Гардемарин Ее Величества. Адаптация

Пролог

Григорий Григорьевич не боялся никого. Ни покойного государя, ни Третьего отделения, ни Совета Имперской Безопасности, ни даже самого черта. И вздумай тот наведаться в гости, стуча по полу железными копытами — так же и ушел бы обратно к себе домой в Преисподнюю.

Это если было бы, чем уходить.

Детство, проведенное в семье цыганского барона, да еще и в роли нелюбимого отпрыска, нагулянного абы где младшей дочерью, давным-давно приучило к мысли, что в этой жизни все и всегда приходится выгрызать зубами. И обычно у тех, кто вовсе не стремится поделиться даже самой малостью. Драться приходилось чуть ли не каждый день: сначала кулаками, потом всем, что попадется под руку, а где-то лет этак с двенадцати — пуская в ход неожиданно проснувшийся Дар. Который наверняка смог бы проложить путь к самым вершинам нехитрой иерархии рассеянного по всей Империи народа, не распорядись судьба иначе.

Григорий Григорьевич не боялся никого.

Но были те, кого он уважал. И первое место в этом весьма коротком списке раз и навсегда занял отец, старший в роду Распутиных. Тот, кто однажды дал уже великовозрастному отпрыску все, о чем никто из ромалэ не смел даже мечтать. Не только деньги, автомобили и женщин, которых у хваткого двадцатитрехлетнего парня и так имелось в избытке, а нечто большее. Настоящую семью, положение, титул и, что куда важнее — свою фамилию, открывшую двери в высший свет столичного общества.

Старик просто взял и подарил все это буквально в одночасье, от всей широты отцовской души — и наверняка так же легко мог и забрать.

И именно поэтому Григорию Григорьевичу, шагавшему от машины к ветхой усадьбе, было весьма тоскливо на душе. Слишкому уж много ошибок он совершил за последние полтора месяца, слишком много дел не довел до конца — или довел так, что оно вполне могло и не стоить затраченных сил и ресурсов.

— Добрый вечер, ваше сиятельство. — Плечистый парень, куривший на лавке у крыльца, поднялся навстречу. — Вас ждут или?..

— Уйди с дороги!

Еще будет тут всякая шелуха спрашивать… Григорий Григорьевич здесь, может, и не хозяин, но прямой наследник. И уж к себе в родовое имение пойдет, когда сам захочет.

Старый дом встретил скрипом ступеней и тоскливым завыванием ветра где-то на чердаке. Будто пытался предупредить — отец не в духе.

Старик давно уже мог бы прикупить себе имение поближе к городу, но почему-то предпочитал эту старую развалину. Она то ли напоминала ему о молодости, проведенной в далекой Тобольской губернии, то ли просто удачно стояла на отшибе — подальше от чужих глаз. Григорий Григорьевич уже давно догадывался, что не все из того, чем занимался отец, пришлось бы по нраву столичной знати, но предпочитал не задавать лишних вопросов.

Даже теперь, когда этих самых вопросов стало куда больше, чем раньше.

— Ну, давай рассказывай.

Отец даже не поздоровался. И не обернулся, когда у него за спиной скрипнула дверь. Будто и так знал, кто пожаловал в гости. Худая сгорбленная фигура продолжала стоять у окна, опираясь на клюку, рассматривая темноту за стеклом.

— Ну… пробовали сработать, как сначала собирались, — осторожно заговорил Григорий Григорьевич. — Потом ударили сверху и сразу с улицы пошли, чтобы…

— Да это можешь и не говорить! — Отец с явным раздражением махнул рукой. — Уж новости-то я без тебя посмотрел. Лучше объясни — почему нормально не сделал.

— Да там гардемарины на каждом углу. Наши еще вчера прощупали — не подберешься. И на окнах Конструкты в четыре слоя, такое стекло даже крупным калибром не прошибешь. Ну и пришлось…

— Пришлось ему, — проворчал отец. — Вот в кого ты у меня такой дурак, Гриша? В мать, не иначе — другие-то дети нормальные.

— Вот других бы и просили.

Григорий Григорьевич уже не мог скрывать раздражения. И огрызнулся, хоть и опасался отцовского гнева даже больше, чем визита полиции или Одаренных агентов Третьего отделения.

Фигура у окна развернулась. Так быстро, что длинные полы темно-коричневый шерстяной кофты взметнулись, как крылья у ворона.

— Ты! — рявкнул отец. И вдруг заговорил втрое тише, будто устыдившись собственной злости. — Ты меня прости, Гриша… Осерчал.

— Да ладно. — Григорий Григорьевич осторожно покосился на початую бутылку водки на столе. — Ничего…

Старший Распутин пил нечасто. Точнее даже сказать — вообще почти не пил, разве что в самых исключительных случаях. И если уж дело дошло до стакана, значит, не просто так.

— Иди сюда. — Отец захромал вперед, стуча по полу клюкой. — Иди, кому говорят, дурья твоя башка.

Григорий Григорьевич послушно шагнул вперед и чуть наклонился, чтобы обнять родителя. И в очередной раз поразился худобе и легкости немощного стариковского тела. Они не виделись всего несколько дней, но за это время отец, казалось, успел еще сильнее высохнуть.

И еще сильнее зарос — борода и длинные седые волосы, свисавшие слипшимися прядями, выглядели так, будто их не только давно не стригли, но и не мыли уже с неделю. Неудивительно: старик и трезвым-то не слишком любил, чтобы к нему прикасались, а сейчас и вовсе мог ненароком убить.

