Гардемарин Ее Величества. Инкарнация

Глава 1

— Уходим, быстрее! — в негромком мужском голосе отчетливо звучала паника. — Быстрее же, ну!

— А как же он? Бедный мальчик… Неужели мы оставим его здесь?

Второй голос — на этот раз женский — прозвучал совсем близко, буквально в нескольких шагах. И только потом я услышал сначала жужжание, а за ним — тихий ритмичный писк. Прямо над ухом работал какой-то аппарат, то и дело выдающий пульсирующие сигналы. Бип, бип, бип — в такт ударам сердца.

Это что, кардиограф? Да еще и с аппаратом ИВЛ?

— А что мы, по-вашему, должны делать? Не собираетесь же вы тащить его на себе?

Незнакомка наверняка хотела возразить, но не успела. Откуда-то снизу раздался звук, который я уж точно не спутал бы ни с чем. Раскатистый и чуть суетливый треск автомата. То ли американский патрон, то ли отечественный «пять сорок пять».

Значит, дело плохо. И самое время явить себя этому недоброму миру. Даже через «не хочу», которое норовило вдавить меня обратно в подушку…, а заодно и обратно в уютную темноту.

Пробуждение оказалось не из приятных. Ничего не болело, но на груди будто лежала бетонная плита, и мне едва хватало сил поднимать ее без помощи со стороны. Еще до того, как открыть глаза, я почувствовал, что тело буквально опутывают какие-то провода и трубки, а на лице закреплен намордник респиратора. Именно он и давал мне дышать… раньше.

Первым делом я отодрал какие-то датчики, приклеенные пластырем к груди, а потом стянул с лица маску. Галогеновая лампа под потолком давала совсем немного света, но и его хватило, чтобы резануть по глазам. Так сильно, что я на мгновение перестал видеть собственную руку, вцепившуюся в провода на лбу.

Нет. Не собственную. Худое запястье и пальцы с отросшими ногтями могли бы принадлежать пацану лет шестнадцати или около того, ни никак не взрослому… ладно, уже стареющему мужику слегка за шестьдесят.

Чужая рука.

Последнее, что услужливо подкинула память — прием у Юсуповых, на Фонтанке. Встреча с самим князем, потом с иберийским послом. Усталость и дорога домой. Темнота, прохлада, моросящий мелкий дождь, пробки на набережной… Тогда мы ехали не в Инженерный замок — в Петергоф. Летом я обычно жил там, подальше от столичной суеты. Старое скрипучее кресло, какие-то документы, вечерний чай, душ, резкая боль в груди…

И все. Дальше — пустота, а сразу за ней пробуждение здесь, в чужом незнакомом теле. А значит… Нет, думать буду позже — ведь и без того исчезающе-малая вероятность, что появление в больнице людей с оружием никак не связано с моей скромной персоной, теперь устремилась к нулю.

Я сбросил тонкое одеяло и сел. Моих потенциальных спасителей, конечно же, уже и след простыл. Только в коридоре раздавались торопливые шаги. Внизу продолжали грохотать выстрелы, и в воздухе пахло не только порохом, но и самым обычным дымом с примесью какой-то больничной химии. Кто бы ни пожаловал сюда по мою душу, они явно не мелочились и крошили из автоматов все, что попадалось на пути. Охрану, персонал, пациентов, случайных посетителей, технику… наверное, поэтому до сих пор и не поднялись сюда.

Я ухватился рукой за стойку с капельницей, кое-как поднялся на ноги и выдрал из вены катетер. Потом добрел до двери, вышел наружу и тут же уперся взглядом в табличку.

Ординаторская.

Ага, мне сюда. Не лучшее время для размышлений о внешнем виде, но это все же лучше, чем щеголять голым задом в больничной рубахе. Я отодрал с кожи остатки трубок и пластыря и принялся одеваться. Джинсы с ботинками нашлись в первом же шкафу, более-менее подходящая по размеру рубашка — во втором. Подумав, я заодно прихватил и халат с вешалки. Так себе маскировка, но в первую очередь незваные гости будут искать не врача, а пациента.

Закончив с обновками, я шагнул обратно к двери и уже там остановился, опершись плечом на стену. Самая обычная возня с пуговицами отняла столько сил, будто я в одиночку разгрузил целый «КаМАЗ» с кирпичами. Первые несколько минут тело двигалось на чистом адреналине, но теперь тревога чуть отступила, и атрофировавшиеся мышцы тут же напомнили о себе болью.

На Дар рассчитывать тоже не приходилось: он не исчез в новом теле, однако вместо привычного потока я ощущал лишь жалкую струйку, которой не хватило бы даже зажечь спичку. Неудивительно — и резерв, и мощность так или иначе завязаны на сознание, а я бог знает сколько провалялся овощем.

А Конструкты… Должны быть на месте — что им, Конструктам, сделается? Над этим телом поработали лучшие Конфигураторы Империи, буквально напичкав его всеми возможными и невозможными улучшениями и защитными схемами. От базовых до настолько тонких и сложных, что они наверняка до сих пор существуют в единственном экземпляре — повторить такие почти невозможно.

Это хорошая новость. А плохая — воспользоваться всем этим богатством с нулевым резервом я пока не смогу. Нет, конечно, примерно треть Конструктов вполне самодостаточна и сработает в любом случае… хоть как-то. Но сейчас мне пригодились бы все. Особенно те, что способны превратить тощего юнца в почти неуязвимую боевую машину. Ненадолго, всего на три-четыре минуты. Но чтобы покинуть больницу, хватило бы и их.

Спуститься по лестнице. Прорваться на улицу через главный вестибюль. И заодно размазать по стенам любого, кто решит встать у меня на пути. Обычных людей с оружием, Одаренных, легкую технику… или даже тяжелую — плевать. Будь со мной хотя бы треть привычной мощи, это здание стало бы братской могилой.

Мечты, мечты. Пока мне едва хватило сил выйти обратно в коридор, и одеревеневшее тело двигалось исключительно на морально-волевых. Спускаться вниз было бы равносильно самоубийству, так что я вывалился на пожарную лестницу и кое-как поднялся на пару пролетов. Первые ступеньки дались нелегко, но потом ноги и спина, видимо, решили, что жаловаться бесполезно, и зашагали бодрее. На стене маячила цифра три — значит, я лежал на втором.

И я даже успел поверить, что без приключений доберусь наверх, когда дверь впереди распахнулась, и в проеме появилась плечистая фигура в камуфляже. Не армейской расцветки — что-то черное, явно импортного образца. Такое обычно носят спецы из особых подразделений. Или наемники. Или террористы… да, в общем, кто угодно.

— Доктор, значит… Студент? — проговорил боец, поднимая автомат. — Ну, прости, брат. Ничего личного.

Маска, закрывавшая половину лица, приглушила голос, однако суть я уловил. И тут же бросился вперед и чуть влево, уходя с линии огня и ребром ладони сбивая уже нацеленное в меня дуло. Такой прыти боец явно не ожидал, и длинная очередь ушла куда-то вбок, кромсая стены и проехавшись по ушам сердитым грохотом. Отстрелявшись, автомат напоследок лязгнул затвором и стих.

А его владелец, наоборот, взревел и толкнул меня плечом так, что мы оба едва не покатились кубарем вниз. На мгновение я вдруг увидел лицо напротив совсем близко. Озверевшие от ярости глаза за пластиком тактических очков. Темные, почти черные — зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. Парень то ли принял какой-то наркотик, то ли перед штурмом вколол один из новомодных «боевых коктейлей». Термоядерная химия добавляла сил, ускоряла движения…

Но на умственных способностях, похоже, сказалась не лучшим образом — иначе боец непременно догадался бы полезть за пистолетом и в упор разрядить весь магазин вместо того, чтобы душить меня и колотить головой обо все подряд.

Меня, светлейшего князя Владимира Градова, Одаренного первого ранга, прозванного Серым Генералом, посмел тронуть какой-то обдолбанный болван!

Наверное, злость меня и спасла. Сделала то, что не смогли ни разум, ни воля, ни тренированное десятилетиями умение оперировать магией. Дотянулась до заложенной кем-то потолковее меня мощи, и запертый внутри Конструкт ожил. Время на мгновение будто застыло, и я увидел, как сквозь кожу на запястьях пробивается свет. Выгравированная прямо на сухожилиях схема работала на полную мощность, разгоняя тело до сверхчеловеческих пределов.

Противник был чуть ли не вдвое тяжелее, и физической силы мне не хватало даже сейчас, однако состязание в скорости я выиграл без труда. Вывернулся, освобождая локоть, скользнул кончиками пальцев по чужой «разгрузке», нащупал нож и ударил снизу вверх, вгоняя короткий обоюдоострый клинок под челюсть по самую рукоять.

Хватка на моих плечах ослабла. Боец отступил на несколько шагов, бестолково шаря ладонями по груди. Посмотрел на мокрые от крови перчатки, захлюпал, выплевывая сквозь маску алые фонтанчики и, наконец, повалился на пол.

Откат от использования Конструкта догнал в ту же секунду. Усталость рухнула на плечи такой тяжестью, что я съехал вниз по стене. Больше всего хотелось закрыть глаза и посидеть так хоть пару минут, но грохот на первом этаже ненавязчиво намекал, что у меня нет даже одной.

Соберись, генерал. Отдыхать будем потом.

Стиснув зубы, я потянулся к поверженному бойцу. Вцепился в куртку на боку с третьей или четвертой попытки перевернул.

Так. Что нам тут может понадобиться? Однозначно — пистолет. Голыми руками я много не навоюю, перестараться с Конструктами в нынешнем состоянии — гарантированно угробить и без того еще не ожившее до конца тело, а вот огнестрел — то, что нужно. Вытащив из кобуры боевика пистолет, я повертел его в руках. Самый обычный серийный «Глок», но с навороченным обвесом. Щечки-накладки, лазерный целеуказатель на планке снизу… Я проверил магазин, выковырял из подсумка на «разгрузке» второй и сунул в задний карман джинсов.

И хватит. Больше вряд ли понадобится: полноценной перестрелки я сейчас могу и не выдержать. Ноги еле ходят, и их уж точно не стоит нагружать себя еще и автоматом — тремя килограммами пластика, стали и навороченной тактической электроники. Слишком тяжелый, слишком громкий, слишком… В общем, слишком.

Я снял с боевика рацию, прицепил сзади на пояс джинсов и повесил на ухо гарнитуру.

— Кречет-один, доложи, что у тебя?

— Держим первый этаж, все чисто. Персонал пытался покинуть здание, пресекли.

— Принято. Кречет-два, доклад!

— Заканчиваем прочесывать второй этаж. Объект не найден.

— Ищите, мальчишку, ищите, мать вашу! Лет шестнадцать на вид, лежит на аппарате. Он должен быть здесь!

Голос у того, кто отдавал приказы, был густым и глубоким, но будто расщепленным надвое. Похоже, мужчина когда-то изуродовал связки криком и так и не смог восстановиться до конца — гласные то и дело срывались в звериное рычание.

Интересно, кто это вообще такой? И на каком этапе произошла утечка? Об этом теле и его назначении во всей Империи знали всего человек шесть, включая…

Ладно, думать буду потом. Сейчас нужно уходить, и, желательно, поскорее.

— Кречет-три, доклад.

Тишина.

— Кречет-три, на связь!

Молчание.

Ответить Кречет-три уже не сможет — мешает нож в голове. А значит, сейчас они поймут, что что-то пошло не так, и отправят сюда подкрепление.

— Кречет-два, на третий этаж! Быстро! Проверьте, что там! Времени мало!

Так. Подниматься выше нельзя — зажмут и расстреляют, как в тире. Нужно уходить вниз. Обратно на второй этаж, в окно — и прочь отсюда. Прыжок с шести метров это тело выдержит без особых последствий… должно выдержать.

Силы понемногу возвращались: Конструкты работали, в экстренном порядке латая связки и мышцы, пролежавшие без движения… Сколько? Впрочем, какая разница? Главное, что я больше не рискую свалиться пол при каждом шаге. Я добрел до пожарной лестницы в другом конце коридора, прислушался, и, не услышав ничего подозрительного, толкнул дверь.

Вперед! То есть, вниз!

Стоило мне спуститься всего на один пролет, как снизу загрохотали тяжелые шаги.

— Да твою ж… — простонал я.

Двое, спешат наверх. Куда быстрее меня, и бежать уже некуда — придется драться. Опершись о стену плечом, чтобы видеть пролет, я сжал пистолет обеими руками и затаил дыхание. Сердце бухало в ушах в ритм солдатским ботинкам. Главное — успеть первым. А там…

Первый боевик появился из-за поворота. Я вскинул пистолет, и красная точка целеуказателя скользнула по стене, перепрыгнула на одежду и на мгновение замерла на переносице под очками. Бам! Бам! «Глок» сердито лягнулся, норовя вырваться из пальцев, но дело свое сделал: фигура в черном молча завалилась назад, прямо на своего напарника.

Дистанция, приятель. Дистанция.

Покойный подарил мне несколько драгоценных секунд, однако и плохую службу тоже сослужил, заслонив второго боевика от выстрелов. Я высадил остатки магазина в копошащийся внизу клубок тел, но то ли не смог вывести из строя, то ли вообще не попал в живого. Удерживая товарища, как щит, он свободной рукой поднял автомат и нажал на спуск.

Затвор неторопливо задергался, выбрасывая гильзы, и раскаленные кусочки металла помчались в мою сторону, расходясь огненным веером. Злые и проворные, но все же не настолько, чтобы догнать ускоренное до сверхчеловеческих пределов тело. Конструкт снова дал мне шанс, но использовать его следовало быстро. Я скользнул плечом по стене, уходя от пуль, и одним прыжком махнул вниз через весь пролет.

Сил хватило всего на один полноценный удар, но и его оказалось достаточно. Полыхнувший огнем кулак пробил насквозь тело мертвеца и с хрустом врезался в плоть еще живого боевика. Послышался треск ребер, я раскрыл ладонь, и, схватив скользкий комок, дернул его на себя, вырывая из груди.

Готово.

— …два, Кречет-два! Что там, мать вашу, происходит? — пробился сквозь грохот в висках уже знакомый голос. — На связь! Доклад!

Извини, хриплый. Доклада не будет.

Я переступил через боевиков и спустился по лестнице вниз, придерживаясь за стену. Вой сирен где-то вдалеке слышался уже давно, чуть ли не с самого моего пробуждения, но полиция явно не торопилась связываться с целым отрядом вооруженных до зубов боевиков. Наверняка ждали подкрепления — и, похоже, дождались.

— Внимание всем кречетам! Покинуть объект! — кажется, тот, кто командовал операцией, принял какое-то решение. — Я складываю здание. У вас минута!

Плохо. Очень плохо. И даже не ясно, что хуже — что все здесь вот-вот взлетит на воздух, или что командир боевиков оказался Одаренным. И не ниже третьего-четвертого ранга — раз уж собирался в одиночку разнести целый больничный корпус.

До спасительного окна было всего ничего, но счет в буквальном смысле шел на мгновения. Последние метры коридора я даже смог пробежать. Вцепился в ручку, дернул на себя и сразу же полез на подоконник. Даже не разглядывая, куда придется падать — зачем расстраиваться раньше времени? Где-то за спиной грохотали тяжелые шаги, но вряд ли хоть кого-то в больнице сейчас интересовал человек в белом халате, решивший поупражняться в прыжках с высоты. Боевики мчались по лестницам, спасая собственные жизни.

— Десять секунд! — снова загремел голос в наушнике. — Девять! Восемь! Семь, шесть, пять…

Желудок подскочил куда-то к горлу, я полетел вниз и врезался в землю сначала подошвами ботинок, а сразу за ними коленом и свободной рукой, проминая кулаком газон. Наверняка довольно шумно, но звук удара тут же исчез за грохотом за спиной.

Я не видел сам взрыв, однако и без этого весьма неплохо представлял себе работу Одаренного боевика третьей категории: концентрированная энергия обрушилась на здание сверху… или полыхнула где-то внутри, расходясь в стороны и ломая толстые каменные стены, как картонную коробку. Над головой пролетела уже опустевшая исковерканная оконная рама, а следом за ней посыпались и обломки. Нестерпимый жар впивался в спину, и я чувствовал, как тлеет на ней халат.

Конструкты выдержали: все вокруг на мгновение превратилось в полыхающий ад, но сам я остался невредим. И даже смог увидеть сквозь пламя, как в темноте за больничной оградой движутся проблесковые маячки полицейских авто. Стражи порядка, наконец, явились выполнить свой долг.

Но сражаться у больницы было уже не с кем: где-то в полусотне метров от меня угловатые силуэты боевиков хлопали дверцами, запрыгивая внутрь, и через несколько мгновений машины — два микроавтобуса и здоровенный черный джип — с визгом шин сорвались с места и помчались прочь. Хриплый удрал, так и не закончив работу.

Пускай. Деваться ему теперь все равно некуда: я не видел лица, зато запомнил голос. Достаточно хорошо, чтобы узнать хоть через полгода.

А дольше мои враги обычно не живут.

Глава 2

Ничего не понятно, но очень интересно. Это нехитрое утверждение, пожалуй, описывало нынешний расклад лучше некуда. Казалось, весь Пятигорск стоит на ушах: повсюду выли сирены, и мимо то и дело пролетали машины с мигалками. И не только полицейские — я насчитал три или четыре грузовика с черными армейскими номерами, проехавшие в сторону больницы. Впрочем, вояки могли уже не спешить: вряд ли хриплый со своими мордоворотами стал задерживаться там после того, как превратил центральный корпус в обугленные развалины.

Так что и мне торопиться было уже некуда. Да и место для отдыха я выбрал вполне подходящее: крохотный сквер у «бублика» в паре улиц от горящей больницы, на пересечении проспекта Ермолова и Сенной. Достаточно далеко, чтобы ненароком не попасться на глаза, кому не следует, но достаточно близко, чтобы в случае чего…

Ладно, место было так себе. Но идти дальше я попросту не мог: взятые взаймы у Конструктов силы закончились, и мышцы снова напомнили о себе протяжной болью. Чужие ботинки беспощадно натирали ноги, и новое тело всерьез грозилось к полуночи превратиться если не в тыкву, то во что-то столь же бесполезное и малоподвижное.

Зато разум пока еще был при мне, и его-то я и пустил в ход, как только приземлился на видавшую виды лавку на краю мощеного квадратными бетонными плитами сквера. Приятное местечко: двухэтажные старые домики по сторонам, дорога и вывески. Табачная лавка, какая-то крохотная турфирма, трикотаж… Наверное, днем здесь довольно оживленно, однако сейчас моим размышлениям мог бы помешать разве что случайный прохожий.

Так что же получается — я умер?

Похоже на то. Боль в груди, падение, темнота — и вот я здесь, в чужом теле, специально заготовленном на такой случай. Сердце у меня всегда было в порядке, однако все когда-нибудь случается в первый раз. И приступ, и лошадиная доза яда, способного прикончить даже Одаренного высшего ранга… и хитрый атакующий Конструкт, который просочится сквозь самую надежную магическую защиту.

От прямого нападения я был защищен почти безупречно, однако со схемами все куда сложнее. Конфигураторы в старушке-Европе столетиями соревновались друг с другом в тонком искусстве делать пакости, и кто-то из них вполне мог оказаться похитрее наших отечественных.

Значит, сразу после приема у Юсуповых… Но когда это случилось? Уж точно не неделю и не месяц назад. И даже не год — тогда, в две тысячи четвертом, умирающему мальчишке, чье тело предоставили науке безутешные родственники, было около семи. А сейчас… Сейчас намного больше. Картавый говорил про шестнадцать, и вряд ли обсчитался.

Злоба, с которой я кромсал боевиков в больнице, накатила снова. Качнулась обратно стальным маятником и полыхнула с такой силой, что кончики пальцев закололо. Резерв понемногу заполнялся, и магия рвалась снаружи, явно не имея ничего против того, чтобы я опять пустил ее в ход. К примеру, чтобы снести вывеску с магазина напротив.

— Да какого же черта?! — Я стиснул край скамейки так, что дерево под пальцами захрустело, проминаясь. — Почему?..

Почему только сейчас? Почему бестолковому братцу, которому я принес трон на блюдечке с голубой каемочкой, понадобилось целых десять с лишним лет, чтобы вытащить меня из небытия? Целая прорва времени, за которую это тело, моя «резервная копия» успела превратиться из хрупкого пацаненка в здоровенного лба, у которого во всех положенных местах наверняка уже кучерявились волосы.

Лезть в штаны я не стал — ограничился ощупыванием собственной физиономии. Щетины на подбородке как будто пока не имелось, зато пушок над верхней губой отрос так, что при желании я смог бы даже прикусить его зубами. Какая прелесть. Не усики, а прямо-таки пропуск… куда надо.

Итак, в сухом остатке имеем смерть в августе две тысячи пятого, десять лет, пролетевшие мимо, и невесть откуда взявшихся мордоворотов, которых отправили в больницу, чтобы избавиться от подключенного к аппаратам тела. И заодно от прочих… тел — вне зависимости от того, чем они были заняты. Расстреливали всех подряд, без разбора.

Значит, знали не так уж и много — или отправили бы спеца прямиком в палату и сделали работу без лишнего шума. Кто бы ни слил информацию, она явно оказалась неполной. Адрес, возраст, примерное описание… или вообще никакого. Имени, под которым полумертвый пацан поступил в больницу черт знает сколько лет назад, в сводке хриплого не оказалось. Поэтому он так и суетился — времени на поиски было в обрез.

И встречи со мной в уме и каком-никаком здравии его клоуны явно не ожидали. Иначе подготовились бы получше. Даже моя бледная копия способна без особого труда вырезать штурмовой отряд с тяжелым вооружением и парой Одаренных, а парни в больнице годились разве что для схватки с младшей группой детского сада.

Кто-то изрядно облажался. То ли решил сэкономить на наемниках, то ли слишком торопился… А скорее просто работал по нескольким объектам. Задумай я подобную операцию, непременно позаботился бы не только о бездыханном теле мальчишки, но и заодно обо всех, кто так или иначе участвовал в проекте.

А это уже не просто налет на больницу в городке с населением в сто пятьдесят тысяч человек, а целый заговор. Причем заговор государственного уровня, который потребует физического устранения около дюжины человек, включая почти всемогущих членов Совета.

Правда, только в том случае, если эти самые члены не решили совместными силами избавиться от бывшего шефа — на этот раз уже окончательно.

Желание снести вывеску магией исчезло. Точнее, изящно трансформировалось в острую потребность снести голову тому, кто задумал и привел в исполнение всю эту дрянь. Начать с рядовых боевиков, следом выпотрошить хриплого, а потом добраться и до главных заказчиков. Посмотреть в знакомые глаза и методично, без лишней спешки прикончить всех, попутно лишив дворянского достоинства и активов родню до третьего колена включительно.

Месть? Нет, всего лишь здравый смысл.

Как ни странно, стоило мне разложить все по полочкам, как ярость тут же прошла. Не исчезла окончательно, а скорее свернулась калачиком и осторожно улеглась где-то внутри — до лучших времен. А вполне человеческое желание карать виноватых направо и налево понемногу превращалась в поэтапный план.

Найти хриплого. Найти тех, кто отправил его зачистить больницу. Найти тех, кто им заплатил. Пройтись по цепочке до самого верха и вернуть все, что принадлежит мне по праву.

С процентами.

Но для этого для начала придется встать на ноги и занять в постаревшем на целое десятилетие мире хоть какое-то место. Все, кто хотя бы в теории мог бы подтвердить истинную личность юнца с жиденькими усиками наверняка или уже отправились на тот свет, или ничуть не рады моему возвращению. И предстать пред их грозные начальственные очи станет, пожалуй, последней ошибкой, которую я совершу в печально-непродолжительной новой жизни.

Пока ясно одно: вряд ли у меня получится узнать хоть что-то, сидя на лавке в сквере. Мышцы еще болели, края ботинок нещадно вгрызались в кожу, но я все-таки заставил себя подняться и, сунув руки в карманы, неторопливо побрел через сквер в сторону Воронцовского проспекта. Конструкты все еще работали, понемногу подтягивая энергию из окружающего меня пространства и приводя в порядок залежавшееся и усталое тело. Не та сила, к которой я привык, но все же куда лучше, чем полчаса назад.

В сквере было темно и пусто. Даже вывески не горели — время явно уже двигалось к ночи. Что ж, тем лучше. Чем меньше народа меня увидит, тем меньше лишних вопросов. От халата я избавился еще у больницы, и там же закатал рукава рубашки, скрывая чужую кровь, но такая маскировка годилась разве что для ночной прогулки.

Погрузившись в свои мысли, я даже не сразу понял, что впереди что-то происходит. Из задумчивости меня вывел чей-то громкий окрик.

— Ты чего, совсем берега попутала? Как с людьми разговариваешь?

Та-а-ак…

Я присмотрелся. Девчонка со странной прической стояла ко мне спиной. А прямо перед ней, перегородив проход, расположились три сомнительных гражданина. Совсем юных — от силы на год-два старше меня… нынешнего меня. Не самой богатырской наружности, но с явным избытком тестостерона в крови, который изо всех сил подталкивал к знакомству. И то, что знакомиться с ними не очень-то хотят, определенно никого не останавливало.

— Культурно же предлагают: пойдем с нами. — Самый рослый из парней шагнул вперед. — Шашлык покушаем, вина выпьем… Тебе какое нравится?

— Какое мне нравится, ты только в кино видел, — огрызнулась девчонка.

Я мысленно даже поаплодировал ей: неразумно, но красиво. Язык — что скальпель.

— Что, крутая? — Кавалер даже не подумал отходить. Наоборот — схватил девушку за руку так, что та охнула. — С тобой по-хорошему разговаривают, дерзишь зачем?

Не то, чтобы мне так уж не терпелось лезть в чужую беседу, но положение, как ни крути, обязывало. Вздохнув, я сделал шаг вперед.

— Доброго вечера, господа. Девушка не знакомится.

Голос тоже оказался чужим. Неожиданно низким для юнца, но все равно ничуть не похожим на прежний. Каким-то неуклюжим, будто бы еще не до конца сломавшимся и не завершившим положенную возрасту трансформацию. Зато прозвучал уверенно — по крайней мере, на меня обратили внимание.

— А ты кто такой?

— Девушка. Не. Знакомится, — повторил я.

Парень недобро усмехнулся, прищурился, разглядывая, и, похоже, не посчитал меня заслуживающим каких-либо опасений.

— Да мы уж как-нибудь сами решим, кто тут знакомится, а кто нет, — проговорил он. — А ты давай ковыляй отсюда, пока зубы на месте.

— Нужны объяснения? — Я убрал руку за спину и нащупал «Глок», заткнутый за пояс штанов под рубашкой. — Значит, объяснения будут.

Парень усмехнулся и пошел вперед — не торопясь, вразвалочку. Нарочито-медленно, чтобы дать мне вдоволь времени испугаться и позорно удрать. Но я не двинулся с места. Не отступил, не достал оружие, даже не поднял кулаки — просто стоял и смотрел.

Пока не увидел на лице напротив сначала смятение, а потом и испуг.

Ну да. Тело чужое, голос чужой, даже глаза чужие, но то, что прочитал в них парень было моим собственным. Взгляд, по которому мелкая уличная фауна безошибочно определяет настоящего хищника. Не обязательно крупного, зато обладающего не только острыми зубами, но и умением пустить их в ход. Без промедлений, компромиссов и уже бесполезных в подобных случаях бесед. Такое непросто натренировать и почти невозможно подделать.

Зеркало души, из которого на подгулявших шалопаев смотрел тот, кто встречал врагов многократно страшнее — и пережил их всех до единого.

— Это… Пойдем-ка, пацаны. — Глаза напротив бестолково забегали, и парень принялся пятиться назад. Куда проворнее, чем только что наступал на меня. — Дела еще есть.

Первые несколько шагов юная троица еще пыталась ретироваться строем, не сводя с меня глаз, но стоило одному споткнуться о щель между бетонными плитами, как все трое развернулись и чуть ли не бегом умчались в темноту.

— Ничего себе! Как ты их… — Девчонка задумчиво и немного скептически окинула меня взглядом. — А что там у тебя за спиной? Пистолет? Или?..

— Да ну, — отмахнулся я. — Ничего. Так, напугал.

Не знаю, поверила она мне или нет, но настороженный взгляд тут же изрядно потеплел. Удирать моя новая знакомая, похоже, никуда не собиралась, и у меня наконец-то появилась возможность рассмотреть ее получше.

Совсем молоденькая… хотя все равно на пару лет старше меня-нынешнего. Высокая, глазастая. И с весьма занятной прической — вместо обычной шевелюры голову украшали многочисленные тонкие косички. Преимущественно синего цвета, так что об истинном цвете волос я пока мог только догадываться.

Не слишком-то похожа не местную… Или за пропущенные мною десять лет Пятигорск изменился настолько, что щеголять с подобными украшениями стало нормой. Никогда особо не интересовался молодежными субкультурами, но девчонка, похоже, как раз оказалась из «этих»: косички дополняли кожаный ошейник, кеды, узкие джинсы и футболка. Логотип группы из прошлого века приятно обтягивал то, что и должен был обтягивать, и я вдруг поймал себя на мысли, что еще немного, и молчание станет неловким.

Юное тело. Плюс вынужденные десять лет воздержания. Вот вам результат — получите и распишитесь.

— Эй, полегче! — Девчонка, видимо, истолковала мой взгляд по своему. — У меня, между прочим, парень есть!

— Да ради бога, — усмехнулся я. — Но могу я рассчитывать хотя бы на небольшую экскурсию по городу? Сами мы не местные…

— Оно и видно. У нас таких кадров не водится. — Девчонка вдруг прищурилась и принялась рассматривать меня с утроенным любопытством. — Ё-моё… Да это кто ж его так?

— В смысле?

— У тебя нос разбит! А ну-ка иди сюда.

Не знаю, что вдруг заставило новую знакомую проявить подобную заботу, однако уже через мгновение она буквально силой усадила меня на лавку. И тут же принялась рыться в сумочке, достала пачку влажных салфеток и с неожиданной сноровкой занялась моим побитым лицом.

Действительно, больно. Похоже, тот гиббон в больнице успел приложить меня лбом. Или кулаком. Конструкты наверняка уже справились с повреждениями, однако против еще одного «лечения» я не возражал. Дамы любят отважных героев, но ничуть не меньше их привлекают всякие бедные-несчастные. Так что…

В общем, отличный способ завязать разговор. Тем более, что прикосновения прохладных тонких пальцев оказались неожиданно-приятными.

— Ну вот, так-то лучше. — Девчонка чуть отстранилась, разглядывая результаты своего труда и, по-видимому, осталась довольна. — Вот, погляди на себя.

В ее руках появился плоский прямоугольник примерно с мою ладонь размером. С одной стороны темно-серый, с тем же логотипом, что и на футболке, а с другой — гладкий, как зеркало, и черный. Поблескивающая в полумраке поверхность оказалась экраном: тут же засветилась, выдавая изображение.

Которое вряд ли могло быть чем-то иным, кроме моего лица. Картинка чуть «подтормаживала», не успевая за движениями головы и глаз, зато оказалась куда отчетливее тех, что могли выдать встроенные камеры в устройствах десять лет назад. Похоже, в мое отсутствие техника шла вперед семимильными шагами, и современный молодняк приобрел возможность любоваться на себя, как в зеркале.

А ничего, кстати. Физиономия как физиономия, пожалуй, даже симпатичная. В прошлой жизни я никогда не считался красавцем, зато в этой, похоже, имел все шансы. Выбирая подходящее тело для «переселения», я нисколько не задумывался о внешних данных, однако получил их бонусом: за десять лет невзрачного вида пацан не только вымахал, но и обзавелся тем, что по всем стандартам можно считать приятной наружностью.

Лицо на экране выглядело чуть старше положенного возраста — минимум на неполные восемнадцать, а то и больше. Изящные брови, темные ресницы, четко очерченные скулы и подбородок. Прямой нос: еще немного припухший от удара, но, к счастью, не сломанный. В целом — очень, очень даже. Убрать дурацкие усики, лохматую прическу, а ля ранние «Битлз», и этот парень имеет все шансы стать знатным сердцеедом.

Картину портили только глаза. Точнее, взгляд — слишком уж усталый, тяжелый и недобрый для мальчишки. Будто хитрая техника каким-то образом смогла догадаться, что где-то за симпатичной мордашкой прячется шестидесятилетний солдафон, который собирается в самом ближайшем будущем показать кузькину мать тем, из-за кого его возвращение на этот свет чересчур затянулось.

— Налюбовался? — прыснула девчонка. — Будто первый раз себя увидел.

— Ага, вроде того. — Я протянул руку и осторожно коснулся экрана. — А что это у тебя такое?

— Это? Ну… телефон.

Девчонка посмотрела на меня, как на умственно отсталого, и я решил не говорить, что телефонам положено быть совсем другими: с кнопками, маленьким экранчиком и, желательно, складными, чтобы без труда помещаться в любой карман. Современные игрушки явно оказались куда круче тех, что я помнил. И наверняка отличались не только внешне, но и в плане возможностей.

— Слушай…, а у тебя интернет там есть? — наугад поинтересовался я.

— А у кого ж его нет? — Девчонка недоверчиво прищурилась. — Ты что, совсем дикий? Как с гор спустился…

— С них самых. Из самого Верхнего Баксана.

Я зачем-то ввернул название села — первое, что пришло в голову. Хотя за десять лет цивилизация просто обязана была подобраться вплотную к самому подножью Эльбруса, и совсем уж технически-отсталая молодежь наверняка уже давно не встречалась даже там. Не говоря уже о том, что я внешне я ничуть не напоминал коренного балкарца.

Но, кажется, прокатило. Девчонка то ли сделала вид, то ли действительно поверила, что взъерошенный паренек в заляпанной кровью рубашке и не по размеру подобранных ботинках на босу ногу может быть всего лишь неуклюжим гостем из далекого села.

