что я знаю, что это такое.

— Понимаю.

— И ты пришёл ко мне с этим не случайно.

— Не случайно.

Люпин выдохнул. Очень тихо. Так выдыхают, когда сдерживали воздух дольше, чем нужно.

— Покажи мне Хогвартс.

Гарри развернул пергамент полнее. Люпин водил пальцем по этажам. Кабинет директора — Дамблдор. Подземелья — Снейп, движется, не сидит. Кухни — три эльфа, без подписей. Свой кабинет — Люпин, как точка прямо посередине, неподвижная. Совятня. Башни.

— Гриффиндорская спальня третьего курса, — сказал Гарри.

Люпин нашёл. Шесть кроватей. У одной — две подписи.

«Рон Уизли».

«Питер Петтигрю».

Люпин не двинулся. Не сказал ни слова. Гарри смотрел не на карту — на Люпина. У человека, у которого в одну минуту умерло одно и проснулось другое, лицо меняется не быстро. Сначала кожа становится сероватой. Потом губы становятся тонкими. Потом глаза, наоборот, расширяются, как будто впускают больше света, чтобы убедиться, что не ошибся.

Люпин убедился, что не ошибся.

— Гарри.

— Да?

— Сколько времени ты с этим живёшь?

— Три недели.

— И за эти три недели ты ни разу не схватил эту крысу?

— Один человек меня учил: необратимое действие нельзя совершать в усталом состоянии, ночью и в одиночку.

— Очень интересный человек.

Гарри не ответил.

Люпин выпрямился. Положил обе ладони на стол, по обе стороны от карты. Помолчал. Не минуту. Полторы. Гарри не торопил.

— Хорошо, — сказал Люпин наконец. — Хорошо, Гарри. Дай мне ещё одну минуту.

Он встал. Подошёл к шкафу. Открыл верхнюю дверцу. Достал бутылку — не чай, что-то крепче. Налил себе на один палец. Выпил. Закрыл бутылку. Поставил обратно. Сел.

— Теперь рассказывай.

Гарри достал блокнот. Раскрыл на странице с девятью пунктами. Положил перед Люпином.

— Вот. По одному, в порядке.

Люпин читал не отрываясь, не комментируя, иногда возвращаясь на полстраницы назад. На пятой минуте Гарри увидел, как у Люпина что-то изменилось у глаз — не слёзы, что-то другое, как будто внутри сжалось и решило не выходить.

На шестой минуте Люпин закрыл блокнот. Положил на него ладонь.

— Я знаю, что прозвучит странно, — сказал он. — Но я не удивлён.

— Не удивлены?

— Я не удивлён тем, что Петтигрю жив. Я удивлён тем, что это вычислил ты.

Гарри ждал.

— С того момента, как сбежал Сириус, — продолжил Люпин, — я перебирал эту картину каждую ночь. Двенадцать лет назад случилось то, что не сходилось. У Сириуса не было суда. Один палец — это не результат взрыва. У Сириуса не было причин предавать Поттеров: они с Джеймсом были как братья. Сириус был хранителем тайны — по официальной версии. Но я его знаю. Он бы не сломался под пыткой. Он бы умер раньше.

Люпин остановился. Посмотрел на чай. Чай был холодный.

— Я перебирал варианты. И в какой-то момент пришёл к тому же, к чему ты пришёл за одну ночь. К одному вопросу: что, если хранителем был не Сириус, а кто-то ещё. И к одному имени. К одному единственному имени, которое подходит.

— Петтигрю.

— Питер.

Люпин назвал его не по фамилии. Гарри это заметил. Это был не профессор, говорящий об ученике. Это был человек, говорящий о друге, которому хочется верить ещё одну минуту.

— Знаешь, — сказал Люпин, — я всегда считал, что из четверых он был самым младшим. Не по возрасту — по тому, как он держался. Питер был тот, кого надо было защищать. Тот, который не успевал за Джеймсом и Сириусом на метле. Тот, которому объяснили заклинание три раза, пока он не уловил. Тот, который смеялся над чужими шутками громче, чем нужно, чтобы быть в команде. Мы его любили за это.

Он помолчал.

— Двенадцать лет я думал, что Сириус его убил. Это была история. У историй есть форма. Героев убивают потому, что они храбрые. Питер пошёл против Сириуса, погиб. Я с этой историей живу. Теперь оказывается — он не герой, и Сириус не убийца. История неправильная. А люди, которые с неправильной историей живут двенадцать лет, перестраивают её внутри. Это занимает время…

Он замолчал.

— Мне нужно полминуты, — сказал Люпин.

— У вас есть.

Люпин посмотрел в чашку с холодным чаем. Не пил. Гарри ждал. На исходе тридцать пятой секунды Люпин поднял глаза.

— Хорошо. Дальше.

— Но у меня не было ни карты, ни доказательств, — продолжил Люпин. — У меня было ощущение. Ощущение в Министерстве не аргумент. И я ждал. Я говорил с Сириусом — он приходил в виде собаки в Хогсмид, в Визжащую хижину, мы виделись три раза с сентября — но и у него не было доказательств. У него было то же, что у меня: уверенность.

Гарри слегка кивнул.

— Теперь у нас есть доказательство. Эта карта.

— Эта карта, — повторил Люпин. — И этот блокнот.

Люпин помолчал. Потом сказал:

— В пятом пункте у тебя написано: «Лунатик — луна. Рабочая версия — оборотень. Не подтверждена».

— Да.

— Подтверждаю.

Это было одно слово. Гарри не стал ничего говорить в ответ. Он мог бы — «давно догадались», «спасибо, что доверяете», — но всё это было бы лишним. Игорь учил: на крупные признания отвечают молчанием. Слова сбивают человека с того тонкого края, на котором он стоит.

Люпин продолжил.

— Анимаги. Их было трое. Джеймс — олень, Сохатый. Сириус — собака, Бродяга. Питер — крыса, Хвост. Они стали ими нелегально, на пятом курсе, чтобы составлять мне компанию в полнолуние. Я не просил. Они не спрашивали. Они просто сделали.

Гарри подумал, что это самая щедрая фраза, которую он когда-либо слышал от взрослого. Не сказал.

— Поэтому Питер мог жить крысой, — продолжил Люпин. — Поэтому Сириус мог сбежать из Азкабана. Дементоры не видят животных так, как видят людей. Анимаг для них — серая тень, не цель.

— И поэтому Сириус сейчас в Хогсмиде, — сказал Гарри.

— Поэтому он сейчас в Хогсмиде.

Гарри секунду подумал. Потом сказал:

— Профессор.

— Да?

— В сентябре вы один раз пропустили день преподавания. Дата совпала с полнолунием. У меня сейчас закроется одна гипотеза в блокноте. Я её закрою и пойду дальше.

Люпин коротко улыбнулся. Первый раз за разговор. Улыбка была не весёлая, но настоящая.

— Закрывай, Гарри. И не делай из этого больше, чем оно есть.

— Не сделаю.

— Хорошо, — сказал Люпин. — Теперь о деле. У нас есть Петтигрю. У нас есть карта. У нас есть Сириус, которого надо оправдать. Малфой-старший — это, если я правильно тебя понял, отдельная задача, но связанная.

— Связанная. Если Петтигрю встанет в Министерстве — Малфою станет тесно.

— Я понял. Тогда план.

Люпин достал чистый лист пергамента. Перо. Начал записывать. Не как ученик. Как человек, который привык составлять оперативные планы и больше никогда этого не делать, но руки помнят.

— Первое. Петтигрю не должен знать, что его раскрыли. Если он узнает — он уйдёт в крысу и убежит, и мы потеряем его на годы. Поэтому до операции — никаких признаков. Рон ведёт себя как обычно с Коростой. Все ведут себя как обычно.

— Рон уже знает.

— Это плохо.

— Рон контролирует себя. Я ему сказал три ночи назад. Все три ночи Короста спала у него на тумбочке. Рон с ней разговаривал нейтральным голосом. Я проверял.

Люпин кивнул, вписал что-то.

— Второе. Нужно место, где можно поймать и допросить. Не в школе. В школе — Дамблдор, Снейп, дежурные, Малфоевы знакомые. Слишком много свидетелей не того типа. Нужна точка изолированная, контролируемая, с нашим выбором.

— Визжащая хижина.

— Визжащая хижина. У меня есть к ней проход, через Гремучую Иву. Сириус знает место. Никто из учеников туда не сунется — она «с привидениями», слухи поддерживаются десятилетиями. Я лично участвовал в их поддержании.

Гарри слегка улыбнулся.

— Третье. Дата. Когда следующий выход в Хогсмид?

— Через девять дней. Суббота.

— Хорошо. Тогда так. В субботу вы все трое идёте в Хогсмид как обычно. Я в это время «болею» — у меня как раз полнолуние через четыре дня после, мне поверят, что я заранее ослаб. Сириус ждёт в хижине в виде собаки. Я приду туда тайным проходом из школы. Ты приходишь с тем, что нужно: с картой, с Коростой и с моим заклятьем, которое я тебе дам на этой неделе — оно вынудит анимага трансформироваться обратно в человека.

*********— Свидетели?

— Я и Сириус. Двух хватит, чтобы Аврорат принял Петтигрю. Дальше — процессуальная работа Министерства.

— Хорошо.

— Я пишу Сириусу сегодня — у нас канал через паб «Кабанья голова», там есть бармен, который не задаёт вопросов. Гермиона и Рон — в курсе плана, но в субботу не идут с тобой в хижину. Они идут в Хогсмид как обычно. Алиби.

— Они не согласятся.

— Договоришься. Скажешь: «если что-то пойдёт не так — вы единственные, кто знает, кому и куда сообщить». Это правда. И это работа.

— Договорюсь.

Люпин кивнул. Поставил перо. Потом снова взял.

— Ещё один пункт. Самый практический. Крыса.

— Я слушаю.