В такие дни вся прислуга в усадьбе обходила его стороной, и не помогали ни угрозы, ни десятирублевые купюры, которые Григорий Григорьевич в каждый свой приезд щедро раздавал всем горничным до единой.

— Ты не подумай — мол, старый пень сдуру ругается. — Отец отступил на шаг и с кряхтением опустился на стул, кое-как вытянув больную ногу. — Дело-то, Гриша, серьезное. И спросят с нас с тобой, непременно спросят. И за вчерашнее, и за больницу в Пятигорске еще… Ты зачем опять устроил?

— Спешил, — вздохнул Григорий Григорьевич. — Мне доложили, что девка на месте, даже фото прислали — танцует. Ну, я думал…

— Думал… Ты как пацан, которому спички дали. Тут спалил, там спалил… А девка-то жива! — Отец поднял скрюченный палец и потряс. — И ее теперь так спрячут, что не достанешь.

— Достанем. — Григорий Григорьевич сложил руки на груди. — Если надо, хоть в Зимний за ней придем.

— Нет уж, хватит с меня! Возьмем, придем… С Лизкой я как-нибудь сам теперь разберусь. Ты мне, Гриша, лучше вот что скажи. — Отец прищурился и чуть склонил голову набок. — А вы в Пятигорске точно все сожгли? Не мог пацан уцелеть как-нибудь?

— Да как? Там до фундамента все сложилось, камни и те поплавились — куда уж человеку выжить?..

Голос все-таки предательски дрогнул, срываясь на хрип. Отец то ли начал что-то подозревать, то ли случайно вспомнил то, о чем думать отчаянно не хотелось. С тех пор прошел уже месяц с лишним, и Григорий Григорьевич успел убедить себя, что хотя бы в Пятигорске сработал чисто: сделал дело и даже прибрал за собой, не оставив ни следов, ни свидетелей… вообще ничего, кроме обгорелых стен. Но теперь предательские мысли снова появились где-то на задворках памяти.

И поползли на свет.

Никто так ничего и не доложил… Но куда-то же они делись! Три бойца штурмовой группы, опытные и вооруженные до зубов, не ответили и так больше и не появились на канале, будто их просто стерла из бытия неведомая сила. А подключенный к аппаратам мальчишка, которого так и не удалось отыскать, просто исчез. То ли сгорел вместе с больницей, то ли…

— А ты уверен? — Отец прищурился еще сильнее и чуть подался вперед. — Точно?

— Точно. — Григорий Григорьевич не выдержал и все-таки отвел взгляд. — Нету его больше, можете не беспокоиться.

— Хотелось бы верить, — задумчиво произнес Распутин-старший. — Хотелось бы верить…

Глава 1

— …это жестокое и безобразное в своей циничности нападение не останется безнаказанным. Большая часть исполнителей уничтожена на месте, и сейчас следственные органы пытаются установить заказчиков. Которые непременно понесут ответственность за совершенный теракт. То, что произошло — ужасное преступление, направленное на то, чтобы разобщить и запугать народ в тяжелое для всех нас время. Хладнокровное, подготовленное и организованное убийство, покушение на будущее отечества, цвет нации — молодых людей, собравшихся на традиционный осенний бал. И оно не останется без ответа!

Лицо Келлера на экране большого телевизора в общем зале источало то вселенскую скорбь, то суровую решимость — в зависимости от того, что больше соответствовало звучавшим из динамиков словам. Вот только, как я успел заметить, собравшиеся вокруг однокашники — и тощие первогодки, и здоровяки-мичманы с выпускного пятого курса — наблюдали за лицедейством его высокопревосходительства канцлера с изрядной долей скепсиса.

И я их полностью понимал, ведь не так давно и сам слушал точно такое же многословное обращение по поводу гибели императорской семьи. И за прошедший с моего отъезда из Пятигорска месяц с небольшим никаких новых фактов так и не появилось. Следственный комитет и Третье отделение в таких случаях предпочитают трубить о любых, даже о самых скромных успехах, и молчание прессы и федеральных каналов могло означать только одно: расследование топчется на месте.

Что только подтверждал удар по зданию Пажеского корпуса.

Картинка на экране сменилась. Вместо канцлера перед камерой появился парень в черной толстовке с капюшоном и белой маске, изображающей вытянутое лицо с широкой улыбкой и тонкими длинными усами.

— Иными словами, дорогие мои друзья и подписчики — ничего нового! Мы соболезнуем, мы найдем, мы накажем, мы покараем… Бла-бла-бла. Хочу напомнить, что совсем недавно мы слушали все то же самое, и пока что наши глубокоуважаемые спецслужбы…

Ведущий выпуска надежно скрывал лицо, однако его голос буквально сочился ядом. А последние слова он произнес так, что даже слепой бы понял, что никакого уважения к спецслужбам на самом деле нет и в помине.

…не нашли и не покарали. — продолжила «маска». — Вероятнее всего, потому, что в данный момент во главе государства стоит Алексей Келлер. Человек, связавший руки столичной полиции и даже Совету Имперской Безопасности настолько, что они оказались не в силах выполнять свою работу. Нерешительный и бездарный чиновник из министерства юстиции, который лишь по чудесному стечению обстоятельств оказался на должности, к которой его не следовало бы подпускать и на пушечный выстрел.