— Все есть. — Она протянула мне телефон и села рядом, прижимаясь плечом. — Вот, смотри. ВК, телега, поисковик…

И кто из нас еще странный. Вот так взять и доверить крутую и наверняка недешевую технику первому встречному — подозрительному горцу в грязной рубашке… Но дареному коню в зубы, как известно, не смотрят, и я не стал задумываться об истинных причинах неожиданной доверчивости, а вместо этого погрузился в изучение хитрой игрушки.

От крохотных значков рябило в глазах, а казаться в глазах симпатичной барышни неотесанной и бестолковой деревенщиной отчаянно не хотелось, так что я принялся мужественно водить пальцем по экрану, выискивая нужное. Большинство иконок даже с подписями казались китайской грамотой, однако некоторые были мне знакомы — очевидно, еще с тех времен, когда я мог наблюдать их на экране полноразмерного компьютера.

— Кстати, я Ольга… Можно просто Оля, — девчонка легонько толкнула меня локтем в бок. — Про телефон не спрашиваю, но имя-то у тебя хоть есть?

— Владимир.

Я назвался, не задумываясь. И тут же мысленно отругал себя, сообразив, что мое нынешнее тело вполне может носить и другое имя… наверное. Тогда, десять лет назад, несчастный пацан был для меня лишь номером в картотеке. Инструментом, частью засекреченного эксперимента по переносу сознания. Важной, но не единственной и даже не главной.

Кто же знал, что все обернется так, что мне придется в самом ни на есть буквальном смысле примерить на себя не только его шкуру, но и жизнь?

— Владимир, — повторила Оля. — Можно просто Вова?

— Можно, — вздохнул я. — Но лучше все-таки Владимир.

Никогда не любил эти сокращения — Володя, Вовчик, Вован… Еще с тех времен, когда меня вполне уместно было именовать без отчества. Потом в ход пошли военные чины, а после них и титул. Лишь несколько человек в Империи смели обращаться ко мне иначе, чем «ваша светлость».

— Ну, как скажешь. — Оля изловчилась и ткнула кончиком пальца в хорошо знакомую даже мне эмблему. — Вот твой интернет. Смотри. Только по фоткам не лазай — убью.

Телефон отозвался едва заметной вибрацией, послушно разворачивая на экран поисковую систему. Строка, чуть ниже прогноз погоды, курс валют и сразу под ними — заголовок.

«Пресс-служба Зимнего дворца подтвердила гибель императорской семьи».

Глава 3

Я прикончил первую порцию минуты за полторы. А за ней и вторую. Оля удивленно похлопала глазами, будто пытаясь понять, как в стройном юношеском теле помещается такая прорва еды, но все-таки заказала и третью — причем безо всяких просьб с моей стороны. Ни разу в жизни мне еще не приходилось быть альфонсом, однако современные проблемы требовали не менее современных решений, а Конструкты — энергии и хоть какого-то строительного материала, так что отказываться я не стал. Тем более, что хинкали действительно оказались толковыми. Пожалуй, даже поинтереснее тех, что встречались в этих широтах десять лет назад. Точнее, почти одиннадцать — четверть часа назад наступило седьмое сентября две тысячи пятнадцатого года.

А умер я — то есть, генерал-фельдмаршал светлейший князь Владимир Федорович Градов — двадцать третьего октября две тысячи четвертого. От острой сердечной недостаточности. В императорской резиденции в Петергофе, куда меня привезли после пережитого накануне приступа. Скончался, не приходя в сознание, несмотря на все усилия придворных целителей — во всяком случае, именно так было отмечено в сетевой энциклопедии.

Статья в подробностях описывала, кого именно из светил отечественной медицинской науки привлекли для спасения бесценной жизни генерала, как лучшие умы сообща боролись с загадочным недугом, как император лично распорядился… однако что-то подсказывало, что на самом деле все случилось… Мягко говоря, несколько иначе. Слишком уж неудобным я стал для изнеженных столичных лизоблюдов. Слишком многим перешел дорогу, слишком многих уничтожил — в том числе и физически — за почти полтора десятка лет борьбы с казнокрадством, подлостью, непомерными амбициями… Да чего уж там — порой даже с ничем не прикрытым предательством, которое приходилось выжигать каленым железом, иногда не щадя даже самые древние и могущественные фамилии. У меня хватало друзей в столице, но врагов наверняка было еще больше.

И слишком многим оказался на руку мой внезапный недуг — если вообще допустить, что болезнь вдруг случилась сама по себе, без чужих стараний. Все те, кто боялся поднять голову, тут же примчались ко двору, чтобы заверить его величество в преданности. И заодно убедиться, что генерал Громов не собирается встать со смертного одра…, а то и приложить к этому некоторые усилия.

Нет, сам братец, конечно же, ни в чем подобном не участвовал — такого рода интриги никогда не были его профилем. Но и он вполне мог решить, что без меня стране в конечном итоге будет только лучше. Хотя бы потому, что наверняка не забыл тот день, когда мы всего с парой сотней человек снесли золоченые ворота, вошли в Зимний дворец и вышвырнули оттуда нашего почтенного дядюшку. Вряд ли кого-то в девяносто третьем всерьез заботил тот факт, что я был Романовым только по матери.

Однако меня власть интересовала исключительно как инструмент — и исключительно сама по себе, без сомнительных игрушек в виде короны, скипетра и державы. Их я оставил Александру, тогда еще совсем мальчишке. Двоюродному брату. Единственному законному наследнику императорского рода после отречения дяди Павла.

И единственному человеку, которому я мог доверить золотой ключик от дверцы, из-за которой еще не возвращался ни один человек. В проекте так или иначе участвовали около четырех десятков человек — Конфигураторы, медики, ученые, члены Совета, пара физиков из московского университета… Руководил всем я лично, стараясь разделять информацию буквально по крупицам, однако кто-то из яйцеголовых умников вполне мог догадаться, кому именно и зачем понадобился умирающий малолетний наследник захирелого рода из Ставропольской губернии.

Но использовать активатор, вручную замкнуть схему и инициировать сложнейший и не имеющий прецедентов и аналогов Конструкт мог только кровный родственник. Его величество император и самодержец Всероссийский. Брат Сашка. Тот, кто должен был сделать это тогда, в две тысячи пятом.

Сразу, а не через десять с лишним лет!

— Эй, ты в порядке? — Оля осторожно тронула меня за руку. — Даже боюсь спрашивать, вернется ли ко мне телефончик.

— Что?.. А, да, извини. — Я протянул хозяйке технику, которую только что сжимал так, что экран едва не треснул. — Хватит с меня новостей.

Братец все-таки оказался идиотом. Наверное, поэтому у меня так и не получилось всерьез на него разозлиться: о мертвых либо хорошо, либо ничего, а он хотя бы напоследок успел сделать то, что нужно. Может, всего за несколько часов до собственной гибели нажал на заветную «красную кнопку». И вернул меня в этот мир. Пусть не в зените славы и не во всеоружии, а в виде семнадцатилетнего доходяги без родни и документов — но вернул.

Для начала хватит и этого.

— Вот уж не думала, что тебя так сильно беспокоит гибель императора. Хотя сейчас об этом по всем каналам. — Оля кивнула в сторону небольшого плоского экрана под потолком. — Из каждого утюга вещают.

Телевизор работал без звука, однако канал выдавал бегущую строку, которая, хоть и весьма сжато, освещала последние новости.

«… источник подтвердил, что император Александр Николаевич с супругой Марией погибли при взрыве на приеме в честь визита посла Югославии. Также источник сообщает, что предыдущие заявления пресс-службы были ошибочными, и великая княжна Елизавета отсутствовала во дворце во время совершения теракта. О нахождении ее высочества на данный момент ничего не известно. Со своим обращением к нации выступил канцлер Алексей Келлер».

Когда на экране появилась знакомая физиономия, я чуть не поперхнулся. За прошедшие годы парень изрядно обрюзг и лишился части волос, зато обзавелся вторым подбородком и брюшком, которое уже не мог скрыть даже дорогущий костюм.

И сделал поистине головокружительную карьеру, прыгнув от статского советника в министерстве юстиции до главы Государственного совета — фактически, третьей по величине политической фигуры в Империи. А сейчас, после безвременной кончины государя, даже второй.

Чудные дела творятся… Пока я был жив, такому человеку не доверили бы даже носить чемодан с документами, не говоря уже о руководстве главным законосовещательным органом. И даже сейчас его высокопревосходительство канцлер выглядел в кадре крайне нелепо, активно жестикулируя и вещая что-то — конечно же, исключительно работая на публику.

— … тяжелая утрата, — услужливо отпечатывала речь Келлера бегущая строка. — И сегодня я от лица всего Государственной думы и Совета имперской безопасности обещаю, что виновные в этом и всех предыдущих терактах непременно будут найдены и наказаны по всей строгости…

А не много ли ты на себе берешь, Алешенька? Десять лет назад таких, как ты, к Совету не подпустили бы и на пушечный выстрел. Я не просто так создал орган с чрезвычайными полномочиями, способный фактически автономно действовать в любой, даже самой критической из всех критических ситуаций. Две с половиной сотни Одаренных не ниже четвертого ранга, назначенных на свои посты лично мною. Амбициозные, хитрые и опасные, зато самые крепкие и преданные сукины сыны во всей Империи. Каждого из них я знал лично, и все до единого шли за мной, когда мы с Александром под пулями вскрывали Конструкты Зимнего дворца.

За прошедшие годы многие одряхлели и успели уйти на покой, уступив место сыновьям. И уж точно все до единого обзавелись немыслимыми капиталами: я не просто так раздаривал щедрой рукой государственную собственность. Не только земли: заводы, фабрики, судоходные компании… Тогда, в две тысячи четвертом, старики поднялись бы по одному моему слову. И снова пошли бы за мной, хоть против целой армии, хоть на штурм Зимнего, хоть к самому черту на рога! Но сейчас от их имени почему-то вещал вислопузый бездарь… Впрочем, болтовня всегда была уделом политиканов.

А мои парни делали дело. Молча.

— … предпримем меры по обеспечению безопасности ее императорского высочества Елизаветы Александровны, — продолжал молчаливо распинаться на экране Келлер. — К охране дворца подключены не только гвардейские полки, но и рота гардемаринов, а также…

Дальше можно было не слушать… то есть, не смотреть — его высокопревосходительство скатился в дежурную болтовню. Впрочем, как две тысячи с лишним лет назад говорили латиняне — sapienti sat. Мудрому достаточно. И все необходимые выводы я уже сделал.

Первое и самое главное — Елизавета жива. Двоюродная племянница, которую я помнил еще шестилетней девчонкой со смешными белокурыми косичками, каким-то чудом избежала смерти.

Хорошая новость. С одной стороны. А с другой… Если налет на больницу и взрыв на приеме во дворце еще могли каким-то непостижимым образом оказаться совпадением, то вместе с другими терактами, о которых упомянул Келлер, уже создавали систему. А значит, я не так уж и плохо заметал следы: схему ковыряли целых десять лет и все равно не смогли вскрыть целиком. Поэтому и работали в спешке, допуская ошибку за ошибкой. К примеру, так и не смогли отправить меня на тот свет во второй раз.

И больше такой возможности у них не будет.

— Что-то мы с тобой засиделись, Владимир. — Оля взглянула на часы на экране телефоне. — Тебя нужно проводить домой?

— Вот еще, — буркнул я. — Как-нибудь доберусь… А ты?

— И я — как-нибудь доберусь. — Оля улыбнулась, поднялась и уже через плечо закончила: — Обзаведешься телефоном — пиши.

Ушла. Я хотел было окликнуть и поинтересоваться, куда, собственно, мне следует писать, но взгляд уже наткнулся на клочок бумаги на столе. Самую обычную сложенную вдвое салфетку, на которой остались одиннадцать циферок. И какая-то неуклюжая закорючка сразу за ними, будто моя новая знакомая начала рисовать крохотное сердечко, но в самый последний момент передумала.

Странно, но это почему-то казалось очень важным.

* * *

Ворота на ночь тут, похоже, вообще не запирали. Да и, собственно, зачем? Воровать у здешней публики уже давно нечего, а для посиделок с гитарой и теплым дешевым пивом любители подобных развлечений наверняка выбирали другие места — разве что кроме совсем уж идейных неформалов. Нехорошо шуметь, когда люди спят… да и обстановка не вполне подходящая.

Невеселая.

За время моего вынужденного отсутствия Краснослободское кладбище разрослось, но пока еще не до такой степени, чтобы я перестал здесь ориентироваться. Прошагав полторы сотни метров от ворот, я свернул направо, и через пару минут уже спускался по ступенькам к колумбарию.

В этой части почти ничего не изменилось. Разве что добавилось каменных стенок, рядами уходящих в ночную темноту. Но мне была нужна та, которая уже стояла десять лет назад — прямо здесь. Второй поворот от центральной аллеи, четвертая по счету, в самой середине…

Кажется, нашел.

Постояв пару секунд, я на всякий случай огляделся, шагнул к стене и провел кончиками пальцев по запылившейся мраморной плите.

«Острогорский Владимир Федорович. 1997-2004».

Безликий номер, кодовое обозначение из файлов проекта, обрело плоть и кровь. Я даже несколько раз прочитал вслух, как следует покатав новую фамилию на языке. Острогорский… Неплохо, кстати, звучит. А к имени и привыкать не придется.

Рядом виднелись еще одна плита: «Острогорский Федор Иванович», «Острогорская Мария Викторовна». Тоже две тысячи четвертый — у обоих. Поездка семейства на горячие источники закончилась… в общем, закончилась. Родители упокоились навек, соединившись в посмертии в стене колумбария.

А сыну пора восстать из мертвых.

Размахнувшись, я одним ударом развалил плиту на куски и запустил руку в ячейку. Осторожно вытащил квадратную урну, открыл крышку… Есть. Все на месте.

Я разорвал плотный пакет и достал из него несколько пачек купюр, перетянутых резинкой. Небольшая «заначка» на тот случай, если что-то пойдет не так, и мое новое тело откроет глаза не в окружении Конфигураторов, целителей, ликующей родни и доверенных членов Совета, уже готовых представить всем сомневающимся данные проекта и явить миру обновленную и улучшенную версию генерала Градова. Видимо, я еще тогда подозревал, догадывался…

И, как выяснилось, не зря.

Белые с зеленоватым оттенком сторублевки, восемь пачек по пятьдесят штук в каждой — итого сорок тысяч. В моей прошлой жизни на эти деньги можно было купить четверть Пятигорска. Судя по ценам на хинкали, инфляция успела изрядно подъесть мои капиталы, однако сумма все еще оставалась внушительной.

На первое время хватит.

Я сложил пачки вдвое, кое-как распихал по карманам и бодрым шагом двинулся на выход. Здесь мне больше делать нечего. Теперь самое время вернуться в город и привести себя в порядок. Умыться, постричься, дождаться, пока откроются магазины и… Но первым делом — избавиться от дурацкого пушка над верхней губой.

Сбрить к чертовой матери.

Глава 4

— Доброе утро!

Девушка в белой блузке и юбке-карандаше, открывающей стройные ножки, встрепенулась и бросилась навстречу. Но, разглядев меня как следует, поумерила пыл. Широкая дежурная улыбка потускнела, а в глазах тут же засквозило презрительно-скучающее выражение.

Впрочем, неудивительно: даже с новой прической и в более-менее сносной одежде я вряд ли выглядел так уж солидно. Десять лет назад юнцы частенько заходили в салоны электронной техники только поглазеть, и с тех пор вряд ли что-то изменилось. Видимо, барышня-консультант увидела во мне как раз такого клиента — праздного, небогатого в силу возраста и, как следствие, абсолютно бесполезного.

Зря ты так, милая, зря… Встречают, как известно, по одежке, но порой жизнь подкидывает те еще сюрпризы.

Подойдя к стеклянному стеллажу, я остановился, озадаченно взирая на ровные ряды почти одинаковых черных прямоугольников. Половину производителей я помнил, однако вторая, похоже, появилась недавно… относительно, конечно же. За пропущенные мною годы карманная техника не просто шагнула, а прыгнула вперед. И простенькие кнопочные модели теперь стыдливо прятались в углу на самой нижней полке, куда их беспощадно вытеснили младшие братья с сенсорными экранами. Которые если чем и отличались между собой, то разве что размерами, цветом корпуса… И ценами — от самых демократичных до весьма внушительных, в три-четыре средних столичных зарплаты.

М-да… И как же разбираться во всем этом великолепии?

— Вам что-то подсказать?

Совсем уж прикидываться мебелью барышне не полагалось по чину, хотя было видно, что больше всего ей хочется, чтобы очередной безденежный зевака поскорее покинул салон, не отвлекая важную госпожу от куда как более важных дел в ее собственном телефоне.

— Было бы неплохо, — улыбнулся я. — Мне нужен телефон. Хороший.

— Да, конечно, — девушка подошла к прилавку. — Вот, смотрите, очень неплохая модель. Их у нас часто берут. Большая батарея, интернет, мобильные игры, развлечения — все потянет.

Наманикюренный пальчик ткнул в модель на полке внизу — одну из самых дешевых, чуть ли не по соседству с кнопочным антиквариатом. Я попытался прочитать название, и поморщился. Китайский, что ли? Такое и не выговоришь… Хм. развлечения — это, конечно, хорошо, но одному богу известно, какие задачи в скором времени придется выполнять этой игрушке.

Для моих игр явно нужна производительность посерьезнее.

— Неплохое предложение, но… — Я покачал головой. — А какой бы вы взяли себе, например?

Брови девушки вспорхнули вверх.

— Вот этот, — сделав шаг в сторону, она оказалась перед другим стеллажом. — Совсем новая модель, презентация только недавно прошла, еще даже не во всех магазинах есть… Но…

Глянув на ценник, я понял, что она хочет сказать. Солидно… Впрочем, не для меня. И если уж Владимиру Острогорскому суждено войти в высший свет Петербурга, полумерами ограничиваться не стоит. Даже в мое время телефоны были не только средством связи, но и неким элементом имиджа. А уж у молодежи…

— Отлично. Я возьму.

Явно искусственного происхождения ресницы распахнулись так, что, казалось, еще немного, и они отвалятся и спланируют на пол. Будь у меня настроение повеселиться, я непременно придумал бы еще какую-нибудь забаву… Впрочем, нет. Мучить обслуживающий персонал — удел бездарных чинуш и лавочников. Офицеру же положено вести себя порядочно.

Везде и всегда.

— Вы в кредит, или…

— Наличные.

Недоверчиво посмотрев на меня, девушка, тем не менее, пошла за ключами от шкафа. Достала коробку, жестом пригласила меня к кассе… И долго-долго и придирчиво проверяла купюры. Но никакого подвоха в них не было, и кассовый аппарат бесстрастно запищал, подтверждая покупку.

Достав из коробки гаджет, я повертел его, инстинктивно зажал кнопку, подержал… «Привет!» — вспыхнула на проснувшимся экране надпись. И стала повторяться на разных языках.

А что дальше?

— Теперь вам нужно активировать телефон. Ввести ай-ди, а если нет — зарегистрировать новый…

Удивительно, как же быстро умеют меняться люди, почуяв наживу. Девушка, еще пару минут назад видевшая во мне чуть ли не пустое место, теперь выплясывала вокруг на каблуках. Так лихо и старательно, что ее даже становилось немного жалко.

— Ай-Ди? Полагаю, вы мне с этим поможете. — Я лениво оперся локтем на стойку и скосился на бейджик, пристегнутый к обтягивающей весьма приятные взгляду выпуклости блузке. — Анастасия.

— Конечно же! Прошу вас, присаживайтесь на диван…

— Владимир, — усмехнулся я. И, все-таки не удержался и добавил: — Вам — можно без отчества.

* * *

К сожалению, ни мое обаяние, ни даже изрядного номинала купюра, ненароком оказавшаяся на стойке, не смогли склонить Анастасию к должностному преступлению: продавать сим-карту без паспорта она наотрез отказалась. Хотя при этом намекнула, что есть места, где на такие формальности охотно закроют глаза. И даже подсказала, в каком именно направлении их искать. Так что из салона я вышел, хоть и с новеньким крутым смартфоном — как теперь величали телефоны — но без связи… пока что. Неистребимая коррупция то и дело мешала мне в прошлой жизни, но в этой, похоже, могла пойти на пользу.

Поиски заветного кусочка пластика привели меня обратно на рынок. Довольно чистый и аккуратный, но все же будто застрявший где-то в прошлом веке. То и дело мой взгляд натыкался на парней примерно моего возраста, примерявших штаны или ботинки под присмотром заботливых матерей. Разумеется, прыгая на одной ноге по разложенной на асфальте картонке — точно так же, как когда-то их отцы.

Наверное, такие места вообще не меняются. Вывески и надписи стали поярче, товары — куда современнее, однако сам рынок остался таким же, каким был десять лет назад.

И каким будет еще через десять.

Немного попетляв между развалов с китайским контрафактом и копеечным трикотажем родом откуда-то из-под Минска, я, наконец, вышел к нужному киоску.

— Сим-карта нужна, — бросил я чернявому, хитроватого вида южанину, стоящему за прилавком с чехлами для телефонов, зарядными устройствами и прочей электронной всячиной.

Тот окинул меня внимательным взглядом и кивнул.

— Ага… Какой оператор?

— Да без разницы, — пожал я плечами. — У кого сеть лучше ловит.

Парень выудил откуда-то зеленый картонный конверт и озвучил сумму. Я хмыкнул. Раза эдак в четыре дороже, чем в магазине — зато паспорт не просят.

Я расплатился, мысленно пожалев, что заранее не потрудился заранее отложить в отдельный карман купюры поменьше. Сторублевка и сама по себе была немалой суммой, а уж целая пачка… Продавец мазнул по ней взглядом и тут же отвернулся с настолько безразличным видом, что мне оставалось только ругать себя за неосторожность. В прошлой жизни я никогда не стеснялся наличных средств.

Да и пользовался ими в последний раз чуть ли не еще в девяностых.

—— Есть чем открыть?

Я показал продавцу телефон. Тот уважительно замычал, явно оценив гаджет, и протянул мне металлическую скрепку. У меня даже с первого раза получилось, гляди-ка…

— Чехол не нужен?

— Спасибо, пока обойдусь.

Убедившись, что новомодный аппарат поймал сеть, я кивнул и зашагал через рынок обратно. Связь есть. Теперь самое время обзавестись транспортным средством. Такси без вопросов доставит меня до станции или даже в аэропорт в Минеральных Водах, однако улететь или уехать на поезде без документов мне определенно не светит. А вот купить какой-нибудь неброский и недорогой автомобиль — вполне.

Я успел добрести до самой окраины рынка, когда почувствовал затылком чей-то заинтересованный взгляд. И сразу сообразил, что «пасут» меня уже довольно давно — то ли от лотка с «симками», то ли еще раньше.

Свернув, я прошел мимо фасада павильона, торгующего алкоголем. Стекло здесь не мыли, наверное, с самой весны, но для моих целей оно все же годилось. Скосив глаза, я посмотрел в отражение.

И нахмурился. Следом за мной метрах в пяти-шести шагали три типа весьма однозначной наружности. Шли, особо не скрываясь, сунув руки в карманы и наверняка не сводя с меня глаз. И вряд ли собирались спросить у меня, как пройти в библиотеку.

Все-таки засветился. И с деньгами, и с телефоном тоже. То ли навел хитрый продавец, то ли местные хищники сами заприметили подходящую жертву. Этакого беззащитного и глупого кролика с толстый слоем банкнот вместо жирового под серой шкуркой.

Кажется, уйдя с центральных рядов рынка, я только облегчил им задачу, потому что людей вокруг с каждой минутой становилось все меньше, а закрытых ларьков —— больше. Пройдя еще немного и в очередной раз свернув, я и вовсе уперся в забор.

Ну все. Кажется, приехали.

Шаги за спиной стали быстрее: похоже, преследователи, боясь меня потерять, перешли чуть ли не на бег. И сразу за беспорядочным топотом я услышал позади свист и окрик.

— Эй, малой… обожди!

Я остановился, без особой спешки повернулся на звук и, наконец, как следует рассмотрел суровую троицу.

От двадцати до тридцати на глазок, крепкие и широкоплечие. Держатся настолько свободно и независимо, будто они здесь хозяева. Впрочем, наверняка примерно так оно и есть: еще в лихие восьмидесятые парни вроде этих «работали» по рынку на постоянной основе, прислуживая очередному местному авторитету и не пуская на свою территорию гастролирующих по Ставрополью романтиков ножа и кастета. И полностью избавиться от них так и не вышло. Пока местной полицией руководил старик Калбазов, происшествия в Ставропольской губернии почти сошли на нет. Зато теперь гоблины, похоже, распоясались окончательно.

— Брати-и-иш, дай телефон позвонить, — лениво протянул тот, что шагал по центру. Спортивные штаны, черная джинсовая куртка с закатанными рукавами и футболка, обтягивающая рельефные мускулы. Бритый чуть ли не под ноль, с небольшим шрамом на лбу и холодными, опасными глазами. Пока еще не полноценный уголовник с солидным тюремным стажем, но уже и не подгулявший юнец вроде тех, в сквере — такого одним взглядом не сломаешь.

— У тебя своего, что ли, нет? — поинтересовался я.

— Деньги кончились. — Бритый протяжно вздохнул. — А мне срочно надо.

Я обратил внимание, что один из гоблинов сдвинулся назад и исчез за ларьком. Присматривает, чтоб случайные прохожие не появились? Или просто заходит со спины?.. Тогда бритый просто отвлекает. Третий встал чуть в стороне, привалился плечом к стене и поглядывал по сторонам. Ждал. То ли сигнала, то ли когда я попытаюсь убежать или повисну на заборе.

— А друзья что же, без телефонов? — Я приподнял бровь. — Или сели?

— Ага, сели. У всех сразу, прикинь? — Бритый радостно закивал. — Да ты не бойся, малой, я отдам.

Ну да, конечно. Отдаст, догонит, и еще раз отдаст. Если бритый хотя бы смутно догадывается, сколько денег лежит у меня по карманам, выпускать меня из тупика за ларьками живым он точно не намерен.

Его взгляд переместился куда-то мне за плечо, и сзади раздался сначала едва слышный шорох и сразу за ним — звук, подозрительно похожий на щелчок складного ножа.

Пора.

— Конечно! Вот, держи!

Когда я вытащил телефон из кармана и протянул бритому, на лице у того мелькнула жадная радость, но она тут же сменилась недоумением. А потом и тревогой: кажется, верховный гоблин все-таки успел что-то сообразить.

Но сделать ничего не успел. Я крутанул телефон на ладони, сжал обратным хватом, резко развернулся и ударил. Титановая рамка, которую так нахваливала Анастасия, с хрустом врезалась грабителю чуть ниже подбородка. Подкравшийся сзади гоблин выронил блеснувший вороненой сталью складень, захрипел, хватаясь за горло, и упал на колени. Про него я тут же забыл — после такого уже не встают… Да и живут обычно недолго.

Но двое еще были на ногах. К ним я стоял боком, и успел только поднять локоть, закрывая голову. Ударило, как кувалдой: то ли телескопической дубинкой, то ли кастетом. Обычному человеку такое запросто сломало бы предплечье, но я только выругался сквозь зубы, присел, выпустил из пальцев телефон и, крутанувшись на пятках, вбил бритому в челюсть апперкот. Послышался треск лопающихся костей, ноги грабителя оторвались от земли, и гоблин кулем свалился на асфальт, напоследок выдав чуть ли не сальто.

Его последний уцелевший товарищ явно не ожидал от тощего паренька такой прыти, зато соображал, похоже, побыстрее других: завел руку за спину и рванул из-за пояса пистолет. Проворно, одним движением, но я все-таки успел узнать старину «Макарова». И тут же бросился вперед, нырнул под уже наставленное на меня дуло и ударил. Не кулаком — плечом, но с такой силой, что буквально снес гоблина. Он отлетел на несколько шагов и врезался затылком в угол ларька.

Аж гул пошел. Бездыханное тело медленно сползло на землю, оставляя за собой на ржавом железе влажный след, дернулось несколько раз и, наконец, затихло.

— Да что ж вы, студентики, себя не бережете — вздохнул я, подбирая телефон.

Кажется, целый — по крайней мере, экран. Да и корпус тоже. Только на закругленном уголке осталась крохотная царапина. Я на всякий случай огляделся. Кажется, обошлось без свидетелей. А гоблины уже ничего и никому не расскажут: двое погибли мгновенно, а первый, которому я сломал кадык, уже перестал хрипеть.

Особых сожалений я не испытывал. Любое действие рождает соответствующей силы противодействие — примерно такому учит школьный курс физики, которые три остывающих на асфальте покойника, похоже, так и не усвоили.

И уже не усвоят. Зато в городе станет почище.

— Лежит безжизненное тело… И некому его поднять, — подытожил я.

Потом подошел к забору, ухватился за край и одним прыжком махнул на другую сторону.

Верну себе все, что причитается — обязательно займусь пятигорской полицией. Что-то совсем уж здесь обстановка стала неприятная.

Криминогенная.

Глава 5

Никогда не любил японцев. И особенно сильно — с восемьдесят первого года. Наверное, потому, что куда лучше многих знал, что «трагическая случайность», о которой через несколько дней написали в газетах, на деле была никакой не случайностью. Почти никем не замеченная в столице тихая аннексия четырех островов Курильского архипелага стоила жизни пятнадцати морякам.

Гарнизон в Сяне ввязался в безнадежный бой, но продержался недолго: самураи высадили десант с моря и за считанные часы заняли весь Итуруп, а за ним и остальные три острова — самые крупные и самые близкие к префектуре Хоккайдо.

Жертва моряков оказалась напрасной: в Зимнем решили, что сохранение хоть какого-то мира с теперь уже бывшим союзником важнее, чем полтора десятка убитых и несколько тысяч квадратных километров русской земли с их жителями. В тот день я, тогда еще горячий и бестолковый тридцативосьмилетний полковник, раскидал по углам здоровенных кавалергардов, выбил дверь в дядюшкин кабинет и впервые высказал вжавшемуся в роскошное кресло старику все, что я думаю о нем и его умении выстраивать внешнюю политику государства.

Тогда моя выходка обошлась без последствий. Его величество то ли проявил великодушие, то ли просто-напросто испугался тронуть того, кто смог в прошлом году завершить победой грызню с турками на Балканах. Но обиду, конечно же, не забыл. И через пару лет под весьма надуманным предлогом отправил упрямого и своенравного племянника служить в горы на Кавказ. Тогда во дворце поговаривали, что на этом мою военную карьеру можно считать законченной.

Но так уж вышло, что карьера закончилась у дядюшки.

А на Курилах все так и заглохло: настоящей войны не хотели ни самураи, ни сам сегун Токугава, ни уж тем более дзайбацу, почти всемогущие семьи-корпорации. Хитрые толстосумы-промышленники куда быстрее прочих сообразили, что торговать с большим и порой весьма сердитым западным соседом куда выгоднее, чем портить отношения.

Наверное, поэтому японцы и поспешили убрать войска с Курил чуть ли не в тот же самый день, когда дядюшка Павел под прицелом автоматов отрекся от престола. Новый статус островов был официально зафиксирован в документах в девяносто четвертом, и уже на следующий год по всей России, как на дрожжах, начали расти магазины электроники и музыкальных инструментов, заводы, сборочные цеха…

И, конечно же, автосалоны. Я никогда не любил японцев — но к японской технике это не относилось. И когда взгляд вдруг наткнулся на огромную вывеску «HONDA», все разумные мысли о покупке какого-нибудь неприметного «Жигуленка» или «Волги» вдруг куда-то улетучились. В прошлой жизни я никогда не пылал особой страстью к двухколесному транспорту, но сейчас ноги будто сами понесли меня через дорогу, и уже через пару минут я с замиранием сердца слушал незнакомые слова.

— … четырехпоршневые радиальные суппорта, — продолжал распинаться мой провожатый, — алюминиевая рама твин-спар. Двигатель — четыре цилиндра общим объемом девятьсот девяносто восемь кубических сантиметров.

Господин Ямада (можете называть меня просто Тоши, господин Острогорский!) говорил почти без акцента. Значит, или приехал уже давно, или вообще родился в России: славные потомки самураев нередко предпочитали бусидо путь успеха и капитала.

Тридцать-тридцать-пять лет на вид и слишком солидный для рядового продавца. Похоже, меня почтил беседой сам управляющий, а то и владелец салона «Хонда». Чего у японцев не отнять, так это чуйки: даже после визита на рынок и в салон связи я вовсе не выглядел богатеем, однако Тоши каким-то образом сумел разглядеть среди полудюжины шатающихся между мотоциклов молодых парней единственного клиента с деньгами. Спустился из своего ультрасовременного офиса под потолком здания и теперь уверенно двигался к сделке.

— Заявленная мощность — сто семьдесят пять лошадиных сил. Такой зверь разгонится до сотни меньше, чем за три секунды. — Тоши провел кончиками пальцев по обтекателю. — Не случайно у нас на родине его называют «Хинокен» — огненный клинок. И обратите внимание на цвет, господин Острогорский! Редкая заводская окраска. Обычно такие мотоциклы выпускают в ярких вариантах, однако этот…

Черный. Почти целиком, от свежего протектора резины до заостренных кончиков зеркал. Только по бокам из-под пластика проглядывали не выкрашенные в цвет детали мотора, и поблескивали на колесах металлические диски с темно-красными суппортами тормозов. Тоши не поленился включить зажигание, и на передней части мотоцикла хищно вспыхнули узкие расходящиеся в стороны и чуть кверху фары.

Будто не только я присматривался к грозной машине, но и сам японский самурай поглядывал на меня, оценивая — достоин ли.

Лихо задранный глушитель, узкий спортивный руль, чуть затемненный пластик обтекателя над светящейся красным и белым приборной панелью… Воплощенная мечта любого мальчишки от семи до семидесяти лет включительно.

Любовь с первого взгляда.

— Комбинированные тормоза с интегрированной антиблокировочной системой. — Тоши потянулся к кнопке электростартера. — Впрочем, давайте послушаем двигатель…

— Полагаю, это ни к чему. — Я шагнул вперед и хозяйским жестом опустил ладонь на бак. — Я покупаю. Сколько?