— У крысы есть тридцать секунд преимущества над любым из нас в любой момент. Она маленькая, быстрая, она знает все ходы Хогвартса лучше тебя, потому что живёт здесь дольше. Если она почувствует, что мы её ведём в ловушку, она исчезнет в стене, и мы не найдём её до Рождества. Поэтому.

— Поэтому?

— Поэтому крысу до субботы держит Рон в её обычной клетке. Не пересаживайте, не перевязывайте, не делайте ничего, что покажется ей странным. В субботу утром, до завтрака, Рон передаёт клетку тебе. Ты несёшь её под мантией. До хижины. На входе в хижину я ставлю на неё антитрансформационные чары. После этого она не уйдёт в стену. После этого она наша.

— Если она проснётся раньше и поймёт?

— Не должна. Я Рону на этой неделе дам в зелья сонные капли. По одной в воду крысе вечером в пятницу. Не доза. Половина. Чтобы она проспала транспортировку.

— Откуда у вас сонные капли?

Люпин коротко посмотрел на Гарри. Не улыбнулся, но в глазах что-то промелькнуло.

— У меня бессонница, Гарри. Всю жизнь.

— Понял.

— Хорошо.

Они посидели ещё несколько минут молча. Люпин допил холодный чай. Гарри сложил карту. Закрыл блокнот.

— Гарри.

— Да?

— Я хочу тебе сказать одну вещь. Потом мы про неё больше не говорим, потому что в субботу нужно работать, а не думать.

— Хорошо.

— Я последний раз видел Питера живым в сентябре восьмидесятого. На свадьбе одного нашего общего знакомого. Он подошёл, обнял меня, сказал что-то про «мы старая команда, мы держимся вместе». Я подумал, что он мне в тот вечер врёт. Я подумал — и не остановил. Двенадцать лет я живу с этим.

Гарри молчал.

— Я не прошу прощения. Я не прошу понимания. Я просто говорю это вслух один раз. Чтобы в субботу мне не было нужды думать об этом.

— Хорошо, — сказал Гарри.

Люпин кивнул. Встал. Подошёл к шкафу, достал свежую чашку, налил себе горячего чаю. Сел обратно.

— Гарри. У нас ещё час до отбоя. Ты пришёл на занятие, и мы занятие проведём. Не дементора через боггарта — сегодня не та форма. Просто проговорим воспоминание.

— Хорошо.

Люпин достал из ящика стола небольшой кристалл, в каком-то году служивший пресс-папье. Положил на середину стола.

— Закрой глаза. Не думай про дементоров. Думай про то, что у тебя в последний раз было ощущение, что ты не один и тебе при этом не нужно ничего делать. Просто быть.

Гарри закрыл глаза. У него такие моменты были редкие, и он мог их перечислить. Кухня Игоря, утро, каша на воде, Кузьмич орёт за забором, радио бубнит про дождь. Это было одно. Гриффиндорская гостиная позавчера, после того как он рассказал Рону про карту, и Рон сказал «я никогда не любил эту крысу». Это было второе. Совятня, Букля, особый взгляд про «наконец-то». Это было третье.

— Сейчас, — сказал Люпин, — попробуй удержать одно из них. Не описывай, не вспоминай словами. Просто держи. Тридцать секунд.

Гарри держал кухню Игоря. Тридцать секунд показались длинными. Кристалл на столе чуть нагрелся — Гарри почувствовал это сквозь закрытые веки.

— Открой.

Гарри открыл. Кристалл светился слабо, как нагретая лампочка. Не ярко. Но светился.

— Это, — сказал Люпин, — Патронус без заклятья. Чистая память без формы. К субботе, я думаю, ты вызовешь форму. Не обязательно, но возможно. Не обещай себе.

— Не обещаю.

— Иди.

Гарри ушёл.

В коридоре стоял Снейп. Не у двери Люпина — в десяти метрах от двери, у окна, со стопкой пергаментов, как будто проверял эссе на ходу. На Гарри он не посмотрел. Гарри прошёл мимо ровно, в том темпе, в каком идут люди, у которых дело. Завернул за угол. Прислушался. Снейп не двинулся.

Гарри постоял за углом полминуты. Потом пошёл в башню.

***

В гостиной Гермиона и Рон сидели у того же камина, что и в ту ночь с блокнотом. Гермиона читала, не переворачивая страниц. Рон делал вид, что играет с Роном-же в шахматы — фигуры стояли на доске, но никто не двигал.

Гарри сел. Посмотрел на огонь.

— Сказал, — произнёс он.

— И?

— Поверил. Сразу. Подтвердил оборотня. Подтвердил трёх анимагов. Знает про Бродягу — встречался с ним в Хогсмиде с сентября три раза. У нас есть план.

Гермиона выдохнула. Так выдыхают, когда долго держали воздух и не показывали этого.

— Расскажи, — сказала она.

— Не всё. Не сегодня. Завтра. Сегодня только главное: суббота, Хогсмид, вы двое идёте обычным маршрутом, я ухожу отдельно. Если что-то пойдёт не так — вы знаете, к кому идти. Дамблдор. Сразу. Без размышлений.

Рон поднял глаза от шахмат.

— Без нас, значит?

— Без вас.

— Гарри.

— Да?

— Это плохой план.

— Это единственный план. Если Петтигрю заметит трёх, он уйдёт. Если он заметит одного, есть шанс.

— Я не про крысу. Я про тебя одного.

Гарри посмотрел на Рона. У Рона было то лицо, которое Игорь иногда называл «настоящее лицо младшего брата» — когда младший брат впервые понимает, что у старшего может что-то пойти не так и тогда не будет старшего, и что-то в мире сильно изменится.

— Я не один, — сказал Гарри. — Там будет Люпин. Будет Бродяга.

— Хорошо, — сказала Гермиона. — Хорошо, Гарри.

Рон кивнул, ничего не сказал.

Гарри пошёл наверх — писать письмо.

***

В этот же вечер, в спальне третьекурсников, он написал Игорю.

Люпин знает. План: суббота, Визжащая хижина. Спина.

Свернул. Отнёс в совятню. Букля посмотрела на него глазами, в которых сегодня впервые за полгода было что-то похожее на «наконец-то».

— Лети.

Букля улетела.

Утром был ответ. Очень короткий.

Понял. Дольше двух минут не бить. Спина.

Гарри прочитал, сжёг записку.

«Дольше двух минут не бить». Это была фраза, которой Игорь когда-то учил Гарри во дворе в Литтл Уингинге, когда они отрабатывали удар по подушке, привязанной к столбу. Игорь всегда добавлял: «после двух минут руки тупеют, а голова разъезжается». Игорь сделал то, что Игорь умел делать — дал короткое указание заранее, чтобы оно сработало само в нужную секунду.

Гарри сел на свою кровать. Под подушкой лежали три предмета: палочка, блокнот, карта. Скоро их будет четыре. Скоро туда ляжет ещё один листок — заклятье от Люпина, на принудительную трансформацию анимага.

Через девять дней — суббота.

За окном было утро. Дождь утих. Серое небо стояло ровно, без характера. Где-то в Литтл Уингинге Игорь в это утро снимал с холодильника магнит, переворачивал листок и читал слово, которое лежало на обороте десять лет.

Голова.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Удар

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

В субботу Гарри встал в шесть. Ему не нужен был будильник: он не спал.

Под подушкой лежали четыре предмета — палочка, блокнот, карта и тонкий листок с заклятьем от Люпина, на принудительную трансформацию. Заклятье Гарри выучил наизусть ещё в среду. Листок носил при себе на случай, если рука вдруг не вспомнит.

В спальне было тихо. Рон лежал на спине, не шевелился, но Гарри по дыханию знал, что он тоже не спит. Они не разговаривали. Игорь когда-то говорил: в утро операции говорить — расходовать ресурс. Молчать — копить.

В половине седьмого Рон сел. Достал из-под кровати клетку. В клетке, на боку, спала Короста. Дышала глубоко и ровно — Гарри узнавал этот ритм: у Игоря такое дыхание было после крепкого валидола.

— Сонные капли, — тихо сказал Рон. — Половина дозы. Как Люпин сказал. Дал вчера в восемь.

— Хорошо.

Рон передал клетку. Передал так, как передают что-то заразное: на вытянутых руках, без касания. Гарри принял, накрыл клетку тёмной тряпкой, положил под мантию-невидимку, которую заранее достал из чемодана.

— Гарри.

— Что?

— Если что-то пойдёт не так...скажи нам, мы поможем.

— Хорошо.

— Это не обсуждается.

— Не обсуждается.

Рон кивнул. Лёг обратно — для алиби. Если кто-то заглянет, должно выглядеть, что мальчик спит до завтрака.

Гарри спустился в гостиную. Гермиона уже сидела у камина, одетая, с книгой на коленях. Книга была открыта на одной и той же странице минут двадцать.

— Идём?

— Идём.

В Хогсмид они вышли в восемь, в составе общего потока третьекурсников и старше. Утро было низкое, серое. Воздух пах сыростью и металлом — тем особым британским запахом, который бывает перед первым снегом.

У «Сладкого королевства» Гермиона остановилась.

— Здесь.

Это было условленное место разделения.

— Через два часа в «Трёх мётлах», — сказал Гарри. — Если я не приду — Дамблдор.

— Дамблдор.

— Если я приду — закажете три сливочных пива и сделаете вид, что мы тут весь день.

— Сделаем.

Гермиона не пожелала удачи. Игорь когда-то учил Гарри: пожелание удачи перед операцией — суеверие, которое в трёх случаях из пяти ломает фокус. Гермиона прочитала это где-то ещё, в собственных книжках, и сделала своим. Они просто посмотрели друг на друга и разошлись.

Гарри обошёл деревню по краю — мимо «Кабаньей головы», вдоль каменного забора, по тропе, которая выводит к холму над Визжащей хижиной. Клетка под мантией не вырывалась. Короста спала.

К хижине Гарри подошёл со стороны заднего двора, как они с Люпином условились. У задней двери никого не было.

Гарри толкнул дверь. Вошёл.