Я нахмурился. Несмотря на то, что озвученные мысли на девяносто процентов совпадали с моими собственными, слова популярного видеоблогера мне не понравились. И вовсе не потому, что десять лет назад подобные болтуны в масках не смели даже раскрыть рот без дозволения, не говоря уже о том, чтобы во всеуслышание насмехаться над канцлером Государственной Думы.

Нет, в первую очередь мне не нравилось другое. Во все времена горлопаны и продажные журналисты второсортных телеканалов, которых за пропущенные мною годы чуть ли не целиком заменили интернет-блогеры, крайне редко озвучивали собственные мысли. Они лишь отрабатывали свои гроши, вещая то, что в их говорящие головы вложили другие. Те, кому это выгодно.

И наверняка этот парень в дурацкой маске — не исключение. Не то чтобы я с большой симпатией относился к Келлеру, но было крайне интересно, по чьему заказу «маска» писала свой текст?

На экране опять появился канцлер.

— Хочу отдельно поблагодарить всех, кто первым принял на себя удар террористов — полицейских, военных, и, конечно же, отдельную роту гардемарин, охранявших мероприятие с участием ее высочества Елизаветы Александровны. Именно благодаря им удалось отбить атаку и сократить количество пострадавших…

Из динамика раздался звук смываемого унитаза, и Келлера снова сменил парень в маске.

— О, да! Отбить атаку! Так отбить, что великая княжна осталась в живых только благодаря божественному провидению… А также весьма решительным и, должен заметить, умелым действиям неизвестных, которым удалось вывести ее высочество из наполовину разрушенного здания Пажеского корпуса и доставить в Зимний.

— Слышь! — Сидевший на диване напротив третьекурсник пихнул Камбулата в плечо. — А правду говорят, что это вы с Острогорским ее спасли?

— Ну ничего себе ты шутник! — тут же среагировал Поплавский. — Куда им? Вовка сам еле живым выбрался, а Камбулата там даже и близко не было!

— Вы только посмотрите на это! — продолжал надрываться блогер. — Видите здесь полицейские машины? Или, может быть, какой-то спецтранспорт? Нет! От погони уходит гражданский автомобиль, на котором пара молодых парней… Увозят неизвестно куда последнюю уцелевшую из рода Романовых!

Картинка снова сменилась. Глянув на экран, я едва не приложил себя ладонью по лицу.

Ну как? Ну как так-то, а?

По Малой Конюшенной улице мчал черный БМВ, за которым несся тонированный микроавтобус. Съемка велась с воздуха — с квадрокоптера, или как там называются эти новомодные летающие камеры? Потом ракурс сменился, изображение увеличилось, и сквозь лобовое стекло «Икса» стало отлично видно Камбулата, вцепившегося в руль. А еще через несколько мгновений люк в крыше открылся, и из него полез…

Я, да. Весьма неуклюже полез, надо сказать.

Курсанты загудели.

БМВ лихо вошел в поворот, и сразу после этого микроавтобус выбросил из-под капота ошметки металла и протаранил двери рок-паба. Комната взорвалась криками.

— Разумеется, об этом не напишут в газетах и не покажут по телевидению, но ее высочество спасли совсем не те, кто получает жалованье за государственную службу! Никто даже не назовет вам имен этих неизвестных героев. — Блогер сделал театральную паузу и чуть ли не шепотом закончил: — Не назвали бы, если бы не ваш покорный слуга!

Картинка замерла, а через секунду на экране появились увеличенные стоп-кадры с видео. Я и Камбулат.

— Неизвестными героями оказались курсанты Морского корпуса…

— Десантное отделение — на поверку ста-а-ановись! — раскатился голос дежурного мичмана.

Кто-то дернулся за пультом от телевизора, но было уже поздно.

— Так! Это что за непотребство тут происходит?

В общий зал быстрым шагом ворвался Грач. А за ним, уже куда медленнее и степенней — его сиятельство Георгий Андреевич Разумовский.

Ну все, приплыли. Это залет…

— Кто это включил? Кто, я вас спрашиваю? — брызжа слюной и едва не срываясь на визг, кричал Грач, тыча пальцем в экран.

Десантура, вытянувшись по стойке «смирно», ожидаемо молчала. Сдавать своих — последнее дело. Да и в любом случае страдать придется всем. Так что…

— Отделение завтра встает на час раньше и проводит внеплановое занятие по физкультуре, — негромко проговорил Разумовский, шагая вдоль разномастной шеренги. — Ответственный — мичман Шувалов. И если узнаю, что кто-то отлынивал — никаких увольнительных до весны, всем. Это понятно?

— Так точно, вашбродь! — дружно гаркнули курсанты.

— Хорошо. После занятия Камбулатов, Острогорский, Корф и Поплавский — ко мне. Форма одежды — парадная.

— Награждать будут… — громко прошептал кто-то в строю.

— Награждать, ага… За то, что полгорода разнесли?! — громыхнул Разумовский. И только потом, пригладив пальцами усы, продолжил уже вполголоса. — Награждать, награждать. Отличились… орлы.

Формально все это звучало чуть ли не поощрением, однако мне показалось, что вместо «орлов» Разумовский хотел сказать что-то совсем другое.

— Вольно!

Я расслабился, но, как выяснилось преждевременно: старик лично пожаловал к нам в логово совсем не для того, чтобы застукать отделение за просмотром какого-то там оппозиционного блогера.