— Это спортивная модель, господин Острогорский. С отличной комплектацией. — Тоши подобрался, как хищник перед броском. — Однако выпущена в прошлом году, так что в знак нашей дружбы я готов уступить ее вам за восемьсот пятьдесят имперских рублей. Впрочем, если эта сумма окажется для вас слишком…

— Не окажется, — улыбнулся я. — Если мотоцикл готов, предлагаю подняться в офис.

Никогда не имел привычки торговаться по мелочам — и обзаводиться не собирался.

— Разумеется, господин. — Тоши изобразил учтивый поклон. — Я сейчас же все оформлю.

Через несколько минут дело было почти сделано. Довольный, как смеющийся Будда, потомок самураев извлек из недров огромного стола целую пачку документов и принялся заполнять. Так проворно и аккуратно, будто писал на русском всю свою жизнь.

— Позвольте ваши документы, господин Острогорский. — Тоши отложил ручку. — Мне нужно заполнить…

— Это ни к чему. — Я ловко выдернул лист у него из-под ладони. — Я прекрасно помню все и так. Позвольте помочь вам.

Русский продавец непременно заподозрил бы неладное, но японец, конечно же, не посмел возразить дорогому гостю. В его дисциплинированном и полном национальных традиций сознании даже не мелькнула мысль, что кто-то посмеет вписать фальшивые данные, выставив цифры наугад и указав в нужной графе несуществующий паспортный стол города Тырныауза. Тоши откинулся на спинку кресла, терпеливо ждал, пока я не закончу, и только потом протянул для рукопожатия узкую сухую ладонь.

— Поздравляю, господин Острогорский! Вижу, вы приехали без шлема. Его и всю необходимую экипировку можно приобрести в соседнем отделе. В знак нашей дружбы, позвольте от лица всей семьи Хонда предложить вам скидку в двадцать процентов.

Шлем мне понадобится. Да и остальное, пожалуй тоже: это тело крепкое, но все же не настолько чтобы разъезжать без защиты на двухколесном монстре, способном лететь со скоростью чуть ли не в три сотни километров в час.

В общем, уже через десять минут я спускался в мастерскую, облачившись в джинсы с кевларом, кожаную куртку, перчатки и унося с собой шлем: затемненный визор, черный корпус с темно-красными иероглифами и крохотной фигуркой дракона и коробочкой гарнитуры на «челюсти» справа. Даже с учетом щедрости Тоши, семья Хонда стала богаче почти на сотню рублей, зато теперь я ощущал себя в полной мере достойным новой игрушки.

«Огненный клинок» оказался довольно легким — чуть больше двухсот килограмм заявленной в документах сухой массы — но просторным и уж точно не самым компактным. К счастью, моему новому телу хватало роста, и ноги уверенно доставали до земли. Габариты мотоцикла ощущались прекрасно. В последний раз я сидел за рулем двухколесной техники примерно сорок астрономических лет назад, и по сравнению с чудом японской инженерной мысли армейский «Урал» казался чуть ли не велосипедом — медлительным и неуклюжим, хоть и тяжелым. Но запредельная мощь в сто семьдесят с лишним лошадиных сил ничуть не пугала. Скорее наоборот — сама просила поскорее пустить ее в ход.

— Просыпайся, самурай, — прошептал я, ткнув бронированным пальцем кнопку стартера. — Пора нам с тобой немного прокатиться.

* * *

Оля не скрывалась: фото в профиль выкладывала без геолокации, но настолько подробные, что вычислить ее смог бы даже самый посредственный сыщик. Я снял перчатку и пару раз провел пальцем по экрану телефона, пролистывая снимки.

Смотреть на новую знакомую — чего уж там — было весьма и весьма приятно. Особенно на фотках у бассейна. Не то, чтобы совсем уж откровенных, но вполне… наглядных. Впрочем, сейчас меня куда больше интересовали другие, сделанные явно дома. И явно самостоятельно, с фронтальной камеры: в кадр то и дело попадала не только симпатичная улыбающаяся мордашка с синими косичками, но и вытянутая рука.

Кажется, теперь молодежь называет это «селфи».

Судя по некоторым пейзажам на заднем плане, Оля жила совсем недалеко от сквера, где мы с ней познакомились. Чуть севернее, в Белой Ромашке. Не у самой железной дороги, чуть в стороне… и не в многоэтажке, а, похоже, в старом доме. Или вообще в особняке.

Подозрительно похожем на тот, напротив которого я остановился. Частный сектор в этом районе Пятигорска присутствовал не в самом большом количестве, так что выбор был невелик. Я еще раз пробежался по фоткам в профиле. Окно полукруглой аркой, балкон с белоснежной оградой, перекресток в углу кадра…

Кажется, нашел. Правила этикета, разумеется, требовали предупредить заранее, а лучше и вовсе за сутки, но в этом теле у меня не было ни титула, ни даже чина…, а значит, не было и каких-либо полновесных обязательств, которые накладывает статус. Может же парень, в конце концов, просто взять и написать?

Я опустил мотоцикл на подножку и принялся тыкать еще не привыкшими к такой работе пальцами в сенсорный экран.

Привет. Это Владимир. Ты дома?

Ого!!!

У тебя теперь есть телефон???)))))

Дома, а что?)

Спускайся.

На этот раз ответа — в смысле, нормального — не последовало. Аппарат в руках несколько раз провибрировал, выдавая то смешные желтые рожицы, то анимированных мультяшных зверей с вытаращенными глазами или взрывающейся черепушкой. Наверное, на современном жаргоне это означало что-то вроде высшей степени удивления.

Так, подожди

Это что

ТВОЙ МОТОЦИКЛ СТОИТ?! Оо

Значит, не ошибся. Я мог только догадываться, из какого именно окна на меня сейчас смотрят, но на всякий случай помахал.

Мой. Жду.

ОТВАЛ БАШКИ

Несущийся куда-то с языком через плечо упитанный рыжий кот мог подразумевать что угодно, но я все же решил подождать. И заодно получше рассмотреть дом на той стороне дороги. Небольшой светлый особняк за кирпичным забором выглядел не то, чтобы роскошно, но уж точно посолиднее зданий по соседству. И куда более ухоженным и аккуратным: похоже, хозяева проводили здесь немало времени, а может, даже жили постоянно. И явно были не из самых простых смертных.

Дальше поупражняться в дедукции я не успел. Скрипнула калитка, и через дорогу проворно зашагала стройная фигурка. На этот раз Оля выбрала куда более женственный облик: белую маечку, кроссовки и короткие шорты из искусственно состаренной джинсы, открывающие длиннющие загорелые ноги чуть ли не целиком. Детали гардероба явно подбирались наспех и настолько нарочито-небрежно, что любой бы сразу понял: ни одной случайной среди них нет.

Без изменений осталось только лицо: минимум косметики, огромные синие глазищи и такого же цвета косички.

— Ну ничего себе!

Я так и не понял, к чему следует отнести удивленно-восторженное восклицание. То ли к мотоциклу, то ли все-таки ко мне самому, облаченному в черные байкерские доспехи. Внимания, впрочем, досталось обоим. С горкой.

— Прокатимся?

Я протянул Оле снятый с локтя купленный по дороге шлем. Белый, с зачем-то приделанными сверху забавными кошачьими ушками.

— На этой ракете? С парнем, которого вижу второй раз в жизни?

— Ага, — улыбнулся я. — Неужели откажешься?

— Еще чего! — Оля перекинула сумочку на живот и решительно потянулась за шлемом. — Только сильно не гони. А то буду кричать и хвататься за тебя.

— Не имею никаких возражений, сударыня. — Я застегнул куртку и подхватил сложенные на баке перчатки. — Не сомневайтесь — я сама осторожность.

Через несколько мгновений Оля запрыгнула мне за спину. С такой ловкостью, будто ездила на мотоциклах вторым номером чуть ли не каждый день.

Впрочем, с чего я взял, что не ездила?

— Все, я готова! — выдохнула она мне куда-то в шею между шлемом и воротом куртки. — Вперед!

Самурай тронулся с места немного неуверенно, будто еще не понимая, что теперь везет двоих, но тут же набрал ход. Первые несколько метров Оля пыталась сидеть отстраненно и ровно, как и подобает приличной девушке, но когда я крутанул гашетку, не выдержала и подалась вперед. Обхватила меня руками, уперлась ладонями в бак, и к моей спине прижалось что-то теплое, мягкое и однозначно приятное.

Не то, чтобы это так уж волновало, однако внутри откуда-то появилось желание немного похулиганить. Я бросил мотоцикл вперед, развернулся с визгом колеса по асфальту, выскочил на перекресток и, прошмыгнув между неторопливо плетущимися по дороге машинами, успел подрезать старенькую «Ниву» и уйти направо под мигающий «зеленый».

И уже там дал могучему мотору полную свободу. Намерение не гонять тут же было позабыто, и самурай пролетел половину Воронцовского проспекта так быстро, что я сам не успел заметить, как свернул на Эмировскую улицу, наклонившись так, что, казалось, еще немного, и асфальт коснется моего бронированного плеча.

— А-х-х! — крикнула Оля, прижимаясь ко мне еще сильнее. — Круто!

Чутье не обмануло: девчонка сама оказалась той еще любительницей адреналиновых развлечений. А все разговоры об осторожности — исключительно кокетством. Но дальше полихачить нам не удалось: впереди зажегся «красный», я дисциплинированно остановился, собрал положенную порцию завистливых взглядов из машин по соседству и дальше покатился уже без спешки. Ехать оставалось всего ничего, и мне почему-то хотелось хоть немного растянуть удовольствие, вальяжно лавируя в потоке, пока улица не уперлась в уходящую вверх каменную лестницу с зеленью по бокам, перед которой над машинами маячил синий знак парковки.

— Как? Уже все? — немного разочарованно поинтересовалась Оля, спрыгнув на асфальт.

— Ни в коем случае. Но для начала, пожалуй, пообедаем. — Я стащил с головы шлем и чуть отставил локоть. — Прошу, сударыня…

Оля задумчиво хмыкнула, но все же взяла меня под руку, и мы двинулись к двери под огромной вывеской. Ресторан на углу около сквера Льва Толстого считался одним из самых крутых в Пятигорске, однако роскошный интерьер ничуть не удивил мою спутницу. Похоже, ей случалось бывать в заведениях и посолиднее.

— Подозреваю, сегодня тебя угощать не придется, — улыбнулась она.

— Ни в коем случае. — Я отодвинул стул и жестом пригласил Олю присесть. — Теперь моя очередь.

Если я чему-то и научился за шестьдесят с лишним лет прошлой жизни, так это не накапливать долгов. Даже в мелочах. Одному богу известно, какими процентами может обрасти за десяток лет самая обычная тарелка хинкалей — особенно самых сочных и вкусных во всей Ставропольской губернии.

Впрочем, на этот раз дело было не в суровых обязательствах… уж точно не в них. Новая жизнь била ключом, и здесь и сейчас я не представлял ее иначе. Солнце, прохладный ветерок с гор, вкусная еда, полное сил молодое тело и искрящиеся любопытством глаза напротив — разве может быть что-то лучше? А триумфальное возвращение в этот мир грозного Серого Генерала подождет.

Хотя бы денек.

Где-то с полчаса мы с Олей по большей части ели. Она проворно, изящно орудуя ножом и вилкой и при этом каким-то образом успевая щебетать обо всем подряд. Я — неторопливо и по большей части молча. Слушал. Одна минута с моей новой знакомой стоила сотни, проведенных в обнимку с телефоном, ведь вместе с трапезой я жадно, как губка, впитывал информацию о новом мире — хоть и не самую важную ее часть. Впрочем, монолог длился недолго: уже скоро Оля удовлетворила свой аппетит, и настала очередь любопытства.

— А вчера ты казался… поскромнее, — задумчиво проговорила она. — Интересно, как?..

— Продал тетушкиного барана, — усмехнулся я.

— Да брось! — Оля кивнула в сторону поблескивающего за окном мотоцикла. — Представляю, сколько стоит такая игрушка.

— Ну… Допустим, я продал очень много тетушкиных баранов. — Я пожал плечами. — И очень выгодно.

— Ладно, молчи, — Оля шутливо надула губы, — если тебе так уж хочется.

— А почему бы, собственно, и нет? У меня свои тайны, у тебя — свои. — Я отложил в сторону вилку и подмигнул. — Я ведь не спрашиваю, зачем Одаренной из благородной семьи бродить по городу ночью, да еще и в сомнительной компании.

Кажется, попал. В самое яблочко. Оля даже бровью не повела: держать марку в любой ситуации ее наверняка научили раньше, чем говорить — и все же я смог заметить, как изменился ее взгляд. И теперь в нем было что-то куда большее, чем простой интерес.

— Ого… А ты умеешь удивить, Владимир. — Оля взяла телефон со стола. — И что собираешься делать дальше? Вернешься к баранам?

— В городе задерживаться точно не буду. — Я отправил в рот последний кусочек отбивной. — Наверное, навещу родню.

— Самое время. Каникулы уже закончились… И когда думаешь выдвигаться?

— Сегодня. — Я взглянул на часы, висевшие на стене напротив. — Пожалуй, сразу, как доставлю тебя домой.

— Не надо. — Оля покачала головой. — Или мама непременно потребует, чтобы ты зашел на чай, и замучает вопросами.

— Оу… Мама — это серьезно, — понимающе кивнул я. — Впрочем, если ей будет угодно…

— Лучше просто проводи меня до такси. Я вызвала.

Видимо, я сказал что-то не то: последние минуты в ресторане мы молчали и всю недолгую дорогу наружу шагали рядом, как чужие, но уже у самой машины ее благородие вдруг решила сменить гнев на милость и оттаяла.

— Удачи тебе на дороге. И обязательно черкни, как доедешь, таинственный незнакомец.

Договорив, Оля вдруг приподнялась на цыпочки и поцеловала меня. Не в губы, но и не в щеку — куда-то в уголок рта, будто так и не смогла решить, что хочет этим сказать.

— Все, пока… Пиши! — прошептала она.

И через мгновения исчезла на заднем сиденье огромной белой машины. Конечно же, представительского класса — ездить на других девочкам из хороших семей не полагается.

Как и целоваться у всех на глазах со всякими… байкерами.

Неторопливо облачаясь обратно в броню, я отчаянно пытался понять, что это вообще было. И, похоже, не я один: стоило мне надеть шлем, как лежавший на беке телефон снова ожил, выдавая уведомление от мессенджера.

Спасибо тебе за чудесный день!

Еще увидимся)))

Обязательно!

За сообщениями на экран выскочила целая россыпь улыбающихся желтых рожиц, поцелуйчиков, сердечек, огоньков, цветочков и прочей очаровательной мелочи. А сразу под ними — селфи: огромные синие глазищи, высунутый кончик языка и загорелое плечо, с которого будто бы невзначай сползла белая ткань майки.

На мгновение даже мелькнула мысль плюнуть на все и задержаться в Пятигорске хотя бы на денек-другой. И лишь немалым усилием я смог отогнать ее прочь и заставить себя надеть перчатки и завести мотоцикл.

Увы, девушки в нашем случае потом. А первым делом — пятьсот с лишним километров дороги до Ростова и встреча с почтенным дядюшкой.

Нет, не с тем, которого я однажды оставил без короны.

Глава 6

Папа-Ростов встретил меня жарой. Не уютно-ласковой, как в Пятигорске, а самым настоящим пеклом. Лето давало наступающей осени последний, но решительный бой, и солнце нещадно выжигало степи вокруг города и разогревало асфальт до такой степени, что он чуть ли не плавился и то и дело норовил прилипнуть к колесам.

Я снял куртку еще перед Батайском, но помогло не сильно: даже на скорости в сотню с лишним километров в час воздух оставался раскаленным, а в городской дорожной суете я всерьез начал опасаться за могучее нутро моего самурая.

К счастью, японская техника справилась. Невесело гудела радиаторами охлаждения на светофорах, но все же держала температуру мотора в нужных пределах. А когда я проехал половину города, природа все-таки сжалилась над нами обоими: откуда-то с Дона подул прохладный ветерок, и полыхающий в небе желтый шар скрылся за облаками. Я остановился у небольшого магазинчика, выпил залпом бутылку минералки и дальше покатился уже без спешки.

Улица генерала Кондратенко вывела меня на окраину города, где я благополучно прозевал нужный съезд с «бублика» — пришлось проехать еще целый круг. Мотоцикл лихо махнул через две полосы и под сердитое гудение чужих клаксонов свернул перед заправкой — туда, где слева от дороги на заборе красовалась огромная вывеска «Маяк СКВО». Прямо за нею начиналось садоводство — уютные домики в один-два этажа, прячущиеся за зеленью и кирпичными или металлическими заборами.

Когда-то все здесь принадлежало Острогорским, но кто-то из предков моего нынешнего тела рассудил, что капиталы куда нужнее земель. И принялся распродавать сотки, на которых постепенно вырастали пригородные резиденции купцов, гражданских чинов и отставных военных. Садоводство появилось уже намного позже, где-то в середине девяностых, а нынешнего размаха, похоже, достигло совсем недавно: современные особняки и коттеджи уверенно теснили старые дома, но те не спешили сдаваться.

Усадьба стояла в самой глубине. Особняком, чуть в стороне от соседей, гордо возвышаясь над крышами зданий поменьше двухэтажной деревянной махиной. Впрочем, эффектно все это выглядело только издалека: проехав вдоль забора еще метров пятьдесят, я заметил, что здание выглядит… нет, не то, чтобы совсем уж ветхим и неухоженным, однако уже давно отжившим лучшие годы.

Краска на оконных рамах еще держалась, но на стенах ее явно не обновляли целую вечность, из-за чего все здание приобрело невразумительный то ли серый, то ли бледно-зеленый цвет, хотя когда-то, похоже, было темно-коричневым. Металлическая крыша местами проржавела чуть ли не насквозь, а в середине заметно прогибалась вниз под собственной тяжестью.

Под стать дому был и заросли вокруг, и покосившаяся чугунная решетка, отделявшая имение от дороги. Нынешние угодья Острогорских составляли лишь малую часть прежних владений, но содержать в нормальном виде даже двадцать-тридцать соток хозяева, похоже, уже не могли. Не хватало то ли средств, то ли самого обычного желания. Судя по тому, что я смог разузнать о нынешнем главе рода, садовод из него получился так себе.

— Константин Иванович, — повторил я себе под нос, стаскивая с головы шлем. — Константин. Костя.

Почтенный дядюшка чудом восставшего из мертвых юного Владимира Острогорского… то есть, мой. Одаренный седьмого ранга, отставной майор Волынского гвардейского полка, ветеран войны с турками. Орден святой Анны второй степени и святого Георгия — четвертой. Наверняка мы с ним даже встречались на Балканах в конце семидесятых, но я, конечно же, не запомнил тогда еще совсем молодого офицера, только-только выпустившегося из Владимирского пехотного.

В закавказской кампании Константин Иванович не участвовал, хоть по возрасту еще и подходил: комиссовали по ранению в восемьдесят девятом. Как и где именно он пострадал, мне выяснить не удалось — слишком уж непростые тогда были времена, и редкий день на южных границах обходился без стрельбы.

И более ничего примечательного в дядиной безупречной биографии, похоже, так и не случилось. Успел немного послужить в городском управлении, в две тысячи четвертом похоронил брата, невестку и малолетнего племянника, а через пять лет и супругу. Из близкой родни у него остались только…

— Две дочки. — Я повесил шлем на руль и слез с мотоцикла. — Полине девятнадцать лет, Настасье — восемь.

Имея упрямство, время и скоростной мобильный интернет, не так уж и сложно выяснить о человеке все нужное. Особенно когда от этого самого человека зависит если не вся твоя новая жизнь, то уж точно ее начало.

— Есть кто дома? — во весь голос поинтересовался я, шагая к калитке. — Ваше благородие!

— Иду, иду… И кого там принесло под вечер?..

Даже еще не разглядев сквозь зелень крупный тяжелый силуэт, я почему-то не сомневался что встретить меня выйдет сам хозяин усадьбы, а не кто-нибудь из прислуги. Затрещали кусты, и с той стороны забора появился крупный мужчина. Уже не давно не молодой, но, что называется, в самом расцвете сил: назвать его пожилым и уж тем более стариком язык бы точно не повернулся, хоть дядя и готовился разменять седьмой десяток. Ростом он оказался лишь немногим выше меня, зато в ширину превосходил чуть ли не вдвое. Годы не пощадили талию и большую часть волос на голове, однако ничего не смогли поделать с выправкой.

Громадные могучие ручищи, наполовину поседевшие усы и прямая, как лом, спина. Дядя, хоть и раздался в поясе, до сих пор выглядел так, будто снял военную форму буквально вчера, а не двадцать с лишним лет назад.

— Чего надо? — хмуро поинтересовался он. — Инструмент не куплю, в услугах не нуждаюсь.

— Да какие там инструменты. — Я махнул рукой. — Я к тебе, дядя Костя.

— Кому дядя Костя, а кому Константин Иванович. — Плечистая фигура шагнула к калитке. — Ты сам-то чьих будешь?

— А ты посмотри внимательнее. Не узнаешь?

Я подошел поближе и старательно просунул между прутьев лицо. Свой основной — да, в общем-то, единственный пока документ. В последний раз дядя видел его много лет назад, когда этому телу было чуть меньше семи, однако некоторые черты не так уж сильно меняются со временем. Особенно фамильные: нос, скулы и аккуратный подбородок юный Володя, мог унаследовать и от матери, зато лоб, брови и глаза явно указывали на мужскую линию рода Острогорских. И сходство осторожно-хмурых физиономий по разные стороны забора не заметил бы разве что слепой.

— Вовка… — одними губами прошептал дядя, пятясь назад.

— Он самый к вашим услугам, — улыбнулся я. — Ты только в обморок не свались, дядь Кость.

— Да как же так-то?! Мы ж тебя в четвертом году похоронили…

На мгновение я всерьез испугался лишиться заново обретенного родственника, но нервы у бывшего вояки оказались крепкие. Он вытаращился, побледнел, перекрестился… и тут же взял себя в руки. Снова шагнул вперед, разглядывая меня — и на этот раз втрое пристальнее, будто намереваясь просветить насквозь.

— Ну, что тут скажешь. — Я развел руками. — Полагаю, слухи о моей смерти сильно преувеличены.

— Так это… свидетельства же есть. — Дядюшка зачем-то развернулся и указал рукой куда-то в сторону усадьбы. — Все три дома лежат. Я сам в Пятигорске получал.

— Не сомневаюсь, — кивнул я. — А перед этим милостиво завещал наши тела науке.

Не знаю, как именно все случилось в тот день, когда одному из кураторов проекта удалось отыскать подходящего мальчишку. Одаренного, в меру подросшего, в меру здорового… и в меру мертвого. Счет шел буквально на часы, и я лично предоставил исполнителю абсолютные полномочия. При необходимости он пообещал бы дядюшке хоть половину Сибири, и наверняка беседа закончилась… скажем так, без лишних вопросов и возражений. Я неплохо поработал над имиджем Совета Имперской Безопасности, и когда человек, пусть даже и облаченный в штатское, демонстрировал «корочку», даже самые ненавязчивые и вежливые его просьбы обычно исполнялись куда быстрее многих приказов.

— Так… Так было нужно.

Дядя виновато отвел взгляд. Вряд ли совесть мучила его десять лет назад, когда вдруг выпала возможность обеспечить будущее живой дочери за счет уже скончавшегося по всем медицинским стандартам племянника. Но смотреть в глаза этому самому племяннику оказалось не так уж просто.

— Дядь Кость, ну ты чего?.. Думаешь, я зло держу? — Я постарался вложить в голос все доступное мне очарование. — Да если бы не ты, меня бы тогда и правда похоронили с концами!

— Ты мне рассказывать будешь? — нервно проворчал дядя. — Я своими глазами видел, какой ты в реанимации лежал! Голова замотана, половину костей будто вынули…

Трещины в черепе, гематомы, ушиб мозга, компрессионная травма позвоночника, потеря почти трех литров крови. И около четырех десятков переломов — в этом теле не осталось почти ничего целого… Несовместимые с жизнью повреждения.

Которые исправили за каких-то пару часов. Над моим новым вместилищем поработали лучшие целители и Конфигураторы Империи, и с устранения последствий аварии они, можно сказать, только начали. Подчистили мусор, подлатали разорванные мышцы и ткани, срастили кости. А заодно и укрепили так, что теперь я, пожалуй, смог бы выдержать несколько попаданий из крупнокалиберной винтовки и даже продолжить двигаться. И только после этого взялись за сложнейшие Конструкты, завершая превращение умирающего пацана в почти безупречный инструмент.

— Ничего. Цела моя голова. И руки-ноги на месте. Смотри! — Я взялся за решетку и без особого труда разогнул чугунные прутья с палец толщиной. — Даже лучше прежних.

— Нечего тут забор портить! — проворчал дядя, распахивая, наконец, калитку. — Заходи. Чай пить будем.

Не знаю, поверил ли он мне на самом деле, или только делал вид, но начало мы положили… какое-никакое. Суровому вояке наверняка ничуть не хотелось показывать растерянность, и все же что-то неизбежно прорывалось. И неудивительно: у любого на месте дяди в голове царил бы полнейший сумбур. Такой, что даже вопросы у него выходили странными и неуклюжими.

— Вон оно как… Так чем жы ты, Вовка, занимался все это время?

— Лечился по большей части. — Я пожал плечами. — Потом учился.

— Где?

— А вот этого, дядь Кость, я тебе не скажу, — строго ответил я. И для пущей убедительности многозначительно добавил: — Сам понимаешь.

Лжи лучше избегать. Во-первых, ее слишком легко проверить. А во-вторых, воображение сработает ничуть не хуже: судя по сосредоточенной складке между бровей, дядя уже вовсю придумывал что-то вроде секретной базы Совета. Подземного тренировочного лагеря где-нибудь в недрах Бештау, где хитроумные Конфигураторы выращивали суперсолдат из таких же как я искалеченных пацанов.

— Понимаю, — кивнул дядя. — Ты меня извини, Вовка, что я тут… Тебя ведь так теперь зовут?

— Так. И даже фамилия прежняя. — Я рассмеялся и чуть ускорил шаг. — Это тебе не шпионский боевик.

— Да кто ж вас, шпионов, разберет.

Дядя улыбнулся и чуть ускорил шаг. Он заметно прихрамывал на правую ногу, но все равно шел быстрее меня. Видимо, спешил поскорее показать заново обретенному племяннику фамильные угодья.

Вблизи усадьба выглядела куда приятнее, чем с дороги. Все такой же обшарпанной и уставшей, но достаточно крепкой, чтобы простоять еще хоть сотню лет. Жилым домом, а не кандидатом на вывоз в какой-нибудь музей деревянного зодчества. Под крышей мансарды поблескивала слегка тронутая ржавчиной по краям спутниковая «тарелка», а чуть дальше к фасаду тянулись провода.

Дядин автомобиль у крыльца — здоровенный внедорожник со знакомой эмблемой на радиаторе — и вовсе будто сошел с конвейера буквально на днях. Я таких уже не застал: в далеком теперь две тысячи пятом Симбирский автозавод продолжал задорно клепать простую и надежную четыреста шестьдесят девятую модель, которая почти не менялась еще с начала семидесятых, лишь изредка отвлекаясь на попытки сделать что-то менее архаичное.

И на этот раз, похоже, получилось: машина выглядела пристойно, и даже салон не казался детищем технологий прошлого века. Не «Мицубиси», конечно, и уж тем более не бессмертный тойотовский «Ленд Крузер», но вполне, вполне.

Значит, не стоит прогресс на месте.

— Давай на веранду пока, там хоть попрохладнее. — Дядя поднялся на крыльцо. — Помнишь, где что дома?

— Нет, — честно признался я. — Времени-то сколько прошло…

Приглашение могло быть и ловушкой. В том случае, если юный отпрыск рода Острогорских вообще не навещал родню в Ростове. Или если покойный отец с дядей не слишком-то ладили. Таких подробностей я, конечно же, выяснить не сумел, да и в целом мои познания о своей новой семье оставляли желать лучшего.

Зато в людях я как будто разбирался неплохо. И дядя явно был не из тех, кто станет хитрить. Старый вояка скорее бы сразу послал меня куда подальше еще у ворот, чем решил устраивать проверки в поисках подвоха. Да и слишком уж много в его взгляде и жестах сквозило чего-то настоящего: одновременно и тревоги, и вины, и радости, и вообще всего подряд — кроме равнодушия. Из хороших солдат редко получаются хорошие лицедеи, так что доверие, с которым меня встретили, все же следовало принимать за чистую монету.

— Ну… Вот там уборная, если надо… справа. — Дядя неопределенно указал рукой куда-то в темное нутро дома. — Умыться, там, с дороги… В общем, разберешься.

Я молча кивнул. Привести себя в порядок, выдохнуть, засунуть лицо под холодную воду. И заодно оглядеться по сторонам, чтобы потом будто бы ненароком «вспомнить» какую-нибудь мелочь.

Но думать об этом сейчас почему-то совсем не хотелось. Поднявшись на крыльцо, я вдруг поймал себя на мысли, что все это уже было. Когда-то давным-давно… и немного иначе.

Я возвращался из сада один. Шел… нет, бежал по тропинке, зажимая разодранный локоть. Взлетел на крыльцо по ступенькам в переднюю, промчался мимо веранды и, кажется, споткнулся… Точно, споткнулся, зацепившись сандалей о сбившийся ковер. И ударился головой об петлю, на которой висел крючок — больно!

Невесть откуда взявшееся воспоминание оказалось таким ярким, что я вздрогнул. Наваждение тут же исчезло, растворяясь где-то в прошлом, которое никогда мне не принадлежало.

А крючок остался. Все так же, как и десять лет назад, болтался в дверном проеме впереди. И даже целился в меня острием, будто намекая, что не против снова отведать немного крови… Только теперь он дотянулся бы мне от силы разве что до пояса.

— Ты чего, Вовка? — Дядя легонько тронул меня за плечо. — Совсем все забыл?

— Наоборот, — пробормотал я, — вспомнил…

Глава 7

Я шагнул с крыльца внутрь, переступил порог, и не торопясь двинулся вперед. Только не к крючку и не в сторону уборной, а туда, где на стене висела фотография. Старая, еще черно-белая, и к тому же выцветшая чуть ли не до сепии, хоть чьи-то руки и заботливо поместили ее за стекло и в рамку.

Оттуда на меня смотрели двое пареньков. Один — рослый и крепкий, уже почти юноша, облаченный в форму Тифлисского кадетского корпуса. Второй — совсем мальчишка лет восьми-десяти, уменьшенная копия меня-нынешнего. Одетый в короткие брючки и простенькую рубаху — видимо, забыл подготовиться к фото заранее. Казалось, из-за этого старшему будто бы даже чуть неловко стоять рядом с младшим братом.

Или дело было в возрасте. Разница в семь лет: почти незаметная в зрелости, но огромная пропасть, когда один еще не вырос из детских штанишек, а второй уже примерил первые в жизни солдатские погоны.

Дядя Костя. И мой отец.

Я вдруг заметил, что даже про себя почему-то называю их именно так, а не братьями Острогорскими. Мальчишки на старом фото были мне абсолютно чужими, однако и они, и старая усадьба, и сам дядя…

— Папка твой, — тихо проговорил он. — Помнишь?

Нет. Невозможно.

Если в безупречные протоколы проекта каким-то образом не закралась ошибка, тогда, в две тысячи четвертом, сердце в этой груди не билось восемь с половиной минут. Мозг умер, и серое вещество в голове годилось исключительно в качестве сырья для работы хитроумных Конфигураторов, которые в конечном итоге вылепили из него почти совершенную аналитическую машину. Мощную, производительную, лишенную большей части человеческих слабостей… и пустую. Личность Володи Острогорского исчезла. Окончательно и бесповоротно.

Должна была исчезнуть.

— Помню, — буркнул я.

Наверняка со стороны это выглядело ничуть не сентиментально, а то и вовсе невежливо, но дядя в очередной раз истолковал все по-своему. И снова то ли засмущался, то ли вдруг почувствовал себя виноватым — и поспешил сменить тему.

— Так. Давай бегом руки мыть — и на веранду, — проговорил он. И, набрав воздуха, во всю мощь майорских легких гаркнул: — Марья Васильевна! Чаю!

С прислугой в усадьбе было так себе: стол накрывала не соблазнительная юная горничная, а весьма взрослая дама. Она же, судя по всему, экономка, завхоз, повариха, уборщица, а по совместительству и нянька для восьмилетней Настасьи. Вряд ли дядя совсем уж бедствовал, обладая родовым достоянием и пенсией, положенной кавалеру двух орденов, однако и содержать полноценный штат, похоже, не мог. Или просто не хотел, ограничиваясь всего парой-тройкой человек.

Да уж. Не к такому я привык, совсем не к такому. Для человека моего положения… прежнего положения роскошь с самого младенчества была чем-то самим собой разумеющимся. Наверное, поэтому я ее никогда и не ценил ее сверх меры. В отличие от почти безграничных ресурсов, обладание которыми подразумевает сам факт принадлежности к древнему и могущественному роду. Острогорские же ничем подобным не располагают.

Пока не располагают. Прихваченных из колумбария на Краснослободском кладбище капиталов вряд ли хватит сделать из нас с дядей финансовых магнатов, однако начало они положат. Для начала стоит инвестировать хотя бы пару тысяч в прибыльное дело, потом перевезти семейство в столицу, а потом…

— Так ты это, Вовка, — дядя будто прочитал мои мысли, — надолго к нам? Совсем останешься, или?..

— Или. — Я отодвинул наполовину опустевшую чашку. — Нечего без дела сидеть — поступать буду. В петербургский Морской корпус, на десантное отделение.

Я ответил сразу, не задумываясь. Хотя до этого даже не пытался заглянуть в будущее дальше, чем на пару-тройку дней вперед — слишком уж оно казалось непредсказуемым. Но теперь, когда дядя поинтересовался, я почему-то сразу понял, что, в сущности, и не вижу иных вариантов, кроме как вернуться в свою альма матер.