***

Визжащая хижина изнутри была серее, чем снаружи. Деревянные полы скрипели не на ноге, а от собственного веса. Стены в пятнах. Лестница на второй этаж — без половины ступенек. Пахло пылью, мышами и чем-то старым, что когда-то было обивкой кресла.

Люпин ждал в гостиной на первом этаже. Он сидел на единственном уцелевшем стуле, у заколоченного окна, и выглядел ровно настолько усталым, насколько может выглядеть человек за четыре дня до полнолуния. Бледный. Спокойный. Внимательный.

Рядом с Люпином, на половике, лежал большой чёрный пёс. Тот самый. Спина прямая, морда на лапах. При появлении Гарри пёс поднял голову. Глаза у него были не собачьи. Глаза у него были человеческие. Очень тёмные, очень усталые, очень умные.

— Положи клетку на стол, — сказал Люпин. — В центр.

На середине гостиной стоял старый дубовый стол — единственный предмет мебели, который смотрелся как мебель, а не как руина. Гарри положил клетку. Снял тряпку. Короста спала на боку, маленькая, серая, обыкновенная.

— Сириус, — сказал Люпин.

Пёс встал. Шерсть у него на загривке поднялась. Он сделал три шага к столу. Остановился.

Превращение Гарри видел впервые. В книгах это описывали как «плавный переход». В жизни это выглядело как складывание оригами в обратную сторону: что-то длинное и широкое стянулось, поднялось, выпрямилось, и через две секунды на месте собаки стоял человек.

Сириус Блэк был выше, чем Гарри представлял по колдографии. Худой до невозможности. Волосы до плеч, спутанные. Лицо — то же, что в «Пророке», но без печати азкабанского ужаса. Здесь, в этой комнате, у него было лицо человека, который двенадцать лет шёл к этой минуте и пришёл.

Сириус посмотрел на Гарри. Долго. Гарри посмотрел на Сириуса. У Гарри в голове что-то сжалось — он не знал, как это называется. Может, это было то, что обычно называют «увидеть друга отца». Но Гарри сейчас не имел права на это чувство. Сейчас была работа.

Сириус, видимо, понял. Кивнул один раз.

— Гарри Поттер.

— Сириус Блэк.

— Потом.

— Потом.

Это было всё, что они сказали друг другу до. Это было правильно.

Люпин встал. Подошёл к столу. Достал палочку.

— Гарри, отойди на два шага. Не больше. Я хочу, чтобы он тебя видел сразу, как откроет глаза.

Гарри отошёл.

Люпин открыл дверцу клетки. Короста не двинулась. Люпин одним движением вынул её за хвост, положил на стол. Короста проснулась, заёрзала. Заметила, где она. Замерла.

Гарри увидел в её глазах то, чего в крысах быть не должно. Он увидел узнавание. Короста узнала Люпина. Узнала Сириуса. Поняла, где находится.

Дёрнулась к краю стола.

— Не успеешь, — сказал Люпин.

И произнёс заклятье.

Короста закричала — крысиным криком, тонким, нечеловеческим, — и стала расти. Гарри видел, как у неё вытягиваются лапы, как тело выгибается, как меняется череп. Зрелище было неприятное.

Через секунд десять на столе сидел маленький, мокрый, жалкий человек.

У него было круглое лицо, водянистые глаза, редкие волосы. Он был босой, в каких-то лохмотьях, которые когда-то могли быть мантией. Он дрожал.

Питер Петтигрю. Живой.

Петтигрю огляделся. Увидел Сириуса. Увидел Люпина. Увидел Гарри. Лицо у него стало ещё бледнее, и Гарри подумал, что бывают моменты, когда человек физически меняет цвет от одного только понимания, в какой комнате он оказался.

— Ремус, — прохрипел Петтигрю. — Ремус, друг. Сириус. Старые друзья. Я вам сейчас всё объясню.

Сириус не двигался.

— Я не виноват. Я был один. Он бы меня убил, ты понимаешь, ты не знаешь, какой он был тогда…

Люпин не двигался.

— Это была не моя идея. Это всё он. Они все на меня свалили. Двенадцать лет я живу с этим, двенадцать лет, я наказан, посмотрите на меня…

Голос у Петтигрю поднимался, становился тоньше. Он сполз со стола на пол, на четвереньки, потом сел — обнял свои колени руками.

— Я не мог иначе. У меня выбора не было. Что бы вы сделали на моём месте? Что бы вы сделали?

— Я бы умер, — сказал Сириус тихо.

Петтигрю замолчал на секунду. Потом нашёл, на ком зацепиться.

Он посмотрел на Гарри.

— Гарри. Гарри Поттер. Сын Джеймса. Посмотри на меня, мальчик. Я знал твоего отца. Я был его другом. Лучшим другом, можно сказать. Он бы… он бы не хотел, чтобы ты видел такое. Джеймс был добрый. Он был… он был великий человек, Гарри, твой отец, и он бы сейчас сказал мне «Питер, держись», он бы сейчас…

Гарри сделал шаг вперёд.

Спокойно. Без замаха. Игорь когда-то учил: первый удар не показывают. Первый удар приходит из положения, в котором рука уже стоит.

У Гарри в этот момент случилось внутри одно небольшое движение, которое он потом не мог толком описать. Не вспышка. Не крик. Что-то очень тихое, очень короткое, как щелчок выключателя. До щелчка он стоял и слушал. После щелчка он перестал слушать.

Игорь когда-то говорил: имя отца на чужих губах — это не имя, это рычаг. Кто-то его жмёт. Не давай жать.

Удар.

Кулак вошёл Петтигрю в скулу. Голова дёрнулась. Петтигрю упал на бок.

— Нет, — выдохнул Петтигрю. — Нет, пожалуйста, не надо…

Гарри присел рядом. Поднял Петтигрю за ворот — за то, что когда-то было воротом. Поставил его сидя.

Удар.

В губу. Кровь пошла. Петтигрю замотал головой, пытаясь увернуться от третьего.

Удар.

В то же место. Кровь сильнее. Петтигрю заскулил — тонким, крысиным звуком, который шёл откуда-то из груди, минуя горло.

Сириус сделал движение. Шаг вперёд.

И остановился.

Гарри краем глаза заметил, что Сириус остановился. Не понял почему. Не повернулся. Не было времени. Внутри у Гарри сейчас работало одно — ровный, методичный гнев, без формы, без слов, без планов на следующую минуту. Только на следующий удар.

Удар.

В скулу с другой стороны. Голова Петтигрю мотнулась. Он попытался свалиться, но Гарри держал.

— Гарри… — прошептал Петтигрю. — Гарри… твой отец…

Удар.

Гарри не услышал имени отца. Он услышал слово, которое не имело права быть в этой комнате на этих губах.

Он занёс руку для шестого.

И не довёл.

Рука остановилась в воздухе.

Кто-то держал её за запястье.

Гарри обернулся. Злостно. Готовый ударить того, кто посмел встать между ним и тем, что ему причиталось.

И увидел Игоря.

Игорь стоял рядом. Не за спиной — плечо в плечо. В сером пальто, в которое он ходил по двору в Литтл Уингинге за газетой. В тех же ботинках. С тем же ровным лицом, с которым он чистил картошку в пятницу вечером.

За Игорем, в шаге позади, стоял Добби. Без обычного дёрганья ушами. Серьёзный. Дышал быстро, как дышат после долгого бега. Глаза у Добби были на Гарри — испуганные, но не за Гарри. За то, чем Гарри сейчас становился.

У Гарри внутри что-то ушло. Не сразу. Сначала ровный гнев — он ещё стоял несколько секунд, как стена, которая не знает, что её уже не держат. Потом стена обрушилась. У Гарри подломилось внутри то, что держало кулак.

Кулак раскрылся.

Игорь подождал ещё секунду. Убедился, что раскрытый. Отпустил запястье.

— Хватит, — сказал он тихо. — Сядь.

Гарри сел. На пол. Прямо там, где стоял. Петтигрю лежал в полуметре от него, на боку, в крови, в сознании, мелко дышащий.

Несколько секунд никто не говорил. Слышно было только мелкое дыхание Петтигрю, который лежал на боку и старался сделаться меньше, чем уже был. Слышно было, как у Добби тихо втягивается воздух — он только что вернулся из аппарации, и эльфы это переживают тяжелее, чем волшебники.

Игорь не посмотрел на Петтигрю. Игорь посмотрел сначала на руку Гарри — на сбитые костяшки, на чужую кровь, на свою кровь под ней — и потом на Гарри. В глазах у Игоря не было ни осуждения, ни одобрения, ни жалости. В глазах у Игоря было простое: «я тебя вижу, я тебя знаю, я с тобой».

Этого Гарри хватило.

Люпин не двинулся со своего места. Гарри увидел его лицо — белое, с распахнутыми глазами, без всякого выражения. У человека, который пять минут назад держал палочку и заклятье, у которого был план на каждую секунду до конца этой комнаты, в одну секунду стало ровно столько же плана, сколько у Петтигрю на полу. Никакого.

— Кто, — сказал Люпин тихо. — Извините, я не…

— Здравствуй, Игорь, — сказал Сириус с другой стороны комнаты.

Голос у Сириуса был не удивлённый. Голос у Сириуса был такой, каким здороваются с человеком, которого ждали — не сегодня, но в принципе ждали.

— Здравствуй, — сказал Игорь.

Это были первые слова Сириуса в этот день после «потом». Гарри по тону услышал то, чего не было в начале: они знали друг друга. Не как знакомые. Как люди, которые делали одно дело и каждый знал, что другой делает свою часть.

Люпин посмотрел на Сириуса. На Игоря. На Гарри. На Добби. Опять на Игоря.

— Сириус. Кто это?

— Это опекун Гарри. Мы знакомы с лета.

— С лета, — повторил Люпин.

— С лета.

