Гарри Энтони Старк

Женщина, которую он не помнил

Тони Старк ненавидел четверги.

Четверги были днём, когда Пеппер приносила ему почту. Настоящую почту. Бумажную. С конвертами, печатями и штампами, которые она распечатывала лично, потому что Тони однажды выкинул в урну документы на покупку небольшого шведского банка, приняв их за рекламу страхования. С тех пор Пеппер считала, что пускать его к собственной корреспонденции опасно для корпоративной отчётности.

Четверг был в разгаре. Одиннадцать утра, Малибу, океан за панорамным окном блестел до рези в глазах. Тони лежал на диване в спортивках, пил кофе и смотрел, как Пеппер методично выкладывает перед ним стопки. Юридические. Финансовые. Личные. Благотворительные. Стопка «срочно». Стопка «очень срочно». Стопка «подпиши вчера».

— Пеппер, — сказал Тони, — ты знаешь, что мне эти бумажки нужны, как рыбе барабан?

— Знаю, Тони.

— Тогда зачем?

— Затем, что если ты их не увидишь своими глазами, ты потом скажешь, что ничего не видел, а я окажусь виновата в потере двадцати миллионов.

— Я не говорил, что ты виновата.

— Ты сказал, цитирую: «Пеппер, ты уволена».

— Я всегда так говорю.

— Вот именно.

Она положила перед ним последнюю стопку. Тонкую. Папка оттуда торчала отдельно, перехваченная резинкой, с наклейкой «личное».

— Это что?

— Это письмо. Из Лондона.

— Не знаю никого в Лондоне.

— А мне кажется, знаешь. Там по почерку женский.

Тони хмыкнул и потянулся к папке. Пеппер, не меняя выражения лица, села в кресло напротив, достала планшет и принялась записывать что-то деловитое, всем своим видом демонстрируя, что её здесь как бы нет. Тони её видел насквозь. Пеппер любила смотреть, как он читает женские письма. Это был редкий бесплатный цирк.

Конверт был плотный, кремовый. Штемпель Лондона, дата двухнедельной давности. Обратный адрес отсутствовал. Внутри лежало два листа. Один от руки, второй набран на машинке и прошит степлером с какой-то ещё бумагой, которую Тони пока не развернул.

Он начал с письма.

«Мистер Старк.

Ты меня, разумеется, не помнишь. Это нормально. У меня было полгода надежды, что вспомнишь, потом полгода надежды, что не вспомнишь, а в конечном итоге я перестала тратить время на надежды. Так эффективнее.

Меня зовут Роуз. Мы познакомились в Лондоне на конференции по прикладной математике в девяносто четвёртом. Ты пил бурбон из пластикового стаканчика и утверждал, что сможешь доказать гипотезу Римана за четыре часа. Ты её, естественно, не доказал. Но ты подписал там кое-какие бумаги. Помнишь?

Нет, не помнишь. Это и есть суть письма.

Тони, если коротко: ты идиот. Подписываешь всё подряд. Однажды это войдёт в учебники как урок по финансовой безграмотности миллиардеров. Но я отвлекаюсь.

На следующей странице — документы. Они подлинные. Их проверяли три юридических фирмы, одна из которых принадлежит тебе. По этим документам тридцать три процента активов Stark Industries принадлежат человеку по имени Гарри Джеймс Поттер.

Это не ошибка. Это не опечатка. Это не мошенничество. Ты действительно подписал передачу трети своей компании незнакомому человеку в девяносто четвёртом году, в четыре утра, в баре на Шордиче, между вторым и третьим бурбоном. Свидетели были. Нотариус присутствовал. Всё законно.

Если хочешь это отменить, приезжай в Лондон. Адрес указан ниже. Поговори с Гарри лично. Дальше — разберёшься.

И да, прежде чем ты спросишь: да, я знала, что делаю, когда ставила тебя в эту ситуацию. Нет, я не раскаиваюсь. Нет, я не объясню. Ты сам поймёшь.