И снова открыть двери, через которые впервые прошел в сентябре шестьдесят первого.

Корпус и во времена моей молодости считался солидным заведением, куда принимали только отпрысков благородных семейств. А к концу девяностых его престиж и вовсе взлетел до небес, обогнав все прочие военные и пажеские училища. Тогда молодой император Александр, послушав моего совета, указом обязал всех представителей дворянского сословия нести государственную службу, и «золотым мальчикам» из княжеских и графских родов пришлось примерить форму. И многие поспешили выбрать Корпус, который я в те годы изрядно финансировал — в том числе и из собственных средств.

Отличный старт для карьеры… да и для новой жизни, если уж на то пошло. Особенно пока не приходится рассчитывать ни на капиталы, ни на старых друзей, если кто-то из них вообще еще жив. Отличный повод перебраться в столицу и посмотреть, как обстоят дела в высших кругах. Отличная возможность оказаться поближе к великой княжне Елизавете. И защитить — если потребуется.

И, фактически, единственная возможность быстро проложить себе путь в Совет и выше, если мне придется навсегда остаться Владимиром Острогорским.

— Ну ничего себе ты нацелился, Вовка — в Морской корпус! — Дядя усмехнулся и покачал головой. — Дело хорошее, конечно, но попробуй поступи… Туда и с княжеским титулом не всякого возьмут.

— Так я и не всякий. — Я пожал плечами. — Сдам экзамены, поступлю. Отучусь три курса, а оттуда в гардемарины.

— Куда-куда?! — На этот раз дядя удивился так, что едва не поперхнулся чаем. — В особую роту его величества?!

— Так точно, ваше высокородие, — невозмутимо отозвался я. — Желаю служить отечеству, так сказать.

— Да сколько угодно желай! — Дядя махнул рукой с такой силой, что едва не зацепил блюдце с печеньем. — Но куда тебе в гардемарины-то? Там куда не плюнь, одни Георгиевские кавалеры. Или Владимирские, кресты с мечами… Боевые офицеры!

— Молодых тоже берут. И обычно как раз с десантного отделения.

— Ну и сколько их там берут, Вовка? — Дядя уперся ладонями в колени, расставив локти. — Сколько, ты мне скажи! Пять человек в год?

Обычно меньше. Одного-двух… иногда троих с выпуска — и то в порядке исключения. Во всяком случае, в моей памяти все осталось именно так. Попасть в гардемаринскую роту, самое крутое даже по меркам военной элиты подразделение в Империи, было мечтой чуть ли не всех пацанов, когда-либо переступавших порог Корпуса.

И в особенности тех, кому не повезло родиться с золотой ложечкой в интересном месте: один год, проведенный в рядах личной гвардии его величества, давал такие возможности, которых на обычной военной и уж тем более гражданской службе порой приходилось ждать десятилетиями. Карьера, деньги, титулы, ордена, расположение императора… И, конечно же, возможность однажды получить право занять место среди всемогущих членов Совета имперской безопасности.

Погоны и форма гардемарина открывали любые двери.

Однако получить их удавалось лишь немногим. Даже среди титулованных аристократов и по-настоящему сильных и талантливых Одаренных, элиты курса, конкуренция была сумасшедшая. Но в стенах Корпуса она только начиналась, ведь потом юных десантников ждал встреча с противником извне. Каждый год в гардемарины метили офицеры из спецподразделений, армии или флота. Настоящие ветераны, у каждого из которых за плечами имелось по полдюжины боевых операций, а то и награды. Место в «Золотой роте» приходилось буквально выгрызать зубами.

Но награда определенно того стоила.

— Какая разница, сколько человек с курса возьмут? — Я потянулся за печеньем. — Главное, чтобы среди них был я.

— Я — последняя буква в алфавите, — проворчал дядя. — И та в раскорячку стоит. Гардемарины… Там тебе и экзамен, и аттестат, и биография, и нормативы. А еще происхождение смотрят!

— А с происхождением-то что не так? — Я откинулся на спинку плетеного кресла. — Острогорские — род, может, и не самый древний, зато достоинство у нас имеется.

— Да ладно бы только достоинство! Ты, я смотрю, парень хороший, только… только глупость несешь, уж извини меня. — Дядя поморщился, будто у него вдруг заболели все зубы разом. — В особую роту ниже пятого ранга никак не попадешь, а у нас в семье таких Одаренных отродясь не было. И это я еще со старшей линии, получается, а отец твой… Ну не в кого тебе, понимаешь? Силы не те, да и…

Заканчивать дядя не стал — видимо, решил, что все и так понятно. И попасть в гардемарины обычному отпрыску обычного семейства не светит. Никоим образом. Я не стал спорить: для начала сойдет и просто поступить в Корпус на нужное отделение, а уж этому препятствовать никто не станет. В своей способности честно сдать все положенные экзамены я не сомневался, так что оставалось только добыть правильное рекомендательное письмо.

И я хотел уже было ненавязчиво попытать дядюшку на этот счет, но он вдруг вытянул шею, выглядывая что-то за окном веранды. А потом и вовсе выбрался из кресла и зашагал к двери.

— У нас гости? — поинтересовался я.

— Настюшку из гимназии привезли. Пойдем встречать, Вовка. Заодно и познакомитесь.

Я кивнул, поднялся и через несколько мгновений уже спускался с крыльца обратно к тропинке в саду. После дяди встреча с двоюродной сестричкой, которая родилась уже через несколько лет после моей «гибели», смущала разве что тем, что мой опыт взаимодействия с детьми, мягко говоря, оставлял желать лучшего.

Обзавестись собственными наследниками я так и не удосужился, а с маленькой племянницей, ныне великой княжной Елизаветой, по большей части возились нянюшки и гувернантки. У нас с ее отцом всегда находилась работа поважнее. Впрочем, даже это не мешало мне сравнительно неплохо ладить с малышкой. В две тысячи пятом ей только-только исполнилось шесть, а Настасья сейчас чуть старше. Справлюсь как-нибудь… наверное.

Белый седан с незнакомой мне эмблемой на капоте остановился вровень с дядиным джипом, и с заднего сиденья чуть ли не ходу выскочила девчонка в темно-синей форме. Самая обычная: загорелая мордашка, две косички, блузка, белые «уставные» колготки, сандалики. И рюкзачок ярко-кислотных цветов с нарисованным на внешних карманах мультяшным зверьем — куда ж без него. Десять лет назад гимназистки младших классов выглядели точно так же.

— Папа! — радостно завопила Настасья, бросаясь вперед. Но, завидев меня, тут же притихла. — Ой…, а кто это?

— Это Володя, мой племянник. И твой брат, получается. Двоюродный.

Про погибших в аварии Острогорских дядя говорить не стал. Да и, собственно, зачем? Настасья родилась почти через четыре года после гибели родственников, и помнить их, конечно же, не могла. Зато моя персона девчонку явно заинтересовала: судя по задумчиво-оценивающему взгляду, она никак не могла понять, куде же следует отнести невесть откуда взявшегося парня. Молодого, но в длину уже вымахавшего чуть ли не с отца. То ли к серьезным взрослым, которых нельзя беспокоить без надобности, то ли к категории тех людей, кого можно безнаказанно похитить и на весь вечер превратить в товарища для игр.

И что-то подсказывало, что Настасья склоняется к варианту номер два.

Впрочем, меня куда больше беспокоил еще один появившийся на сцена персонаж, доселе молчаливый. Коротко стриженный мужик лет сорока, выбравшийся с водительского места, пока ничего не говорил, но взглядом сверлил так, что кто-нибудь другой на моем месте непременно ощутил бы смутное беспокойство.

Или не смутное.

Что-то в его чертах сразу же показалось знакомым — наверняка мужик приходился Марье Васильевне младшим братом или племянником. А может, и сыном: комплекция и суровое выражение лица прибавляли ему не только внушительности, но и лет этак пять — внешне.

Аккуратно и просто одетый, плечистый, крепкий. Наверняка из бывших военных, другого бы дядя держать у себя не стал. И наверняка мастер на все руки: и садовник, и электрик, и спец по ремонту всего и вся в усадьбе. Водитель, помощник, секретарь… А скорее всего, еще и охранник. Сам дядя с его седьмым рангом Одаренного в защите не нуждался, а вот Настасье она уж точно не мешала.

И работу свою мужик знал: смотрел на меня так, будто хоть прямо сейчас был готов вышвырнуть подозрительного гостя. А то и взяться за пистолет, скрывающийся в кобуре под тонкой летней курткой.

Но заговорил он, только когда его маленькая госпожа исчезла за дверью на крыльце.

— Так это… Константин Иванович, Володя с родителями же вместе… того. — Мужик, чуть приподнял голову, указывая взглядом наверх. — Еще в две тысячи четвертом.

— Того, да не того, — хмуро отозвался дядя. — Ты не думай, Степан, я еще не совсем из ума выжил. Но что уж тут сделаешь, раз это он и есть? Я что, племянника своего не узнаю?

— Узнать-то и я узнал. — Тот, кого назвали Степаном, снова смерил меня настороженно-изучающим взглядом. — Но все равно — уж больно оно подозрительно. Особенно сейчас, когда…

— Разберемся. — Дядя сдвинул брови. — А ты пока не говори никому. Если спросят — родня в гости приехала. И дома тоже лишнего не болтай.

Приказы хозяина здесь, похоже, не обсуждались: Степан тут же подобрался, кивнул и зашагал к крыльцу. А вот неловкость осталась. Вечер был теплее некуда, но мне почему-то показалось, что воздух вокруг похолодел на пару-тройку градусов.

— Интересный у тебя водитель, дядь Кость, — усмехнулся я. — Как бы за ружье не взялся… Что же такое тут в вас в Ростове творится?

— Сейчас и не в Ростове творится… всякое. — Дядя на мгновение смолк. Будто засомневался, что со мной вообще следует говорить на такие темы. — Про государя императора слышал?

— Конечно. Попробуй тут не услышать. — Я пожал плечами. — Из каждого утюга говорят.

Дядя явно уходил от темы. Неумело и даже, пожалуй, не слишком настойчиво, но я сразу сообразил, что обсуждать подозрительность Степана он не собирается. И что за сонно-уютным фасадом усадьбы рода Острогорских скрывались секреты. Может, и не самого солидного масштаба, однако знать их мне пока что не полагалось.

— Ну, вот и у нас неспокойно бывает. Не забивай голову, Вовка. — Дядя развернулся и неторопливо зашагал к крыльцу. — Иди лучше руки мыть — ужин скоро.

Глава 8

Если бы о нашей трапезе писала пресса, то все дальнейшее уложилось бы в одно сухое предложение: «Ужин прошел в теплой семейной обстановке». Ну… почти семейной. Дядя как будто и правда выглядел довольным, Настасья то и дело дергала меня и порывалась утащить на осмотр ее владений, Марья Васильевна мирно хозяйничала за столом, и только Степан до сих пор сидел с профессионально-недоверчивым лицом.

Которое я, впрочем, игнорировал. Настолько, что в какой-то момент даже почувствовал себя… дома? Нет, все же не совсем — однако это место мне нравилось. Я будто вернулся сюда после долгой поездки и снова увидел дорогих и важных людей. Свою семью.

Странно, но на этот раз подобные мысли вовсе не показались необычными. Скорее наоборот, я словно уже успел свыкнуться с этими крохотным крупицами памяти. Чудом уцелевшие после кислородного голодания и работы Конфигураторов обрывки нейронных связей больше не беспокоили меня картинами чужого прошлого, и все же незаметно убеждали разум воспринимать все в этом доме родным и близким.

Я не возражал. Может, воспоминания и принадлежали кому-то другому, но эмоции стали моими собственными, а покой — долгожданной, хоть и не самой щедрой наградой за прожитый день. После ужина дядя плюхнулся в кресло читать газету, Марья Васильевна увела Настасью куда-то наверх — видимо, делать уроки на завтра. Степан удалился в одиночестве, напоследок в очередной раз смерив меня подозрительным взглядом, а я еще чуть ли не целый час сидел, подливая в чашку понемногу остывающий кипяток.

— Ты как, Вовка? — поинтересовался дядя.

— Да ничего, дядь Кость. — Я отодвинул чашку, чтобы не разлить, и облокотился на стол. — Устал… наверное.

— Еще б тут не устать. На этой штуковине твоей из самого Пятигорска… Сколько тут километров? Пятьсот?

— Пятьсот сорок, — зачем-то уточнил я, вспомнив цифру на навигаторе в телефоне. — Еще по городу до тебя ехать.

— Накатался, значит. Иди-ка ты, Вовка, наверх отдыхать. — Дядя отложил газету и ткнул пальцем потолок. — Я сказал уже, тебе на втором этаже постелили. Душ — здесь, на первом, уж не обессудь.

— Да ладно, дядь, чего ты? Нормально.

Наплескавшись, я кое-как привел себя в порядок и поплелся наверх этаж в отведенную мне комнату. Ту самую, где когда-то давным-давно жил отец — еще до того, как женился и перебрался в Пятигорск. Прикрыв за собой дверь, я швырнул на кресло джинсы с футболкой, плюхнулся на скрипучую кровать, закрыл глаза…

Но отключиться так и не смог, хоть за последние сутки и спал от силы часа три. В ушах до сих пор свистел ветер, задувавший под шлем всю дорогу от Пятигорска, в голове роились мысли, а тело никак не хотело избавляться от остатков адреналина. И требовало движения — так настойчиво, что я в конце концов не выдержал, оделся обратно и спустился вниз на первый этаж. И уже оттуда выскользнул в сад через заднюю дверь, которую обитатели усадьбы, похоже, вообще не запирали.

Южная ночь тут же обняла, увлекая в темноту. А когда ветер принес откуда-то издалека запах бензина, мне вдруг захотелось вернуться за шлемом, втихаря выкатить из сарая мотоцикл и махнуть кружок по пустым ростовским дорогам. Или написать Оле еще пару сообщений. Или…

Из размышлений меня вырвал какой-то звук. Негромкий, но явно чужой в протяжной симфонии оркестра кузнечиков. Едва слышный металлический щелчок откуда-то из глубины сада, и сразу за ним — тихие, осторожные шаги.

Это еще что?

Присев, я поспешил убраться с открытого места и бесшумно метнулся к деревьям. И уже оттуда принялся вглядываться в темноту, сквозь которую неспешно крались две фигуры, сжимая в руках короткоствольные автоматы.

Интересно. Вряд ли в Ростове принято вот так навещать друг друга по вечерам — даже среди отставных военных.

Убедившись, что незваных гостей только двое, я двинулся за ними, пригнувшись и стараясь ступать неслышно, чтобы ненароком не наделать шума раньше времени. Одна из фигур остановилась в нескольких шагах от дома, взяв на прицел полуоткрытую заднюю дверь, а вторая скользнула чуть дальше вдоль стены к электрическому щитку.

Наверное, полезет внутрь обрубить «автоматы». Или вообще дернет силовые провода, чтобы…

Доделать работу ночной гость не успел: стоило ему тихонько скрипнуть металлической дверцей, как откуда-то с той стороны дома — то ли с тропинки, то ли уже на крыльце — загрохотал автомат. И меня тут же будто швырнуло вперед из тени. Конструкты мгновенно вспыхнули под кожей, разливая по жилам тепло и разгоняя тело до сверхчеловеческой скорости.

Первый боец даже не успел обернуться: я с разбега воткнул его лицом в раскрытый щиток. Что-то щелкнуло, задымилось, и тело в моих руках обмякло, выпуская из рук оружие. Я поймал автомат, не глядя ткнул прикладом назад, крутанулся на пятках и ударил снова. Уже прицельно, насмерть, вбивая хрустнувшие кости переносицы чуть ли не в затылок второго противника.

А где-то внутри разгоралась перестрелка: работал уже не один автомат, а два или три, и в их перестук вплеталось гулкое уханье дробовика. Война вовсю шла на первом этаже и, кажется, понемногу перебиралась на второй.

Отшвырнув мертвое тело, я перехватил автомат. Стандартный АКСУ, но… непростой. Фонарь, лазерный целеуказатель, коллиматорный прицел… Цевье тоже не родное, а с планками со всех сторон — то ли алюминий, то ли дорогущий новомодный пластик.

Слишком уж круто для обычных налетчиков… И где-то я это уже видел.

Дальше ковыряться в воспоминаниях я не стал: сдернул с «разгрузки» бойца запасной магазин, сунул его в задний карман джинс и, распахнув дверь, скользнул обратно в уже пропахшее порохом грохочущее нутро дома.

Бой шел не на жизнь, а на смерть. Снова пару раз гулко грохнул дробовик, и откуда-то с веранды послышался крик боли. Я двинулся вперед, прижимаясь к стене, чтобы не маячить тенью на фоне окон. Ни тепловизора, ни даже простенького ПНВ у нападавших не было, а для меня темнота стала союзником. Конструкты снова заработали, растягивая самый обычный человеческий зрачок до таких размеров, что теперь он ловил даже самые крохотные крупицы света, проникающего в дом снаружи. Конечно, не полноценное ночное зрение, но все же куда лучше…

По стене слева скользнула красная точка лазерного прицела, и из двери напротив показалась фигура с автоматом: не дядя, не Степан и уж точно не Марья Васильевна, а больше здесь быть некому и незачем. Так что — в расход. Прежде чем налетчик успел меня заметить, я совместил точку коллиматора с его головой, выделяющейся на фоне светлых обоев, и несколько раз нажал на спуск.

Дульная вспышка на миг ослепила уже привыкшие к темноте глаза, а когда зрение вернулось, противник лежал на земле. Не опуская оружия, я переместился ближе и присмотрелся — готов.

АКСУ с обвесом, «разгрузка», берцы… Брат-близнец тех, что остались лежать на улице. Да что у них тут за отряды по югу кочуют? Совсем оборзели уже…

Ладно, идем дальше!

Еще один силуэт впереди. Этот, похоже, вышел из кухни. И оказался порасторопнее товарища: даже успел выстрелить. Я присел и завалился на стену до того, как налетчик открыл огонь, так что его пули ушли в «молоко», а вот мои — нет. Сразу несколько попаданий в грудь бросили бойца назад, я вскочил, одним прыжком оказался рядом и «проконтролировал» в голову едва успевшее коснуться пола тело.

И тут откуда-то сверху раздался истошный девичий крик.

Настасья!

Я вихрем взлетел по ступенькам, присел и выглянул за угол — осторожно, одним глазом и стволом автомата. Чисто: в коридоре на втором этаже никого, но раньше ближайшая к лестнице дверь была закрыта, а теперь из проема лился мягкий свет. Я двинулся вперед, стараясь ступать неслышно, но старая половица предательски скрипнула под ногой, и в комнате меня уже ждали.

Твою ж…

Налетчик в черной балаклаве стоял на коленях ко мне лицом, почти полностью скрываясь за хрупкой маленькой фигуркой в длинной, почти до пола ночной рубашке с рюшечками и оборками. В руке он держал пистолет, дуло которого вжималось в голову Настасьи.

— Бросай ствол! — прозвучал из-под балаклавы приглушенный голос. — Быстро! Или стреляю!

— Хорошо, хорошо! — я успокаивающе выставил перед собой руки. В одной автомат, перехваченный за цевье, вторая — раскрытой ладонью вперед. — Сейчас! Не трогай девочку!

— Бросай, я кому сказал!

Будь у меня в руках что-нибудь другое, попривычнее, я бы рискнул еще раньше, в коридоре. Но с чужим оружием и невесть как пристрелянным коллиматором… нет, слишком опасно — можно случайно зацепить Настасью. Особенно если одной пули окажется недостаточно.

— Все-все. Бросаю, смотри!

Я осторожно закинул «Ксюху» на кровать, чтобы она ненароком не пальнула от удара об пол. А сам демонстративно отступил обратно к двери, поднимая руки. Будь налетчик чуть сообразительнее, пожалуй, мог бы и сбежать: выйти к лестнице, прикрываясь Настасьей, оттуда вниз, во двор…

Но вместо этого он рывком навел на меня пистолет и начал стрелять.

Идиот. Я снова выставил вперед ладонь, поднимая Щит, и раскаленные кусочки свинца замерли в воздухе. А вместе с ними замерло и время, и я увидел в свете вспышек широко распахнутые испуганные глаза за прорезью маски. Налетчик сообразил, что перед ним тот, кто опасен даже без оружия.

Но сделать уже ничего не успел.

Я провел ладонью сверху вниз, и рука, сжимающая пистолет, исчезла. На ее месте появился обрубок, который чуть ниже локтя заканчивался обожженной плотью. Даже крови не было: Дар срезал конечность чисто и гладко, мгновенно прижигая сосуды. Настасья с криком рванулась, бросаясь ко мне, и второй раз я ударил уже в полную силу.

Не Копьем или стандартным Молотом, которым учат в пехотных школах, а чем-то средним. Налетчика будто снесло огромным тяжелым кулаком и отшвырнуло. Энергии элемента не хватило пробить пластину бронежилета, и ее с хрустом вдавило в ребра вместе со всем содержимым «разгрузки». Уже мертвое тело уронило голову и медленно спозло по стене, оставляя темный влажный след.

— Тихо, тихо! — Я одним прыжком махнул к Настасье и упал рядом с ней на колени. — Все хорошо! Все закончилось!

Девчонка бросилась мне на шею, всхлипнула и вдруг снова закричала.

— Сзади!

Шаги я так и не услышал, но разогнанное Конструктами тело действовало само: схватило Настасью и завалилось на бок, одновременно уходя с линии огня и разворачиваясь для ответного удара. На этот раз времени целиться не было, и я просто хлестнул Даром наотмашь, вынося дверь в коридор вместе с проемом и целой тучей щепок. Тело налетчика перевернулось в воздухе, с треском ударилось о перила лестницы и покатилось куда-то вниз.

— Молодец. — Я отпустил Настасью и кое-как поднялся на ноги. — Ты как, в порядке?

— Д-да, — всхлипнула она.

Ага, в порядке, конечно… И что теперь делать? Выводить девчонку наружу? Засесть прямо тут, за кроватью, занять оборону?.. Нет, нельзя — остальным тоже может понадобиться моя помощь… Черт, да что там вообще происходит?!

Будто в такт моим мыслям, внизу рявкнул дробовик, и снова раздался сердитый стрекот. Кто-то — или Степан, или сам дядя — огрызался на первом этаже, но ему явно приходилось туго. Подобрав автомат, я шагнул к двери.

— Сиди тут, пока не позову. Проверю коридор и сразу обратно за тобой.

— Володя, стой! — Настасья подскочила и крепко обняла меня за пояс. — Не уходи!

Вот ведь… Стресс для нее, конечно, дикий, но что делать? Не вести же сразу с собой туда, где грохочут выстрелы.

— Я быстро! — Я потрепал темную макушку. — Минутку — и сразу вернусь, обещаю. Договорились?

Девочка подняла заплаканное личико и молча кивнула. А я тяжело вздохнул, и, перехватив автомат, вернулся в коридор.

Сначала в любом случае нужно к лестнице. Проверить ее, позвать Настю… Или прикрыть остальных. Пальба внизу затихла, но само по себе этого могло ничего и не значить. И если сейчас налетчики снова обходят дома, чтобы зайти с тыла, через заднюю дверь, то…

Когда в темноте на лестнице мелькнула крупная фигура, я едва успел дернуться назад. Громыхнул выстрел, и в стене рядом с дверью образовалась дырка примерно с кулак размером… Картечь. А у налетчиков дробовиков, кажется, не было.

— Эй! Свои! — крикнул я.

И отодвинулся чуть назад, перекидывая приклад «Ксюхи» на левое плечо, чтобы не высовывать под обстрел половину тела. Точка коллиматора застыла на углу, готовясь прыгнуть вбок и поймать все, что попробует дернуться, но пока темнота молчала. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни шума снизу. В доме вдруг стало так тихо, что я слышал, как где-то в комнате за моей спиной всхлипывает Настасья.

— Вовка! Ты, что ли?!

Я выдохнул с облегчением. Дядя все-таки уцелел и, похоже, даже каким-то чудом сумел отбиться и прорваться к лестнице.

— Я это, дядь Кость, я!

— Настя где?

— Тут, со мной. Поднимайся, здесь все чисто… Сейчас выйду покажусь!

Вряд ли дядю держал на мушке кто-то из налетчиков, и вряд ли сам он стал бы не разбираясь палить во все, что движется, однако покидать укрытие отчаянно не хотелось. Но больше делать мне было нечего, и я поставил автомат у стены, поднял руки и шагнул за угол.

Пару зарядов картечи мой Щит, в крайнем случае, выдержит… Наверное.

— Однако… — буркнул себе под нос дядя — и вдруг повысил голос. — Отойди от двери! И встань так, чтобы я тебя видел!

Ничего себе. Вот так… Впрочем, нет, — неожиданного тут как раз-таки немного. И ход мыслей дяди я себе представлял: сначала невесть откуда приезжает давно похороненный племянник, приходит в дом, а через несколько часов в этот самый дом врываются мордовороты с автоматами… Нет, молодец, все он правильно делает.

Как сказала бы Оля — сто процентов понимания, ноль процентов осуждения.

— Спокойно, дядь Кость, не буянь. — Я демонстративно задрал руки еще чуть выше и отошел в сторону, освобождая дорогу к двери. — Настасья в комнате, и там еще… один, уже готовый. За углом автомат. Не трогаю, не прыгаю, не дергаюсь.

Дядя не целился в меня, но дробовик держал так, что его дуло в любой момент могло взлететь и выплюнуть мне в грудь полновесный заряд картечи. Поднялся, покрутил головой, просматривая весь коридор, пинком отправил мой трофейный автомат куда-то в угол. И только потом прошагал в комнату, увидел тело на полу и тихо присвистнул.

— Ничего себе… Это ты его так, Вовка?

— Ага. И этого, и второго, на лестнице… И внизу еще четверо, кажется.

Видимо, мой доклад успокоил дядю окончательно: он швырнул дробовик на кровать и бросился к забившейся в угол Настасье. Я честно подождал пару минут, но потом все-таки зашел в комнату и поинтересовался:

— Неспокойно в Ростове, говоришь? Оно и заметно.

Дядя зыркнул на меня через плечо и тут же снова повернулся к дочери.

— Позже погутарим, — проговорил он. — Иди лучше вниз, Степану помоги. Зацепили его уроды эти. Ногу прострелили.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Будет сделано. — Я приложил два пальца к виску и развернулся к лестнице. — Полицию надо вызвать? Или скорую?

— Да не спеши уже, Вовка, — вздохнул дядя. — Сами приедут, можешь не сомневаться.

Глава 9

— Да ничего, — проворчал Степан. — Сам справлюсь.

Похоже, доверия ко мне у него ничуть не прибавилось. А может, даже стало меньше — хотя, казалось бы, куда уже. Как бы то ни было, от помощи дядин боец отказался: поднялся сам и, опираясь на карабин и подволакивая перетянутую ремнем ногу, запрыгал в сторону дома.

Все вокруг затихло. Не понемногу, а разом, моментально, будто кто-то нажал кнопку и убрал шум. Никто не кричал, не громыхали выстрелы, и если где-то за забором еще оставались налетчики, теперь они не издавали ни звука. Уходили тихо, чтобы не попасть на прицел. В воздухе до сих пор пахло порохом и кровью, где-то чуть в стороне от тропинки в траве лежали несколько тел в черном, но больше ничего здесь не напоминало о схватке, полыхавшей каких-то пять минут назад.

На крыльце показалась крупная тень, на фоне которой в темноте тускло светился огонек сигареты. Дядя передал Настасью в заботливые руки Марьи Васильевны, а сам отправился наружу успокоить нервы привычным способом.

— Да уж… Твою ма… — начал было он, но тут же осекся, покосившись на меня. Ругаться при подрастающем поколении дяде отчаянно не хотелось, а вспомнить подходящих для ситуации цензурных слов он, похоже, так и не смог. Поэтому и перешел сразу к вопросам: — Ну даешь, племянник! Ты где-то так научился?

— Да там, сям… — Я неопределенно пожал плечами. — Везде понемногу.

Дядя задумчиво хмыкнул, приподнял бровь и, кажется, даже пробурчал что-то себе в усы, но лезть не стал. Наверное, решил отложить допрос на потом. Тем более, что сейчас дел нам хватает и без того: неплохо бы прочесать сад, проведать Степана, прикинуть, во сколько встанет привести в порядок изувеченную усадьбу…

И, конечно, же пообщаться с полицией. Местные стражи порядка пропустили все веселье, и теперь торопились успеть хотя бы к шапочному разбору: сирены завывали уже где-то на въезде в садоводство. Не одна машина, и не две… Штук пять, не меньше.

Первым к воротам подкатил патрульный автомобиль, а за ним еще парочка. Четвертым появилась черная начальственная «баржа» с единственной мигалкой, потом небольшой автобус — видимо, со спецгруппой — и уже за ними — скорая. Я кое-как разглядел сквозь листву обычную карету и рядом с ней желтую, с надписью «Реанимация».

— Не будет у вас тут работы, господа медики, — усмехнулся я. — Некого уже… реанимировать.

— Степана пусть отвезут, посмотрят. Нога, не нога, а дело такое. — Дядя прислонил «ремингтон» к стене. — А ты, Вовка, ступай-ка внутрь. С ментами я как-нибудь сам поговорю — нечего перед ними расхаживать.

Я не стал возражать: слишком уж много пришлось бы объяснить. И еще больше, если кто-то из местных чинов окажется достаточно дотошным, чтобы поднять архивные записи и выяснить, каким это образом официально скончавшийся в две тысячи четвертом году племянник майора Острогорского не только вполне себе здравствует, но и только что отправил на тот свет две трети штурмового отряда.

Так что участвовать в грядущей беседе я собирался разве что в качестве наблюдателя. Поэтому и устроился на втором этаже, слегка приоткрыв окно, чтобы ненароком не пропустить что-нибудь интересное. Очередные сутки моей новой жизни начались с очередного сюрприза, и я почему-то уже ничуть не сомневался, что даже разговор дяди с местными окажется весьма занимательным.

И, кажется, не ошибся.

Первыми в сад через калитку ворвались спецы с оружием наперевес, разгоняя темноту светом тактических фонарей, но сразу за ними появился человек в штатском. Без оружия, невысокий и полноватый. Наверное, начальник, и не из самых младших чинов, судя по обилию свиты. Лица я разглядеть, конечно же, не смог — только слышал голос.

— …ать вашу, здесь происходит?! — заорал он, перекрывая даже зычный рев сирены. — Что все это значит?!

Дядиных слов я не разобрал: в отличие от полицейского, он не верещал на весь сад. Но уже скоро мигалки за забором погасли, вой стих, и большая часть разговора мимо моих ушей все-таки не прошла.

— И для чего же, по-вашему, грабителям лезть именно сюда? При всем моем уважении, Константин Иванович, ваш дом не слишком-то похож на тот, где можно найти большие деньги.

— Бога ради, Тимофей Павлович. К чему такие вопросы? — раздраженно и уже немного устало отозвался дядя. — Откуда мне знать, что они здесь забыли?

— Ну… Должны же быть какие-то версии, ведь так? — Полицейский на мгновение будто бы растерял уверенность, но тут же снова взвился: — Неужели у вас нет подозрений, кто и зачем мог желать зла вашей семье? Совсем никаких?

— Абсолютно, ваше высокоблагородие. Не имею ни малейшего представления, что понадобилось этим несчастным. И, если мне не изменяет память, искать мотивы — это работа полиции, но никак не честных граждан.

Оба — и сам дядя, и сердитый, как целая свора собак, Тимофей Павлович, понемногу начинали изъясняться, как на каком-нибудь немыслимо важном великосветском мероприятии. Обычно это означало или недавнее знакомство, еще не перешагнувшее через официальный тон, или высшую степень возмущения — с обеих сторон.

И я бы скорее поставил на второе: похоже, эти двое знали друг друга уже давно. И примерно столько же были друг другом недовольны. Старая ссора наверняка успела перейти в хроническую фазу, но теперь готова была вспыхнуть снова. Полицейский чиновник гневался. А дядя то ли нарочно подначивал, то ли сам едва сдерживался, чтобы не послать его высокоблагородие по матушке.

— И с каких это пор к честным гражданам ломятся с автоматическим оружием? — ядовито поинтересовался Тимофей Павлович. — Полагаю, спросить это у тех, кто ломился, я уже не смогу, ведь вы прикончили всех до единого… До чего же удобно получилось, не правда ли, Константин Иванович?

— Я офицер и дворянин. Это — моя земля и мой дом. А внутри — моя семья! — Дядя чуть возвысил голос. — Закон дает мне право защищаться в меру возможностей и по своему разумению. Если уж вы с этим почему-то не справляетесь.

Тимофей Павлович разве что не подпрыгнул. И тут же набрал в легкие воздуха, раздувшись чуть ли не вдвое и явно собираясь ругаться уже всерьез…, но почему-то так и не решился. А дядя все так же возвышался над ним — рослый, плечистый. Спокойный, как танк, и такой же непробиваемый.

— Что ж, в таком случае, не мешайте нам, как вы это назвали — справляться. — Тимофей Павлович выпрямился и зачем-то поправил лацканы пиджака. — Вы позволите моим людям осмотреть дом?

— Не позволю, — невозмутимо ответил дядя. — Во всяком случае, пока не увижу постановление от губернского прокурора. Снаружи достаточно трупов — так что займитесь ими.

— Как вам угодно, Константин Иванович. Ордер будет в течение часа, так что я пока подожду здесь. С вашего позволения. — Тимофей Павлович чуть склонил голову, развернулся на пятках и уже во весь голос рявкнул: — Осмотреть сад! Гильзы собрать, тела проверить. Если кто живой — быстро в больницу, с конвоем!

Спецы тут же разбрелись во все стороны, и следом за ними через калитку устремились полицейские рангом пониже — то ли рядовые сотрудники, то ли уже успевшие подъехать криминалисты. Тимофей Павлович вернулся к машине, а дядя неторопливо зашагал к дому, на ходу доставая из кармана телефон.

Видимо, собирался вызывать подмогу.