— Довожу до вашего сведения, что в связи с недавними событиями с завтрашнего дня Корпус, как и все прочие военные училища, переводят на казарменное положение. Я, если честно, ожидал этого распоряжения гораздо раньше, но оно последовало только сейчас. Все увольнения на ближайший месяц отменяются. И не приведи Господь кого-то поймают за оградой в самовольной отлучке! — Разумовский возвысил голос. — Парой нарядов не отделаетесь. Так что если не хотите проходить службу на сухогрузе, даже думать забудьте о ваших тайных тропах. Это ясно?

— Так точно, вашбродь!

В этот раз ответ вышел не очень-то стройным, и в нем отчетливо сквозило уныние. Лишение возможности побывать в городе не на шутку расстроило десантное отделение. У многих за дверями Корпуса остались друзья, дамы сердца, да и вообще… Перечень вечерних развлечений курсантов в одно мгновение сузился до компьютерных сшибок команда на команду.

А чтобы представить, как станут развлекаться старшекурсники, обладать особенно богатым воображением было не нужно.

Первокурсники принялись тоскливо переглядываться. Разумеется, каждый из них чтил славные флотские традиции, но вероятность беготни по ночам и прочих казарменных игрищ со столетней историей возрастала буквально до небес.

Эх, ребята, мне бы ваши проблемы…

— Кроме того, некоторых из вас могут привлекать для помощи полиции и особой гардемаринской роте, — Разумовский улыбнулся, услышав гул одобрения, и поспешил осадить размечтавшихся курсантов. — Некоторых, я сказал! И только особо отличившихся в обязательных дисциплинах и сдавших нормативы на «отлично». Так что — налечь на учебу, господа курсанты.

— Есть налечь на учебу! — гаркнули несколько десятков глоток.

Не стоило сомневаться: в ближайшие дни десантное отделение ждет небывалый подъем успеваемости. Мало того, что работа с полицейскими, и, чем черт не шутит, может, даже с самими гардемаринами, гораздо интереснее унылого сидения в располаге, так это еще и вполне легальный способ побывать в городе.

В общем, грядет великая битва за оценки. Я почти физически почувствовал, как уже нависший над расположением призрак побудок и балагана целые ночи напролет заворчал и отодвинулся.

Умный мужик, Разумовский, не отнять. Не удивлюсь, если он сразу просчитал последствия перехода на казарменное положение. И возможную работу с силовиками просто придумал, чтобы господа курсанты не расслаблялись. Давно известно: чем больше у матроса свободного времени, тем с большей вероятностью он использует его для того, чтобы сотворить какую-то дичь. А значит — матроса нужно занять.

Желательно так, чтобы этого самого времени у него не осталось совсем.

— И чтобы вот этого, — Разумовский ткнул пальцем в экран, на котором так и висели наши с Камбулатом перекошенные рожи, застывшие на паузе, — я больше не видел. Это всем ясно?

— Так точно, вашбродь! — в очередной раз прогремел хор.

— Ну вот и хорошо. Успешной учебы, господа курсанты.

Разумовский развернулся и пошел к выходу. Грач окинул строй презрительно-злобным взглядом и засеменил следом за начальником. А я тяжело вздохнул, еще раз посмотрел на экран телевизора и переглянулся с Камбулатом.

М-да. А ведь собирался не высовываться… Вот и не высунулся, да… На весь этот ваш интернет.

Глава 2

За десять лет Зимний изменился. Конечно же, не архитектурно или в плане внутреннего убранства — вряд ли даже самому безумному новатору хватило бы отваги и наглости коверкать интерьеры с чуть ли не трехсотлетней историей. Но когда я был здесь в последний раз, обстановка казалась…

Пожалуй, поприятнее. Теплее и уж точно спокойнее, хотя времена — впрочем, как и всегда — не давали скучать ни придворным, ни спецслужбам, ни уж тем более мне самому. Однако тогда внутри хватало народу и какой-то подвижно-живой суеты. А сейчас дворец казался чуть ли не вымершим: за весь путь по лестницам, залам и галереям мы встретили от силы человек двадцать — немыслимо мало даже для десяти утра.

Я обратил внимание, что придворный — рослый мужчина лет тридцати в темно-зеленом мундире камер-юнкера — повел нас через западное крыло. «Парадным» маршрутом, хоть он был и не самым коротким. Видимо, в целях обеспечения безопасности, чтобы мы ненароком не запомнили расположение постов охраны в личных покоях ее высочества. Гостей и три четверти прислуги наверняка удалили из дворца по той же самой причине, и вокруг было так тихо, что топот полудюжины пар ботинок казался до неприличия громким.

Он отражался от стен и эхом поднимался к высоким потолкам и застревал где-то в оборонительных Конструктах. Их здесь и раньше хватало, а теперь придворные Конфигураторы — причем самых высших рангов, уж точно не ниже четвертого — навалили столько, что почувствовать что-то этакое наверняка смог бы и обычный человек, лишенный даже самой крохотной крупицы Дара. Заключенная в сложнейших схемах энергия разве что не гудела, формируя чуть ли не десяток слоев активной и пассивной защиты, готовой отразить даже самое мощное и бронебойное посягательство извне.

И я при всем желании не мог бы назвать эти меры избыточными. Спецслужбы уже как минимум дважды прозевали все на свете. Второе покушение едва не стоило жизни Елизавете, а первое…

Его следы я, похоже, только что имел сомнительное удовольствие наблюдать.