Всего наилучшего, Роуз.»

Тони дочитал. Перечитал. Открыл второй лист, пролистал документы. Подпись действительно была его. Заковыристая, пьяная, с тем самым завитком на «к», который он практиковал в зеркале в девяносто третьем и перестал делать к девяносто седьмому, потому что Обадайя однажды сказал, что это выглядит «как подпись третьеразрядного иллюзиониста».

Он положил бумаги. Откинул голову на спинку дивана.

— У меня есть вопрос чисто теоретический.

— Давай.

— Если бы я сейчас сказал, что треть компании принадлежит какому-то англичанину по имени Гарри Поттер, что бы ты сделала?

Пеппер не подняла головы от планшета.

— Сначала уточнила бы, пил ли ты.

— Не пил.

— Точно?

— Не пил я!

— Господи, Тони. Что ты опять натворил?

Тони протянул ей бумаги. Пеппер читала долго, внимательно, губы у неё едва заметно поджимались, как всегда перед тем, как она собиралась сказать что-то, чего Тони не хотел слышать.

— Это подлинное, — сказала она наконец.

— Я догадался.

— И ты правда никакой Роуз не помнишь?

— Правда.

— А девяносто четвёртый?

— Пеппер, я девяносто четвёртый помню фрагментами, как хорошее порнографическое кино. Сюжета нет, отдельные сцены остались.

Она закрыла папку. Сидела молча. Тони ждал. Пеппер думала.

— Поедешь в Лондон?

— Конечно, поеду. Кто-то увёл у меня треть компании, и я не помню как. Это задевает моё самолюбие больше, чем сами акции.

— У тебя есть самолюбие?

— У меня есть бесконечный запас самолюбия, Пеппер. Просто я его умело прячу под слоем здорового цинизма. Джарвис.

— Сэр.

— Подними самолёт. Лондон, сегодня. Роуди не сажать, я не в настроении слушать, как он говорит мне, что я идиот.

— Принято, сэр.

— Спасибо, Джарвис.

Пеппер встала, собрала бумаги, задержалась у двери.

— А если этот Гарри Поттер окажется не мошенником?

Тони допил остывший кофе. Посмотрел в окно, где океан всё так же блестел, равнодушный ко всем дням недели на свете.

— Мошенники — единственная категория людей, которые в моей жизни всегда оказывались именно теми, за кого себя выдают, Пеппер. Честные люди — вот с кем сюрпризы.

Она хмыкнула и вышла. Тони ещё полежал на диване, глядя в потолок, прокручивая в голове Лондон девяносто четвёртого года. В памяти всплывал бар с деревянными стенами, чьи-то смеющиеся глаза и запах мокрого асфальта. Лицо не возвращалось. Он попытался вспомнить хоть что-нибудь о женщине, которая знала, что делала, и не раскаивалась. Имя не цепляло ничего. Ни Роуз. Ни Розы вообще.

Досадно.

Через два часа его самолёт оторвался от калифорнийской полосы, взял курс на восток, и в Малибу остался только тёплый след от его кофейной чашки на стеклянном столе.

***

Лондон встретил дождём. Конечно.

В нос ударил знакомый запах сырой шерсти и дизельного топлива, и где-то на дне памяти снова шевельнулось то самое ощущение девяносто четвёртого, но лицо так и не проступило.

— Джарвис, адрес.

— Прайвет-драйв, четыре, Литтл-Уингинг, графство Суррей. Около тридцати миль от центра Лондона. Жилой район, частная застройка, преимущественно средний класс, преимущественно скучный.

— Насколько скучный?

— Рейтинг объявлений по ремонту газонокосилок на одного жителя превышает средний по стране в четыре раза, сэр.

— Ясно. Ад.

— Я бы использовал более мягкую формулировку, сэр, но суть вы уловили.