Гарри понял, что Люпин понял. По тому, как у Люпина на мгновение поджалась челюсть, по тому, как взгляд его прошёлся по серому пальто, по обычным маггловским ботинкам, по простому лицу — и остановился. Третья волна, о которой Люпин говорил в четверг, пришла. Раньше, чем ждалось.

Люпин кивнул один раз. Очень коротко. И больше ничего не сказал. Это был самый профессиональный кивок, который Гарри в жизни видел: «принято, переварю позже».

Люпин на секунду закрыл глаза. Открыл. Гарри видел: Люпин делает то, что делал тогда в кабинете, когда впервые увидел Петтигрю на карте. Сжимает. Помещает в коробку. Закрывает коробку. Возвращается к работе.

Это была профессиональная привычка — Гарри её узнавал, потому что у Игоря была такая же. У людей, которым жизнь даёт слишком много за один раз, есть выбор: сломаться или сложить. Люпин складывал.

— Хорошо, — сказал Люпин самому себе. — Хорошо. Дальше.

И Гарри понял: четверть часа назад в эту хижину вошли четыре человека. Сейчас, после явления Игоря, в ней стало пятеро. Люпин это засчитал. Орден или нет, маггл или нет — пятеро.

Игорь не смотрел на Люпина. Игорь смотрел на Петтигрю.

— Связать, — сказал он.

— Сейчас, — сказал Люпин.

Он подошёл, направил палочку. Тонкие верёвки выскочили из её конца, обхватили Петтигрю по рукам и ногам. Петтигрю всхлипнул, но связан он был мягко — не до крови, до неподвижности.

— Привести в чувство нормально, — сказал Игорь. — Чтобы говорил. Чтобы не симулировал обморок в Министерстве.

Люпин достал из внутреннего кармана пузырёк. Капнул Петтигрю на губы. Петтигрю дёрнулся, открыл глаза шире, кашлянул.

— Сидячее положение, — сказал Игорь.

Сириус подошёл, поднял Петтигрю за плечи, прислонил к ножке стола. Не нежно, словно двигал мешок.

Игорь присел рядом с Гарри.

— Покажи руку.

Гарри показал. Игорь осмотрел. Костяшки были сбиты до мяса, на двух пальцах кожа разошлась, кровь подсыхала.

— Будет болеть три дня, — сказал Игорь. — Не помогать палочкой. Заживёт сама. Заживёт правильно — на следующий раз будет помнить.

— Хорошо.

Через пять минут план был готов. Люпин сказал, что у него полнолуние через четыре дня, и до этого ему нужно быть в школе, иначе пойдут вопросы. В Министерство Петтигрю поведут Сириус, Игорь и Добби.

— Как?

— Аппарацией, — сказал Сириус. — Я могу аппарировать с двумя — с Добби и с Игорем. Петтигрю в обмороке, я его прижму к себе под мантией. Добби возьмёт Игоря.

— А куда?

— Не в само Министерство. Сразу к Аврорату. У меня есть один знакомый аврор, ему я давал знать через «Кабанью голову» вчера ночью. Он будет нас ждать.

— Кто?

— Кингсли Шеклболт.

— Ты, — сказал Игорь Гарри, — идёшь к Гермионе и Рону. В «Три метлы». Сидите там, как договорено. Когда у нас всё будет — пришлю Добби с одним словом. Слово — «голова». Услышишь — возвращайся в школу с детьми, как будто ничего не было.

— А если что-то пойдёт не так?

— Тогда пришлю Добби с другим словом. Слово — «спина». Услышишь — идёшь к Дамблдору. Без размышлений. Берёшь Гермиону, Рона. Втроём, не один. Дамблдор — наш единственный план Б.

— Понял.

Игорь встал. Гарри встал. Игорь посмотрел на него ещё раз — близко, ровно, без эмоций — и сделал то, чего за всю жизнь Гарри помнил три раза: положил ему руку на плечо. Не похлопал. Просто положил. Подержал две секунды. Снял.

— Хорошо, — сказал Игорь.

Гарри пошёл к двери.

У двери оглянулся. Игорь стоял возле связанного Петтигрю. Сириус стоял рядом с Игорем. Люпин убирал палочку. Добби сидел на полу с серьёзным эльфским лицом и держал маленький свёрток — Гарри только сейчас заметил — в свёртке лежал кусок хлеба в платке, потому что Добби был Добби и никогда не отправлялся в дорогу без еды для мистера Гарри.

— Возьмите, — сказал Добби, протягивая свёрток. — Дорога до «Трёх мётел» долгая, сэр.

Гарри взял хлеб. Кивнул всем. Вышел.

***

От Визжащей хижины до «Трёх мётел» идти было пятнадцать минут.

За окнами хижины, пока они работали, начался первый снег. Тонкий, мелкий, нерешительный — такой снег, который ещё не уверен, что он снег, и проверяет это сам с собой. На ботинки садился, на воротник садился, на щеки садился.

Гарри держал правую руку в кармане — костяшки горели. Хлеб от Добби лежал в другом кармане. Гарри не ел.

Он думал не про Петтигрю. Не про Сириуса. Не про Министерство и Кингсли Шеклболта, которого Гарри знал пока только по имени. Он думал про то, что случилось в хижине.

Гарри бил. Один, два, три.. Без Игоря был бы седьмой, восьмой, двенадцатый, до того как Петтигрю перестал бы вставать.

***

У дверей «Трёх мётел» он остановился. Посмотрел на отражение в стекле.

Лицо у него было своё. Не злое. Не радостное. Своё. На правой руке — кровь, которую он не стал стирать о мантию, потому что Игорь учил: кровь на руке — это память, а память надо нести аккуратно.

Он спрятал руку в карман глубже. Открыл дверь.

Гермиона и Рон сидели у северного окна. Перед ними стояли три кружки сливочного пива. Гермиона увидела его в дверях. Помахала.

Гарри сел. Поднял кружку левой рукой. Сделал глоток.

Гермиона посмотрела на правую руку, лежащую в кармане, подвинула к нему салфетку — тонкую, тряпичную, какие в «Трёх мётлах» использовали под кружки. Гарри взял салфетку. Накрыл сверху ладонь под столом. Кулак под салфеткой держал свободно.

Рон смотрел на свои ладони. У него такого не было.

— Долго? — спросила Гермиона.

— Не знаю. Жду слова.

— Какого слова?

— «Голова» — хорошо. «Спина» — Дамблдор.

Гермиона кивнула. Не спросила, что они означают по сути, потому что и так понимала: одно — «нам повезло», другое — «бежим, пока есть, куда».

Они сидели и ждали.

За окном снег становился ровнее. Хогсмид становился белым медленно, аккуратно, как закрашивают что-то, что закрашивать пора давно.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

После

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Они сидели в «Трёх мётлах» час с лишним. Гермиона дважды доливала себе сливочного пива, оба раза не допивая до конца. Рон поднимал кружку, ставил, поднимал, ставил. Гарри ничего не пил после первого глотка.

В «Трёх мётлах» за этот час прошло много обыденного. Двое старшекурсников играли в шахматы у двери, один проигрывал, второй комментировал. У стойки сидела тётка средних лет с собакой на коленях — собака время от времени смотрела на Гарри, и Гарри время от времени смотрел на собаку и думал, что после сегодняшнего утра он будет смотреть на чёрных собак немного по-другому. Возможно, всю оставшуюся жизнь.

Снег за окном шёл ровный, упрямый. Он переходил из категории «первый, проверяющий себя» в категорию «уверенный, оставшийся до весны».

На сорок третьей минуте ожидания снег за окном стал ровным. На пятьдесят шестой кто-то очень осторожно подсунул под салфетку, лежавшую у Гарри под правой рукой, маленький свёрнутый клочок пергамента. Никого видно не было.

Гарри развернул клочок левой.

Голова. Идите в школу как обычно.

Гарри положил клочок обратно под салфетку. Кивнул Гермионе. Один раз.

Гермиона выдохнула медленно. У неё на мгновение закрылись глаза. Когда открылись, она уже встала, как встают люди, у которых только что сняли вес с груди и теперь нужно идти, не обращая на это внимания.

Они вышли в снег. Хогсмид к этому часу был белый — настоящий белый, как картинка из детской книги. По дороге к школе говорили мало.

— Я ничего не понимаю по этой записке, — сказал Рон у ворот.

— Тебе и не надо, — сказал Гарри. — Главное, что не другое слово.

— Какое?

— То, которое означало бы, что мы идём к Дамблдору.

— Понял.

***

На следующее утро в Большом зале случилось то, что случается в Большом зале раз в десять лет.

Совы влетели как обычно — каждая к своему адресату, с газетой в когтях. Газету разворачивали как обычно. И на третьей секунде с момента, как первая стандартная сова опустила «Пророк» на тарелку первого пятикурсника, в Большом зале стало тихо в нехарактерной для завтрака последовательности.

Сначала смолкли пятикурсники. Потом — за их столами — четверокурсники, потому что заглянули в чужие газеты. Потом — шестой курс. Потом, через минуту, — Большой зал в целом, потому что заголовок к этому моменту прочитали все, кто умеет читать, и пара эльфов, которым умения не положено.

Гермиона подняла свой «Пророк». Прочитала. Положила. Подняла снова. Прочитала вслух, очень тихо:

— «Петтигрю жив. Блэк передал предателя Министерству. Дело о массовом убийстве 1981 года пересматривается». Подзаголовок: «Министр Фадж: "Это шок для всех нас. Расследование начнётся немедленно"».

— Шок, — повторил Рон. — Сильно сказано.

Гермиона ткнула пальцем во вторую страницу.

— Тут ещё. «Среди тех, кто давал показания в Аврорате, — маггл, проживающий в Литтл Уингинге, графство Сюррей. Имя не разглашается по просьбе свидетеля». Видишь, Гарри. Имя не разглашается.

— Хорошо.

Рон поднял глаза от газеты. Посмотрел на Гарри так, как смотрят на человека, у которого, оказывается, есть выходы, о которых ты не знал.

— Маггл из Литтл Уингинга? — сказал Рон.