Иорданская лестница и ротонда с малахитовыми колоннами выглядела, как и раньше, а вот огромный Николаевский зал мы обходили через галерею с портретами. Большая часть арок была закрыта толстым полиэтиленом, но я все-таки смог разглядеть за ними мешки со строительной смесью, какие-то ведра, стремянки…

Ремонтные работы еще не закончились. Разрушения такого масштаба, да еще и в историческом здании, не восстановить ни за месяц, ни даже за два или три. Одни материалы обойдутся казне в десятки тысяч, и примерно столько же придется заплатить умельцам, которые смогут подобрать паркет в тон к тому, что положили на пол в середине восемнадцатого столетия.

Видимо, здесь брат и погиб. И картина, хоть я и видел ее лишь мельком, подозрительно напоминала удар по Пажескому корпусу. Во всяком случае, внешне: та же внезапность, та же запредельная мощь, пробивающая и железо, и камень, и оберегающие их Конструкты. И та же дыра в полу — неровная, с торчащими обломками, но все же отчетливо-круглой формы.

Значит, все разговоры о взрыве, как и сама официальная версия — выдумка для прессы и рядовых обывателей. Бомба или даже наведенная по координатам ракета оставили бы другие следы, а здесь явно сработало что-то вроде атакующего элемента запредельной мощи.

С поправкой на масштаб все выглядело не так уж и загадочно: собравшись вместе, несколько «двоек» или даже «троек» смогли бы выдать похожий эффект. Да я и сам на пике формы, пожалуй, долбанул бы Свечкой даже сквозь защитные схемы. И наверняка прошил бы и крышу, и Конструкты, угодив точно в одиночную цель. Может, даже сумел зацепить еще человека или парочку до того, как сгорит резерв…

Но на поток плазмы диаметром с половину бального зала меня бы точно не хватило.

Если пересчитать, примерно экстраполируя цифры, то даже без учета поправки на поглощенную Конструктами энергию и продолжительность воздействия мощность получалась…

Мощность получалась такая, что я не смог вспомнить, как называется цифра с соответствующим количеством нулей — и это уже в мегаваттах. Будь это один человек, по сравнению с ним даже Одаренные первого ранга курили бы в сторонке. Нервно и понемногу удаляясь подальше от того, чьи удельные характеристики наверняка корежили и время, и пространство, а не только железобетонную уверенность «единиц», что в этом мире нет никого круче их.

Кто-то есть… Ну, или что-то.

— Эй, ты что, заснул? — Корф ткнул меня локтем в бок. — Соберись, матрос — не к Грачу идем!

Камер-юнкер провел нас наискосок через пустой и гулкий Концертный зал к двери, у который дежурили гардемарины. Двое — один с погонами поручика, второй — штабс-капитана. Унтер-офицеры в особой роте его величества отсутствовали в принципе, но для охраны помещений обычно привлекали кого попроще.

А эти оба наверняка имели за плечами по полсотни военных операций и минимум пятый ранг силы, а скорее четвертый. Старшего я, кажется, даже узнал: десять лет назад он служил в гвардии, и на прежнем месте за эти годы наверняка получил бы майора или подполковника.

Серьезные ребята — таких по пустякам гонять не будут. Видимо, дворцовые безопасники засуетились настолько, что ожидали подвоха даже от местных… Ну, или от четырех малоизвестных курсантов Морского корпуса, прибывших на церемонию награждения.

Впрочем, церемонией это было назвать сложно. Обычно такие мероприятия устраивали с помпой, военным оркестром и непременно под прицелом фото- и видеокамер, однако сегодня из Зимнего убрали всех, кого можно, и за дверями Малахитовой гостиной нас ожидали от силы человек десять-двенадцать. Я, разумеется, помнил в лицо и по именам чуть ли не всех, однако интересовала меня примерно половина.

Оля, зачем-то нарядившаяся в темно-синий брючный костюм, Разумовский в парадном кителе, увешанном орденами, и его высокопревосходительство канцлер. Он, как и всегда, облачился в штатское, вылил на себя целое ведерко одеколона и суетился. Сначала дернулся было нам навстречу, но тут же вспомнил, что в помещении нет ни единого журналиста, и работать на публику совершенно не обязательно. Впрочем, даже оставаясь где-то рядом с остальными, Келлер все равно умудрялся мельтешить так, что я не сразу заметил за его изрядно раздавшейся в талии фигурой еще одного гостя.

Главного из присутствующих — если не по чину, то по фактическому положению уж точно.

Сиятельный князь Николай Ильич Морозов, как и подобает офицеру, в общей суете не участвовал. Стоял чуть поодаль, подпирая стену широкими тяжелыми плечами. За прошедшие десять лет мой старый знакомый разве что слегка раздался в талии, а в остальном не изменился ничуть: все так же сиял гладкой лысиной и так и не избавился от привычки тайком теребить сросшиеся с бакенбардами могучие седые усы.

Впрочем, нет, было кое-что еще новое — скрещенные фельдмаршальские жезлы под короной на золотых погонах. Прямо как те, что носил в свое время я. Видимо, покойный братец не жадничал и присвоил своему заместителю в Совете Безопасности следующий классный чин.

Возможно, сразу после того, как прежний я отправился в некрополь у Александро-Невской лавры.

— Смотри — сам Морозов! — прошипел Камбулат. — Ничего себе!

Из моих товарищей сравнительно свободно себя ощущал только Поплавский. Он то ли уже бывал в Зимнем, то ли умел в любой ситуации иметь невозмутимый и лихой вид матерого вояки — даже блеск орденов и грозных начальственных очей его ничуть не смущал.

— Господа курсанты, — негромко скомандовал Разумовский. — В одну шеренгу — становись!