Он сел в машину. Дорога шла по шоссе, потом по развязкам сквозь поместья. Их Тони машинально классифицировал по возрасту застройки и уровню налогов, привычка, оставшаяся от тех лет, когда Говард таскал его по объектам и спрашивал «что ты видишь, сынок», а Тони должен был отвечать что-нибудь умное, и иногда отвечал, а иногда получал подзатыльник. Говард давно умер. Привычка осталась.

Литтл-Уингинг оказался точно таким, каким описал его Джарвис. Одинаковые дома. Одинаковые заборы. Одинаковые машины на одинаковых подъездных дорожках. Окна с одинаковыми шторами. Даже дождь здесь казался одинаково серым.

Прайвет-драйв, четыре.

Тони вылез из машины, сам, без зонта. Оглядел дом.

Аккуратный. Уродливо аккуратный. Тот тип дома, где на кухне висит табличка «Дом, милый дом», и эту табличку протирают раз в два дня, а если её криво повесить, начинается семейный скандал. Клумбы подстрижены под линейку. Машина на подъездной чистая до блеска. На окне у двери герань. Герань у Тони ассоциировалась с моргом.

— Джарвис, это точно адрес владельца трети моей компании.

— По документам, сэр, да.

— Ну-ну.

Он подошёл к двери, задержался на секунду, расправил манжеты пиджака, поправил тёмные очки. В лондонской мороси они были совершенно не нужны. Он носил ровно поэтому.

Нажал на звонок.

Внутри кто-то завозился. Шаркающие шаги, раздражённое ворчание, взвизг какой-то женщины: «Вернон, это опять свидетели Иеговы, я клянусь». Открыла дверь женщина.

Тощая. Длинная. Шея как у жирафа, если бы жираф много лет ненавидел жить. Волосы уложены с той же пугающей симметрией, что и клумбы на подъездной. Лицо человека, который минуту назад ругал кого-то за крошки на столе.

Увидев Тони, она на секунду застыла. Взгляд скользнул по костюму. По часам. По машине за спиной. По водителю. Тони увидел, как её лицо проходит через три стадии: «свидетель Иеговы», «налоговая инспекция», «кто-то очень важный». На третьей стадии она включила улыбку, и улыбка эта была такой, какой Пеппер иногда одаривала журналистов, прежде чем подать на них в суд.

— Чем могу помочь? — спросила она голосом, который пытался одновременно изобразить радушие и превосходство, и выходило у него ни то, ни другое.

— Я ищу Гарри Поттера.

Она побелела.

Это было красиво, на самом деле. Тони не видел, чтобы человек бледнел так быстро и так равномерно, словно кто-то вылил на неё молоко изнутри. В коридоре за её спиной кто-то выронил газету. Мужской голос, густой и раздражённый, прохрипел: «Петуния? Кто там?» и из-за её плеча высунулось красное лицо с усами, как у моржа в плохом настроении.

— Я, — повторил Тони терпеливо, — ищу Гарри Поттера.

— А вы, собственно, кто будете? — выдавил мужчина. Голос у него был на три четверти из самоуверенности и на одну четверть из того, что Тони про себя называл «ну всё, сейчас у меня будут проблемы».

— Тони Старк.

Пауза.

Тони знал эту паузу. Он жил с этой паузой всю сознательную жизнь. Пауза, в которой человек соображает, где он слышал фамилию, и вспоминает, что на прошлой неделе его сын просил Железного человека на день рождения, и это фигурка ценой в пятьсот долларов, и что перед ним стоит тот, кто этого Железного человека делает.

Мужчина побагровел. Женщина побелела ещё сильнее, хотя казалось, что уже некуда.

— Проходите, — сказала она тоном, каким обычно говорят «пожалуйста, не убивайте меня».

Тони вошёл.

Внутри пахло освежителем воздуха: марка называлась, наверное, «Морской бриз», а пахло химическим заводом, где разлили духи. Ковёр тёк одной непрерывной линией из прихожей в гостиную, потом в кухню, и всюду был одного оттенка, какой выбирают люди, которые боятся цветов. На стенах висели фотографии ребёнка лет шести, толстого, как небольшой банкомат, и этого ребёнка на фотографиях было столько, что Тони подумал, что у Дурслей, вероятно, только один сын, и весь дом они построили как алтарь.