— Маггл из Литтл Уингинга.

Гарри в этот момент поднял взгляд от тарелки. На преподавательском столе сидел Дамблдор. Не читал «Пророк» — у Дамблдора лежал его собственный, отдельный, какой-то французский. Но при этом он смотрел на Гарри. Прямо на Гарри. Через весь зал, поверх голов, поверх каши, поверх кружек.

Гарри посмотрел в ответ.

Дамблдор кивнул. Очень коротко. Один раз. И вернулся к своему французскому «Пророку».

Гарри это записал в голове. «Дамблдор знал». «Дамблдор знает». «Дамблдор не возражает». Три отдельные строки, каждая со своей подписью.

***

Снейп подошёл к Гарри через три дня, после Зельеварения.

— Поттер. Зайдите.

Гарри зашёл. Кабинет Снейпа был обычным для кабинета Снейпа: банки, банки, банки, и в углу — стул. Романтика.

Снейп закрыл дверь. Прошёлся до окна. Посмотрел во двор. Снег во дворе лежал второй день.

— Я долго думал, Поттер, — сказал Снейп, не поворачиваясь, — о том, как одиннадцатилетний мальчик может в первый же вечер в Хогвартсе сделать три точных вывода о тролле в подземелье. После весной, я понял, что вы знаете русский.

Гарри не сказал ничего.

— Я думал об этом два года. У меня были свои гипотезы. На прошлой неделе одна из них подтвердилась.

Снейп повернулся.

— Я не задам вопроса. Вы не дадите ответа. Это устраивает нас обоих.

— Да, сэр.

— Но одну вещь я скажу. Тот, кто учил вас последние тринадцать лет, — компетентен. По меркам, которые в нашем мире не приняты. И по этой причине, вероятно, наиболее реалистичен.

Гарри подумал, что это, возможно, единственный комплимент, который Снейп когда-либо произнёс. И что предназначен он не Гарри.

— Передавать ему этого не нужно, — добавил Снейп.

— Хорошо, сэр.

— И ещё, Поттер.

— Да, сэр?

— Профессор Люпин остаётся на следующий год.

Гарри поднял на него глаза. Это было не то, чего он ждал. У Снейпа были все основания после захвата Петтигрю и публикации списка анимагов сделать с Люпином то, что Снейп умел и любил, — сделать ему профессионально неудобно.

— Это решение директора, — сказал Снейп. — Я его не оспариваю. Я ставлю вас в известность, потому что вы, я полагаю, рады этой новости.

— Вы правы, сэр.

— Вы свободны, Поттер.

Гарри вышел. В коридоре закрыл за собой дверь. Постоял секунду. Подумал, что Игорь, прочитав об этом разговоре, поднимет одну бровь — едва заметно, на полмиллиметра, как поднимал, когда узнавал что-то полезное про человека, которого до этого считал просто противником. И положит этот полмиллиметра в собственный блокнот, который Гарри никогда не видел.

***

В следующие три недели «Пророк» писал про Петтигрю каждое утро.

Это был тот случай, когда журналисты получили историю, для которой им не нужны были источники, — историю можно было лепить из стенограммы заседаний и старых архивов. Сначала шли подробности захвата. Потом — стенограммы первых допросов Петтигрю. Потом — имена, которые Петтигрю называл.

Имена были не неожиданные. Но имена были громкие.

Гермиона их собирала в свой синий блокнот, со своими стрелками и подчёркиваниями двух цветов. На четырнадцатой имени блокнот закончился, и Гермиона завела второй.

Среди имён были: Эйвери. Малсибер. Долохов. Каркаров (этот, по сведениям «Пророка», уже год сидел тише воды). И Малфой. Люциус Малфой, лорд, столп общества, регулярный спонсор больницы Святого Мунго.

Малфой не сидел тихо — Малфой просто перестал быть видимым. Он не появлялся в Министерстве. Он не появлялся в больнице. Драко в школе ходил с лицом, на котором было написано «я в этом не участвую, я просто учусь» — и это лицо Драко удавалось держать первые три дня, потом оно начало плыть.

На двадцать второй день после захвата Петтигрю в «Пророке» вышла маленькая заметка, в самом низу второй страницы, без фотографии. Она называлась так:

«Комиссия по обезвреживанию магических существ пересматривает дело о гиппогрифе Клювокрыле в связи с открывшимися обстоятельствами».

Гермиона вырезала эту заметку аккуратно, ножницами, и вклеила в блокнот.

— Открывшимися обстоятельствами, — сказала она. — Это первый раз за всю мою жизнь, когда я вижу «Пророк», пишущий «открывшиеся обстоятельства» вместо «политическая реальность».

— Расскажи Рону, — сказал Гарри.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, как у него глаза станут квадратные.

К Хагриду в этот день они пошли вместе. Все трое.

Хагрид стоял у загона Клювокрыла. Клювокрыл, ничего не понимающий ни в политике, ни в комиссиях, ни в заголовках «Пророка», ел сырого хорька с серьёзным видом.

Хагрид заплакал, когда Гарри произнёс «дело пересматривается». Заплакал по-прежнему тихо, по-прежнему как большие люди, которые стесняются собственного размера, но в этот раз тихо плакать не получилось. Хагрид сидел на пеньке у загона, и плечи у него тряслись, и Клювокрыл, видя это, перестал есть хорька, подошёл к решётке и стал стоять рядом как стоят, когда кому-то нужно, чтобы стоял кто-то ещё.

— Я думал, — сказал Хагрид наконец. — Я думал. До апреля.

— Не до апреля, — сказал Гарри. — Никакого апреля.

— Никакого апреля.

Хагрид утёр лицо рукавом. Достал из кармана мятый клочок пергамента. Передал Гарри.

— Письмо. Сегодня утром. От Сириуса Блэка.

Гарри прочитал. Письмо было короткое, на одну треть страницы. Сириус писал, что когда у него закончится процедура и он получит официальные документы свободного человека, он хотел бы забрать Клювокрыла себе. Что у Хагрида гиппогрифу безопаснее не будет, потому что в Хогвартсе всегда будут желающие подать жалобу. Что Сириус ищет себе дом: где-то в Шотландии, в стороне от дорог, и что там Клювокрылу будет место. Просит Хагрида подумать.

Хагрид смотрел на письмо так, как смотрят на ноту от человека, у которого больше прав, чем у тебя самого.

— Я думал, я с ним до конца, — сказал Хагрид.

— Ты будешь с ним до конца, — сказала Гермиона. — Просто конец станет другим.

Хагрид кивнул. Письмо положил во внутренний карман: туда же, где у него лежала фотография родителей Гарри. Гарри это видел один раз, на первом курсе, и никогда не забывал.

— А Гарри-то, — сказал Хагрид через минуту, как будто только сейчас вспомнил. — Гарри-то у нас, оказывается, не простой мальчик.

— Я простой, — сказал Гарри.

— Простой, как же. Маггл из Литтл Уингинга в Аврорат сдаёт Питера Петтигрю. Я двадцать лет в Хогвартсе и такого не видел.

— Хагрид.

— Что?

— Это не я.

— Не ты, — повторил Хагрид. И посмотрел на Гарри так, как Хагрид смотрел редко, — внимательно, без всякой нежности и без всякого восторга. — Не ты. А кто, я не спрашиваю. У всех есть свои магглы из Литтл Уингинга, у кого получится.

Гарри понял, что Хагрид понял.

***

В конце мая, когда экзамены закончились и Большой зал начал готовиться к финальному пиру, Гарри обнаружил, что год прошёл.

Это было странное обнаружение. У него внутри всё ещё стоял ноябрь — снег первый, хижина, шесть ударов. У всех остальных в Хогвартсе уже стояло лето. У Невилла зацвело растение на подоконнике. У Гермионы в волосах появились светлые пряди от майского солнца.

В Хогвартс-экспрессе они снова сидели у северного окна — Гермиона предпочитала северные окна, потому что на них меньше пятен от чужих пальцев. Поезд шёл медленно, как поезда идут в первый день каникул, — лениво, с пониманием.

— Папа сказал, — произнёс Рон, листая «Чарокидательную ежемесячную», — что Малфой-старший до Рождества из Министерства уйдёт. По состоянию здоровья. Все понимают, какое здоровье, но все вежливые.

— Все вежливые, — повторила Гермиона.

— Гарри.

— Что?

— Можно я приеду к тебе на пару дней этим летом?

— Спрошу Игоря, — сказал Гарри. — Думаю, можно. Решим.

Дверь купе открылась. В коридоре стоял Люпин — в своей обычной потрёпанной мантии, с потрёпанным чемоданом у ног. Лицо у него было то же, что весь год, — уставшее, бледное, спокойное. Через четыре дня после Визжащей хижины было его очередное полнолуние, он перенёс его в школе и теперь выглядел человеком, у которого месяцами идёт зима, даже когда снаружи лето.

— Прохожу мимо, — сказал он. — Не помешаю?

— Заходите, — сказала Гермиона.

— Я ненадолго. Просто хотел сказать кое-что.

— Вы остаётесь, — сказал Гарри.

— Остаюсь.

Это было первое подтверждение, прозвучавшее не от Снейпа. У Гермионы дёрнулась бровь — едва заметно. Гермиона из всех троих следила за этим вопросом плотнее всего, потому что у Гермионы был внутренний список преподавателей, чьё преподавание она считала качественным, и Люпин в этот список входил с большим перевесом.

— Хорошо, — сказала она.

— Гарри.

— Да?

— Тренировки Патронуса — на следующий год. С сентября, по четвергам. Мы почти закончили.

— Буду.

— Хорошо.

Люпин кивнул всем троим. Закрыл дверь. Через окно купе Гарри видел, как Люпин прошёл по коридору дальше — к своему месту, в самый конец поезда, где для него было приготовлено отдельное купе по тем же причинам, по которым на прошлой неделе ему пришлось взять выходной.