Но в дом коварный враг пока еще не проник, так что я решил осмотреться самостоятельно. Наверху не было ничего интереснее дырок от пуль, однако где-то на лестнице между первым и вторым этажом остался лежать мертвый боевик. К нему-то я и спустился. Электричества пока не появилось, зато фонарик в телефоне справлялся неожиданно-неплохо: давал пятно света, яркое и не слишком большое на расстоянии в полметра — в самый раз, если не хочешь привлекать ненужное внимание снаружи.

Покойный не носил маску: камер в усадьбе не имелось, а оставлять свидетелей нападавшие, видимо не собирались. Впрочем, ничем не примечательное бледное лицо мужчины лет тридцати с небольшим мне ни о чем не говорило… В отличие от его снаряжения. Нет, прикинуты эти парни были поскромнее боевиков из больницы в Пятигорске — ни раций, ни тактических очков, ни по-настоящему крутого обвеса на оружии. Да и сами игрушки попроще, по большей части обычные «Макаровы» и складные «Ксюхи».

Зато обмундирование то же самое: берцы отечественной марки, «разгрузки» и безликий черный костюм. Ничего выдающегося, обычный военный ширпотреб… и все же что-то подсказывало, что и те, и другие гориллы снаряжались, что называется, с одного склада.

Совпадение? Или?..

Нет, все-таки совпадение: если хриплый напал на мой след, то наверняка пришел бы сам, прихватив вдвое больше людей с парой-тройкой Одаренных не ниже пятого ранга. А значит, эти любители пожаловали в гости к почтенному дядюшке, у которого оказалось куда больше секретов, чем я мог подумать.

Поковырявшись еще немного, я обнаружил на «разгрузке» еще один подсумок. Самый обычный, вроде тех, в которых остались неистраченные магазины, только с другим содержимым. Вытащив продолговатый брусок с какими-то проводами, я подсветил его поближе… И дернулся.

Взрывчатка. Не самая крутая, явно собранная на коленке, но все же оснащенная электронным таймером. И способная размазать меня по стенке и снести половину дома. Или вообще срыть тут все до фундамента, если где-то поблизости окажется еще несколько таких штуковин. Абсолютно бесполезных в бою и при штурме ветхой усадьбы, зато прекрасно подходящих, чтобы…

— Ты что тут делаешь?

Увлекшись осмотром, я не заметил, как дядя вернулся в дом. Видимо, при желании он даже со своими габаритами и больной ногой умел перемещаться незаметно. Особенно по родным пенатам — и теперь стоял внизу лестницы с фонариком, нацеленным мне чуть ли не прямо в глаза.

— Да так… Думаю. — Я поудобнее уселся на ступеньку. — Знаю, такие вопросы тебе не нравятся, но все-таки спрошу: что понадобилось тут этим клоунам с автоматами?

— Да откуда мне знать? — буркнул дядя. — Наверное, ограбить хотели… Или Настюшку похитить, чтобы потом с меня выкуп трясти.

— Похитить? — Я поднял взрывчатку и демонстративно помахал. — С пластидом?

— Ты… Положи, блин! — Дядя дернулся вперед, будто собрался то ли отобрать у меня опасную игрушку, то ли поймать, если я вдруг ее выроню. — Совсем с ума сошел?!

— Ни в коем случае. — Я пожал плечами. — Поэтому, собственно, и интересуюсь, что мне говорить любезному Тимофею Павловичу, когда он привезет ордер от прокурора… Кстати, заметил, что ты не слишком-то рад его видеть. Могу я полюбопытствовать — почему?

— Нет. — Дядя сморщился и помотал головой. — Не можешь. И не вздумай никому говорить про… вообще про все. Считай это фамильным секретом.

— Как скажешь, дядь Кость. — Я развел руками. — Но я вообще-то тоже член семьи. И только что убил шесть человек, защищая родное гнездо… Как насчет небольшого проявления взаимности?

— Взаимности… — хмуро повторил дядя. — Я так понимаю, если не расскажу, ты тут все по бревнышку разберешь?

— Значит, оно здесь? — усмехнулся я. — Вообще-то я думал выяснить иначе, но раз уж ты сам подсказал…

— Тьфу… Да чтоб тебя, Вовка! — Дядя махнул рукой и протяжно вздохнул. — Ладно уж, пойдем. Только фонарь на веранде возьми, а то все ноги переломаешь.

Какой-никакой свет у меня имелся и в телефоне, но спорить я не стал. Спустился вниз, забрал со стола какую-то тусклую рухлядь и следом за дядей направился обратно вглубь дома. Могучая фигура впереди прошагала до лестницы, потом еще чуть дальше, и там остановилась около низенькой ветхой двери по правую сторону.

Видимо, ведущей в подвал. Когда она открылась, я чуть опустил фонарь и разглядел под дядиным локтем уходящие вниз деревянные ступеньки. Такие же древние, как и сама усадьба. А может, и еще старше: если верхние два этажа дома все же содержали в приличном состоянии, то здесь рука мастера, похоже, не касалась ничего чуть ли не с позапрошлого века. Лестница натужно скрипела и похрустывала под ногой, и я даже на всякий случай чуть отстал, чтобы она не провалилась под двойным весом.

— Да чтоб его… И тут не работает. — Дядя зачем еще несколько раз щелкнул выключателем, вздохнул и шагнул с лестницы в подвал. — Ладно, давай так. Уж ты-то все равно, что надо, углядишь. А что не надо — тем более.

Я уже углядел. Мой фонарь едва добивал до покрытых грязью и пылью досок под ногами, зато дядин справлялся на ура. Четко очерченный круг света примерно в метр в поперечнике неторопливо гулял из стороны в сторону, выхватывая из темноты то, что я видел сотни и тысячи раз.

Оружие. Армейские ящики: зеленая облупившаяся краска, потертые и кое-где тронутые ржавчиной замки и ручки. Пломбы почти на всех остались на месте, однако несколько штук явно вскрывали, и совсем недавно. Маркировку я разобрать не смог, но и так знал, что внутри «Калашниковы». Вряд ли современные, судя по видавшим виды контейнерам. Или семьдесят четвертая модель, или еще более старая, родом из конца пятидесятых.

Патроны тоже имелись: пошкрябанные «цинки» выстроились в четыре ряда вдоль стены, а где-то в темных углах за ними угадывались очертания игрушек посерьезнее. Вряд ли дядя притащил в родовое имение мины, авиабомбы, взрывчатку или заряды для переносных ракетных систем, но наверняка в подвале прятались и пулеметы, и какая-нибудь хитрая военная электроника. Уж чего-чего, а места тут хватало… раньше. А теперь все чуть ли под самый потолок занимали смертоносные механизмы, которыми можно было бы вооружить если не полк, то уж точно несколько рот. И не куцых штабных или артиллерийских, а полноценных пехотных, по три с лишним сотни штыков каждая.

Видимо, за этим-то богатством и охотились молодчики со взрывчаткой.

Значит, чуйка все-таки не подвела: почтенный дядюшка оказался совсем не так прост, как хотел казаться. А ветхая усадьба, САЗик и образ сурового отставного вояки — лишь ширмой, за которой скрывалась не самая мелкая фигура.

— Ничего себе подвальчики в Ростове. — Я шагнул вперед и приподнял фонарь, чтобы получше оценить масштабы фамильной сокровищницы. — И это все ваше?

— Нет, конечно. Доверили… оставили на хранение.

— Слава тебе господи, — усмехнулся я. — А я уж было подумал, что моя родня — оружейные бароны.

— Не паясничай. — Дядя взял меня за плечо и аккуратно, но весьма многозначительно потянул обратно к лестнице. — Посмотрел, и хватит. А теперь рот на замок. Расскажешь кому — я тебе вот этими руками…

— Да понимаю я, понимаю, — отмахнулся я. — Ты меня уж совсем-то за валенка не держи, дядь Кость. Лучше скажи, как дальше отбиваться будем… И что это за гусь с полицией пожаловал?

— Лукин, Тимофей Павлович. Полицмейстер наш… Отобьемся, Вовка. — Дядя достал из кармана телефон и мельком взглянул на экран. — Сейчас Матвей приедет, и разберемся.

— Кто-кто? — переспросил я. — Что за… Матвей?

Ночь определенно переставала быть томной. Трупы в саду еще не успели остыть, а события продолжали разворачиваться с такой скоростью, что даже мой модифицированный Конструктами мозг не успевал обрабатывать новые вводные.

— Ну, для тебя-то он, пожалуй, Матвей Николаевич… В общем, сам увидишь. — Дядя шагнул на лестницу, развернулся и со вздохом добавил: и, видимо, познакомишься — куда ж мне теперь тебя девать?

Глава 10

Обстановка понемногу накалялась. В смысле — еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж дальше. Полицейские неукоснительно соблюдали букву закона и не ломились внутрь дома, но вокруг облазили уже все, что можно. И что нельзя, наверное, тоже, иначе дядя вряд ли сидел бы, как на иголках. Мы устроились на веранде и молча наблюдали, как по тропинке от ворот и обратно в свете автомобильных фар перемещаются тени. Выносят тела, ковыряют что-то на земле… Ищут.

Разумеется, я уже успел сложить два плюс два и сообразил, что местной полиции во главе с Лукиным тоже не терпится добраться до подвала. Не исключено, что они даже уже знали, что именно там хранится, но по какой-то причине до сих пор не могли раздобыть постановление от губернского прокурора.

И эта самая причина, видимо, на всех парах спешила к нам на помощь.

На дороге за деревьями раздался шум мотора, и через мгновение огромный черный внедорожник вклинился между патрульными машинами, разве что не распихав их мордой радиатора. Марку я разобрать не смог, но и так было понятно, что новый гость приехал на чем-то крутом, модном и немыслимо-дорогом. В далеком теперь две тысячи четвертом диодные фары на автомобилях встречались редко, а на этом «бегемоте», похоже, стояли еще с завода. Свет лупил так ярко, что темные силуэты полицейских будто таяли в нем. И разбегались в стороны, как тараканы.

Даже сам Лукин, похоже, нисколько не хотел встречаться с хозяином могучей машины: остался там же, где и стоял, чуть в стороне от калитки, но склонил голову и убрал руки в карманы, будто пытаясь съежиться.

— Пойдем, Вовка. Поучаствуем… так сказать.

Дядя даже не пытался скрыть мстительное удовольствие, которым буквально сочился его голос. И которое я, кстати, целиком и полностью разделял: суетливый, наглый и визгливый полицейский не понравился мне с самого начала, и пропускать сцену его посрамления отчаянно не хотелось.

Выходя, на крыльцо, я ожидал увидеть степенного начальственного мужа примерно дядиного возраста, однако загадочный Матвей оказался моложе чуть ли не вдвое. Темнота, суровый вид и густая поросль на лице накидывали несколько лет, но все равно ему вряд ли было больше тридцати. Да и одежда ничуть не добавляла солидности: не форма и даже не строгий деловой костюм, а самые обычные джинсы, кроссовки и светлая футболка-поло. На статус владельца указывали разве что часы, которые одни наверняка стоили, как вся усадьба Острогорских.

Непосвященному человеку наверняка показалось бы странным, что полицейские стараются поскорее убраться с дороги таинственного Матвея. Некоторые забрались подальше в сад — якобы работать — а те, кто не успевал, тут же принимались сосредоточенно изучать землю у себя под ногами, будто вдруг обнаружив там немыслимой важности улику. Какое-то подобие дисциплины сохранили только спецназовцы: понемногу стянулись к Лукину и выстроились за его спиной полукругом.

Как перед дракой… Хотя драться, конечно же, никто не собирался. Кто-нибудь менее искушенный увидел бы в происходящем полноценное противостояние, но я сразу заметил, что силы неравны. И еще как неравны: полицейский начальник заметно нервничал, сутулился и даже чуть пятился, словно надеясь как-нибудь незаметно укрыться за широкими спинами подчиненных. А Матвей стоял прямо и даже расслабленно, не обращая на вооруженных до зубов плечистых спецов ровным счетом никакого внимания.

— Могу я полюбопытствовать — что привело вас сюда в столь поздний час, судари? — поинтересовался он.

Подчеркнуто-вежливо, но при этом настолько ядовито, что даже слепой бы понял: никакой дружеской или даже конструктивной беседы тут не получится… Да и, пожалуй, не подразумевалось изначально.

— Работа, ваше сиятельство. — Лукин набычился, втягивая голову в плечи. — Нас вызвали на стрельбу в садоводстве.

— Что-то я не слышу никакой стрельбы… Впрочем, полагаю, совсем недавно она тут действительно была. — Матвей огляделся по сторонам и демонстративно втянул носом воздух. — Порохом пахнет до сих пор. Надеюсь, вы успели вовремя?

— Когда мои люди прибыли…

— Мы справились сами. — Дядя спустился с крыльца и зашагал по тропинке. — На нас напали, но благодаря мужеству моего племянника, никто не пострадал.

— В саду четыре трупа, — мрачно напомнил Лукин. — И еще неизвестно сколько в доме. Мы должны осмотреть…

— Нет, не должны, полковник. — Матвей сложил руки на груди. — Впрочем, меня куда больше интересует, почему вы явились лично. И при этом собрали целую свиту, вместо того, чтобы отправить группу быстрого реагирования.

— Я… я отправил. — Лукин покосился в сторону стоящих за его спиной спецов. — Но нам доложили, что им может понадобиться…

— Кто доложил? — продолжал напирать Матвей. — Сам хозяин? Или у вас в садоводстве есть люди, которые наблюдают за усадьбой по ночам?

Я мысленно поаплодировал. Не знаю, кем именно был наш с дядей спаситель, но соображал он быстро. И, что куда важнее, умел подмечать детали. Действительно, ситуация выглядела, мягко, говоря, странно: стрельба на окраине, пусть даже с применением автоматического оружия — явно не то событие, ради которого стоило бы поднимать среди ночи целого полковника полиции. Однако Лукин решил явиться собственной персоной… и вряд ли с целью поучаствовать в драке.

— Давайте не будем тратить время на пустые разговоры, ваше сиятельство, — проворчал он. — Здесь произошло убийство!

— Мы защищались. На своей земле. Если мне не изменяет память, имперское законодательство трактует подобное несколько иначе.

Мне следовало бы промолчать, но раздражения накопилось уже столько, что оно само вырвалось наружу вместе со словами. Дядя тут же развернулся, разве что не вспахав землю каблуками ботинок, и посмотрел на меня… нет, не сердито, однако с изрядным недовольством. Видимо, в семье военного субординация соблюдалось неукоснительно, а я только что ее нарушил. Лукин, судя по кислой мине, явно думал примерно то же самое. А вот Матвея такой лихой заход в беседу, похоже, скорее заинтересовал. Он смерил меня любопытным взглядом, заулыбался и вновь повернулся к своему противнику.

— Вот видите, полковник. Некоторые вещи понятны даже гимназисту. И тем удивительнее, что их не знаете вы.

— Моя задача — разобраться со всем этим, бардаком, ваше сиятельство. А не верить на слово какому-то там… гимназисту. — Лукин в самый последний момент выкрутился, благоразумно рассудив, что злить еще и дядю сейчас определенно не стоит. — И защитить добропорядочных граждан.

— В таком случае, можете считать эту задачу выполненной. — Матвей чуть склонил голову. — Защищать здесь никого больше не нужно, а расследование оставьте профессионалам, полковник. Дальше делом займется имперский сыск.

Все интереснее и интереснее. Спецов такого уровня могли привлекать в двух случаях: если появлялась проблема государственной важности… Или если кому-то наверху очень не хочется, чтобы губернские власти совали нос не в свое дело.

— Это мой город, ваше сиятельство! — Лукин явно не собирался сдаваться без боя. — И у вас нет полномочий здесь распоряжаться. Через час у меня будет предписание от прокурора, и мы заберем тела из дома и проведем…

— Не заберете, полковник, — почти скучающим тоном отозвался Матвей. — И не проведете. И плевать я хотел на все ваши предписания. Эта семья и этот дом под защитой Совета Имперской Безопасности.

— Громкие слова, ваше сиятельство.

Видимо, дядин покровитель все-таки перегнул палку. Одно дело требовать передать расследование столичной конторе или ткнуть полковника полиции носом в его недоработки и даже явные прегрешения, и совсем другое — вступить в открытое противостояние. Демонстративно игнорировать бумагу от губернских властей мог или полный идиот, или человек со стальными… ну, допустим, нервами. И если до этого Лукин бестолково мялся, подбирая слова, то теперь будто вдруг обрел второе дыхание. И даже набрался смелости надавить в ответ.

— Очень громкие слова, — повторил он. — И все же смею напомнить: вы — не ваш отец. И едва ли имеете право говорить от имени Совета. И не понимаете, к каким последствиям…

— Нет, это вы не понимаете, полковник. — В голосе Матвея зазвенел металл. — Поэтому объясню проще: или вы сейчас же собираете своих людей и убираетесь отсюда, или я вышвырну вас всех вон.

И по всему выходило, что мог. И еще как мог! Напротив него стояла дюжина спецназовцев, и раза в полтора больше людей оставались в саду или у патрульных машин на дороге. Да и сам Лукин наверняка был Одаренным. Пусть не выдающегося таланта и силы, однако достаточно опытным — в его-то возрасте.

Но все это враз померкло на фоне той мощи, которой вдруг полыхнул Матвей. Он лишь на мгновение отпустил Дар, и во все стороны кругом разошлась волна, которую я ощутил в том числе и физически. По саду будто пробежал порыв ветра, приминая траву и шелестя листьями деревьев. Дядя от неожиданности отступил на шаг, редкие волосы на макушке Лукина встрепенулись, и даже двухметровые спецназовцы инстинктивно отпрянули, а один даже уронил магазин, каким-то образом выскочивший из штурмового «Кедра».

Круто… нет, даже не так — очень, ОЧЕНЬ круто. Четвертый ранг точно, а может, и третий. Набрать такую силищу в возрасте до сорока за всю историю Империи смогли всего восемь человек, включая меня самого. А если к сырой мощи Дара прилагается еще и умение, выходящее за рамки базовой программы военных училищ…

Размажет. Ровным слоем. Раскатает по саду так, что мокрого места не останется. Хоть отделение спецназа, хоть целый взвод. Я догадывался, что у Матвея найдется туз в коротком рукаве его поло, но и подумать не мог, насколько… неоднозначный.

Вряд ли он всерьез собирался использовать Дар. И вряд ли Лукин оказался бы настолько глуп, чтобы пытаться арестовать или убрать с дороги Одаренного такого класса, рискуя жизнями людей. Лихое бряцание оружием наверняка не подразумевало драки… Но в таких ситуациях все порой идет совсем не по плану. Матвей был сильнее всех полицейских вместе взятых…

Но пришел сюда один. И у кого-нибудь вполне могла промелькнуть мысль, что численное превосходство сделает свое дело. Одно неосторожное движение, случайный лязг железа, и в саду полыхнет такое, что схватка с боевиками в черном покажется легкой разминкой. Когда чаши весов замирают в равновесии, любая, даже самая малая величина, даже перышко, упавшее на одну из них, меняет расклад.

Я подошел и встал рядом с Матвеем. Без слов, просто шагнул вперед и замер лицом к спецназовцам.

И это сработало. Лукин несколько мгновений сверлил на меня сердитым и недоумевающим взглядом, но потом все-таки сдался.

— Да бога ради, судари! — буркнул он, махнув рукой, и развернулся к своим. — Уходим, ребята! Если уж имперскому сыску так хочется ковыряться во всем этом дерьме — не будем мешать.

Мне показалась, что чуть ли не все в саду разом облегченно выдохнули. Буря миновала, и спецназовцы тут же зашагали к воротам чуть ли не строем, а за ними потянулись и остальные. Лукин, как и положено капитану тонущего корабля, покидал усадьбу последним, всем своим видом давая понять, что наши выкрутасы ни в коем случае не останутся без последствий.

А Матвей уже полностью утратил к нему интерес и будто вовсе забыл, что только что угрожал Даром целому отряду полиции.

— Вот так парень! — радостно проговорил он, разглядывая меня. — Мне бы таких в отдел, да побольше… Ты где его взял, Константин Иваныч?

— Володька это, — хмуро отозвался дядя. — Племянник мой, из Пятигорска.

— Владимир, значит, — с нарочитой серьезностью поправил Матвей, протягивая руку. — Приятно познакомиться. Матвей Морозов.

Теперь, когда у меня появилась возможность как следует рассмотреть нового знакомого, он мог бы и не представляться: я узнал его прежде раньше, чем коснулся широкой крепкой ладони. За прошедшие десять лет сын моего заместителя и соратника изрядно изменился, превратившись из юнкера Владимирского пехотного во взрослого мужика. И стал еще больше похож на мать, ее сиятельство княгиню Надежду Петровну.

То ли годы, то ли горячее южное солнце выжгли темно-русые волосы младшего Морозова чуть ли до рыжего, щеки теперь покрывала щетина, добавлявшая еще молодому в общем-то парню солидной суровости, зато сами его черты будто чуть смягчились, растеряв юношескую худобу и угловатость. От отца он унаследовал, похоже, только стать: в свои неполные тридцать был примерно одного роста со мной-нынешним, но заметно крепче и шире в плечах. И то ли буквально не вылезал из спортзала, то ли побаловался Конструктами, превратив свое тело буквально в образец. Рельефная мускулатура, почти безупречные пропорции… Не родись он в семье князя, вполне мог бы зарабатывать на жизнь, снимаясь для обложек каких-нибудь дамских журналов.

— Взаимно, ваше сиятельство. — Я пожал руку, попутно изображая учтивый поклон. — Позвольте поблагодарить за помощь.

— Ты смотри, и манерам обучен… Достойная смена растет! — улыбнулся Морозов. И тут же повернулся к дяде. — Что у вас тут стряслось?

— Напали на дом. Человек двенадцать, может, больше. Вооружены автоматами, нашими. «Калашниковы», «Ксюхи» и семьдесят четвертые с коллиматорами. Четверо «двухсотых» в доме, еще есть на улице. Остальные…

Дядя докладывал четко и кратко, по военному, не забыв упомянуть и мое участие в спасении Настасьи, и даже совместный спуск в подвал. И где-то на этом месте Матвей… то есть, его сиятельство князь Морозов почему-то начал стремительно киснуть, будто история про победу семьи Острогорских над превосходящими силами противника вдруг перестала ему нравиться.

— Погоди, Константин Иваныч, — проговорил он. — А насколько вообще этот отважный юноша… осведомлен?

— Больше, чем мне бы хотелось. Но куда уж тут денешься, раз такая… ситуация случилась. — Дядя явно собирался высказаться покрепче, но все-таки обошелся без вполне уместного здесь мата. — Пацан с головой, любопытный. Сам бы разобрался, что к чему — шила-то в мешке не утаишь.

— Ситуация действительно та еще. — Морозов еще сильнее нахмурился и развернулся ко мне. — А твой племянник умеет держать язык за зубами и не задавать ненужных вопросов?

— Умею, ваше сиятельство, — ответил я. — Хотя я скорее предпочел бы услышать нужные ответы.

— Ответы?.. Это какие же?

— Если члену Совета для чего-то нужно держать в подвале у моего дяди целый склад оружия, на это наверняка есть причина. — Я решил пропустить умозаключения и сразу перешел к выводам. — И любой человек на моем месте хотел бы ее знать. Мой долг — защищать семью, разве не так?

— Похвальные мысли, — буркнул Морозов. — Весьма похвальные. Но мужчине иногда приходится думать еще и о защите отечества — особенно в такое время.

— Да ладно тебе, Матвей Николаич. Сам знаешь — мы, Острогорские, не из болтливых. И пацан хороший растет, наша порода! — Дядя опустил здоровенную лапищу мне на плечо. — И к тому же надолго не задержится. В Петербург хочет поступать, в Морской корпус. На десантное отделение.

— На десантное, говоришь? — Морозов перестал хмуриться и вдруг засиял, как начищенная бляха. — Молодец, Владимир! Прямо в этом году, что ли?

Похоже, его сиятельству пришлась по душе моя затея. Хотя наверняка он куда больше обрадовался возможности убрать слишком уж бойкого и сообразительно юнца куда подальше.

— Так точно, — кивнул я. — Опоздал немного, но все равно постараюсь. Вдруг…

— Да никаких «вдруг»! — Морозов хитро заулыбался. — Мы такое рекомендательное письмо выправим, что старик Разумовский тебя хоть завтра на курс зачислит.

— Может, и нет. Мне еще восемнадцати не исполнилось, — с деланной грустью в голосе ввернул я. — А на десантное только совершеннолетних берут, в Корпусе с этим строго.

— Ну, это, брат, тоже дело поправимое. — Морозов подмигнул и, чуть понизив голос, пояснил: — Во Вторую Отечественную пацаны себе чуть ли не по два года приписывали, чтобы на фронт попасть. А если у тебя, Владимир, намерение серьезное…

— Очень серьезное, ваше сиятельство!

Есть! Кажется, прокатило. Раз уж Морозов предложил сам, наверняка у него достаточно связей, чтобы организовать мне полный комплект документов. Или хотя бы паспорт. А с ним, как известно, жизнь вполне может стать и лучше, и веселей.

— Но тогда с тебя, Владимир, ответная вежливость. Так сказать, добро за добро… Константин Иваныч, с твоего позволения?

Дядя явно не испытывал особого восторга по поводу происходящего, но спорить, конечно же, не стал. Хмыкнул что-то себе под нос, махнул рукой и зашагал к дому — наверное, проведать Настасью. А мы с Морозовым направились к его «бегемоту», где я чуть ли не две минуты терпеливо ожидал, пока его сиятельство закончит ковыряться в бардачке.

— Вот! Держи, — сказал он, протягивая мне небольшую коробочку то ли из пластика, то из темного дерева. — Ты же в Петербург едешь, получается. Сможешь одному человечку передать?

— Смогу. — Я пожал плечами. — Кому именно?

— Да девчонке одной… Кстати, довольно симпатичная, — усмехнулся Морозов. — Приедешь, свяжешься — номерок запиши.

Я молча кивнул и полез за телефоном. Навороченная техника послушно развернула на пол-экрана виртуальную клавиатуру и принялась выдавать цифру за цифрой. Закончив, я несколько раз перечитал номер…

— Эй, ты чего? — Морозов легонько толкнул меня в локоть. — Заснул?

— Нет, ваше сиятельство. — Я убрал телефон в карман. — Просто нажал не туда.

Моя новая жизнь — все сутки с небольшим — буквально состояла из интриг, тайн и немыслимых совпадений. Однако это, пожалуй, удивило даже больше, чем налет боевиков и оружейный склад в дядином подвале.

Номер, который продиктовал Морозов — кстати, пока единственный в телефонной книге — у меня уже был.

Глава 11

Транспорта за то время, что я отсутствовал, на дорогах определенно стало больше. Я бы даже сказал — чересчур. Пробка еще до Тосненской объездной — ну где это видано? Еще и погодка как по заказу, чтоб ее. Название деревни, на въезде в которую я стоял уже некоторое время, как нельзя лучше подчеркивало окружающую действительность.

Жары.

Не по-сентябрьски горячее солнце я, кажется, прихватил с собой прямо из Ростова. Шпарило так, что я в своей броне уже начинал понемногу плавиться. Вентиляционные клапаны на груди и под мышками почти не помогали, и если до этого встречный ветер хоть как-то спасал от пекла, то на скорости в неполные тридцать километров в час мне оставалось только вариться в собственном соку. Над дорогой висело пропахшее асфальтом и бензином марево, и я никак не мог разглядеть, сколько еще будет продолжаться пытка: то ли километр, то ли десять, то ли все восемьдесят с хвостиком, оставшиеся до города.

Но, в отличие от машин, я хоть как-то двигался: самурай неторопливо катился между рядов раскаленного железа. Где-то впереди, похоже, случилась авария, и запекаться на солнце, пока ее растащат, желания у меня не было.

Так что не обессудьте, господа автомобилисты.

Места посередине у разметки хватало, но по-настоящему разгоняться я не стал. Слишком уж много было суеты вокруг. Отовсюду слышались сердитые гудки и ругань из-за полуопущенных стекол. Машины то и дело выскакивали на пыльную обочину или перестраивались в наивной надежде проехать затор быстрее, и вылавливать по зеркалам юркий черный силуэт мотоцикла, конечно же, никто даже не думал. Водители замечали, только когда я появлялся совсем близко. Особенно впечатлительные и пугливые автоледи тут же начинал бестолково дергаться, уступая дорогу, степенные усатые дядьки на всякий случай складывали зеркала, но большинство просто смотрели. Кто-то равнодушно, кто-то с плохо скрываемой завистью, а кто-то и с явным осуждением.

Осуждайте, сколько влезет, у вас хотя бы кондиционеры есть.

Конец затора был уже близок, и я даже рассмотрел впереди сцепившиеся передними бамперами машины, а чуть дальше за ними — проблесковые маячки «Скорой» и полиции. Самурай довольно заурчал двигателем, предвкушая скорое освобождение из плена. Мне оставалось всего метров пятьдесят, когда водитель стоящего впереди «Икс-пятого» со номерами Ставропольской губернии вдруг не придумал ничего лучше, чем распахнуть дверцу прямо передо мной.

Даже со смешной для спортивного байка скорости в сорок километров в час оттормаживаться пришлось, что называется, «в тиски». Антиблокировочная система отработала, но вилка все равно ушла вниз чуть ли не в отбой, а меня едва не швырнуло через руль. Заднее колесо на мгновение оторвалось от асфальта, с глухим стуком упало обратно, и морда мотоцикла замерла в какой-то паре сантиметров от полуоткрытой двери и опешившего водителя, не успевшего даже поставить ногу на асфальт.

В мои семьдесят с лишним астрономических лет всерьез выходить из себя из-за такой ерунды было попросту несолидно, но то ли на меня повлияла жара, то ли накопившееся от долгой езды по пробке раздражение. Ярость юного тела тут же захлестнула разум, и я вспыхнул, как пары бензина.

— Тебя по зеркалам смотреть не учили?! — рявкнул я, с размаху опуская на крышу машины бронированный кулак.

— А нехрен между рядами ездить, баран двухколесный! — не остался в долгу водитель. — Куда прешь? Больше всех надо, что ли?

Я смерил водителя «Икса» взглядом.

Рост не понять, сидит. Но крупный: бычья шея, плечи тяжелые и шириной чуть ли не с кресло. Молодой: за щетиной точный возраст не понять, однако вряд ли сильно старше меня-нынешнего. Глаза светлые, а волосы черные, и в чертах лица что-то характерно-кавказское, хоть и разбавленное изрядной примесью славянских кровей: черкес или кабардинец из предгорных районов… А может, даже мой земляк из Пятигорска — номера-то ставропольские.

Злющий и упрямый, как стадо баранов. Кондиционер у него сломался, что ли?

— Может, и надо, — проворчал я. — А ты чего лаешь? Или солнышко голову напекло?

Вместо ответа парень полез куда-то к подлокотнику. То ли отстегивать ремень, то ли за «аргументом». Не то, чтобы я так уж не хотел драться, но воспитывать горе-водителя в полусотне метров от полицейской машины — так себе затея.

Извини, приятель. В другой раз.

Вытянув ногу, я уперся в дверь «Икса» и толчком захлопнул, едва не заехав парню по носу. Выкрутил газ, сорвался с места и самый последний момент, не удержавшись, локтем снес «Иксу» зеркало.

— Не нужно оно тебе, — буркнул я, направляя мотоцикл вперед, — раз все равно не пользуешься.

Сразу за пробкой дорога была свободной, и я не стесняясь разогнал байк чуть ли не до двух сотен. На такой скорости ветер забирался под броню, и жара чуть отступила, однако в глотке пересохло до такой степени, что я уже не мог думать ни о чем, кроме банки лимонада из холодильника на заправке. Не помешало бы и перекусить… И заодно подумать, чего ради мне вдруг захотелось калечить чужую машину.

Гормоны заиграли, что ли? Тот, на «Иксе», конечно, сам тот еще гусь, но техника-то не виновата. Мог бы просто дверь захлопнуть. А так… Стыдоба.

— Как мальчишка, ей-богу! — выдохнул я себе под нос, понемногу сбавляя ход. — А еще офицер, называется…

Увидев у дороги заправку с небольшим кафе, я свернул, не раздумывая. Бросил мотоцикл в тени под навесом и чуть ли не бегом устремился внутрь, в вожделенную прохладу.

Но даже там мне полегчало не сразу. Тесная байкерская броня будто прилипла к телу и никак не хотела слезать с плеч, а футболка оказалась мокрой насквозь. На мгновение даже мелькнула мысль пустить в ход Дар, чтобы побыстрее охладиться, но я все-таки взял себя в руки и ограничился банкой ледяного «Дюшеса». А потом встал прямо под кондиционер, не обращая внимание на ворчание дальнобойщиков, обходивших меня то справа, то слева.

После пекла на улице потоки воздуха из машины под потолком казались чуть ли не ледяными, но я наслаждался ими от всей души. Простуда и прочие болезни этому телу не страшны, а все остальное меня волновало мало. Постояв еще пару минут, я взглянул на часы и решил перекусить — благо до Петербурга оставалось от силы километров шестьдесят-семьдесят, и время пока еще позволяло. Вернулся на кассу и заказал самый здоровенный бургер. На седьмом десятке лет баловаться чем-то подобным было бы несолидно и местами даже небезопасно, однако новая молодость давала новые возможности.

К примеру — есть, наплевав на всякие там холестериновые индексы и прочую муть.

Но, видимо, у ее величества судьбы были на мой счет другие планы. Не успел я добраться до сочной котлеты под булкой, как прямо за стеклом буквально из ниоткуда выросла сердитая морда «Икса». Того самого, со ставропольскими номерами и обломком зеркала на двери слева. Машина остановилась чуть ли не впритирку с моим самураем, и я даже успел подумать, что ее сердитый хозяин сейчас заденет мотоцикл дверью. Или вообще уронит. Но нет — парень все же оказался достаточно воспитанным, чтобы не вымещать злобу на беззащитной технике. Куда больше его, похоже, интересовала моя персона. Я сидел чуть ли не напротив, но он не заметил и тут же рванул на заправку, едва не выбив разъезжающиеся прозрачные двери.