— Мистер Старк, — начала женщина, и голос у неё дрожал так, будто она держалась за собственное самообладание обеими руками. — Чем мы заслужили такую честь...

— Гарри Поттер, — перебил Тони. — Где он?

Она посмотрела на мужа. Муж посмотрел на неё. Оба посмотрели мимо Тони, в сторону коридора.

— Мистер Старк, — сказал муж, — возможно, произошла какая-то ошибка...

— Возможно, — согласился Тони. — Выясним после. Где Гарри Поттер.

— Это ребёнок, — выдавила женщина.

Тони замер.

Он ждал многого. Мошенника лет тридцати. Старика с хорошей памятью и плохими юристами. Семью актёров. Подставное лицо. Целую схему. Но слово «ребёнок» легло в воздух и осталось лежать, и Тони на секунду потерял темп, как будто ему дали под дых мягкой подушкой.

— Ребёнок, — повторил он.

— Ему пять лет, — сказала женщина. Она говорила уже без улыбки, тоном человека, которому нечего терять. — Это племянник мой. Сирота. Живёт у нас.

Тони снял очки.

— Где он?

Женщина молчала. Мужчина молчал. Где-то в глубине дома что-то топало, и топало это громко, не по-детски, тяжело, и Тони понял, что это другой ребёнок, толстый, с фотографий, и что он слышен, потому что ходит по полу над головой. А тот, кого искал Тони, не был слышен вообще.

— Вернон, — тихо сказала женщина.

— Петуния.

— Он хочет...

— Я знаю.

Петуния повернулась, медленно, и пошла вглубь коридора. Там, под лестницей, была дверь. Маленькая, низкая, выкрашенная в тот же оттенок, что и стены, и потому почти невидимая. Обычная дверь чулана. Щеколда снаружи.

Тони смотрел на эту щеколду, и в нём что-то щёлкнуло.

Не зашевелилось. Не отозвалось. Именно щёлкнуло, сухо и коротко, как щёлкает предохранитель на старом револьвере. В груди стало пусто, и тихо, и как-то предельно чётко.

Петуния отодвинула щеколду.

— Гарри, — позвала она. Голос у неё был нервный, деловитый. Тоном, каким зовут собаку к ветеринару. — Гарри, выйди.

Пауза.

Потом из чулана вышел мальчик.

Пять лет. Может, чуть больше. Может, чуть меньше. Оценить было сложно, потому что мальчик был худой той худобой, какая бывает у детей, которым не дают наесться. Футболка на нём висела размером с одеяло. Шорты болтались. Ноги, торчащие из-под шорт, были тонкие, как у птицы. Волосы чёрные, торчащие в разные стороны, как будто их подстригли кухонными ножницами, в темноте, второпях. Очки в тонкой оправе, с замотанной изолентой дужкой.

Глаза зелёные.

Тони встретился с ним взглядом.

Мальчик молчал. Не испуганно. Не вызывающе. Молчал так, как молчат люди, которые давно выучили, что слова делают только хуже. Смотрел в пол, потом поднял глаза, потом снова в пол, и весь этот подъём занял у него доли секунды, и Тони понял, что это натренированный взгляд. Посмотреть. Оценить. Опустить.

— Гарри, — сказала Петуния, — это мистер...

— Помолчи.

Он сказал это ровно. Тихо. Пеппер бы узнала этот тон. Она слышала его, когда Тони однажды разговаривал с чиновником, который попытался его шантажировать. Чиновник потом два года работал дворником в собственном бывшем ведомстве.

Петуния замолчала.

Тони присел на корточки. Медленно, так, будто перед ним была не ребёнок, а, условно, дикий зверь, который может испугаться. Оказавшись на уровне глаз мальчика, он снял темные очки окончательно, сложил их и убрал в нагрудный карман.