Мы тут же выстроились по росту. Первым Поплавский, за ним Камбулат, потом я и Корф, рядом с которым тут же встала Оля. Без команды, просто подошла, стуча по паркету каблуками туфель. Видимо, из-за нее весь подобающий в таких случаях военный церемониал и закончился: Разумовский молча кивнул и отошел в сторону, уступая место в центре его высокопревосходительству канцлеру.

— Доброго дня, судари… и сударыня!

Келлер развернулся к Оле и тут же натянул на лицо дежурную улыбку. Так, будто отрабатывал положенное шоу, забыв, что на этот раз вовсе не находится под прицелом фотокамер. Он и раньше не блистал особыми талантами, а за прошедшие десять лет, похоже, научился только кривляться для репортеров, выдавая зазубренные фразы.

Я вдруг подумал, что канцлер — вторая… ну, или по меньшей мере третья по значимости политическая фигура в государстве, чем-то напоминает марионетку. Дорогую, сшитую из отличных материалов, отлаженную до винтика и обревшую запредельное сходство с человеком, но все же способную говорить или двигаться, только когда у нее из интересного места торчит рука.

Знать бы — чья.

— Рад приветствовать вас всех, хоть нас и свели здесь сегодня не самые приятные события, — продолжил Келлер. — Однако мне — как и наверняка любому из присутствующих — отрадно видеть перед собой настоящий цвет нации, этих отважных молодых людей, которые невзирая на опасность все же смогли выполнить свой долг перед отечеством и…

Дальше я не слушал. Эта речь, как и все предыдущие, затянулась минут этак на семь, однако по содержанию уложилась бы в пару строк. То, что задорно и с какой-то нездешней мужественностью в голосе вещал Келлер, в переводе на русский означало примерно следующее: мы награждаем вас без свидетелей и чуть ли не тайно, потому что спецслужбы и старик Морозов лично в очередной раз облажались, и четырем чуть ли не подросткам пришлось делать их работу. Мы искренне благодарим вас за подвиги, однако крайне не рекомендуем болтать о них за пределами этой комнаты. А кто будет болтать — тот ни разу не молодец.

И о военной или какой-либо другой карьере может забыть. Этого его высокопревосходительство, конечно, не озвучил даже в иносказательной форме, но я догадался и сам.

— … решила наградить всех вас лично, — торжественно закончил Келлер. — Поприветствуйте ее императорское высочество Елизавету Александровну!

Камер-юнкер, который сопровождал нас до гостиной, открыл дверь, и в проеме появилась маленькая фигурка. Мы все — даже Оля — тут же вытянулись по стойке «смирно» и взяли равнение налево, и через несколько мгновений я даже смог рассмотреть что-то из-за могучего плеча Камбулата.

По случаю награждения Елизавета вместо платья нарядилась в костюм. Обычный гражданский и, конечно же, без каких-либо знаков отличия, если не считать брошь с фамильным гербом Романовых. Но все равно чем-то походивший на парадную форму военного. Приталенный пиджак и воротник-стойка отчетливо напоминали крой наших кителей, да и цвет был соответствующий — белый.

Гаркнув на весь Зимний положенное «здравия желаем», мы замерли в ожидании, и Разумовский — проводить церемониал доверили именно ему — принялся вызывать всех по порядку. И начал, как ни странно, с Оли.

— Титулярный советник Белова — шаг вперед, — торжественно проговорил он.

И вот тут я изрядно удивился. Во-первых, потому что Оля оказалась старше, чем я думал — минимум года на два, даже если считать, что она начинала службу не с самых младших чинов и взлетела по карьерной лестнице бегом. И во-вторых из-за того, что она почему-то оказалась не какой-нибудь фрейлиной или придворной в звании камергера или даже камер-юнкера, а титулярным советником.

Девятый класс в Табели о рангах — такой чин мог бы носить… Да, в общем, кто угодно. От секретаря с задачами типа «подай-принеси» в любом министерстве до младшего полевого агента Третьего отделения. И даже врученная Оле награда — «Анна» второй степени — никакой ясности не добавил.

Нашей же четверка, в соответствии с невысокими званиями, вместо полноценных орденов получила унтер-офицерские медали: Камбулат с Корфом серебряные Георгиевские кресты четвертой степени, Поплавский — третьей, а я…

— За отвагу и смекалку, проявленные в бою, курсант Острогорский награждается… — Разумовский сделал почти театральную паузу и закончил: — Георгиевским крестом первой степени!

От удивления едва не споткнулся, шагая вперед: обычно за боевые заслуги медали вручались по возрастающей, от младшей степени к старшей, и даже Поплавскому, можно сказать, неслыханно повезло. А уж мой золотой крест и вовсе был чем-то запредельно-выдающимся.

Не иначе Мещерский постарался. А может, и сам старший Морозов.

— Поздравляю, господин курсант. — Елизавета приколола медаль к моей груди и едва слышно добавила: — Благодарю вас, Владимир. Я обязана вам честью и даже самой жизнью. Можете не сомневаться — моя милость не ограничится этой наградой.

— Служу отечеству! — Я чуть склонил голову. — Без друзей я бы не справился.

— И мне будет приятно, если вы все ненадолго задержитесь во дворце, — улыбнулась Елизавета. — До обеда еще далеко, но я велю подать в гостиную чай и…

— Боюсь, это невозможно, ваше высочество. — Морозов, до этого стоявший молчаливой статуей, раздвинул плечами остальных гостей и приблизился. — У нас назначена встреча через час, а к ней следует подготовиться.