Здоровый — на полголовы выше меня и килограмм на двадцать тяжелее. Свободный крой светлой рубашки скрывал мускулатуру, но сами движения выдавали спортсмена. И не тяжелоатлета или любителя пофотографировать себя в зеркале в фитнес-клубе, а серьезного мордобойца. Каратиста или борца… нет, скорее боксера — сложение у парня было в самый раз для благородного спорта джентльменов. Да и темперамент соответствующий: едва заметив меня, здоровяк тут же ускорился и подлетел чуть не не первой космической. Я уже успел примериться, как бы пинком вогнать ему угол столика в причиндалы, однако мой новый знакомый, похоже, предпочитал экшен с прелюдиями.

— … тебе, — заявил он, усаживаясь напротив. — Ты…

— Я, — вздохнул я. — Ну вот нашел ты меня, получается. А дальше что?

Наверное, по задумке парня я должен был в ужасе бежать, едва завидев в дверях его могучую фигуру. А мой ответ слегка сбил его с толку… впрочем, ненадолго.

— А дальше я тебе лицо поломаю, чучело.

Ясно, понятно. И размеренно: парень будто даже почти не злился, а просто без особой спешки информировал, что именно и как собирается сделать с моими костями. А заодно с одеждой и мотоциклом…

— … выкину в кусты, — закончил он. — И спалю на хрен.

Глаза напротив сияли гневом, но куда ярче полыхнул огонек, который мой визави зажег прямо на ладони.

Надо же, Одаренный. И, похоже, не из слабых, хоть по возрасту и немногим старше меня. Как-то ускориться или приложить дежурным Молотом может даже практикантка-целитель, застрявшая на десятом ранге силы, но фокусы с огнем требуют и мощности посерьезнее, и какого-никакого контроля.

Крепкий юноша. И наверняка еще и обученный в боевую специализацию — с любой другой бокс сочетается плохо. То ли из военной школы, то ли из кадетского корпуса — в гимназиях и реальных училищах такого не дают даже в старших классах.

— Круто, круто. — Я откусил еще кусочек бургера. — Смотри, я тоже так умею.

Мое пламя оказалось не таким ярким, как у парня, но я нарочно не выпячивал силу. Просто погонял искорки между пальцами и щелчком отправил на пол, где они благополучно погасли.

Как тебе такое, дружок?

Такой прыти парень от меня явно не ожидал. Но соображал быстро: видимо, годы занятия боксом на умственных способностях все-таки сказались не сильно. Тут же подобрался, сел ровно…

И заулыбался, будто неожиданная новость его чем-то обрадовала.

— Прошу извинить мои манеры, сударь, — произнес он. — Вижу, мы с вами оба принадлежим к благородному сословию. Князь Виктор Камбулатов к вашим услугам. Могу ли я узнать…

— Владимир Острогорский, — ответил я. — Полагаю, руки жать мы не будем — обстановка не располагает.

— Много чести. И раз уж у нас с вами вышло недоразумение, его следует решить так, как подобает людям дворянского достоинства.

Этикет соблюдался неукоснительно, слова были серьезнее некуда, но лицо парня — то есть, его сиятельства князя Камбулатова — при этом выражало… Нет, не истинное блаженство, но что-то подозрительно к нему близкое. Наверное, примерно так же выглядел бы старатель, который отправился в пещеру с киркой добывать медь и вместо нее отыскал золотой самородок размером с человеческую голову.

И вот не верь после этого в судьбу. Я обманул смерть, тайком сбежав с того света, и теперь она с завидной регулярностью подкидывала мне возможности вернуться обратно. До штурмового отряда с автоматами парень, пожалуй, не дотягивал, зато намерения явно имел самые что на есть серьезные.

— Ваше сиятельство требует сатисфакции? — тихо уточнил я, отложив бургер. — Верно?

На мгновение в зале стало так тихо, что я отчетливо услышал, как натужно поскрипывает нутро кондиционера, работающего на пределе своих возможностей. Впрочем, молчание продлилось недолго: и водители, и заправщики за стойкой поспешили вернуться к своим делам, старательно делая вид, что ничего особенного не случилось. Обычная разборка наверняка привлекла бы куда больше внимания, но в дела Одаренных простые смертные, как и всегда, предпочитали не вмешиваться.

Дуэль… Надо же. Не то, чтобы в наше время поединки стали совсем уж редкостью, однако подобным уже давно старались не злоупотреблять. Здоровяк вполне мог для начала потребовать у меня извинений и компенсацию за отбитое зеркало, но почему-то решил, что нам непременно стоит лупить друг друга атакующими элементами, проверяя на прочность Щиты.

А значит, его величество случай решил свести меня то ли со слабоумным, то ли с бывалым бретером. Матерым и умелым забиякой, для которого такие вот бестолковые дуэли были излюбленным развлечением. И я бы поставил свой мотоцикл и весь оставшийся запас наличности на второе: несмотря на южный гонор, идиотом Камбулатов явно не был. И наверняка понимал, что одно дело набить морду какому-то наглому байкеру, и совсем другое — сойтись на дуэли с равным по положению противником. Который запросто может оказаться и сильным Одаренным, и сыном титулованного и могущественного аристократа, и еще бог знает кем.

Но именно этого Камбулатов, похоже, и добивался.

— Именно так, сударь, — проговорил он, снова лучезарно оскалившись во всю ширь. — Полагаю, вы следуете в Петербург?

— Ну, допустим, следую.

А почему бы, собственно, и нет? Многомудрая генеральская ипостась сурово бубнила где-то внутри, но моя восемнадцатилетняя физиономия уже расплывается в улыбке. Дурной, хищной и одновременно до невозможности довольной — прямо как у Камбулатова.

— Вам известно, где находится часовня Ксении Блаженной на Смоленском кладбище?

— Разумеется, — кивнул я. — Там, где я в самом ближайшем будущем выбью из вашего сиятельства всю пыль. А заодно и желание драться на дороге с порядочными людьми.

Любого нормального человека такое наверняка возмутило бы до глубины души, но Камбулатова, похоже, привело в совершеннейший восторг. На мгновение даже показалось, что он сейчас бросится меня обнимать — настолько шальная у него вдруг стала физиономия.

Видимо, достойные противники попадались нечасто.

— Что ж… Значит, решено. Буду ждать вас на месте сегодня ночью, ровно в час. — Камбулатов легонько хлопнул ладонью по столу. — И возьмите с собой секунданта, сударь.

Молодняк. Не жалеете вы себя… и других тоже не жалеете.

Впрочем, отказываться от дуэли я не собирался. Шансы всерьез поскалечить парня не так уж и велики, а небольшая разминка перед поступлением в Корпус даже пойдет на пользу. За прошедшие с моего воскрешения четыре дня и Дар, и тело успели набраться сил, и я и сам был не против испытать себя на прочность. А заодно и добавить в «резюме» еще одну победу — первую в новой жизни. Начальству и высоким чинам о таком лучше не знать, но среди сверстников репутация крутого бойца уж точно не будет лишней.

— Клянусь честью, я буду вовремя. — Я чуть склонил голову. — Можете не сомневаться.

— В таком случае — до встречи. — Камбулатов отодвинул стул и поднялся. — Доброго дня, сударь.

Ушел… А я остался. Дальше остывать под кондиционером, доедать бургер и пить лимонад.

И думать, где мне, черт возьми, искать секунданта в чужом городе.

Глава 12

Корпус я разглядел издалека — еще до того, как свернул с Благовещенского моста. Трехэтажную бежевато-желтую громадину, вытянувшуюся вдоль набережной, сложно было спутать с чем-то другим. Строгий силуэт длинного здания над Невой намертво врезался в память, еще когда я был ровесником моего нынешнего тела. И так там и остался — похоже, уже навсегда.

Мотоцикл я припарковал напротив памятника Крузенштерну, прямо под белыми колоннами и круглой башней посередине, над которой развевался Андреевский флаг. Мог подъехать и ближе, чуть ли не к самому входу, но не стал. Заглушил мотор, снял шлем, сдернул с жердочки сиденья рюкзак и последние метры шел пешком — почему-то это казалось важным.

Я вернулся в мой город. В мой Корпус… И, похоже, заодно в мои восемнадцать: от предвкушения грядущего все внутри подрагивало точно так же, как и в далеком шестьдесят первом.

Хотя ничего здесь, в общем-то, и не изменилось. То же самое здание, построенное еще в конце восемнадцатого века, и те же огромные деревянные двери, которые я открывал тысячи раз. Изменилась только табличка справа: теперь под Андреевским флагом, двуглавым имперским орлом и гербом города красовалась новая надпись.

«Российский императорский флот. Морской Корпус имени светлейшего князя генерала-фельдмаршала Владимира Федоровича Градова».

Интересно как… И — чего уж там — приятно. Спасибо потомкам.

Потянув на себя тяжеленную створку, я будто вернулся домой…

И застыл, едва переступив порог. Снаружи Корпус остался прежним — зато внутри изменился, как теперь говорит молодежь, чуть менее, чем полностью. От того, что я помнил, остались только общие очертания, да и те местами будто разошлись в стороны, чтобы дать побольше простора убранству. Центральная лестница, конечно же, никуда не делась, но теперь вместо ветхого гранита, до блеска отполированного ботинками гардемаринов, курсантов и мичманов, на ней лежал светло-серый мрамор. Он же облицовывал пол и кое-где даже стены, уходя в коридоры по бокам.

За прошедшие десять лет кто-то не поленился сделать в здании капитальный ремонт, который наверняка обошелся казне в десятки тысяч рублей. И этот же кто-то, вероятно, заплатил художнику и рабочим, водрузившим прямо напротив входа огромную картину.

Надо вестибюлем возвышалась гигантская фигура в усеянном орденами белом адмиральском кителе. Погоны с жезлами и коронами, ворот и петлицы выглядели сравнительно достоверно, а вот вышитый золотом якорь на плече я не носил как раз примерно с тех самых пор, как выпустился из Корпуса. И уж конечно я никогда без надобности не полез бы в парадной форме на палубу эсминца, где художнику вздумалось меня изобразить.

Впрочем, несмотря на некоторые фактические неточности, портрет мне скорее нравился. Во всяком случае, в нем было все: и размах, и пафос, и блеск золота на пуговицах и пряжке ремня. Суровый взгляд, устремленный куда-то вдаль, горделивая поза, буквально излучающая силу и незаурядные таланты и, конечно же, густая седина, за которую я уже в сорок лет получил прозвище Серый Генерал. Не хватало, пожалуй, только одного: сходства. У плечистого богатыря, буквально воплотившего собой суровую мужскую красоту, со мной-прежним оказадось не так уж много общего. Впрочем, разве на парадных портретах бывает по-другому?

Разглядывая картину и погрузившись в свои мысли, я даже не сразу понял, что вдруг заставило меня напрячься. И только потом замер, прислушиваясь, и вдруг почувствовал, как волосы на загривке встают дыбом, как у взявшей след борзой.

Голос.

Кто-то сзади меня говорил. Громко, со злостью, и этот тембр я мог узнать из тысячи других — так крепко он въелся в память. Низкий, хриплый, будто его обладатель в свое время изуродовал гортань криком и так и не смог полностью вылечить.

За моей спиной стоял человек, который командовал «Кречетами» в больнице Пятигорска.

Стараясь не привлечь к себе внимания, я бросил аккуратный взгляд через плечо. Хриплый как раз закончил говорить: выдохнул напоследок что-то емко-сердитое, убрал телефон в карман пиджака и быстро зашагал по вестибюлю к лестнице.

Высокий, под два метра, с наголо бритым черепом и длинной расходящейся надвое бородой с проседью. Одет в штатское — черный костюм с лакированными ботинками. Идет так, будто здесь не в первый раз и даже не в десятый — до окружения и окружающих хриплому явно не было никакого дела.

Дождавшись, пока он пройдет мимо, я мысленно досчитал до десяти и последовал за ним, стараясь не привлекать к себе внимания. Что было не так уж и просто: в байкерской «броне» и с шлемом на локте я наверняка еще как выделялся среди окружающих меня курсантов и офицеров в черной форме.

Впрочем, хриплый почти не смотрел по сторонам, так что опасаться мне было, похоже, нечего. Добравшись до проходной, он махнул дежурному, толкнул турникет и проследовал дальше. Без всякой записи и даже без вопросов — видимо, его тут уже давно и хорошо знали.

У меня так, само собой, не получилось. Пришлось задержаться.

—- Добрый день! — Усатый мужик с широкими боцманскими лычками на погонах лениво протянул ладонь. — Документы, пожалуйста.

Я, то и дело поглядывая на удаляющуюся темную фигуру, просунул в окошко паспорт.

— Владимир Острогорский, — прочитал дежурный. — К кому и по какому вопросу?

— К Разумо… к начальнику Корпуса, — тут же поправился я. — По поводу поступления.

— Так набор уже завершен. Учебный год начался, молодой человек.

— Не сомневайтесь, меня он примет, — буркнул я. — Записывайте.

Дежурный хотел было огрызнуться и даже вдохнул, но наткнулся на мой взгляд и тут же осекся и сдулся, разом потеряв желание спорить.

Разумно: в таком месте никогда не знаешь наверняка, кто перед тобой — то ли наследник древнего рода, то ли обычный малолетний шалопай. И даже если фамилия не красуется на первых страницах общего гербовника дворянских родов, это не значит, что к ее обладателю не следует относиться с осторожностью.

Поджав губы, дежурный записал меня в журнал. Я выдернул паспорт из его пальцев, засунув руку в окошко чуть ли не по самое плечо, и сорвался с места, торопясь поскорее догнать хриплого. К счастью, он пока никуда не свернул, и уже скоро впереди снова показалась рослая фигура с блестящим черепом. Замедлив шаг, я двинулся следом, прикрываясь снующими туда-сюда курсантами и стараясь не отставать.

На мгновение где-то в области затылка даже промелькнула мысль дождаться, пока хриплый окажется в чуть менее людном месте или… Нет, слишком опасно. Вряд ли сейчас можно придумать что-то глупее, чем лупить Молотом в стенах Корпуса. Да и не факт, что получится: драться с Одаренном третьего-четвертого ранга этому телу пока рановато.

Оставалось только шагать за хриплым след в след, и выискивать подходящий момент хотя бы получше рассмотреть лицо. Но и это у меня почему-то никак не получалось: поднявшись на второй этаж, хриплый вдруг прибавил шагу и свернул за угол. Я снова перешел на бег, метнулся следом…

И тут же налетел на упитанного светловолосого коротышку в черной форме с двумя унтер-офицерскими лычками на погонах.

Второкурсник — и по совместительству нарушитель внутреннего устава Корпуса: он то ли не дотерпел до подходящего места, то ли зачем-то решил перекусить прямо на ходу, и теперь со скорбным видом разглядывал то здоровенное белое пятно у себя на груди, то завернутую в промасленную бумагу шаверму у моих ног.

— Прошу меня извинить, — буркнул я, обходя беднягу.

Времени на полноценные расшаркивания не было: рослая фигура пока еще не затерялась, все так же возвышаясь над толпой курсантов и офицеров Корпуса чуть ли не на две головы, но в любой момент могла зайти в какую-нибудь дверь. Или вовсе свернуть на одну из бесчисленных лестниц, и тогда искать хриплого пришлось бы буквально наугад. И я уже собрался было пуститься бегом…

Но так и не смог.

— Не так быстро, сударь, — строго проговорил коротышка. — Мы с вами еще не закончили.

Белая пухлая рука держала меня за ворот «брони» — и держала неожиданно сильно. Настолько, что я был бы вынужден или тащить упрямого курсанта за собой волоком, или стукнуть, чтобы отцепился. Чего он, судя по упрямой и решительной физиономии, делать явно не собирался.

— Закончили! — буркнул я, опустив ладонь на сжимающие куртку пальцы. — Я опаздываю.

— В таком случае, для нас обоих будет лучше, если это досадное недоразумение решится как можно быстрее. — Коротышка натужно запыхтел, но сдаваться явно не собирался. — И вам, сударь, придется выслушать, желаете вы того, или нет.

— Ну так говорите быстрее! — рявкнул я. — И отпустите уже — я не собираюсь сбегать!

— Увы, я никак не могу в это поверить.

Коротышка зачем-то изъяснялся так, будто мы оба с ним были не безусыми пацанами, а аристократами, которые находились в затяжной ссоре и вдруг столкнулись нос к носу на приеме у общего знакомого, да и еще и так, что избежать неловкой беседы никак не получалось. Со стороны это наверняка выглядело до нелепого комично, однако странный второкурсник то ли планомерно нарывался, то ли в целом по жизни отличался.

Только не умом и сообразительностью, а вообще непонятно чем.

— Вы, сударь, совершенно, отвратительно невоспитанны, — продолжал выговаривать он, назидательно размахивая у меня перед носом указательным пальцем. — И не только проявили неуместную в этих стенах суету, но и лишили меня трапезы.

— Да говори ты уже нормально, блин! — не выдержал я. — Хочешь, я тебе этой гадости хоть целый ящик куплю, только отстань!

— Гадость? — Глаза коротышки недовольно блеснули. — Более ужасных слов я в жизни не слышал! Боюсь, я вынужден потребовать…

— Чего — извинений? За эту х… за шаверму?!

Еще немного, и я, пожалуй, просто засветил бы парню между глаз, наплевав на все условности, этикет и даже то, что после таких выкрутасов мое обучение в Морском корпусе закончилось бы, не начавшись. Но к счастью для нас обоих, он перестал выписывать словесные кренделя и перешел к делу.

— О нет, сударь. — И без того серьезное лицо коротышки на глазах преисполнялось пафосом и какой-то нездешней мужественностью, будто он собирался с голыми руками броситься на танк, а не дальше капать на мозги незадачливому ровеснику. — К моему глубочайшему сожалению, все многократно хуже. Поставив это пятно, — Коротышка ткнул себя пальцем в грудь, тут же вляпавшись в соус, — вы оскорбили не только меня лично, но и форму курсанта. Тем самым оскорбив также Морской корпус и весь военный флот. И, следовательно, должны ответить за свой проступок так, как того требуют славные традиции.

Да они сговорились, что ли?! Сначала Камбулатов, теперь этот… Не то, чтобы подобного рода разборки Одаренного столичного молодняка были такой уж редкостью, но я за каких-то полдня получил уже второе по счету требование сатисфакции. Причем нынешний… скажем так, оппонент, в отличие от первого, ничуть не походил на лихого забияку.

— Дуэль? — вздохнул я.

— Я бы на вашем месте говорил потише, сударь! — Коротышка перешел чуть ли не на шепот, суетливо оглядываясь по сторонам. — Но — да, вы правы. Сегодня ночью я буду ждать вас ровно в час у часовни…

— Ксении Блаженной на Смоленском кладбище! — прорычал я. — Клянусь честью, сударь, я там буду… Только в два часа — на час ночи меня уже вызвали!

От неожиданности коротышка вытаращился и разжал пальцы, отпуская куртку и давая мне, наконец, долгожданную возможность удрать. Конструкты дружно полыхнули, и я с бешеной скоростью помчался по коридору, расталкивая курсантов и рискуя к сегодняшнему ночному рандеву на Смоленском набрать еще пару-тройку дуэлей. Хриплый уже исчез из виду, но я буквально только что видел его где-то в конце коридора. Никаких дверей тут уже не было, и единственный путь вел к короткой лестнице, уходящей в центральное крыло Корпуса.

И вот здесь бегать уже точно не стоило. И не только потому, что юные курсанты вокруг в этой части здания понемногу сменялись офицерами. Если память меня не подводила, на втором этаже в этой части располагались кабинеты начальства, и хриплый запросто мог зайти в любой из них.

Но в какой именно?..

Когда дверь в конце коридора распахнулась, и в проеме показалась знакомая борода и двухметровая черная фигура, я отвернулся и принялся старательно делать вид, что меня больше всего на свете интересует расписание четвертого мичманского курса. Вряд ли хриплый хотя бы примерно знал, как выглядит мое новое тело, однако сам облик — байкерский «доспех», джинсы и рюкзак — слишком уж выделялся на фоне местной черной формы с погонами.

Впрочем, хриплого нисколько не интересовали ни курсанты, ни уж тем более абитуриенты: он шагал по коридору, сосредоточенно пялясь в телефон, и, похоже, к тому же еще и спешил куда-то.

А вот мне спешить было уже некуда. Раньше я слышал только голос врага, а теперь увидел внешность. Достаточно близко, чтобы улучшенный Конструктами мозг вспомнил ее хоть через неделю, хоть через месяц, хоть через десять лет. А имя… имя можно выяснить и в начальственном кабинете.

Тем более, что как раз туда-то мне и надо.

Глава 13

Кабинет ничуть не изменился. Остался точно таким же, как был, хотя само здание с шестьдесят первого года ремонтировали минимум дважды. Потертый ковер на полу, толстенные тяжелые шторы, и уже даже не винтажная, а самая что ни на есть антикварная мебель. Дерево выглядело так, будто давным-давно стало со стенами единым целым. И вместе с ними впитывало десятилетия славных флотских традиций, понемногу превращаясь в их физическое воплощение. Даже глобус — древний, родом еще из восемнадцатого века — никуда не делся и все так же стоял у окна, поблескивая круглыми лакированными боками.

В общем, из нового в кабинете был только хозяин: вместо старика Крузенштерна за огромным столом восседал его уже четвертый по счету преемник — граф Георгий Андреевич Разумовский. По моим подсчетам он давно разменял восьмой десяток, но выглядел значительно моложе. На возраст намекали только морщины в уголках глаз и огромные белоснежные усы. Порыжевшие над верхней губой, будто чуть тронутые ржавчиной — их гордый обладатель любил побаловать себя табаком. И не обычными сигаретами, а трубкой.

Как и положено настоящему морскому волку.

Черная, как уголь, форма, и шитые золотом погоны — по два имперских орла на каждой. Вице-адмирал. Мог бы дослужиться и повыше, но в девяносто пятом году по собственной воле отказался от места в Совете и ушел на покой — заниматься воспитанием подрастающего поколения флотских офицеров. Я, конечно же, не возражал: работать старик умел и был, пожалуй, последним, кого стоило бы подозревать в воровстве или растратах: уж чего-чего, а капиталов у его рода всегда имелось с лихвой.

— Здравия желаю, ваше превосходительство.

— Добрый день… А вы по какому, собственно, вопросу?

Разумовский поднял голову и смерил меня взглядом. Не то, чтобы сердитым, но уж точно и не приветливым. Похоже, я отвлек старика от какого-то очень важного документа… или беседа с хриплым оказалась не из приятных.

— Желаю поступать в Морской военный корпус, ваше превосходительство. — Я сделал шаг вперед. — Прошу рассмотреть…

— Так кто ж тебе запрещает, — усмехнулся Разумовский. — Приходи через год в августе, подавай бумаги. Через приемную, как положено — этим у нас вообще-то секретари занимаются.

— Мне не через год надо, ваше превосходительство, а сейчас. — Я выудил из рюкзака документы. — Особый случай — поэтому вот, сразу к вам.

Разумовский раздраженно нахмурился, но папку все-таки взял. И уже через несколько мгновений начальственный взгляд из скучающе-недовольного превратился сначала в любопытный, а потом и в удивлённый. Рекомендательное письмо от Морозова я предусмотрительно положил сверху и оно, что называется, захватило его превосходительство с первых строк.

— Действительно, случай особый. — Разумовский поднял глаза и снова уставился на меня. — И кем же Морозовы тебе приходятся?

— Друзья семьи, — ответил я. — Матвей Николаевич с дядей давно знакомы, ваше превосходительство.

— Да брось ты уже эти расшаркивания. А то заладил — превосходительство, превосходительство… Георгий Андреевич. — Разумовский еще раз пробежал взглядом письмо и усмехнулся. — А чего ж он тебя в Павловское не устроил? Пехота Морозовым поближе будет, там отец еще учился, и дед тоже…

— На флот хочу, Георгий Андреевич, — решительно отозвался я. — На десантное отделение.

— В гардемарины собрался?

— Так точно.

Разумовский посмотрел на меня. С прищуром — мол, видел я вас таких, каждый год приходят. Складывать уже некуда, а особая рота не резиновая…

Но промолчал. И молча принялся дальше перебирать документы. Справки, фотографии, заявление…

— Почему паспорт три дня назад выдан?

— Прислуга с курткой постирала… забыл выложить. — Я чуть втянул голову в плечи, изображая виноватый вид. — Пришлось новый получать.

— Не дело это. — Разумовский строго погрозил пальцем. — Моряку за документами положено следить… А аттестат из гимназии где?.. Или что ты там заканчивал? Реальное?

— Никак нет, Георгий Андреевич, — честно признался я. И сразу же уточнил, — с репетиторами занимался, на домашнем обучении. Аттестата не имею.

— Тьфу ты! Вот что за люди?.. — Разумовский вздохнул и покачал головой. — Для них строят-строят… Хочешь — в училище, хочешь — в гимназию, хочешь — в кадетский корпус. А они все дома, по старинке…

— Традиция, — вздохнул я. — У меня так вся семья…

— Да что мне эти традиции… Ты мне лучше скажи, как экзамены сдавать собрался.

— Сдам, Георгий Андреевич. — Я выпрямился и вытянул руки по швам. — Слово будущего офицера!

Вид у меня, как в свое время завещал сам Петр Великий, был лихой и придурковатый. Настолько, что Разумовского, наконец, проняло. Он отложил документы в сторону, заулыбался, забавно тряхнул могучими усами и, не выдержав, рассмеялся уже во весь голос.

— Хорошее у меня предчувствие на твой счет, Острогорский. Да и не станет Матвей Николаевич абы за кого ручаться… Так то на этот год набор уже закрыт, но если уж на отделении тридцать человек есть, то и тридцать первому, если что, место найдется. Тому и быть! — Разумовский накрыл папку с документами ладонью и отодвинул на угол стола. — Допущу я тебя до экзаменов. Но больше поблажек не жди.

— Благодарю, Георгий Андреевич. — Я склонил голову. — Обещаю — не подведу.

— Ты не обещай, а лучше не подведи. Тебе жить-то есть где, пока не сдашь?

— Найду. — Я пожал плечами. — Город-то большой.

— Отставить — найду. Поднимайся на третий этаж, оттуда в левое крыло, в расположение. — Разумовский сцепил пальцы в замок и подался вперед. — Там найдешь коменданта, капитана Шиловского, Осипа Яковлевича. Передай — я лично велел заселить на время поступления. Запомнил?

— Так точно!

— Вольно… гардемарин. — Разумовский откинулся на спинку кресла. — Вопросы есть?

— Есть, Георгий Андреевич. — Я чуть понизил голос. — А кто от вас выходил? Сразу передо мной, высокий такой, с бородой.

— Граф Распутин. Григорий Григорьевич… Большой друг и жертвователь Корпуса. — Разумовский снова прищурился. — А ты с какой целью, собственно, интересуешься?

— Да так… Перепутал с кем-то, наверное. — Я приложил два пальца к несуществующей фуражке и закинул рюкзак на плечо. — Доброго дня, Георгий Андреевич.

Большой друг и жертвователь Корпуса, конечно же, не поджидал в коридоре. Зато мысли набросились сразу, стоило мне закрыть за собой тяжелую дверь.

Значит, Распутин… неудивительно, что лицо показалось мне знакомым. Бастард, рожденный дочерью цыганского барона и признанный стариком-отцом уже в зрелом возрасте. Сильный Одаренный, который не спешил связывать себя ни с армией, ни с гражданской службой. Десять лет назад о нем ходили весьма… занятные слухи.

Впрочем, и тогда, и сейчас меня куда больше интересовал его почтенный родитель: фигура одиозная и весьма известная в столице еще с самого начала прошлого века. Никто толком не знал, сколько старикашке на самом деле лет, но даже по самым скромным подсчетам — точно не меньше ста двадцати…

Было на момент моей смерти, и я почему-то почти не сомневался, что Распутин-старший до сих пор не отправился на тот свет и даже не собирался. Он получил графский титул, кажется, еще в сороковых. И постоянно ошивался при дворе, сколько я себя помнил. Пережил шестерых государей и всегда умудрялся услужить каждому.

В том числе и мне. При всей неоднозначности своей биографии, Распутин умел быть полезным. И вполне заслуженно считался одним из сильнейших Конфигураторов Империи, хоть никогда и нигде не учился. Разумеется, никто в своем уме не доверил бы хитрому и тщеславному старикашке всех тайн, но все же я привлекал его к работе над проектом. И не меньше половины Конструктов, вытащивших меня с того света, Распутин разрабатывал лично.

И вполне мог уже тогда догадываться, кому и для чего понадобились схемы запредельной сложности, да еще и в таком количестве. Значит, вот она — та самая утечка…

Правда, это пока никак не объясняет желание младшего Распутина избавиться от подключенного к аппаратам тела, попутно превратив в обгорелые развалины целый больничный корпус. Его папаша умел не брать на себя лишнего и не прыгать выше головы.

Раньше — умел.

Погрузившись в свои мысли, я не заметил, как дверь слева открылась, и задел ее плечом. Совсем легонько, но с той стороны тут же послышалась недовольное сопение, которое, стоило мне пройти, вдруг сменилось сердитым воплем.

— А ну стоять!

Я вздохнул и медленно повернулся.

Еще одна дуэль? Третья? Впрочем… Нет, этот вызывать не будет — по чину не положено.

Передо мной стоял среднего роста офицер, чем-то напоминающий черную птицу… Только не ворона, а скорее грача — тощего и облезлого. Сходство дополняли длинный острый нос и близко посаженные глаза, в которых плескалась… нет, не злоба — скорее то, что обычно принято называть дурным характером.

— Кто такой? Фамилия, курс, отделение!

Голос оказался премерзкий — чуть ли не по-женски тонкий и действительно похожий на визгливый грай. Полностью соответствующий внешности.

Вот же угораздило меня…

— Владимир Острогорский, абитуриент, — представился я. — Простите, с кем имею честь?

Кажется, мой спокойный голос, а главное — вполне невинный вопрос, вывели грача из себя окончательно.

— Абитуриент, значит? — прищурившись, прокаркал он. — Такими темпами, молодой человек, вы рискуете вылететь отсюда, еще не поступив. Я — комендант Корпуса, капитан второго ранга Осип Яковлевич Шиловский!

Да уж… Повезло так повезло.

— Очень хорошо, Осип Яковлевич. Вы-то мне и нужны, — кивнул я. — Как раз шел к вам — по делу.

— И какое же… — Грач гневно раздул ноздри на клюве, — какое у абитуриента может быть ко мне дело?

— Его превосходительство Георгий Андреевич просил передать, что велел заселить меня на время сдачи экзаменов.

— Что, простите? Селить абитуриента? — Я почти физически чувствовал презрение, которым буквально сочился комендант. — Какая… какая блажь! Он что, думает, я обязан устраивать каждого, кто приедет в столицу поступать?

— Значит, отказываетесь? — усмехнулся я. — Так и передать его превосходительству?

— Вы… — Грач явно не привык к обращению в таком тоне. — Вы вообще знаете, кто я такой?!

— Знаю, — я пожал плечами. — А вы, Осип Яковлевич, знаете, кто я?

Кажется, сработало: его высокоблагородие комендант наконец сообразил, что зарвался. Когда служишь в таком месте, не стоит забывать, что даже юнец в байкерской «броне» и с шлемом на локте запросто может оказаться родственником члена Совета… Внуком, племянником… Или даже сыном.

— Довольно разговоров, — тихо произнес он, в мгновение ока сдуваясь чуть ли не вдвое. — Следуйте за мной!

Расположение оказалось совсем рядом — буквально за углом. Двери по обе стороны коридора выглядели абсолютно одинаково, и я ничуть не сомневался, что изрядная часть комнат здесь пустует, однако грач зачем-то повел меня в самый конец — туда, где даже лампы под потолком не горели.

— Устраивайтесь, — буркнул он перед тем, как упорхнуть обратно. — Других вариантов у меня не имеется. Белье получите у каптера.

Выделенное мне помещение выглядело… пожалуй, привычно. Примерно такими я и запомнил комнатушки, в которых жили курсанты во времена моей молодости. Эту, похоже, когда-то тогда и ремонтировали в последний раз… А может, и нет: материал самой двери и проема чем-то напоминал дерево в кабинете Разумовского. Та же фактура, тот же цвет, только местами стертый и неухоженный. За долгие годы лак потемнел чуть ли не до черноты, и его обновлением здесь, похоже, так и не озаботились, поэтому даже самые крохотные царапины выделялись белым.

Да уж… Двери в начале коридора определенно выглядели понаряднее.

Я провел по дереву кончиками пальцев и тут же наткнулся на неровность. Символы уже давно забились пылью, но очертаний не утратили, и я прочитал три буквы. К, В, и Л — наверное, инициалы курсанта или мичмана, который жил здесь… Ого, сотню с лишним лет назад — чуть ниже расположились цифры: одна тысяча восемьсот девяносто третий.

Надпись «Грач — мудак» смотрелась куда свежее. И даже если была сделана несколько лет назад, актуальности не утратила до сих пор. Видимо, сходство с пернатым местные подмечали и раньше.

— Не, ну ведь и правда же — мудак, — усмехнулся я себе под нос, взявшись за ручку.

Дверь вела из коридора в этакий «предбанник» — одну из тех прихожих, которые во всех подобных общежитиях выглядят почти одинаково. Лампочки внутри не горели, и я скорее угадал, чем разглядел в полумраке поворот на кухню, санузел и проход в два стандартных блока: как и полвека назад, юных курсантов селили в рассчитанные на четверых апартаменты попарно. На левой двери висел тяжелый замок, который, похоже, не трогали уже целую вечность, зато правая была полуоткрыта, и в широкую щель лился свет.

И звуки музыки. Там, в комнате, кто-то негромко играл, перебирая струны гитары. Похоже, блок оказался обитаемым: его высокоблагородие комендант подобрал мне апартаменты с соседом.

Впрочем, почему бы и нет? Сидеть в расположении до самых экзаменов я все равно не собирался, а толковый ровесник и уж тем более старшекурсник-мичман подскажет, чем тут можно заняться до вечера — а то и составит компанию.