— Привет.

Мальчик поднял глаза. Посмотрел. Опустил.

— Меня зовут Тони.

Мальчик молчал.

— Тебя как зовут?

Пауза. Потом вполголоса:

— Гарри.

— Гарри, а фамилия?

— Поттер.

Тони кивнул.

— Сколько тебе лет?

— Пять.

— Давно тут живёшь?

Мальчик подумал и сказал, серьёзно, как будто отвечал на экзамене:

— Всегда.

Тони некоторое время ничего не говорил. Смотрел в пол, на чулан, после на Гарри. Он видел, что у мальчика на щеке след от старого синяка, зеленоватый, уже сходящий. Что костяшки маленьких рук в царапинах. Что один ноготь чёрный, и чернота эта от грязи, которую давно никто не помогал отмыть.

Тони встал. Медленно. Оправил манжеты.

В итоге его наконец прорвало.

— Джарвис, Соедини меня с Хоганом. Потом с лондонским офисом. Потом с Финчем из «Эллисон и Финч», и если он скажет, что спит, разбуди его такими словами, чтобы он пожалел, что в своё время пошёл в юриспруденцию, а не в продавцы автомобилей.

— Принято, сэр.

— Дальше. Лучший педиатр в Лондоне. Пусть выезжает в Литтл-Уингинг немедленно. С оборудованием. Полный осмотр.

— Принимаю, сэр.

— Социальная служба округа Суррей. Номер горячей линии, имя начальника, домашний телефон начальника, имя жены начальника, имя любовницы начальника, если таковая имеется. Всё. Через двадцать минут.

— Сэр, с этим будет сложнее, но я постараюсь.

— И последнее. Пресса. «Гуардиан», «Таймс», «Дейли Мейл». Я даже «Дейли Мейл» разрешаю. Тема: «Племянника Петунии и Вернона Дурсль, пятилетнего ребёнка, британские органы опеки на протяжении четырех лет регистрируют как проживающего в доме номер четыре по Прайвет-драйв, в то время как фактическое его место обитания — чулан под лестницей размером полтора на два метра без окна и с засовом снаружи». Подзаголовок: «Комментарий мистера Старка, который обнаружил ребёнка лично». Отправь сегодня. Эксклюзив дай «Гуардиану», они поприличнее.

— Принято, сэр.

Петуния издала короткий звук, похожий на стон умирающего оленя. Вернон стал цвета свёклы, потом цвета баклажана, потом цвета того, что бывает, когда варят свёклу с баклажаном и передержат на огне. Тони их не видел. Он смотрел только на чулан.

— Мистер Старк, — Петуния бросилась вперёд, схватилась за рукав его пиджака, — мистер Старк, вы не можете, мы его родственники, мы его кормили, одевали...

— Миссис Дурсль.

— Да?

— Уберите руку с моего пиджака.

Петуния убрала руку.

— Мы... мы всегда делали всё, что могли, ему было у нас хорошо, он ни в чём не нуждался, просто у него характер сложный, он сам такой, он не как наш Дадличек...

— Миссис Дурсль.

— Да?

— Один вопрос. Он только один. Вы на него ответите честно. И дальше мы посмотрим, будем ли мы разговаривать.

— Д-да.

— Сколько времени в сутки он проводит в этом чулане?

Тишина.

Такая, в которой слышно, как наверху топает толстый ребёнок.

— Это не ваше дело, — сказал Вернон. Он попытался произнести это веско, но вышло сдавленно, потому что кровь у него отлила уже от щёк и начала отливать от ушей.

Тони долго смотрел на него. Очень долго. Потом улыбнулся, и улыбка его была той самой, которая в финансовых кулуарах получила прозвище «акульей». Пеппер однажды сказала, что после этой улыбки у троих акционеров случился сердечный приступ, причём у двоих одновременно.