Такой вот ненавязчивый намек, что аудиенцию и сам церемониал награждения пора заканчивать. И заодно на то, кто тут на самом деле хозяин. Теоретически, Елизавета могла отказаться, потребовать перенести встречу…, но только теоретически. Ее глаза потухли, а уголки рта скорбно опустились, и я вдруг почувствовал острое желание стукнуть по сиятельной лысине чем-нибудь тяжелым.

Разумовский едва слышно вздохнул и взглядом указал на выход — даже не стал командовать положенные в таком случае «вольно» и «разойдись». Остальные гости тоже вдруг вспомнили, что у них есть какие-то срочные дела за пределами гостиной. Единственным, кто мог поставить Морозова на место, был я…

Лет этак одиннадцать назад — но теперь мне оставалось только пообещать себе снова дослужиться до главы Совета и показать старику, где зимуют членистоногие. И двинуться к дверям, на всякий случай козырнув куда-то в пространство. Соседи по блоку уже ушли вперед следом за Разумовским, радостно разглядывая медали друг на друге, а я чуть задержался — дождаться Олю, которая о чем-то шушукалась с Елизаветой.

Со злополучного бала мы так и не виделись — в Корпусе резко повысили бдительность, и сбежать в город даже проторенными тропами теперь было непросто. Да и переписка стала совсем уж нерегулярной и какой-то… какой-то полуофициальной, деловой. Я и раньше не злоупотреблял скобочками, смайликами и прочей милой дребеденью, а теперь они почти исчезли даже из Олиных сообщений. Вместе с селфи, которые хоть как-то скрашивали тягучий курсантский быт.

Черт, да я обрадовался бы и обычному человеческому «скучаю»!

Хотя скучать ей наверняка не приходилось.

— Значит, титулярный советник? — поинтересовался я, когда мы через галерею вышли обратно к аванзалу и парадной лестнице. — И по какому же ведомству?

— А это имеет значение? — Оля улыбнулась и взяла меня под руку. — Должны же у девушки оставаться хоть какие-то секреты.

— Может быть. Интересно, что еще я о тебе не знаю?

— Какая разница, моряк? — Оля скользнула ладонью по кителю и вдруг легонько ущипнула меня чуть пониже спины. — Много будешь знать — скоро состаришься.

— Оу! — усмехнулся я. — У кого-то игривое настроение?

— Ты даже не представляешь насколько. Кстати, я знаю тут пару укромных местечек, куда обычно не заглядывает прислуга… Но туда мы, к сожалению, пойдем в другой раз. — Оля вытянула руку, указывая вперед и вниз. — Не стоит заставлять дедушку ждать.

Знакомую фигуру в зале с колоннами я заметил, как только мы свернули на нижний пролет — но и не предполагал, что его сиятельство пожаловал в Зимний не повидать внучку, а именно по мою душу.

— К тебе, к тебе, — улыбнулась Оля. — А вот я в этой беседе, полагаю, лишняя.

Глава 3

— Доброго дня, Владимир Федорович. — Мещерский отлип от колонны и даже сделал несколько шагов навстречу. — Рад видеть вас в добром здравии. Для меня честь поздравить вас с наградой. Первой, если я не ошибаюсь — однако наверняка далеко не последней.

— Благодарю, ваше сиятельство. — Я чуть склонил голову и кончиками пальцев коснулся золоченого креста на груди. — В каком-то смысле я обязан этой медалью вам.

Фраза благодарности была лишь проявлением учтивости. Я действительно и не думал вкладывать в слова хоть какой-то особый, второй смысл… И только сейчас сообразил, насколько неоднозначными они получились.

А Мещерский — как и положено аристократу, привыкшему искать во всем двойное дно — углядел в этом весьма непрозрачный намек.

— Поверьте, друг мой, у меня и в мыслях не было подвергать вас опасности, — вздохнул он. — Если бы я знал, чем все закончится…

— То наверняка поступили бы точно так же, разве нет? — Я пожал плечами. — В конце концов, я оказался в нужном месте и в нужное время. Ее высочество жива и здорова. А значит, хотя бы что-то мы с вами сделали правильно.

— Приятно понимать, что вы видите все именно так, Владимир Федорович, — улыбнулся Мещерский. — Другой на вашем месте, пожалуй, заподозрил бы некий тайный замысел.

Тайный замысел наверняка имелся. Иначе старик вряд ли так спокойно бы смотрел на связь внучки с нетитулованным и небогатым по столичным меркам дворянином из Ставропольской губернии. Но после моих подвигов на балу я наверняка все же приподнялся в его глазах. От пешки до… нет, не тяжелой фигуры, конечно же. Скорее легкой — офицера. Или коня.

Первый вариант мне нравился больше, но до него мне еще только предстояло дослужиться — и в прямом, и в переносном смысле.

— Впрочем, не будем о грустном, — снова заговорил Мещерский. — Как вам понравилась церемония награждения?

А вот этот вопрос определенно был с подвохом. Сравнивать мне, конечно же, было не с чем, и по вполне очевидным причинам медали вручались без помпы и чуть ли не тайно, однако старика наверняка интересовало вовсе не это.

— Полагаю, именно так и должны выглядеть церемонии… Впрочем, одна деталь меня все же заинтриговала. — Я развернулся и неторопливо зашагал по галерее в сторону центрального вестибюля. — Однако не уверен, что нам стоит говорить об этом здесь, ваше сиятельство. В таком месте у каждой колонны могут быть глаза и уши.