— Доброго дня! — проговорил я, решительно толкая дверь.

— Ну знаешь… Не стал бы я называть добрым день, когда тебя заселяют в такое место.

Парень в белой футболке и темно-синих «трениках» лежал на койке, сонно поглаживая пальцами струны гитары. Но стоило мне появиться на пороге, тут же оживился и, отложив инструмент, уселся и принялся разглядывать меня.

А я, в свою очередь, разглядывал его в ответ.

Высокий… даже длинный — наверняка выше меня на полголовы, если не больше. Худой, но скорее крепкий и жилистый, чем просто тощий: в крупных кистях рук угадывалась немалая сила. Зеленоглазый, с веснушчатым крупным носом и прической, которая едва-едва укладывалась в требования устава. Нет, парень не отращивал волосы сверх положенного — просто сами темно-рыжие кудри будто норовили нарушить дисциплину, своевольно торча во все стороны. Где-то на уровне ушей они переходили в неожиданно-солидные для молодого лица бакенбарды, но ни усов, ни уж тем более бороды курсант, конечно же, не носил.

Первый курс?.. Нет, все-таки второй, уже с унтер-офицерским званием: на погонах наброшенного на спинку стула кителя рядом с вышитым золотым якорем виднелись две лычки.

— Байкер, значит?.. — Парень окинул взглядом мои «доспехи» и уважительно хмыкнул. — Круто, круто… И за какие же грехи тебя сослали в мою скромную обитель?

— Да ни за какие. — Я пожал плечами. — Только поступать буду.

— Поня-я-ятно. Абитуриент… Ну, будем знакомы: Виталий Сергеевич. Можно просто Виталик. А фамилия у меня самая что ни на есть флотская, — парень широко улыбнулся, — Поплавский!

— Острогорский. — Я пожал протянутую руку. — Владимир Федорович. Можно просто Владимир.

— Ага. И на какое отделение собираешься, Владимир Острогорский?

— На десантное. — Я бросил рюкзак на свободную койку и принялся стаскивать куртку. — Если возьмут, конечно.

Особых сомнений у меня не было, но делиться подробностями весьма не иллюзорного блата я не собирался. Тем более, что моего нового знакомого это, похоже, и вовсе не интересовало.

— На десантное — это к нам. Это хорошо. — Поплавский радостно оскалился. — Плохо только, что свою службу начинаешь с острога.

— С острога? — Я покрутил головой по сторонам, разглядывая обшарпанные стены. — Так это он и есть, получается?

— Получается, да. Он самый. Во всем крыле ремонт уже давно сделали, а тут — хрен. Не иначе, чтобы его высокоблагородие комендант определял сюда самых отъявленных грешников.

— А ты, значит?..

— Как раз один из них. Грач, крейсер ему в бухту, меня еще с первого курса терпеть не может. Вот и гадит, насколько ума хватает.

Похоже, Поплавский ничуть не являл собой образец добродетелей офицера и дворянина. Но мне почему-то скорее нравился: человек, на которого так взъелся мелочный и недалекий комендант, по определению не мог быть таким уж плохим.

— Ясно все с тобой, — усмехнулся я, плюхаясь на койку напротив. — Слушай… А можно глупый вопрос?

— Валяй.

— Будешь моим секундантом? — Я поморщился, мысленно на всякий случай ругая себя за бестолковую доверчивость, но все-таки продолжил: — А то у меня в городе и знакомых-то нет. Ну, вот кроме тебя теперь.

— Ничего себе ты лихой, абитуриент! — вытаращился Поплавский. — Не успел даже в располагу заселиться, а уже нарвался… Дуэль, значит?

— Ага, — вздохнул я. — Две.

— Две?.. В смысле — по очереди?!

— Нет, блин, сразу. — Я откинулся назад и оперся лопатками на стену. — В час ночи, на Смоленском кладбище. И в два.

— У часовни? — уточнил Поплавский. И, не дожидаясь ответа, принялся радостно потирать руки. — Надо же… Вот они, славные морские традиции. Блюдут, значит! Правильные нынче первокурсники — будет, на кого флот оставить.

— Так поможешь?

— Ну ясен перец! Грешник грешника в беде не бросит. Две дуэли… Что я — дурак такое пропускать?

— Ты хоть знаешь, как отсюда ночью сбежать? — поинтересовался я.

— А то! — Поплавский хитро улыбнулся и подмигнул. — Я тут, брат, все знаю.

Глава 14

Ночь, улица, фонарь… Точнее, много фонарей - и кладбище. Мы с Поплавским неторопливо шагали по тротуару вдоль ограды. Времени до назначенного Камбулатовым срока было еще предостаточно, так что я успевал еще и поглазеть по сторонам. Из седла мотоцикла город казался почти таким же, как десять лет назад, но теперь разница все-таки проявлялась, выступая из темноты яркими огнями домов, не засыпающих даже после полуночи.

Оставшиеся где-то за спиной здания на углу Малого и Девятнадцатой линии я еще помнил, но громадину на той стороне дороге явно построили уже после того, как… в общем, сравнительно недавно. Отель, судя по вывеске - и не из дешевых, а явно рассчитанный то ли на богатых дельцов, то ли на туристов.

Да и в целом проспект выглядел заметно наряднее, чем раньше. Фонари светили поярче, рекламных щитов и мусора стало меньше, дороги… Дороги - мое почтение. Никаких ям, ровный асфальт - может, и не первой свежести, но и без колеи. Разметку явно обновили то ли летом, то ли весной.

Значит, кое-что братец Александр все-таки делал правильно. По меньшей мере - назначил в столице толкового градоначальника. А заодно и как будто даже наладил отношения с соседними державами, с которыми я был на ножах еще чуть ли не с самого отречения дяди Павла. Помирился с японцами, нарастил импорт из Штатов и вложил немало казенных средств в туризм.

И даже мои лихие вояки из Совета за десять лет его правления не отбились от рук сверх меры. Если не считать мелочей вроде Келлера на посту канцлера, братец оказался не так уж и плох. Даже удивительно, что кому-то понадобилось от него избавиться.

- Эй, ты, что заснул? - Поплавский дернул меня за рукав. - Пошли!

Задумавшись, я едва не прозевал калитку, через которую от тротуара вглубь кладбища уходила асфальтированная дорожка. Узкая, зато настолько ухоженная и аккуратная, что мне даже захотелось свернуть с нее куда-нибудь за могилы, чтобы ненароком не попасться на глаза каким-нибудь бдительным гражданам. Но мой провожатый уверенно шагал впереди, и через пару минут я осознал всю беспочвенность моих опасений.

На кладбище было безлюдно, тихо и темно, хоть глаз выколи. Я кое-как видел только асфальт дорожки под ногами, но и он то и дело норовил исчезнуть в тени деревьев.

- Так… Ну, ладно, не будем стеснятся. - Поплавский зажег крохотный светящийся шарик прямо на ладони. - Нормальным людям в такое время тут все равно делать нечего.

Я бы на его месте скорее предпочел бы вместо Дара воспользоваться фонариком и не тратить… Впрочем, Поплавскому экономить незачем - это не у него впереди целых две дуэли подряд. Может, так даже и лучше: электричество дало бы яркий свет, который видно издалека, а этот сиял мягко, кое-как выхватывая из темноты свисающие над дорожкой ветви деревьев и надгробья по сторонам.

- Жу-у-уткое место, Владимир, - замогильным голосом произнес Поплавский. - Тут на кладбище чуть ли не со времен Петра Великого дуэли случались. Говорят, убитых прямо здесь и хоронили. Без креста, даже без столбика деревянного - просто закапывали, и все.

Я не ответил - только усмехнулся себе под нос: о дуэлях мне было известно уж точно побольше, чем второкурснику Морского корпуса. Славная традиция, согласно которой Одаренные и не очень аристократы столетиями убивали и калечили друг друга, существовала задолго до воцарения на престоле династии Романовых.

Дуэль произошла от судебного поединка, а к девятнадцатому веку стала настолько популярным в столице развлечением, что ее не только запретили законодательно, но и в конце концов искоренили…

По крайней мере, так считалось официально.

- Закапывали… Ты лопату-то с собой взял, секундант? - усмехнулся я. - А то мало ли.

- Да шучу я, какое закапывали. - Поплавский выдержал драматическую паузу и вдруг зловещим тоном продолжил: - В реку бросали, и дело с концом. Тут до Смоленки полкилометра всего.

Я молча вздохнул. Товарищ мне достался тот еще. Впрочем, под стать двум другим дуэлянтам… Да и сам я тоже хорош. В моем возрасте люди обычно сначала умирают, и только потом отправляются на кладбище, но никак не наоборот.

- Так… Кажется, пришли, - прошептал Поплавский, гася огонек в руках. - Слышишь?

Где-то впереди тихо переговаривались два голоса и горел свет. Подойдя поближе, я разглядел сначала фонарь - похоже, чуть ли не единственный на все кладбище - а потом стену часовни, которую подпирали две фигуры.

Большая и маленькая.

Водитель “Икса” и пафосный поедатель шавермы стояли у стены и негромко о чем-то болтали. Настолько непринужденно, что я сразу понял что они оба не только уже бывали ночью у этой часовни но и, похоже, давно знакомы.

Вот так совпадение.

— Доброго вечера, господа унтер-офицеры! — громогласно провозгласил Поплавский, шагнув к фонарю из темноты. — Виктор Давидович, мое почтение. Ничуть не удивлен видеть вас здесь. А вот ваше присутствие, Антон Сергеевич, признаться, для меня сюрприз. Или вы здесь в роли секунданта?

А вот это совпадение уже даже не показалось удивительным. Никто из окружавшей меня троицы, конечно же, не был настолько глуп, чтобы явиться на дуэль у часовни одетым по форме, но я почему-то ничуть не сомневался что и “Иксовод” тоже учится в Корпусе.

Может, даже на одном курсе с остальными двумя.

— Я и секундант, и участник. — Коротышка, он же Антон Сергеевич, важно надул щеки. — Мы оба с Камбулатом. Я его секундант, а он — мой.

— Боюсь даже предположить, что такого должен был сделать мой юный друг Владимир, чтобы вы потребовали сатисфакции. - Поплавский картинно развел руками. - Неужели он неуважительно отозвался об изящной науке матанализа? Или, не дай бог, посмел округлить постоянную Планка до целого числа?

- Виталик, блин… - Камбулатов поморщился и смерил меня удивленно-настороженным взглядом. - И с каких пор он твой друг?

- Примерно с обеда. - Поплавский пожал плечами. - Юного абитуриента заселили ко мне в острог. Где он, собственно, и обратился с просьбой…

- И ты согласился?

- А кого ему еще просить, Камбулат? Грача, что ли?

Ответить здоровяку явно было нечего, и вместо него снова заговорил коротышка.

— Он меня без обеда оставил. Всю шаверму по кителю размазал.

Поплавский присвистнул.

— Понимаю. Да, этот соус можно смыть только кровью, бесспорно… В таком случае приступим, судари. Насколько я понимаю, вы, Виктор Давидович, первый, так сказать, в очереди?

- Ну вроде того. - Камбулатов сложил руки на груди. - На час ночи.

- Что ж, тогда пожалуйте к барьеру. - Поплавский положил на дорожку у часовни тонкую ветку. - Право первого удара предоставляется вызванной стороне. Схватка продолжается, пока один из участников…

— А ты разве не должен убедить нас примириться? — поинтересовался я.

— Какой ты скучный, — тихо буркнул Поплавский. И, повернувшись к остальным, уже в полный голос затянул: — Пользуясь правом, которое предоставляет секундантам дуэльный кодекс, я должен спросить, не имеют ли стороны намерения…

— Давай дальше.

Камбулатов сбросил с плеч куртку, передал коротышке и решительно шагнул вперед. Ни извиняться, ни даже требовать чего-то такого от меня он, похоже, даже не думал.

— Что ж, если стороны настаивают, что примирение невозможно - предлагаю начать, — Поплавский довольно заулыбался. — Но перед этим хочу напомнить, что дуэльный кодекс никак не ограничивает применение Дара, однако в случае, если один из противников будет убит или искалечен, второй будет отвечать перед государевым правосудием и… В общем, хватит уже болтать. На позиции!

Коротышка все это время молчал, но и без дела не стоял: отмерил от барьера по десять шагов в каждую сторону и отошел в сторону, чтобы ненароком не угодить под чей-нибудь криво брошенный элемент.

Я удалился на указанное расстояние и повернулся. Камбулатов, разумеется, уже стоял напротив, катая по ладони огненный шарик, и довольно улыбался.

Улыбайся-улыбайся, дружок. Сейчас я тебя насыплю.

Всерьез калечить парня я, конечно, не собирался. Разве что слегка повалять по земле… но это в каком-то смысле даже сложнее. Когда десятилетиями учишься бить насмерть, не так легко перестроиться и легонько приложить Молотом, а не влепить сразу полную комбинацию, которая вскроет Щит, как картонку.

И хорошо, если только Щит.

Первый удар был за мной. Дождавшись команды, я прикрыл глаза и распечатал резерв. Настоящей силы это тело пока еще не набрало, но и с тем, что есть, не так уж сложно перестараться. По венам побежало тепло, я сжал правую руку в кулак, собирая на нем примитивный, но действенный Молот…

— Всем оставаться на местах!

Эхо от громкого крика еще не затихло среди могил, а слева уже один за одним вспыхивали мощные фонари. Откуда-то из темноты вынырнули фигуры в серой форме, которые тут же оцепили крохотный пятачок перед часовней.

— Приготовили документы! - снова раздался голос. - Что здесь происходит?

Я прикрылся рукой от слепящего света и кое-как смог разглядеть шевроны на рукавах “серых”.

Военная комендатура.

Плохо дело. Обычно на дуэли смотрели сквозь пальцы, но когда их участники попадались с поличным, имперское правосудие редко проявляло милосердие… И уж тем более его не проявит руководство Корпуса. Этим троим - отчисление. А мне… мне, пожалуй, волчий билет.

И никакое рекомендательное письмо уже не поможет.

— Что здесь происходит, я спрашиваю? — снова закричал старший патруля. — Впрочем, можете не объяснять… Дуэль, значит, да?

— Доброй ночи, ваше благородие, — Поплавский помахал поднятыми вверх руками. — Какая дуэль, о чем вы? Мы с товарищами собрались поиграть в волейбол.

Кажется, командир “серых” даже растерялся. Правда, ненадолго.

— Волейбол, говорите? В час ночи? На кладбище?

Я не видел лица говорившего, но он явно улыбался. Только наверняка улыбка была не очень доброй.

— Так точно, ваше благородие — кивнул Поплавский. — Не знаю ни одного закона, который бы запрещал играть в волейбол ночью на кладбище.

— Возможно, возможно… - усмехнулся голос из темноты. - А позвольте узнать, где же ваш мяч, господа?

— Мяч?

— Ну да, мяч. В волейбол ведь играют мячом, разве не так?

— А-а-а… Точно, совсем забыл. Так вот же он! — радостно воскликнул Поплавский, подбрасывая в воздух что-то невидимое.

Я готовился к чему-то такому, потому успел зажмуриться. А вот господа полицейские — нет: когда раздался громкий хлопок, и над часовней полыхнула яркая вспышка, они дружно завопили и принялись тереть ладонями глаза.

— Валим!

Поплавский рванул меня за плечо и с завидной прытью помчался куда-то вглубь кладбища. Я бросился за ним, слыша, как за спиной топают Камбулатов с товарищем, а сразу за ними - “серые”.

Конструкты привычно заработали под кожей, и я без труда набирал скорость, стараясь не упустить из виду мелькающую впереди спину Поплавского. Где-то сбоку ломилась через кусты огромная тень Камбулатова…

А вот коротышка, похоже, отстал. Буквально только что я слышал, как он тяжело дышит за спиной, а теперь — только топот и ругань. Поплавский уже успел махнуть через кладбищенскую ограду, а Камбулат забрал куда-то влево и то ли тоже удрал, то ли притаился где-то за надгробием.

А его друг исчез.

— Лежать, сказал! — послышался крик откуда-то сзади.

Так и знал.

Я тихо выругался, с тоской взглянул на спасительную калитку вдалеке… но так и не заставил себя поступить благоразумно: если уж делать глупости, то делать до конца.

Пригнувшись, я направился обратно в сторону часовни, на всякий случай обходя шум кругом, чтобы не угодить под фонари. И вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как двое “серых” крутят незадачливого коротышку, пытаясь повалить его на землю. Парень отбивался на чистом упрямстве, но силы были неравны.

А значит, самое время внести свои коррективы.

Я выбросил вперед обе руки, разом освобождая половину резерва, и между могил промчалась волна. Четырех “серых” раскидало по сторонам, как кегли, и только пятый чудом остался на ногах. Его я собирался уложить вручную…

Но не успел. Из темноты с ревом вылетела плечистая фигура, а за ней еще одна - высокая и тощая. Камбулатов одним прыжком махнул к “серому", нырнул под неуклюже выставленный фонарь и ударил в живот. Коротко, почти без замаха, но бедняга тут же захрипел и повалился на чью-то могилу.

— Подъем, курсант! — Поплавский рванул поверженного коротышку за шиворот, поднимая на ноги. — Потом отдыхать будешь!

Из глубины кладбища к “серым” уже спешила подмога, так что времени на разговоры не было. И через несколько мгновений мы уже вчетвером мчались обратно к ограде. Поплавский первым махнул на ту сторону и тут же развернулся, чтобы поймать коротышку, которого Камбулатов буквально перебросил могучими ручищами.

Остановились мы только отмахав несколько кварталов. Коротышка тяжело дышал, привалившись к стене, Камбулат вытирал пот со лба, а вот семижильный Поплавский выглядел так, будто провел этот вечер на кровати в остроге, а не бегая по кладбищу от военной комендатуры.

— Должен сказать, судари, получилось даже интереснее, чем я рассчитывал, — ухмыльнулся он. — Прекрасное начало прекрасного… кхм, вечера. И раз уж мы все и так успели подраться, не пора ли снова поговорить о примирении сторон?

- Я согласен! - Коротышка все-таки нашел в себе силы отлипнуть от стены и шагнул вперед, протягивая руку. - Сударь, я буквально обязан вам жизнью. Барон Корф к вашим услугам!

- Острогорский. - Я осторожно сжал пухлые пальцы. - Впрочем, мое имя вы и так знаете.

А ты вроде ничего. - Камбулатов чуть прищурился, снова разглядывая меня с ног до головы. - На десантное пойдешь?

- На десантное, на десантное, - ответил вместо меня Поплавский. - Но для начала нам всем не помешает перекусить. Если мне не изменяет память, один абитуриент обещал его сиятельству барону целый ящик шавермы.

- Почему бы, собственно, и нет? - Я пожал плечами. - Как раз на всех хватит.

— Тогда предлагаю заняться вопросом прямо сейчас, — Поплавский развернулся на пятках. — За мной, господа унтер-офицеры… Ну, и будущий унтер-офицер. Я, к слову, знаю прекраснейшее место, как раз неподалеку. А потом непременно следует отметить примирение, и заглянуть в…

— Дай угадаю, — усмехнулся Камбулат. — Ты знаешь одно прекраснейшее место как раз неподалеку?

—- Обижаете, сударь, — Поплавский поднял палец вверх. — Что значит одно? Я знаю все прекраснейшие места в Петербурге!

Камбулат с Корфом дружно заржали.

—- А как вы относитесь к предложению, мой юный друг? — поинтересовался Поплавский, развернувшись ко мне.

Отказываться я не собирался. Конечно, были дела и поважнее, но все же не настолько, что заниматься ими, не перекусив. Да и зачем еще нужно молодое тело, способное переварить даже ржавые гвозди?.. Уж точно не для здоровой пищи. Гречка и котлеты на пару подождут еще лет двадцать-двадцать пять, а сейчас меня и остальных курсантов ждет то самое блюдо, которое меняет свое название где-то чуть южнее Великого Новгорода. Но здесь, в столице, ее называют…

Глава 15

— Шаверма! Настоящая, питерская! — Поплавский поднял на вытянутой руке заветный сверток с рублеными овощами и чуть подгорелой курятиной. — Также ошибочно именуемая неграмотными людьми шаурмой. Впрочем, лично я предпочитаю название «божественный свиток» — оно как нельзя лучше описывать суть, а также…

— У вас на десантном все такие? — негромко поинтересовался я, ткнув Камбулата локтем в бок.

— Не-е-е, только этот. Уникум, мать его. Любого другого с такой биографией уже давно бы выперли с волчьим билетом. Или матросом на сухогруз отправили. — Камбулат усмехнулся и покачал головой. — А ему хоть бы хрен. Еще в гардемарины пролезет.

Я молча кивнул. Мой сосед по острогу действительно порой выдавал те еще кренделя. Зато был неглуп, отважен, хитер и, что куда важнее, стоял за своих горой, даже рискуя влипнуть в историю посерьезнее обычной. А эти качества, особенно подкрепленные наличием влиятельного родственника, порой открывают двери, за которые не может пробиться безупречная биография.

— Учись, курсант Острогорский. Вот так это делается! — Поплавский ловким движением оторвал идеально-ровный кусок бумаги, обнажая примерно с треть поджаристого лаваша. — И бери только здесь — у метро отравишься, а на углу Тринадцатой столько капусты кладут, что плеваться хочется.

Отведав расхваленной «самой правильной на Васильевском, и непременно в сырном, потому что в обычном — фуфло» мы направились дальше по проспекту, и за Благовещенским садом свернули направо на Седьмую линию. И я уже приготовился увидеть впереди «Василеостровскую», когда Поплавский решительным шагом направился к светящейся в темноте вывеске.

— «Якорь»! — торжественно прочитал он, взявшись за ручку на двери. — Каждый уважающий себя моряк обязан посетить сие славное заведение. Традиция-с!

В мое время курсанты… Нет, конечно же, тоже не отказывали себе в маленьких удовольствиях. И обычно прямо в расположении, тайком собираясь в бытовке с парой бутылок крепленого вина, ведь ночная вылазка в кабак грозила встречей с кем-нибудь из старших офицеров. Но за прошедшие полвека такие вот компактные бары, похоже, расползлись по всему Васильевскому, как тараканы. И Поплавский наверняка знал, в каком из них можно ненароком наткнуться на кого-то вроде коменданта Шиловского.

А в каком — нет.

Внутри заведение оказалось тем, что нынче принято именовать коротким заграничным словом «паб». Нарочито небрежная обстановка, кирпич и дерево: грубые лавки, такие же столы и огромная стойка из мореного дуба. Полумрак, уют и музыка — неожиданно даже. На небольшой сцене девчонка на пару лет старше меня выводила вариацию какого-то популярного хита. Без фонограммы, под гитару: тощий паренек в белой рубашке за ее спиной и в одиночку справлялся неплохо.

Приятно, мелодично и не слишком громко.

Поплавский определенно бывал здесь, и наверняка уже не раз и не два. Стоило нам спуститься по лестнице, как он уверенно двинулся вглубь зала и сразу же занял стол на четверых в углу.

Не успели мы рассесться, как перед нами возникла официантка в черном платье с волнующим декольте. Она принялась раскладывать перед нами меню, но Поплавский жестом остановил ее.

— Сударыня, нам большую мясную тарелку, ту, что на компанию, четыре «Василеостровского домашнего» и номер вашего телефона. И огромная просьба: смотрите на меня во все глаза. И как только опустеет бокал, это будет означать, что самое время нести следующий.

Официантка улыбнулась, повторила заказ и направилась на кухню, лихо вращая тазобедренной конструкцией. Уделив ей должное и вполне заслуженное внимание, я принялся с осматриваться.

Не знаю, по какой причине каждый уважающий себя моряк должен был обязательно отметиться именно в этом заведении. Из всей морской тематики здесь имелся лишь огромный якорь, прислоненный к стене на сцене за музыкантами. Не бутафорский, настоящий. Видимо, именно ему паб и был обязан названием.

Ну да ладно. Какая, в сущности разница? Главное — кухня.

Пока я глазел по сторонам, на столе будто сам по себе возник заказ. Глянув на внушительное блюдо, заваленное самым разнообразным копченым и жареным мясом, я с удивлением покосился на Поплавского.

Ну куда оно ему лезет-то, а? И это после шавермы, которая даже нынешнему молодому и растущему организму показалась весьма сытной.

— Ну, господа унтер-офицеры, выпьем же за примирение, за чудесное спасение его сиятельства барона Корфа, а также за отвагу и доблесть господина Острогорского, достойные истинного моряка. — пафосно провозгласил Поплавский, поднимая бокал. — За нас, господа!

Корф c Камбулатом громогласно повторили последнюю фразу, и мы сдвинули бокалы.

Пива я не пил давно — формально десять с лишним астрономических лет. И за это время местная пивоварня ничуть не испортилась и держала марку… Впрочем, возможно мой восторг скорее следовало списать на возраст: тот самый, когда деревья непременно кажутся выше, трава зеленее, а даже посредственный и недорогой пенный напиток — самым вкусным на свете

Мы успели осушить по паре бокалов, когда мое внимание привлекла шумная компания, ввалившаяся в паб с улицы. Спускавшиеся по лестнице молодые люди абсолютно не обращали внимания на окружающих, громко смеясь и переговариваясь. Шум меня ничуть не смущал, но когда я разглядел форму — черные однобортные кители и такого же цвета брюки с красным кантом — брови тут же полезли на лоб и, похоже, решили там и остаться.

В питейное заведение по форме?.. Бардак. Десять лет назад за такое всю шайку мигом отправили бы войска за Урал. С крайне незначительными шансам хоть когда-то дослужиться выше капитана.

На компанию обратил внимание не один я. Поплавский, разглядывая парней, изобразил на лице такую суровую мину, что даже почти перестал улыбаться.

— Красноперые? Здесь? Да еще и по форме? — в его голосе в равных пропорциях смешались изумление и праведный гнев.

Ничего удивительного. «Золотые мальчики» из Пажеского и моряки изрядно недолюбливали друг друга и в восемнадцатом веке, и в девятнадцатом, и когда я я сам учился в Корпусе. И за прошедшие десять лет, конечно же, ничего не изменилось.

— Зачем они сюда вообще приперлись? — продолжал возмущаться Поплавский.

— Полагаю, решили выпить. — Корф зачем-то решил ответить на риторический вопрос. — Гуляют, наверное…

— Вот пусть у себя на Садовой и гуляют! — прошипел Поплавский. — А Васильевский — наш. Господа, лично я считаю, что Морскому корпусу нанесено оскорбление, которое следует немедленно смыть…

— Да ладно тебе, Виталик, пусть сидят, — лениво протянул Камбулат, откинувшись на стену. — Если бузить не будут — то и пес с ними. Хватит уже на сегодня приключений. Отдохнуть охота.

Я не стал лезть в спор: никаких причин любить мажоров из Пажеского лично у меня не было, но и поводов снова нарываться на драку, пожалуй, тоже. Я отхлебнул пива, поверх бокала глядя на компанию за большим столом у стены… и едва не поперхнулся.

Быть такого не может!

Вместе с пажами в заведение пожаловало несколько барышень. И чем дольше я рассматривал красоток, тем больше убеждался, что одной из них оказалась моя недавняя знакомая из Пятигорска! Оля сменила джинсовые шортики и майку на короткое синее платье, расплела косички и вернула волосам родной светло-русый цвет, но я все равно ее узнал. Те же глаза, та же улыбка — только теперь она доставалась не мне, а этим… пажам.

Последние пару дней Оля почему-то не отвечала на сообщения и вообще пропала из мессенджера — а ведь у меня была по меньшей мере одна причина повидаться лично… Правда, эта самая причина осталась во внутреннем кармане «брони», которую я бросил в располаге.

Впрочем, какая разница?

Когда музыка сменилась на что-то томное и медленное, и на пятачке перед сценой закружились несколько парочек, я все-таки решил… ну, хотя бы поздороваться.

— Прошу меня извинить, господа. — Я отодвинул опустевший стакан. — Покину вас на некоторое время.

Выбравшись из-за стола, я решительно проследовал туда, где расположились пажи. Подошел к Оле, остановился рядом, дождался, пока она обратит на меня внимание, и чуть склонил голову.

— Позволите вас пригласить, сударыня?

Оля непонимающе уставилась на меня, нахмурилась, но через несколько мгновений ее глаза удивленно расширились, а на губах появилась улыбка. Искренняя и, кажется, даже радостная.

— О-о, Владимир! Конечно, пойдем потанцуем!

Я учтиво протянул руку, Оля поднялась, и мы направились на импровизированный танцпол. Пажи проводили нас сердитыми взглядами исподлобья, но пока молчали. Зато столик в дальнем углу оживился: парни дружно подняли вверх большие пальцы, а Поплавский еще и принялся хлопать.

— Должна признаться, я удивлена. — Оля положила ладони мне на плечи. — И какими ты судьбами в Петербурге?

— Да вот. — Я кивнул в сторону сидящих за столом товарищей. — Приехал поступать в Морской корпус.

— Оу, так ты у нас теперь моряк?

— Пока еще нет, но скоро, вероятно, буду. После экзаменов посмотришь на меня в форме.

— Как самоуверенно, —- усмехнулась Оля.

Я так и не понял, что именно показалось ей самоуверенным: твердое намерение поступить в Корпус, или совсем не изящный намек, что мы увидимся снова.

Впрочем, кажется, так и было задумано.

—- Должен сказать, я удивлен не меньше, — я прервал чуть затянувшееся молчание. — А ты здесь как? Тоже учишься?

— Ну… Можно и так сказать, — уклончиво ответила Оля. — я…

Дослушать, что именно она хотела сказать, я не успел. За спиной мелькнула крупная фигура, и меня нагло и вполне однозначно дернули за локоть, сбивая с ритма.

—- Прошу меня извинить, — вздохнул я, с сожалением отпуская Олину талию.

Передо мной стоял один из пажей. Тот самый, который сидел по центру стола и ржал громче всех. Краснощекий блондинчик, чем-то похожий на Корфа, только раскормленный раза этак в полтора. И, кажется, «Якорь» стал далеко не первым заведением, которое он сегодня посетил: По крайней мере, «выхлоп» от него был весьма ощутимый, и навряд ли такой бугай успел бы набраться за то короткое время, что компания провела здесь.

— Неприлично приглашать девушку на танец, не спросив разрешения у кавалера, — проговорил он.

Я удивленно приподнял брови.

С такой-то рожей? О-о-чень сильно сомневаюсь. Оля определенно не могла пожаловаться на отсутствие вкуса, так что ее кавалером паж мог быть разве что в собственных фантазиях.

— Неприлично шататься в форме пьяным по кабакам. — Я пожал плечами. — А то, что сделал я, вполне допустимо. Мы же не балу в конце концов.

— Еще поучи меня тут. — Кажется, мой ответ пажу очень сильно не понравился. — Ты откуда вообще такой взялся, а?

— Морской корпус. — Я сложил руки на груди. — Абитуриент. А с кем имею честь?..

— Саша, ну ладно тебе! Потанцевали и потанцевали, ты чего?

Оля попыталась сгладить углы, но ее ухажера уже, что называется, понесло.

— Ну понятно. Еще не поступил — а уже берега попутал, — ухмыльнулся паж. — Такой же баклан ощипанный, как остальные из Морского.

В этот момент песня закончилась, и последние слова во внезапно наступившей тишине отчетливо прозвучали на весь паб.

— Кхм-кхм, — Поплавский, возникший рядом, принялся демонстративно закатывать рукава на куртке. — Прошу прощения, сударь, не соизволите ли вы еще разок повторить то, что только сейчас сказали? Мне послышалось, или ваше красноперое сиятельство?..

—- Мочи водоплавающих! — прогремело из-за стола у стены, и полдюжины фигур в форме бросились в нашу сторону.

Ну, понеслась…

Паж только этого и ждал. И сильно удивился, когда я нырком ушел от удара и на противоходе влепил ему в печень. Потом добавил лбом в подбородок, сбивая с ног, и ломанулся в свалку на помощь товарищам.

Камбулату помощь определенно не требовалась: как я и подозревал, разряд там имелся, как минимум первый взрослый. Плечистая фигура с неожиданным для таких габаритов изяществом вертелась, раздавая во все стороны джебы с кроссами и вполне уверенно отбиваясь сразу от троих противников… Нет, уже двоих. Поплавский разнес бокал о голову одного из пажей, и сейчас задорно колошматил второго, поймав за ворот кителя. А вот Корф отступал, вытирая рукавом расквашенный нос — видимо, уже пропустил.

Метнувшись к нему, я за плечо развернул его оппонента и, размахнувшись, отправил беднягу собирать столы и лавки. А потом за плечо дернули уже меня.

Паж, начавший всю эту заваруху, оказался крепким — уже очухался. И сейчас собирался отыграться по полной: воздух вокруг сжатого кулак едва заметно зарябил от энергии Дара. Забыв о неписаных правилах кабацких драк, идиот собирался вломить мне Молотом — и еще каким!

Ну что ж…

Я перехватил его кулак ладонью, сбивая элемент, а потом изо всех сил дернул, выворачивая кисть. Такому в Пажеском корпусе, конечно, не учили. Глаза напротив вытаращились от удивления и боли, и поверженное тело рухнуло на колени. И как раз думал, достойно ли будущего гардемарина заехать ему ногой в лоб, когда где-то за спиной послышались, крики, свист и громкий топот.

— Полиция! — Поплавский, как всегда, сообразил быстрее всех. — За мной, судари!

Коротко разбежавшись, он лихо перемахнул через стойку, и, отпихнув ошалевшего от удивления бармена, скрылся за дверью, ведущей во внутренние помещения. Корф с Камбулатом последовали за ним. Я перевел взгляд на все еще стоящего передо мной на коленях пажа, выпустил его руку, и бросился за товарищами.

— Я тебя найду, баклан! — донесся мне вслед полный злобы голос. — Слышишь меня?!

Найдешь, красноперый, найдешь… Как только с гауптвахты вернешься.

Перепрыгнув через стойку, я ломанулся на кухню. Поплавский, стоящий в дверях в другом ее конце, призывно махал рукой.

—- Давай, быстрее же, ну!