— Мистер Дурсль. Я вам сейчас объясню довольно...понятным способом. У меня есть юристы, которые за гонорар меньше одной вашей годовой зарплаты превращают обычных людей в фарш. У меня есть деньги на частного детектива для каждого из вас троих, для каждого вашего друга, для каждого коллеги по работе и для каждой тётушки, приходящей к вам на Рождество. И я это сделаю, мистер Дурсль. Я это всё сделаю. И не потому что мне доставляет удовольствие, а потому что у меня, оказывается, сегодня был свободный четверг. А вы в мой свободный четверг держали ребёнка в чулане. Теперь отвечайте на вопрос, или я начинаю.

— Он... — Вернон начал, сглотнул. — Он там спит.

— Ответ не полный. Сколько времени в сутки?

— Не знаю точно...

— Приблизительно.

— Двенадцать-тринадцать часов. Плюс когда наказан.

— А наказан он часто?

— Он... у него сложный характер...

— Мистер Дурсль. Я же предупредил. Один вопрос. Честно. Вы ответили «сложный характер». Это не честно.

— Часто, — прошептал Вернон.

Тони кивнул. Спокойно. Разочарованно. Будто подтверждение было само по себе неприятностью.

— Хорошо.

В этот момент в дверь позвонили.

Все вздрогнули. Все четверо. Даже Гарри, стоявший у чулана и до этого не шевельнувший ни единой мышцей, повернул голову. Тони обернулся к двери первым.

— Джарвис.

— Сэр.

— Ты кого-нибудь сюда уже прислал?

— Никого, сэр. Ни одной службы. Ни частной, ни курьерской. Ваши распоряжения выполняются по телефону, физическое присутствие не запрашивалось.

— Вы кого-то ждёте?

Петуния замотала головой. Вернон даже рта не открыл, просто посмотрел на Тони круглыми глазами.

— Странно.

Он сам подошёл к двери. Открыл. На пороге стоял молодой человек в дождевике и в кепке с каким-то незнакомым логотипом, с вензелями, которые Тони даже не сразу разобрал, потому что они были больше похожи на печатную гравюру восемнадцатого века, чем на корпоративный знак. В руках у молодого человека был плоский жёсткий пакет.

— Мистер Энтони Эдвард Старк?

Тони моргнул.

— Да.

— Распишитесь.

Тони принял планшет, ручку. Расписался. Отдал. Курьер протянул пакет. Тони принял.

— Простите, — сказал Тони, — один вопрос.

— Да, сэр?

— Откуда вы знали, что я здесь?

Курьер вежливо улыбнулся.

— Мне выдали маршрут, сэр. Я доставляю.

— Маршрут. Кто вам выдал маршрут?

— Мне не сказали, сэр. У нас так не принято. Всего доброго.

Молодой человек кивнул, развернулся и пошёл по тротуару. Не к машине. Не к фургону. К углу. Тони стоял в дверях и смотрел ему вслед, и когда курьер дошёл до угла и свернул, Тони невольно сделал шаг на крыльцо, чтобы посмотреть, куда он пойдёт дальше. За углом улица просматривалась ещё метров на сорок. Пустая. Никого.

— Джарвис, — голос вышел тихий.

— Сэр.

— Ты фиксировал курьера с улицы?

— Камер на Прайвет-драйв нет, сэр. Частный район. Ближайшая камера в шестистах метрах.

— Он пришёл пешком из шестисот метров с одним конвертом.

— Маловероятно, сэр, но возможно.

— Возможно, — повторил Тони. — Хорошо. Отложим.

Он вернулся в прихожую. Петуния и Вернон стояли там же, где он их оставил, только Вернон сел на нижнюю ступеньку лестницы, потому что ноги перестали его держать. Гарри всё так же стоял у чулана.

Тони вскрыл пакет. Внутри лежал один лист. От руки. Почерк тот же, что и на письме, который он видел совсем недавно.

«Тони.

Ты уже всё понял. Меня это радует.