На Кингс-Кросс приехали в шесть вечера. Гермиона первая увидела родителей через стекло — папа Грейнджер махал плакатом, на котором было написано просто «Гермиона», но плакат был большой. Гермиона закатила глаза с такой деликатной интенсивностью, на которую способны только четырнадцатилетние девочки, выросшие в любящих семьях.

Молли Уизли подскочила к Рону, едва он успел спуститься с подножки. Рон сделал вид, что не подскочила, и подскочил обратно.

Гарри сошёл последним. Поставил чемодан. Огляделся.

Игорь стоял у машины. В этот раз — снаружи. Не в машине. Серое пальто. Те же ботинки. Опершись плечом на дверь, в позе, в которой, очевидно, простоял уже какое-то время, потому что плечо устало.

Гарри пошёл к нему. Чемодан катился ровно. Гарри это замечал.

В десяти метрах от машины Игоря, у одной из бетонных колонн, стоял человек в маггловской одежде. В кепке. С газетой подмышкой. Сириус Блэк.

Гарри посмотрел на Сириуса. Сириус кивнул один раз. Гарри кивнул в ответ один раз. На этом всё.

Гарри подошёл к Игорю. Игорь отлепил плечо от двери. Посмотрел Гарри в лицо.

— Здравствуй, — сказал Игорь.

— Здравствуй.

В этот момент к ним подошли Гермиона с родителями. Гермиона перед Игорем секунду помешкала — у неё было лицо человека, который много раз представлял себе эту встречу и сейчас хочет не испортить.

— Здравствуйте, — сказала Гермиона.

— Здравствуй, Гермиона, — сказал Игорь.

Это было первый раз, когда Игорь произнёс её имя вслух.

— Спасибо вам, — сказала Гермиона.

— За что?

— За Гарри.

Игорь подумал секунду. Потом улыбнулся, в первый и последний раз за этот день. Подал руку папе Грейнджеру. Папа Грейнджер пожал. Двое мужчин обменялись тем особым кивком, который у мужчин разных профессий означает «я понимаю, что вы понимаете, что я понимаю, и нам не нужно говорить».

Рон подбежал к Гарри уже после, когда Гермиона уходила. Просто хлопнул его по плечу, ничего не сказал, побежал обратно к Молли. У Молли были глаза. Гарри подумал, что когда-нибудь, может быть, мама Уизли увидит Игоря, и тогда у одного из них будут совсем другие глаза, но это будет не сегодня.

Игорь и Гарри сели в машину. Игорь, как всегда, посмотрел в зеркало заднего вида — три секунды. Тронулся.

У колонны Сириус Блэк по-прежнему стоял с газетой. Игорь, проезжая мимо, опустил окно на ладонь и поднял два пальца. Сириус, не глядя в их сторону, поднял в ответ два пальца, не отрывая газеты от глаз.

— Что это? — спросил Гарри, сделав глоток воды.

— Это «всё нормально, до связи», — сказал Игорь. — По-молодежному.

Гарри поперхнулся.

— Что?

***

В Литтл Уингинг приехали в восемь вечера. Кузьмич встретил их с забора своим обычным репертуаром, который у него с возрастом стал длиннее на две ноты.

Дом был такой же, какой был всегда, — ни одной лишней вещи, ни одной книжки на полу, ни одной мелочи, которую можно было бы заметить и потом пожалеть, что её не убрали. В прихожей пахло картошкой, луком и тем особым запахом, который бывает в домах, где сегодня варили кашу не один раз, а два — на завтрак и на обед.

Добби встретил Гарри в кухне. Несерьёзный, как обычно, с полотенцем на плече, с пирожком в каждой руке.

— Мистер Гарри Поттер, сэр, дом ждал вас, сэр, очень-очень. Кузьмич ждал, мы все ждали.

— Спасибо, Добби.

Гарри положил чемодан в коридоре. Прошёл на кухню. Сел за стол.

На столе уже стояла тарелка. В тарелке была каша. На воде. Без сахара. Игорь сел напротив, налил себе чай, налил Гарри. Радиоприёмник на холодильнике передавал прогноз погоды. Дождь.

Они ели молча минут пять. Игорь, как всегда, держал ложку определённым хватом — большой палец сбоку, у основания, нажим через запястье. Гарри тоже. Они никогда об этом не говорили.

На десятой минуте Игорь поставил кружку. Встал. Подошёл к холодильнику.

— Гарри.

— Да?

— Подойди сюда.

Гарри встал, подошёл. Игорь снял с холодильника простой чёрный магнит. Снял из-под него листок.

На листке мелким военным почерком на одной стороне были написаны три слова, которые Гарри знал всю жизнь.

Каша. Спина. Компас.

Игорь перевернул листок.

На обратной стороне, тем же почерком, было написано четвёртое слово, которое Гарри увидел впервые в этом году — в марте, когда написал Игорю про девять пунктов и Игорь ответил ему «учил не зря».

Голова.

Игорь положил листок на стол лицевой стороной вниз. То есть — все четыре слова теперь были на той же стороне, что и три первых. Каша. Спина. Компас. Голова. В одну строку. Открыто.

— Теперь все на виду, — сказал Игорь.

— Теперь все на виду.

— Запомни порядок. Каша — это то, чем ты живёшь. Каждый день. Без неё не работает остальное. Спина — это форма, как ты держишь себя. Компас — это направление, куда идёшь. Голова — это то, чем ты решаешь, куда идти и зачем.

— А когда они не сходятся?

— Они всегда сходятся, если ты их правильно носишь. Они не сходятся, если ты одно из них забыл. Чаще всего забывают четвёртое. Поэтому его и пишут на обороте — чтобы помнить, что оно есть, даже когда не видишь.

— Хорошо.

Игорь поставил магнит обратно, на этот раз поверх листка лицевой стороной. Все четыре слова теперь были видны от двери кухни.

Они вернулись за стол. Доели кашу. Радиоприёмник перешёл от погоды к новостям. Диктор британским голосом говорил что-то про сегодняшние результаты крикета. Игорь не слушал. Гарри не слушал. За окном начинался дождь — обычный, ровный, без характера. Тот, который Игорь любил, потому что он не отвлекал. Тот, который шёл, как и должен был.

Лето впереди было длинное.

Конец третьей части

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Час сорок

Трава была мокрая.

Гарри лежал на ней лицом и не помнил, как тут оказался. В левом ухе стоял звон, ровный и высокий, как от чайника. Правое слышало нормально, и правым он слышал Кузьмича.

Кузьмич кричал.

Не кукарекал. Петух умел кукарекать по-разному, у него был целый репертуар: утренний сигнал, недовольство, приветствие Игорю, отдельный звук для кота миссис Фигг. Сейчас он не делал ничего из этого. Он кричал, как кричит птица, которую держат за горло.

Гарри поднялся на колено. Потом встал.

Сарай был у него за спиной. Дверь висела на одной петле, вторая вырвана с куском доски. Внутри было темно, и в темноте что-то билось о стены.

Он посмотрел на часы. Это была привычка, вбитая до того, как он научился читать. Что бы ни случилось, сначала время.

Час сорок.

Дом стоял в тридцати метрах. Из кухонного окна шёл дым, светлый, почти белый, и его тянуло вверх ровным столбом, потому что ветра не было совсем. Днём соседи косили газоны, и трава ещё пахла. Гарри стоял на своём дворе и чувствовал два запаха сразу, скошенную траву и гарь, и мозг отказывался соединять их в одну картинку.

Свет в кухне не горел. За окном что-то двигалось.

Оценка обстановки.

Голос Игоря, спокойный, без выражения, тот, которым он говорил на пробежках.

Что ты видишь?

Дым из окна. Движение внутри. Дверь сарая сорвана. Букли нет на крыше.

Что ты слышишь?

Петуха. Звон в ухе. Больше ничего. Ни одной сирены, хотя из окна идёт дым, а на Тисовой в двух кварталах живут люди, которые звонят в полицию из-за громкой музыки.

Вывод.

Гарри не сделал вывод. Он побежал.

Это было первое, чему его учили не делать, и он сделал это на седьмой секунде.

До крыльца было тридцать метров. Он пробежал двадцать и увидел через окно гостиной человека.

Человек стоял к нему боком. На нём была маска, гладкая, без прорезей для рта, и мантия, и он держал палочку опущенной вдоль ноги. Он никуда не спешил. Он стоял посреди комнаты и смотрел на дверь в кухню, и в том, как он стоял, было терпение.

Гарри лёг.

Тело сделало это раньше головы. Он лежал в траве в трёх метрах от угла дома, вжавшись в землю, и считал.

Один в гостиной.

В кухне двигались тени, значит, там есть ещё. Сколько, отсюда не видно.

Кресло Игоря стояло на боку. Он видел это через окно. То самое кресло, с пятном от чая на правом подлокотнике, за которое Букля воевала три года и в конце концов заняла его днём по договорённости. Оно лежало на боку, и ножка была сломана.

Спина.

Гарри выпрямил спину, лёжа.

Он пополз вдоль стены к углу.

Из кухни донёсся звук, короткий и глухой, как будто уронили мешок картошки. Потом кто-то очень быстро сказал два слова, и Гарри их не разобрал.

Потом закричал Добби.

Гарри никогда не слышал, как кричит домовой эльф. Это оказался не крик, а высокий тонкий звук на одной ноте, который шёл, кажется, не из горла.

Гарри встал и пошёл к крыльцу.

Он не бежал. Он шёл, и в правой руке у него был нож, и он не помнил, как достал его из кармана, потому что нож всегда лежал в правом кармане, в кожаной петле, в одном движении руки от лица.

На крыльце было пусто. Дверь стояла открытая. В прихожей пахло горелой краской.

И в дверном проёме кухни стоял Игорь.

Спиной к нему.

Он был в сером пальто, том самом, в котором ходил за газетой, хотя на дворе стоял август и в доме было двадцать градусов. Значит, успел одеться. Значит, у него было время, и он потратил его на пальто, и Гарри в эту секунду понял про пальто что-то, чего не смог бы объяснить словами.