Кажется, ему было не впервой покидать «Якорь» таким образом. Черный ход вывел нас в узкий двор-колодец, куда почти не проникал свет фонарей с улицы. Дождавшись, пока я выскочу наружу, Камбулат мощным пинком уронил мусорный контейнер, блокируя двери, и бросился в темноту под арку.

Поплавский с Корфом уже топали где-то впереди, удирая в соседний двор, потом еще в один, и наконец, на тротуар: давно изученный курсантами маршрут вывел нас прямиком на Восьмую линию.

Пробежав еще метров двести, Поплавский снова свернул под арку и, наконец, остановился. Сразу за ним под каменный свод нырнул Камбулат, и уже последним — Корф. Его короткие ноги явно не очень годились для таких упражнений. Да и нормативы по физкультуре на инженерно-конфигурационном, похоже, были попроще десантных, и после не самого героического забега в километр с копейками бедняга сопел, как тюлень.

— Бл… Блин! Да ну вас знаете куда? — кое-как выдавил он, отдышавшись. — Нормально же сидели — нет, надо было с красноперыми закуситься!

— Защите чести мундира превыше всего! — Поплавский назидательно поднял палец вверх. — Даже если он остался висеть в шкафу в располаге.

— Ага… — Корф уперся ладонями в собственные колени, отдыхая. — А на построение ты завтра как вставать будешь, защитник?

— А он и не будет, — заржал Камбулат. — Проспит. Нарядом больше, нарядом меньше — какая ему разница?

— Верно сказано, господин унтер-офицер! — Поплавский поправил куртку и осторожно выглянул из-под арки. — Я бы, кстати, еще прошвырнулся. Там на набережной недавно такое место разведал…

— Ну нет уж, хватит! — отмахнулся Корф. — И так спать три часа останется, а мне бы еще к лекции методичку полистать.

— К лекции? — переспросил я.

— Ну да… Завтра первой парой Конструкты. — Корф посмотрел на меня с недоумением — настолько искренним, что его попросту невозможно было подделать. — Подготовиться надо…

— Антоша… Братик, сердце родное, — проникновенно выдохнул Камбулат. — По секрету: ты эту лекцию вообще-то должен слушать, а не читать всему курсу по памяти.

— Оставь его. Этого олимпиадника уже не спасти. — Поплавский потрепал товарища по плечу и повернулся ко мне. — А у тебя, кстати, что завтра? Какие планы?

— У меня?.. — Я на мгновение задумался. — А черт его знает. Экзамен, наверное. Или сразу два.

Глава 16

— Русский язык — отлично. Испанский — отлично.

Ничего удивительного. Вряд ли моя грамматика и произношение были по-настоящему безупречны, но для экзаменационной программы, рассчитанной на восемнадцатилетних оболтусов, их хватало с избытком. К гуманитарным предметам я даже не готовился: когда с самого детства изъясняешься на основных европейских языках чуть ли не чаще, чем на родном, нужда в зубрежке отпадает.

— Английский… Впрочем, полагаю, вы и так знаете. С таким началом хочется ожидать не менее блестящих результатов во всем… Но увы. — Разумовский вздохнул, отложил экзаменационные выписки и потянулся за следующими. — Должен сказать, меня несколько опечалили баллы по точным наукам. Впрочем, преподаватели сошлись во мнении, что ваши знания и по математике, и по физике все же можно признать удовлетворительными.

Ну, а чего вы, собственно, хотите? Юным умам полагается изучать все и сразу, но взрослая жизнь редко подразумевает использование интегралов и сложных уравнений. Математический анализ и сопромат в конце концов становятся уделом избранных: инженеров высшего ранга, физиков-энергетиков, сотрудников НИИ и Конфигураторов, чьи амбиции выходят за рамки штампования стандартных схем для нужд государства. Такие среди выпускников Корпуса встречаются нечасто, а из остальных курсантов…

Из остальных вырастают суровые солдафоны вроде меня-прежнего. Боевые офицеры, некоторые из которых способны пройти всю лестницу армейской иерархии до самого верха, ни разу не обратившись к дифференциальным уравнениям и прочей многоэтажной жути с иксами и игреками.

Мне, к примеру, они так и не пригодились — так что знания по математике пришлось освежать в экстренном порядке. И я справился, хоть и на сомнительное и даже немного обидное «удовлетворительно».

— Впрочем, для будущего гардемарина это едва ли так уж важно. — Разумовский, похоже, заметил мои опасения и тут же поспешил успокоить. — Как говорил еще генералиссимус Александр Васильевич Суворов — бить, а не считать… А бить вы, полагаю, сможете.

С этими словами Разумовский вытащил откуда-то из ящика стола еще одну папку. Похоже, с данными по тестам на применение Дара — их всегда хранили отдельно, в сейфе или специально отведенных кабинетах. Вряд ли хоть кого-то всерьез интересовали оценки курсантов по общим предметом, но это… Офицеры, способные прикрыть от пуль целый взвод или в одиночку заменить минометную батарею, всегда были штучным товаром. Такую информацию секретчики военных училищ хранили, как зеницу ока, и даже самому Разумовскому наверняка пришлось подписать кипу бумаг, чтобы получить заветный листок с диаграммами.

— Мощность — шестьсот киловатт в пике… Впечатляет, — хмыкнул он. — Контроль — тридцать пять единиц по Курчатову… Тоже очень неплохо.

При желании я мог бы выдать и больше. Примерно раза в полтора по первому показателю и процентов на двадцать — по второму, даже в новом теле с еще не разработанными синапсами. Но не стал: запредельная для восемнадцатилетнего пацана мощность привлекла бы слишком много ненужного внимания, а с контролем все обстояло еще хуже. Значения выше сорока у молодых Одаренных встречаются нечасто, и в большинстве случаев означают неплохой шанс уже к окончанию ВУЗа выйти на шестьдесят с лишним баллов по Курчатову.

Таких самородков высокоранговые Конфигураторы собирают во всей стране, заполучают всеми законными и не очень способами и уже не выпускают из рук. Превращаться в научно-производственный инструмент, пусть даже с астрономическим по меркам простых смертных окладом, я не собирался — поэтому и отработал не результат чуть выше среднего.

— Нормативы по физкультуре только завтра. А значит, пока остается история. — Разумовский убрал папку обратно в ящик стола. — И этот экзамен, с вашего позволения, я бы хотел принять лично.

— Вы?.. — удивился я.

— И прямо сейчас… А почему бы, собственно, и нет? Вы сомневаетесь в своих знаниях, Острогорский? — Разумовский заговорщицки заулыбался. — Или в моих полномочиях?

— Нет, ваше пре… Георгий Андреевич, — поправился я. — Если вам будет угодно.

Странное желание. Которое может подразумевать… да, в общем, что угодно. От узаконенной возможности «срезать» неугодного абитуриента до вполне искреннего желания помочь, избавив от общения с чересчур дотошным и вредным преподавателем.

— Что ж… Мне будет угодно. — Разумовский оперся ладонями на стол и поднялся. — Надеюсь, вы не станете возражать против небольшой прогулки. В моем возрасте полезно иногда размять кости.

Его превосходительство наверняка прибеднялся: судя по тому, как легко он отодвинул

огромное кожаное кресло без колесиков, с костями все было в порядке. Для высокорангового Одаренного даже неполные восемьдесят лет — не такой уж и большой срок. Конечно, не расцвет сил и способностей, но пока еще и не увядание. И даже если тело с годами утратило гибкость и проворство, мощностью и разрушительной силой атакующих элементов Разумовский наверняка смог бы составить конкуренцию даже самым талантливым из выпускников Корпуса.

— Что ж, начнем, Острогорский, — произнес он, запирая дверь кабинета на ключ. — Назовите мне дату образования Иберийской империи. Хотя бы год.

— Вопрос с подвохом, не так ли? — Я на всякий случай сделал паузу и продолжил. — Формальное начало существования империи — то есть, государства, состоящего из центра-метрополии и колоний — случилось еще до того, как Иберия стала так называться. Первая колония появилась еще при Энрике Третьем, который был королем Кастилии и Леона — примерно за сотню лет до эпохи конкистадоров.

— Верно, — кивнул Разумовский, — прошу вас, продолжайте.

— Создание единого государства на полуострове произошло уже позже, в одна тысяча четыреста шестьдесят втором, после брака Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. А современное название Иберия получила только после Пиренейской унии в одна тысяча пятьсот восьмидесятом, когда король объединенных Кастилии и Арагона Фелипе Второй смог завладеть также и португальской короной. Однако на тот момент он обладал многочисленными территориями в Южной Америке — то есть, его империя уже тогда была трансатлантической.

— Это все, безусловно, очень интересно. — Разумовский улыбнулся, но потом явно через силу заставил себя нахмуриться. — Однако мне все же хотелось бы услышать конкретный ответ.

— Это едва ли возможно. — Я пожал плечами. — Насколько мне известно, единой общепринятой версии не существует. Три даты я уже назвал, и, если желаете, могу прибавить к ним четвертую: тринадцатое августа одна тысяча пятьсот двадцать первого года. Падение Теночтитлана и всей империи ацтеков, с которого началось господство будущей Иберии над всей Южной Америкой. Выбирайте любую, Георгий Андреевич.

Увлекшись, я слегка перестарался. И, возможно, последние слова показались Разумовскому чем-то слишком фамильярным. Однако виду он не подал: все так же неторопливо шагал чуть впереди к лестнице в западное крыло. Может, и успел где-то в глубине пожалеть, что решил самостоятельно экзаменовать своенравного абитуриента, но внешне это не отражалось никак. Более того, на его лице понемногу проступал неподдельный интерес: похоже, старик и сам давно интересовался историей иберийской монархии.

— Неплохо, Острогорский, — произнес он после недолгого молчания. — Четыре даты… А какую бы выбрали вы?

— Никакую. — Я пожал плечами. — Точнее, пятую: семнадцатое апреля тысяча девятьсот тридцать шестого. Коронация иберийского короля Карлоса Восьмого в качестве Римского императора лично Папой в соборе Святого Петра в Ватикане.

— Ого! — Разумовский от неожиданности споткнулся и чуть не покатился с лестницы кубарем. — Крайне… крайне интересное мнение. И необычное.

— Зато вполне разумное, — невозмутимо отозвался я. — И как нельзя лучше объясняет, почему его величество Карлос поспешил получить казалось бы никому не нужный почетный титул всего через год после Великой войны, когда Кайзеррейх прекратил свое существование.

— То есть, вы хотите сказать?..

— Что иберийская монархия заявила о себе, как о третьем историческом преемнике Рима. — Я понимал, что меня несет не туда, но остановиться уже не мог. — Священная германская империя — первый. Кайзеррейх — второй. Вся католическая Европа столетиями молилась на былое величие и стремилась заполучить корону от Папы. И Карлосу это удалось.

— Кхм… Да, с этим трудно поспорить. — Разумовский откашлялся в кулак. — Однако не следует забывать, что в настоящий момент Иберийское Содружество формально считается федерацией независимых государств.

— А фактически — является империей, — фыркнул я. — Особенно если судить по амбициям правящей династии.

— Знакомые тезисы. — Разумовский понимающе заулыбался. Кажется, наконец, сообразил, к чему я упорно клоню. — Если мне не изменяет память, впервые что-то подобное озвучил…

— Мой тезка, имя которого теперь носит Морской корпус. И чей портрет висит внизу прямо напротив входа. — Я на мгновение смолк, делая вид, что вспоминаю. — Заседание Государственной думы в мае девяносто седьмого.

Тогда я, помнится, изрядно встряхнул сонных чинуш из министерств — кое-кто из них даже пробовал возмущаться. Зато члены Советы Безопасности аплодировали стоя.

Удивительно, как до драки не дошло.

— Вижу, мы понемногу переходим к отечественной истории, — усмехнулся Разумовский. — И как же вы относитесь к деятельности и политике его светлости князя Градова?

— В высшей. Степени. Положительно, — отчеканил я, разделяя слова. — На тот момент едва ли кто-то мог предложить что-то лучшее, чем государственный переворот и создание Совета Имперской Безопасности. Впрочем, вам ли этого не знать, Георгий Андреевич?

В девяносто третьем старик — точнее, тогда еще крепкий капитан пятидесяти с чем-то лет — высадился с моряками прямо на набережную у Зимнего и одним ударом смял оборону западного крыла. Не появись он тогда вовремя — одному богу известно, как изменилась бы эта самая отечественная история.

— Это были непростые времена, — вздохнул Разумовский, отводя взгляд. — Сейчас не все из того, что мы делали, кажется верным.

— Лекарство редко бывает приятным на вкус. — Я чуть замедлил шаг. — Но без него человек может умереть.

— Какая изящная метафора!

Когда сзади раздался знакомый визгливый голос, я едва не подпрыгнул. И даже Разумовский дернулся, будто у него выстрелили прямо над ухом, и только потом развернулся.

Прямо за нами, всего в паре шагов стоял Осип Яковлевич Шиловский. Грач собственной персоной. Похоже, он вырулил откуда-то с лестницы, а до этого побывал снаружи: на улице шел дождь, и одежда с волосами успели намокнуть. Слипшиеся черные пряди и плащ, с которого на паркет до сих пор капала вода, делали коменданта еще больше похожим на нахохлившуюся птицу, мокрую и сердитую.

На его месте я бы, пожалуй, поспешил переодеться и раздобыть кружку горячего чая, но вместо этого Грач не только подслушал нашу беседу, но и зачем-то решил поучаствовать.

— Прошу извинить мое любопытство, судари, но, видит бог, я просто не мог пройти мимо, — ядовито произнес он. — Похоже, молодой человек искренне восхищается личностью князя Градова.

— Скорее я бы назвал это уважением к личности. И к истории отечества.

Я на всякий случай скосился на Разумовского. Но тот, похоже, не имел ничего против второго экзаменатора — или кем вдруг возомнил себя…

— Бред! — Грач дернулся, роняя с носа тяжелую каплю. — Дурацкие сказки, в которые может поверить только полный… Проклятье, вы еще слишком молоды, чтобы понимать, что нам всем пришлось пережить за десять лет его власти. И скольких достойнейших людей…

— Потрудитесь привести примеры. Или прекратите врать.

Я понемногу начинал терять терпение, а Разумовский, похоже, слишком опешил, чтобы предпринять хоть что-то… Или просто никак не мог решить, кому из нас двоих стоит заткнуть рот первому.

— Я вру?! — Грач вытянул шею вперед, будто собирался меня клюнуть. — Вы желаете пример? Что ж, вот он: дело графов Платовых-Тарновских. Всего полгода следствия и четыре смертных приговора. Всю семью лишили дворянского достоинства, конфисковали имущество и отправили в Сибирь. Ваш любимый генерал не пощадил даже женщин!

— Которые прекрасно знали, откуда у почти нищего рода вдруг появились десятки тысяч рублей на счетах в Швейцарии. — Я сложил руки на груди. — Почтенный отец семейства обворовывал армию. И делал это во время турецкой кампании. Каждый камешек в ожерельях юных графинь был оплачен кровью русских солдат. И после этого вы считаете наказание слишком суровым?

— Это ложь! — Грач сжал кулаки. — Граф Василий Павлович был…

— Вором, — тихо сказал я. — Вором, подлецом и предателем.

— Послушай, ты, щенок…

— Довольно!!!

Разумовский, наконец, проснулся. И рявкнул так, что вздрогнул даже пол под ногами. Трое курсантов неподалеку поспешили убраться обратно в аудиторию, а усатый офицер, шагавший вдалеке по коридору вдруг повернул назад — видимо, вспомнил о каком-то важном деле. Грач тут же заткнулся, но продолжал смотреть на меня так, будто хотел наброситься.

— Довольно. Вы оба — хватит! — проговорил Разумовский уже тише. И повернулся к коменданту. — Оставьте нас, Осип Яковлевич. Полагаю, мы все уже и так наговорили много лишнего.

Грач коротко кивнул, развернулся на пятках и чуть ли не строевым шагом направился к лестнице. Будь погода сегодня лучше, полы плаща пафосно развевались бы за его спиной, но мокрыми они только цеплялись за ноги, как подбитые крылья.

— Господь милосердный… Что ж, вынужден признать, что ваши знания истории впечатляют. — Разумовский рукавом вытер со лба выступивший пот. — Но, мой юный друг, вашим суждениям не помешает немного деликатности. Офицеру императорского флота положено вести себя прилично. И особенно — в разговоре со старшим по званию.

— Как? Я чем-то оскорбил его высокоблагородие капитана? — Я изобразил на лице искреннее удивление. — Разве есть что-то неприличное в том, чтобы называть вещи своими именами?

— Нет… нет, конечно же. Не уверен, что мне вообще следует говорить с вами об этом… — Разумовский потеребил ворот, будто белоснежная рубашка под кителем вдруг стала на пару размеров меньше. — Впрочем, никакого секрета тут нет: Елена Васильевна, в девичестве графиня Платова-Тарновская, приходилась матерью Осипу Яковлевичу. А ее отец, Василий Павлович, соответственно…

— Дедом, — со вздохом закончил я. — Но это не отменяет того факта, что он был вором и предателем. И поверьте, Георгий Андреевич, я не постесняюсь повторить это любому, если потребуется.

— Могу только позавидовать вашей отваге отстаивать свои суждения, Острогорский. — Разумовский опустил голову и медленно зашагал обратно в сторону кабинета. — Но вы, похоже, только что нажили себе врага.

— Так пусть он об этом и беспокоится. — Я пожал плечами. — Если у его высокоблагородия остались ко мне какие-то вопросы — я готов на них ответить.

— Довольно. — Разумовский чуть возвысил голос. — Похвальное рвение, но лучше проявить его в учебе. К примеру, завтра на физкультуре.

А этот экзамен я, кажется, сдал, хоть и не без приключений. Впрочем, ничего удивительного: уж что-что, а историю я знал даже лучше, чем на отлично. Особенно отечественную.

Хотя бы потому, что писал ее собственной кровью.

Глава 17

С нормативами по физкультуре проблем ожидаемо не возникло. Новое тело работало, как часы: они и само по себе обладало неплохими характеристиками, а уж с теми улучшениями, что заложили в него целители и Конфигураторы…

В общем, на полосе препятствий мне даже пришлось немного замедлиться, чтобы ненароком не поставить какой-нибудь новый рекорд. Отжимания, подтягивания и челночный бег я сдал уже в спортзале, специально выдав буквально самую малость выше обычного норматива — слишком уж внимательно за мной вдруг принялись наблюдать.

Пришлось даже немного поупражняться в лицедействе: закончив, я старательно делал вид, что запыхался и готов вот-вот свалиться, хотя на самом деле только-только начал разгонять пульс. Юный организм без особого труда отрабатывал там, где мой прежний, даже накачавшись под завязку мощью Дара, уже давно принялся бы просить пощады.

Я нарочно не старался сверх меры, но публика на лавках вокруг площадки впечатлилась. Корф, Камбулат и даже Поплавский, который стабильно раз в неделю просыпал построение, не поленились подняться в восемь утра, чтобы прийти и поболеть за меня на экзамене. И втроем устроили такую овацию, что физрук — мрачный и квадратный, похожий на тумбочку капитан Каратаев, принялся сердито поглядывать в их сторону.

— Неплохо, неплохо, Острогорский, — проговорил он, записывая в журнал результаты. — Остался последний норматив. Спарринг.

В шестьдесят первом такого не было. Да и потом, кажется, тоже — занятия по рукопашному бою начинались только на середине первого курса, и молодняк почти не гоняли на ринг чуть ли не до мичманских звездочек.

Регламент у них поменялся, что ли?..

— Ваше высокоблагородие, а что, в этом году программа поступления другая? — выкрикнул с места Поплавский, будто прочитав мои мысли. — Не было же раньше такого! А с чего?..

— С того, господин курсант, — сердито проговорил Каратаев, разворачиваясь к лавкам, — что абитуриент Острогорский изъявил желание поступить в особую роту его величества. А будущему гардемарину трудностей бояться не положено.

Поплавский прищурился, явно почуяв в словах физрука какой-то подвох, но Каратаеву на это было решительно плевать.

— Вашим противником… — проговорил он, покосившись в сторону раздевалки. — Вашим противником будет курсант Беридзе.

Я пожал плечами. Беридзе — так Беридзе. Мне эта фамилия не говорила ровным счетом ничего. А вот остальным…

Я даже не успел заметить, как рядом возник Камбулат.

— Слушай, Вовка, — громко зашептал он. — Это фигня какая-то. Спарринга до второго курса в нормативах нет и не было никогда!

— Ну не было — и не было. — Я высвободил руку. — Отстою пару минут — чего мне будет?

— Да блин… Беридзе с третьего курса, борец-супертяж! — вытаращился Камбулат. — И с ударкой у него все хорошо, на всех соревнованиях десантное представляет, ни разу еще не проигрывал! Он тебя поломает!

Супертяж с третьего курса… Похоже, Каратаев придумал мне действительно не самое обычное испытание, но серьезных поводов для беспокойства я пока не видел.

— Ой, да прямо уж поломает… Ты чего? Это же учебный бой, экзамен!

— Вовка, откажись! Я тебе говорю, это какая-то…

—- Острогорский! — послышался крик Каратаева. — Вас долго ждать?

Я повернулся и чуть не присвистнул. И, кажется, начал понимать, почему Камбулат так разнервничался.

Рядом с физруком стояла настоящая горилла. Толстая шея борца, грудь, заросшая густым черным волосом, на которой тельняшка разве что не расходилась по швам. Ручищи, как мои ноги. Одна сплошная мускулатура и вес — в полтора меня… Хорошо, если не в два. На фоне тяжелых покатых плеч голова Беридзе казалась крохотной, как на карикатуре, а сросшиеся брови и уже успевший потемнеть после утреннего бритья подбородок лишь усиливали сходство с повелителем джунглей.

В любой другой обстановке невысокий, но квадратный курсант, пожалуй, казался бы комичным — но сейчас смеяться почему-то не хотелось.

— Откажись от спарринга! — продолжал наседать Камбулат. — Ты и без него уже сдал, считай!

— Ну уж нет. Или мне это до самого выпуска припоминать будут. — Я хлопнул товарища по плечу. — Выдыхай, бобер. Нормально все.

— Псих, — буркнул Камбулат.

Но дальше спорить не стал — вместо этого направился к углу татами, где кучей лежал всякий спортивный инвентарь: скакалки, шлема, тренировочные «лапы», потертые казенные бинты и, конечно же, перчатки.

Я заметил, что Беридзе уже натянул свои. И не большие боксерские, а облегченные, без пальцев — в таких обычно выступают на смешанных единоборствах.

— Вот эти возьми. — Камбулат протянул мне более-менее приличную пару. — Хоть костяшки не переломаешь…

— Спарринг пройдет по правилам армейского рукопашного боя, — принялся оглашать правила Каратаев. — Три раунда по две минуты, полный контакт. По затылку и ниже пояса не бить, по зубам не бить, ногами в голову не работаем. Чистая техника. Увижу, кто использует Дар — дисквалификация… Все понятно?

Мы с Беридзе синхронно кивнули.

— Хорошо. Тогда… Начали!

Беридзе двигался так же, как и выглядел — с грацией обезьяны. Огромной, тяжелой и обманчиво-медлительной. Я встал в стойку и пока кружил в защите, изучая противника, а он вообще не утруждал себя подобным: опустил руки и топтался, будто на прогулке.

А потом рывком разорвал дистанцию — так быстро, что я лишь чудом ушел от захвата.

Переводить бой в партер нельзя: если эта горилла меня придавит, на этом спарринг и закончится — слишком разные весовые категории. Вырубить Беридзе без Дара тоже не выйдет — не хватит веса. А вот попробовать вымотать, пожалуй, стоит: с такими мышцами топливо кончается быстро.

Обычно — кончается.

Перейдя в атаку, я нанес серию быстрых, резких ударов и снова отскочил назад, чудом избежав увесистого хука справа — слишком жесткого для учебного поединка. Попади эта кувалда в голову, я бы мог уже и не подняться… А вот моих ударов противник, кажется, даже не заметил.

Сближение, серия, уклонение, уход. Сближение, серия…

Я даже не заметил движения Беридзе. Просто бок вдруг взорвался болью и меня швырнуло на землю.

Чем это он меня? Коленом?.. Будто лошадь лягнула. Здоровый, зараза. И быстрый — все-таки подловил.

— Раунд! — выкрикнул Каратаев.

На его лице вполне явно читалось удивление. Похоже, он не рассчитывал, что я продержусь хотя бы первые две минуты. Интересно…

Беридзе с видимым неудовольствием отступил в сторону. А я кое-как поднялся, поморщился от боли в ребрах и потянулся к Конструктам.

Использовать энергию Дара правила поединка запрещали, но заметить работу схем непросто. Конфигураторы запрятали их так глубоко, что Беридзе точно ничего не заметит. Да и сам Каратаев тоже — только будет удивляться, как у восемнадцатилетнего пацана весом в неполные восемьдесят кило хватает сил держать удар противника в полтора раза тяжелее.

Придется рискнуть. И показать все, что может это тело — просто потому, что иначе этого бегемота не пробить. И прав Камбулат — ерунда какая-то. Беридзе даже не пытался сдерживаться, лупил в полную силу. Если бы не работа Конфигураторов, он наверняка уже сломал бы мне пару ребер. Как-то уж слишком круто для вступительного норматива.

Впрочем, я, кажется, уже догадался, чей длинный клюв торчит из всей этой истории. Каратаев не просто так выставил против меня чемпиона, а тот не просто так делал все, чтобы я после экзамена отправился не в расположение, а в ближайшую больницу.

— Вот ведь уроды, — прошипел я сквозь зубы, поправляя «липучку» на перчатке.

По-настоящему хотите? Ладно, дело ваше.

Несмотря на свои размеры и вес, Беридзе двигался быстро и уверенно. А дышал так, будто первые две минуты схватки были просто разминкой. Значит, вымотать его не получится, да и нокаутировать, пожалуй, тоже.

Придется ломать.

— Второй раунд! — рявкнул Каратаев. — Бойцы готовы? Начали!

Я пошел в атаку с такой уверенностью, что Беридзе даже растерялся. Но тут же разорвал дистанцию и принялся орудовать громадными кулачищами: меня встретил мощный кросс, я нырнул под удар, отвернув голову, и чужая перчатка лишь вскользь зацепила волосы на виске.

Поворот на пятках, перенос веса, контратака, серия — как по учебнику: я почти без размаха воткнул кулак в печень, добавил правой по корпусу, а когда Беридзе отшатнулся, пытаясь разорвать дистанцию, пробил «двойку» в голову.

Кажется, поплыл… Но всего лишь на секунду.

Не успел я развить успех, как мне тут же прилетело в нос. Да так, что теперь уже я покачнулся, едва удержавшись на ногах. Где-то за спиной Поплавский выругался на весь зал, а Камбулат, наверное, уже и сам бросился бы в драку, не окажись поблизости Корф, который обхватил товарища за пояс и лишь каким-то чудом смог удержать.

Чего уж там — дела у меня шли плохо. Кровь хлынула на майку, но Беридзе, ясное дело, не обратил на это никакого внимания. А Каратаев и вовсе отвернулся, будто ничего особенного на татами не происходило.

Скотина.

Наверное, злость-то меня и выручила. Полыхнула так, что от черноты в глазах не осталось и следа. Боль исчезла, и голова вдруг заработала четко и ясно, будто по ней только что не били самым настоящим молотом из плоти и костей.

Сделав шаг вперед, я кинул обманный удар в голову. Руки здоровяка взметнулись вверх и сошлись, закрывая нос с подбородком, но вместо стандартного джеба я резко присел и рывком бросился в ноги.

Такого Беридзе от меня явно не ждал, иначе наверняка сработал бы локтем или коленом — как в тот раз. Обхватив огромное, похожее на горячее и скользкое дерево бедро, я провернулся через плечо и выдернул опору у противника из-под ног. Огромное тело с грохотом рухнуло на татами, но тут же дернулось, пытаясь достать меня кулаком. В затылок, хоть это и запрещали правила.

На которые, впрочем, рассчитывать определенно не стоило.

Я перевалился на бок и оказался у Беридзе за спиной. Обеими руками обхватил толстое запястье, закрутил в сторону и тут же сам повернулся, фиксируя коленями плечо.

Чистый, почти идеальный болевой.

— Держи! — заорал Камбулат, плюхаясь животом прямо на татами. — Десять секунд!!!

Нормальный человек от такого уже наверняка принялся бы стучать по полу: огромная ручища буквально выгибалась назад, треща то ли сухожилиями, то ли уже костями. Но вместо этого Беридзе только пыхтел, не сводя глаз с Каратаева. Будто выпрашивал разрешения сдаться…, но так и не получил.

— Пять секунд!!!

Твое дело, горилла. Ничего личного.

Я еще сильнее прижал к груди чужую конечность и выгнулся назад, упираясь ребрами в локоть. Хрустнуло так, что на мгновение у меня заложило уши. Беридзе заорал и принялся молотить уцелевшей рукой по татами, будто это каким-то образом могло повернуть время вспять и вернуть ему сломанную.

— Стоп! Стоп! — закричал Каратаев, оттаскивая меня за ворот футболки. — Раунд!

Не знаю, как я заставил себя подняться. Наверное, исключительно на морально-волевых, чтобы встретить конец поединка не валяясь в ногах у физрука, а с прямой… ладно, почти прямой спиной. Сил не осталось вообще, и не подхвати меня под руки Камбулат с Корфом, я, пожалуй, рухнул бы обратно.

— Вот так! — заорал Поплавский чуть ли не прямо в лицо Каратаеву. — Что, выкусили?!

Наверняка эта выходка стоила ему еще пары-тройки нарядов, но сейчас обычно улыбающаяся физиономия выглядела так, будто ее обладатель уже готов был залепить кулаком прямо в начальственную переносицу.

— Красавчик! Вовка, красавчик! — выдохнул Камбулат, стаскивая с меня перчатки.

Беридзе так и катался по земле, но до него никому не было дела: даже Каратаев, буквально отправивший беднягу на заклание, сейчас смотрел только на меня. Сердито и раздраженно, но без злобы — скорее с любопытством.

— Сдал? — прошептал я пересохшими губами.

— Да ну как же иначе! — Поплавский сжал кулаки. — Все нормативы на «отлично», мы сами видели. И попробуйте только…

— Да сдал, сдал… Идите уже мыться, Острогорский, — вздохнул Каратаев, отворачиваясь. — Смотреть страшно.

Выглядел я наверняка жутко. Даже улучшенное сотней Конструктов тело все же не было неуязвимым, и кулаки Беридзе прошлись по нему стальным катком. Пожалуй, так паршиво я не чувствовал себя с того самого момента, как поднялся с больничной койки в Пятигорске, пролежав без движения десять с лишним лет.

Болело все, что могло болеть, особенно ребра, едва не хрустнувшие под свинцовым коленом, а голова гудела, как колокол.

— Вовка, ты как? — Поплавский помахал ладонью у меня перед лицом. — Дойдешь?

— Да куда я денусь, блин, — буркнул я. — Или ты мне и спинку потрешь?.. Пустите, господа, не сломаюсь.

Корф с Камбулатом с явной неохотой расступились, и я, пошатываясь, побрел в сторону раздевалки. И только когда дверь за мной, наконец, закрылась, позволил себе рухнуть на лавку и выдохнуть. До душевой кабины оставалось всего несколько шагов, но и этот путь казался почти бесконечным.

И я просто сидел, пока Конструкты не перекачали в мышцы хоть какие-то крохи энергии из резерва. Может, пять минут, а может, и все десять, но вряд ли больше — иначе кто-то из товарищей уже непременно заявился бы в раздевалку проверить, не лежу ли я на кафеле холодным трупом.

Я не лежал. И даже смог заставить себя подняться, стащить через голову перепачканную кровью майку, а потом избавиться от прочей одежды и забраться в душ. Под прохладными струями стало немного легче — во всяком случае, голова не так гудела, а измученное тело потихоньку оживало. Спешить было уже некуда, так что я оперся ладонями на кафельную стену и смотрел, как с кончика носа срываются алые капли. Одна, вторая, третья… седьмая…

Кажется, все. Конструкт добрался даже до крохотного сосуда в носу, а значит, все остальное… ну, скажем, готово к работе. Пусть не в полную силу, но вытереться, обуться, надеть джинсы с футболкой и как-нибудь доковылять до острога меня, пожалуй, хватит.

Главное — начать. Я закрутил оба крана, осторожно промокнул полотенцем лицо и выполз обратно в раздевалку. Но целиком одеться так и не успел — телефон, лежавший на лавке, вдруг ожил, выдавая одно за одним несколько оповещений от мессенджера. В первом были только желтые рожицы с поцелуйчиками, но сразу за ними все-таки выскочил и текст.

Привет, моряк!

Извини, что пропадала (((

Как у тебя дела???

Поступил???

Оля. Она действительно исчезла с радаров на долгих два дня, но теперь вдруг снова объявилась — да еще и с извинениями. И, судя по количеству вопросительных знаков, моя судьба ее действительно интересовала. И это почему-то казалось настолько милым, что я не поленился ответить, сидя в одном носке.

Да вроде. Сегодня последний экзамен сдал.

Какой???

Физкультуру, нормативы. Умылся, сижу вот.

Оуууу. Прикинь, а я тоже только из душа!

Ну, вот тебе маленький приз)))

Сразу за сообщениям выскочила привычная россыпь смайликов, а под ними — фотография. Похоже, только что сделанная у зеркала в ванной: лицо осталось за кадром, зато плечи, шею и ключицы я видел еще как. Чуть ниже Оля закрыла загорелые полукружья полотенцем…, но не полностью. В целом селфи не тянуло даже на легкую эротику, но настроение поднимало.

Так, что ребра почти перестали болеть. И пока я думал, как именно следует благодарить за подобную щедрость, телефон снова завибрировал:

Может, встретимся завтра?

Отличная мысль. Не то, чтобы у меня было время всерьез соскучиться, но, после кадров из душа перспектива снова увидеться лично казалась весьма многообещающей. И ее даже не омрачала необходимость передать Оле коробочку — посылку от Морозова.

Ну… почти.