Теперь условие. Если хочешь, чтобы акции вернулись к тебе, ты должен быть законным опекуном Гарри до его четырнадцатилетия. «Опекуном» в полном смысле: жильё, еда, образование, безопасность, присутствие. «Законным» означает, что всё оформлено правильно. «Полным» означает, что не делегировать няням, адвокатам, школам-интернатам и прочей ерунде, за которую ты обычно прячешься от взрослой жизни. Да, я тебя хорошо изучила. Нет, ничего личного.

Акции вернутся в день его четырнадцатилетия, при условии выполнения. В противном случае они уйдут туда, куда ты не сможешь их достать никакими юристами. Не трать деньги на попытки. Ты меня не переиграешь, Тони, ты пробовал тогда, в баре на Шордиче, и знаешь, чем это закончилось.

Постарайся.

Р.

P.S. Не ищи меня. Я уже пятый год лежу на кладбище Хайгейт, восточная часть, участок 47. Можешь зайти. Цветов не надо, я их не любила».

Тони дочитал. Сложил письмо пополам. Развернул. Перечитал.

Вздохнул.

Посмотрел на Гарри. Мальчик стоял у чулана, не поднимая глаз, коробка с вещами была где-то там внутри, в темноте, которую Тони ещё минуту назад собирался открыть только для того, чтобы посадить Дурслей, написать статью в «Гуардиан» и улететь обратно в Малибу, поручив дальнейшее британской социальной службе и своим юристам, с полным осознанием выполненного гражданского долга.

***

Теперь это становилось сложнее.

Тони ещё раз посмотрел на письмо. Пятый год на кладбище. Она это написала пять лет назад. Когда Гарри было несколько месяцев. Может, даже меньше. Может, она только родила и уже знала, что умрёт.

Он сунул письмо во внутренний карман пиджака.

— Джарвис.

— Сэр.

— Приостанови те инструкции насчёт прессы. Не отменяй, приостанови. Пусть отлежатся сутки. Если передумаю, доставим.

— Принято, сэр.

— Хоган пусть готовит самолёт. И передвинь всё. Все встречи, которые у меня стоят на ближайшие девять лет, передвинь на что-нибудь более удобное.

— На какую конкретно дату, сэр?

— На любую, Джарвис. На любую дату после четырнадцатилетия Гарри Поттера.

— Принято, сэр. Я позволю себе уточнить: вы намерены взять ребёнка под опеку.

— Ты очень догадливый сегодня, Джарвис.

— Я отмечу в журнале, что мисс Поттс была бы признательна за предварительное уведомление.

— Отметь.

— Отмечаю.

Тони присел снова, напротив Гарри. На этот раз поймал его взгляд и держал, пока мальчик не поднял их сам.

— Гарри, у тебя есть вещи?

Мальчик подумал.

— Коробка, — сказал он.

— Принеси.

Гарри развернулся. Зашёл в чулан. Через минуту вышел. В руках у него была картонная коробка, небольшая, помещалась под мышкой. Внутри лежало что-то мягкое, одна книжка и, кажется, сломанная игрушка.

Тони посмотрел на коробку, переключился на Гарри. Ничего не сказал. Встал.

— Пошли.

— Куда?

— В Калифорнию.

Пауза.

— А это где?

— Далеко.

Гарри обдумывал.

— Там тепло?

— Тепло, Гарри. Там очень тепло.

Мальчик ещё немного постоял, кивнул, один раз, как взрослый человек, принимающий взрослое решение.

Тони протянул руку, чтобы забрать коробку, но Гарри её не отдал. Он держал её так, словно боялся, что её отнимут. Тони руку опустил.

— Хорошо. Сам неси.

Они вышли на крыльцо. Дождь к тому моменту уже прошёл, и в воздухе осталась только серая английская морось, и асфальт блестел так, как блестел он тогда, в девяносто четвёртом, когда Тони выходил из бара в четыре утра, и ему было двадцать четыре, и он ещё не знал, что подпишет, потому что кто-то рядом засмеётся, и этот смех через много лет приведёт его на крыльцо маленького дома в скучном пригороде.