Игорь стоял, расставив ноги на ширину плеч, вес на передней. Левое плечо чуть вперёд. Дверной проём был метр в ширину, и он занимал его весь, и за его спиной Гарри не видел ничего, кроме света.

Свет был неправильный. Он менялся. Он был то красный, то белый, и в нём мелькали тени, и тени двигались быстро.

Гарри открыл рот.

Игорь его услышал.

Он не обернулся. Он только чуть повёл головой, на сантиметр, ровно настолько, чтобы стало ясно, что услышал, и сказал, не повышая голоса, в кухню, туда, где были они:

— Добби.

И Гарри понял, что это не команда эльфу.

Это была команда ему. Отданная год назад, на этой самой кухне, когда Добби сидел на табуретке напротив, держал тряпку и слушал, а Гарри стоял во дворе с петухом и ничего не слышал.

Добби появился в прихожей.

У него текла кровь из уха, и на нём не было полотенца, и лицо у него было не эльфийское, а какое-то очень взрослое. Он схватил Гарри за запястье обеими руками.

— Нет, — сказал Гарри.

— Мистер Гарри Поттер, сэр, — сказал Добби.

— Нет. Добби, нет.

Добби заплакал и не отпустил.

Гарри рванулся. Он был выше эльфа на три головы, он бегал по семь километров каждое утро, он подтягивался двенадцать раз и умел освобождаться от захвата за запястье четырьмя способами. Ни один из них не сработал. Рука Добби была как арматура.

— Игорь!

Игорь не обернулся.

Он поднял правую руку.

Гарри увидел это со спины, через плечо, за секунду до конца, и в ту секунду ему показалось, что в руке ничего нет.

Потом дверной проём стал зелёным.

Зелёное шло сразу отовсюду, оно не летело, оно просто было, оно залило проём целиком, от пола до косяка, и в нём чёрным встал силуэт человека в пальто, и Гарри успел заметить только, что силуэт стоит ровно.

Спина была прямая.

В ухе перестало звенеть.

Мир дёрнуло вбок, и Гарри вырвало из прихожей, из дома, из августа, и последнее, что осталось у него на сетчатке, был пустой дверной проём.

Пустой.

И в нём горела стена.

Двадцать третье августа

Гермиона Грейнджер встала в шесть ноль-ноль без будильника на седьмой день и была этим страшно довольна.

Она вышла на крыльцо в кроссовках, купленных специально для этой поездки, завязала волосы и посмотрела на Гарри с выражением человека, который сдал экзамен досрочно.

— Седьмой день, — сказала она.

— Я заметил.

— Я не говорю, что это было легко.

— Ты говоришь это семь дней.

Игорь уже стоял у калитки. В спортивных штанах, в старой футболке, руки вдоль тела. Он не разминался. Гарри за тринадцать лет ни разу не видел, чтобы он разминался, и однажды спросил почему, и получил ответ: «Разминаются перед соревнованием. Я не соревнуюсь».

Рона не было.

— Рон, — сказал Игорь, не поворачивая головы.

В доме что-то упало.

Через сорок секунд Рон Уизли появился на крыльце в одном кроссовке, держа второй в руке, с волосами, которые за неделю в этом доме приобрели постоянную форму испуга.

— Я не сплю, — сказал он. — Я вообще не спал. Я просто лежал с закрытыми глазами и думал.

— О чём?

— О беге, — сказал Рон. — Я о нём много думаю.

Игорь посмотрел на него. Это был тот взгляд, который Гарри про себя называл описью имущества. Он длился две секунды и заканчивался всегда одинаково.

— Пять километров, — сказал Игорь.

— Семь же было.

— Пять. Ты вчера с семи вернулся зелёный.

Рон открыл рот, чтобы обидеться, и не смог, потому что понял, что это была уступка. За неделю он научился это различать. Игорь никогда не говорил «молодец». Он менял цифру.

Побежали.

Гермиона держалась третьей и дышала носом, как её заставили дышать на второй день. Рон отстал на первом километре, догнал на третьем, потому что Игорь незаметно сбросил темп, и сделал вид, что этого не было.

Гарри бежал рядом с Игорем, как бежал всегда, с семи лет, и слушал его дыхание. Короткое, ровное, экономное. Он слышал его только на поворотах.

Литтл-Уингинг просыпался. Мистер Прайс из четырнадцатого дома выгуливал таксу и каждое утро говорил «доброе утро» с интонацией, будто выиграл спор. Молочник сворачивал на Магнолия-Кресент. Небо было того белого августовского цвета, который к полудню становится голубым, а к пяти снова белым.

Ничего не происходило.

Гарри потом много раз пытался вспомнить это утро подробно и обнаруживал, что помнит только звуки.

***

Каша варилась в большой кастрюле, потому что теперь в доме было пятеро.

Добби стоял на табуретке перед плитой и мешал деревянной ложкой, которая была больше его руки. На шее у него по-прежнему был носок, но теперь чистый и глаженый, потому что за год Добби пришёл к выводу, что орден следует содержать в порядке.

— Один к двум! — объявил он, не оборачиваясь. — Добби помнит! Соль щепотка! Масло кусочек!

— Молодец, Добби.

— Мистер Гарри Поттер говорит «молодец», — сказал Добби кастрюле. — Добби слышал.

Рон сел за стол и посмотрел в тарелку.

— Знаешь, что самое страшное? — сказал он.

— Что?

— Мне начало нравиться.

— Это проходит, — сказала Гермиона.

— Не проходит. Я вчера подумал, что мама варит слишком сладко. Я подумал это про мамину кашу. Гарри, я болен.

Игорь налил себе чаю в стакан с подстаканником, сел, развернул газету и не сказал ничего. Но Гарри, который читал его лицо тринадцать лет, увидел, что в правом углу рта что-то произошло на четверть секунды.

Букля спикировала в открытое окно, приземлилась на спинку стула и посмотрела на газету взглядом, в котором была вся история их отношений.

Игорь, не отрываясь от страницы, свернул газету и убрал в ящик.

Букля удовлетворённо нахохлилась.

— Он ей проиграл, — сказал Рон шёпотом.

— Он не проиграл, — сказал Гарри. — Он заключил соглашение.

— Он проиграл сове.

— Он заключил соглашение с совой. Это разные вещи.

Из-за окна кукарекнул Кузьмич. Кузьмич был петух неопределённого возраста и обладал единственным талантом: он ненавидел кота миссис Фигг с той чистотой, которая бывает только у идейных.

— Зачем он? — спросил Рон в первый день.

— Он предупреждает, — сказал Игорь.

— О чём?

— О коте.

Рон ждал продолжения. Продолжения не было.

***

После завтрака Гермиона достала синий блокнот и села напротив Игоря.

Гарри узнал этот момент по спине. Она выпрямилась не так, как её просили выпрямляться на пробежке, а по-своему, как выпрямлялась перед экзаменом.

Игорь отложил чашку.

— Слушаю.

— Я хочу задать четыре вопроса, — сказала Гермиона. — Я готовилась. Если на какой-то вы не ответите, я не обижусь, но я хотела бы знать, на какой именно, потому что это тоже информация.

Рон уронил ложку.

Игорь смотрел на неё две секунды. Потом сказал:

— Разумно. Задавай.

— Первый. Вы учили Гарри маскировке поведения. Масками. Я это описала в пункте четвёртом. Я хочу знать, применяет ли он их ко мне.

Гарри перестал дышать.

— Да, — сказал Игорь.

— Спасибо, — сказала Гермиона. Голос у неё не дрогнул, но она секунду смотрела в блокнот, не читая. — Второй вопрос. Он делает это сознательно?

— Уже нет.

— Что это значит?

— Это значит, что я научил семилетнего ребёнка не показывать лицо чужим. Ребёнок вырос. Теперь это не решение, а привычка. Он снимает маску, когда вспоминает, что можно. С тобой он вспоминает чаще, чем с кем-либо. Это лучшее, что я могу тебе сказать, и это правда.

Гермиона записала. Медленно, аккуратно, буква к букве.

— Третий вопрос, — сказала она. — Он поймёт, если однажды я начну?

— Он поймёт сразу, — сказал Игорь. — И ничего тебе не скажет. И это будет хуже.

— Хорошо, — сказала Гермиона. — Тогда я не буду.

Она перевернула страницу.

— Четвёртый. Что мне делать, если он опять уйдёт один?

Тишина стояла долго. Кузьмич за окном орал на кота, и кот, судя по звуку, не реагировал.

— Ничего, — сказал Игорь.

— Это не ответ.

— Это ответ. Ты не удержишь его, если он решил. Ты его знаешь три года, я тринадцать, я не удерживаю. — Он поставил стакан. — Твоя задача другая. Не остановить. Успеть узнать раньше. Ты уже это делаешь. Ты делаешь это лучше, чем взрослые, которым за это платят.

Гермиона закрыла блокнот. Положила на него обе ладони.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— Есть за что. Вы могли соврать на всех четырёх, и я бы не проверила.

— Мог, — согласился Игорь. — Ешь, остынет.

***

Рону было хуже.

Ему было хуже всю неделю, и он не знал, как это назвать, а Гарри видел и не знал, как помочь.

Дело было не в беге и не в каше. Дело было в том, что в этом доме у всех была работа. У Гермионы блокнот. У Гарри всё. У Добби кухня, дом и порядок такой степени, что миссис Фигг однажды спросила, не нанимали ли они кого. Даже у петуха был кот.

А Рон Уизли седьмой день просыпался в шесть утра, бегал пять километров и не понимал, зачем он тут.

После обеда Игорь сказал:

— Рон. Пойдём.

Они ушли в гараж и не выходили сорок минут.

Гарри терпел тридцать пять и подошёл к двери.

На верстаке лежала карта. Обычная, магловская, автомобильный атлас Южной Англии, старый, с обтрёпанными углами. Рядом стояли две кружки. Игорь сидел на табуретке, Рон на перевёрнутом ящике, и оба смотрели на карту.

— Ещё раз, — говорил Игорь. — Ты выходишь отсюда. Тебя ведут. Ты это знаешь. Куда идёшь?

Рон водил пальцем.

— Сюда.

— Почему?

— Потому что тут развилка. Если я пойду туда, у него один вариант, и он его закроет. А тут у него три, и он должен выбрать. — Рон поднял голову. — Если он выберет неправильно, я его вижу. Если правильно, я всё равно знаю, где он.

Игорь молчал секунду.

— Кто тебя этому учил?

— Никто, — сказал Рон. — Это шахматы. Это просто шахматы.

— Это не просто шахматы, — сказал Игорь.

Он допил чай. Встал.

— Удовлетворительно, — сказал он.

Гарри отошёл от двери раньше, чем Рон обернулся, потому что этот момент был не его.

Вечером Рон впервые за неделю ел молча и не жаловался. Гарри посмотрел на него и увидел, что уши у него красные.

***

Письмо от миссис Уизли пришло в четыре.

Это было третье письмо за неделю, и Гермиона уже завела для них отдельный раздел в блокноте, потому что первое было на четырёх страницах, второе на шести, а это оказалось на одной.

Историю Гарри знал в двух версиях.

Версия Рона: мама была против, папа сказал «Молли», мама сказала «Артур», потом было громко, потом мама сказала «неделя и ни днём больше».

Версия Джинни, дошедшая через Гермиону: мама была против, мама плакала, мама сказала, что не отпустит своих детей к человеку, о котором известно только то, что он маггл, живёт в Суррее и как-то оказался связан с делом Петтигрю, и что она не знает, что это за человек, и знать не хочет.

Папа сказал: Молли, мальчик живёт у него почти тринадцать лет.

Мама сказала: вот именно.

А потом миссис Уизли написала записку и отправила её на адрес в Литтл-Уингинге. В записке было девять строк, и все девять были вопросами, и последний звучал так: «Что вы дадите моему сыну есть?»

Игорь ответил в тот же вечер.

Гарри видел, как он писал. Это заняло минуты три, что для Игоря было очень долго. Он написал, посмотрел, порвал и написал заново. Гарри такого раньше не видел.

Что было в ответе, Гарри не знал. Игорь свернул листок и отдал Букле, и Букля улетела, и через два дня Рон и Гермиона стояли на крыльце с чемоданами.

Только через год, зимой, Джинни расскажет Гарри, что мама читала эту записку на кухне и что там было три строки, и что мама прочитала их, села, и Джордж спросил, что случилось, и мама сказала «ничего», и убрала листок в карман фартука, и не показала его никому, включая папу, и что этот листок она носила в кармане ещё неделю.

А потом переложила в шкатулку, где лежали часы Фабиана.

***

Сегодняшнее письмо было короткое.

Миссис Уизли писала, что ждёт их к ужину, что билеты у Артура, что чемоданы должны быть собраны заранее, а не как в прошлый раз, и что Гарри, разумеется, они увидят завтра на месте, и что Гарри должен обязательно, обязательно съесть что-нибудь горячее перед выездом.

В самом конце, отдельной строкой, было приписано:

«Передайте мистеру Волкову, что я приняла к сведению».

— Что это значит? — спросил Рон.

— Не знаю, — сказал Гарри.

Игорь прочитал строчку, вернул письмо и сказал:

— Это значит, что мы с твоей матерью, вероятно, поладим. Позже.

***

Сборы заняли час, потому что Добби участвовал.

Добби считал, что чемодан Рона Уизли собран неправильно, и был прав. Добби считал, что носки следует складывать парами, и был прав. Добби считал, что учебник по нумерологии не следует везти на чемпионат мира по квиддичу, и тут они с Гермионой разошлись во взглядах настолько, что Гарри пришлось вмешаться.

Кузьмича пришлось загонять в сарай двадцать минут. Он не давался. Он никогда не давался. Существовала теория, поддерживаемая Роном, что Кузьмич обладает зачатками магии, и теория, поддерживаемая Игорем, что Кузьмич просто вредный.

В половине шестого пришло второе письмо.

Сова была незнакомая, крупная, министерского вида, но с почерком, который Рон узнал сразу.

— Билл, — сказал он.

Гарри развернул. Билл Уизли писал коротко, наискось, как человек, у которого на столе четырнадцать дел:

«Гарри, привет. Ерунда, но на всякий случай. Через нас на прошлой неделе прошёл министерский запрос по адресному реестру, Суррей. Нас это касается только потому, что банк сверяет адреса по своим спискам. Твой адрес в списке правок. Скорее всего, у них просто чистка базы, они это делают раз в пять лет и каждый раз всё ломают. Если начнёшь получать чужую почту, пиши, я подниму шум. Билл».

Гарри отдал письмо Игорю.

Игорь прочитал. Один раз.

Гарри смотрел на его лицо и не увидел ничего. Совсем ничего. Это была та самая ровность, за которой у Игоря могло стоять и «неважно», и «плохо», и Гарри за тринадцать лет так и не научился их различать, потому что различить их было нельзя.

— Опечатка, — сказал Игорь.

— Она держалась тринадцать лет.

— Она продержится ещё тринадцать. — Он положил письмо на подоконник. — В бюрократии ошибки не исправляют. Их переносят в следующий реестр. Если ты за неделю нашёл в министерстве человека, который исправляет чужие ошибки, покажи мне его, я найму.

Гермиона засмеялась.

Гарри тоже засмеялся.

Он потом будет вспоминать, что засмеялся.

***

Провожали в шесть.

Уизли забирали их через камин у миссис Фигг, которая, узнав об этом, сначала пришла в ужас, потом в восторг, а потом три часа убирала гостиную, чего не делала с восемьдесят девятого года.

Гермиона обняла Гарри. Потом, подумав секунду, обняла Игоря.

Игорь стоял с руками по швам и переносил это как явление природы.

— Спасибо, — сказала Гермиона. — За четыре ответа.

Рон пожал Гарри руку, как взрослый, потому что за неделю решил, что теперь они здороваются так. Потом посмотрел на Игоря, и было видно, как он собирается что-то сказать, и как не находит слов, и как злится на себя.

— Рон, — сказал Игорь.

— Да?

— Развилка. Три варианта у противника вместо одного. Запомни это. Это редко приходит в голову людям в четырнадцать лет.

Рон покраснел до ушей, кивнул и шагнул в камин.

Дом стал тихим.

***

Вечером они сидели на крыльце.

Так делали каждый август, сколько Гарри себя помнил: два стула, чай, окно на запад, солнце садится за крыши Тисовой улицы медленно и без всякого драматизма, потому что в Суррее даже закаты умеренные.

Добби гремел на кухне. Кузьмич в сарае возмущался жизнью. Букля сидела на перилах и делала вид, что она тут случайно.

— Четвёртый год, — сказал Гарри.

— Четвёртый.

— Что там будет?

Игорь подумал.

— Ничего, — сказал он.

— В смысле?

— В прямом. Первый год: философский камень и человек с чужим лицом на затылке. Второй: василиск и тетрадь, в которой сидел человек. Третий: беглый заключённый, оборотень и крыса с девятью пальцами. — Он отпил чай. — Четвёртый будет спокойный.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Я считаю. Три года подряд из трёх это не закономерность, это плохая полоса. Статистика должна где-то отдыхать.

Гарри усмехнулся.

— Это самая ненаучная вещь, которую ты когда-либо говорил.

— Согласен.

— Ты никогда так не говоришь.

— Я знаю.

Игорь смотрел на улицу. Мистер Прайс возвращался с таксой. Где-то через два дома работал телевизор. Свет был низкий и жёлтый, и в нём было видно, что Игорь за это лето поседел ещё немного на висках, и Гарри отметил это, и ничего не сказал.

— Тебе четырнадцать, — сказал Игорь.

— Да.

— Мне было четырнадцать очень давно. Я жил в общежитии в Куйбышеве и считал, что моя жизнь кончена, потому что меня не взяли в секцию бокса.

Гарри повернул голову.

— Ты никогда не рассказывал.

— Не о чем рассказывать. Меня не взяли, я год тренировался во дворе, на следующий год взяли. Скучная история. — Он поставил стакан на ступеньку. — Я к тому, что в четырнадцать все считают, что жизнь кончена, по разным поводам. Ты пока не считал ни разу. Это ненормально.

— Это плохо?

— Это дорого, — сказал Игорь. — Ты за это ещё заплатишь. Не сегодня.

Они посидели молча.

— Завтра выезжаем в четыре утра, — сказал Игорь. — Портал в шесть двадцать, от Стотсхед-Хилл. Уизли будут там же.

— Ты идёшь?

— Иду.

— Ты ненавидишь толпу.

— Я ненавижу толпу, — согласился Игорь. — Сто тысяч волшебников в одном поле. Такого не будет больше никогда, а мне за это тринадцать лет платили зарплату.

Он допил чай.

— Кроме того, — сказал он, — ты идёшь.

Солнце село.

Стало прохладно, и они не ушли, потому что уходить не хотелось. Букля улетела охотиться. Добби выглянул, посмотрел на них, ничего не сказал и закрыл дверь очень тихо, потому что за год научился понимать, когда не надо.

На кухне под чёрным магнитом висел листок.

Гарри знал его наизусть. Четыре слова, написанные в четыре разных года, разными карандашами, разным нажимом.

Каша.

Спина.

Компас.

Голова.

Место под четвёртым словом было пустое.

Оно было пустым уже два года, и Гарри время от времени о нём думал, и однажды спросил, будет ли пятое, и Игорь ответил: «Когда понадобится».

Он лёг в половине двенадцатого.

В доме было тихо. Внизу Игорь ходил по кухне, потом перестал. Скрипнула ступенька, восьмая, которую он так и не починил за тринадцать лет, потому что скрипящая ступенька в доме полезнее, чем целая.

Кузьмич молчал.

Кот миссис Фигг спал.

Ничего не происходило.