Он посадил Гарри в машину. Сам сел рядом. Водитель посмотрел на него в зеркало и, увидев лицо, ничего не спросил.

— В аэропорт, — сказал Тони.

Машина тронулась. Дом номер четыре по Прайвет-драйв остался позади, и в окне уже не было видно ни Петунии, ни Вернона, ни толстого ребёнка наверху. Только герань на подоконнике, которую кто-то когда-то посадил, думая, что это красиво.

Гарри сидел рядом, маленький, в огромной футболке, держал коробку обеими руками. Смотрел в окно. Молчал.

Тони достал телефон. Набрал Пеппер.

Она взяла на втором гудке.

— Тони.

— Пеппер.

— Что?

— У меня для тебя новости.

— Я слушаю.

Тони покосился на мальчика рядом.

— Готовь детскую.

Пауза.

Долгая.

— Тони. Повтори.

— Готовь детскую, Пеппер. В восточном крыле. Окна в сад. И купи, ну, знаешь, всё, что нужно детям. Кровать. Одежду. Игрушки. Еду. Зубную щётку. Что там ещё бывает. Посуду. Тарелки.

— Тони. Ты шутишь?

— Нет.

— Ты пьян?

— Нет.

— Тони, повтори ещё раз, что ты сказал.

Тони отвернулся к окну. Лондон проплывал мимо, одинаковый, серый, чужой. Мальчик рядом так и не пошевелился. Коробка в его руках чуть подрагивала от движения машины.

— Пеппер, — сказал Тони. — Я, кажется, сегодня случайно стал отцом.

Трубка молчала. Потом Пеппер сказала, спокойно и очень медленно:

— Я тебя уволю.

— Ты не можешь меня уволить, я владелец компании.

— Тогда я уволюсь сама.

— Пеппер.

— Что?

— Готовь детскую.

Он отключился. Сунул телефон в карман. Посмотрел на Гарри. Гарри не отрывался от окна.

— У тебя есть любимая еда?

Мальчик задумался. Задумался так серьёзно и так долго, словно от ответа зависела его жизнь. После сказал, чуть слышно:

— Не знаю.

Тони ничего не ответил. Просто кивнул, один раз, и отвернулся к своему окну. Где-то на горизонте начинало проясняться, и сквозь тучи пробивался первый серо-золотой свет, и Тони смотрел на этот свет и думал о баре на Шордиче, о женщине со смеющимися глазами, имени которой он так и не вспомнил, и о том, что иногда человек подписывает что-то в четыре утра, и это «что-то» возвращается к нему через восемь лет в виде пятилетнего мальчика с коробкой под мышкой.

Джарвис тихо кашлянул в наушнике.

— Сэр.

— Да?

— Рейс забронирован. Вылет через два часа сорок минут. Мисс Поттс просила передать вам цитату, которую я, с вашего позволения, приведу без правок.

— Валяй.

— «Я его, цитата, убью».

— Принято, Джарвис.

— Также она добавила, что детская будет готова к вашему прилёту, но она, цитата, «не обещает, что там не будет мин».

Тони впервые за весь день улыбнулся. Краем рта. Едва заметно.

— Передай Пеппер, что я её люблю.

— Передано, сэр. Мисс Поттс просила передать в ответ, цитата, «идиот».

— Принято.

Машина ехала дальше. Гарри в окне видел свою маленькую отражённую макушку, и, может быть, впервые в жизни, никуда не торопился.

А за ними, на Прайвет-драйв, четыре, Петуния Дурсль наконец-то закрыла рот и села на пол рядом с Верноном, и они оба сидели так, в прихожей, довольно долго, и не знали, что сказать друг другу, потому что всё, что они говорили друг другу предыдущие годы, оказалось вдруг ужасно, чудовищно, непоправимо неправильным.

Есть бусти для раннего доступа Там уже вышло 5 глав Если вам интересно читать раньше — ссылка в профиле