Мещерский молча кивнул и последовал за мной. Дожидаться товарищей, очевидно, смысла уже не было, как и им меня, так что его светлость любезно предложил подвезти меня до Корпуса.

— Ее высочество изъявила желание наградить нас с товарищами лично, — продолжил я, когда рослые фигуры в темно-красных мундирах, дежурившие у входа со стороны набережной, остались позади, — и как будто была не против задержаться в нашей компании. Однако его сиятельство Николай Васильевич поспешил напомнить, что у нее еще много дел, и весьма срочных.

— Как я и ожидал… Вы позволите, Владимир Федорович?

Мещерский оперся на мою руку и, прихрамывая, спустился по ступенькам к набережной, где нас уже ожидал автомобиль. На этот раз не лимузин, а попроще — здоровенный темно-синий седан немецкой марки. Разумеется, представительского класса и в запредельно крутой комплектации, как подобает личному транспорту титулованного аристократа. Брони в дверцах, судя по весу, как будто не имелось, но Конструкты я почувствовал: над железом явно поработали Конфигураторы.

Куда больше смены авто меня удивило, что внутри никого не было: учтиво открыв мне дверцу, Мещерский неторопливо обошел капот и сам уселся за руль. И если старику вдруг не приспичило вспомнить молодость и погонять по городу на моторе в неполные пять сотен лошадиных сил, содержание нашей беседы он не мог доверить даже собственному водителю, скрытому за звуконепроницаемой шторкой.

— Морозов оберегает свой главный актив. — Мещерский коснулся ладонью лапки КПП, и машина тронулась. — И не только от убийц. Как вы понимаете, в его интересах сейчас не подпускать к Елизавете никого. Особенно тех, кто может ненароком иметь собственное мнение по поводу происходящего.

— Меня? — усмехнулся я. — Или вас?

— Нас обоих. В том числе, — невозмутимо отозвался Мещерский. — Сейчас многие пытаются заполучить хоть крупицу внимания ее высочества, и им есть что предложить взамен. А его сиятельство не любит делиться.

— Он все равно не сможет держать взаперти наследницу рода… Долго — не сможет.

— И именно поэтому Морозов постарается ускорить помолвку Елизаветы и своего сына. — Мещерский щелкнул рычажком под рулем и свернул направо к памятнику Суворову. — И, полагаю, сразу же после нее проведет коронацию.

Чего-то такого и следовало ожидать. Даже день промедления так или иначе играл на руку врагам, а Морозов уже продемонстрировал всем, что хотел — и откладывать исполнение планов в долгий ящик наверняка не собирался. Правда, во всей этой незамысловатой и надежной схеме было слабое место, о котором старик по определению не мог забыть. И уж тем более не мог не знать.

— Впрочем, все изрядно осложняется тем, что ее высочество фактически не имеет права на корону. — Мещерский будто прочитал мои мысли. — В соответствии с…

— С актом о престолонаследии, который император Павел Первый обнародовал в одна тысяча семьсот девяносто седьмом, — закончил я.

— Верно. Вы на удивление хорошо знаете историю, друг мой.

— Полагаю, в данном случае речь идет вовсе не о ней, ваше сиятельство. Акт, разумеется, пережил около дюжины редакций и дополнений, однако его так и не упразднили. — Я на мгновение задумался. — Если мне не изменяет память, с тех самых пор на российском престоле не было ни одной женщины. Принцип австрийского первородства подразумевает наследника мужского пола. И лишь в случае полного отсутствия таковых… Одним словом, у Елизаветы немногим больше законных прав получить трон, чем у нас с вами.

— Морозову бы такие слова определенно не понравились, — усмехнулся Мещерский. — Однако вы правы.

— Не уверен, что даже Морозову хватит наглости переписывать закон в угоду своим интересам… Впрочем, на его месте я бы не стеснялся. В конце концов, именно так и меняются правящие династии.

— Иногда я забываю, что вам всего восемнадцать. — Мещерский рукавом вытер пот со лба. — Удивительно слышать столь зрелые суждения от…

— Курсанта? — Я с улыбкой поправил воротник кителя. — Нет, ваше сиятельство — удивляться тут нечему. Я, как вы верно заметили, просто хорошо знаю историю.

— В таком случае, вам известно, сколько раз новый правитель заходил в Зимний дворец на гвардейских штыках.

О, о подобном я мог бы рассказать многое. Хотя бы потому, что именно это мы с братом и провернули двадцать с лишним лет назад. Штыки нам, конечно же, не понадобились, однако в целом принципы захвата власти не менялись… нет, не с Эпохи дворцовых переворотов, а, пожалуй, со времен шумерского царя Гильгамеша.

Все и всегда решает сила. Оружие, Дар, количество и, что куда важнее, качество преданных союзников. Возможность диктовать свои условия и правила игра, и лишь потом уже облекать их в письменную форму. Дядюшка Николай отрекся… не то чтобы по собственной воле, однако подписанные им и будущими членами Совета документы сами по себе были безупречны.

Морозов тоже как-нибудь выкрутится — если придется.

— Может, Елизавета и женщина… девочка, — продолжил Мещерский. — И все же она — последняя из рода Романовых. И у решения посадить ее на трон, пусть даже в обход акта императора Павла, найдет немало сторонников.

— Но будут и другие. — Я нащупал справа под сиденьем кнопку, и спинка с едва слышным жужжанием откинулась назад, устраивая меня поудобнее. — Как бы то ни было, вряд ли Морозов пойдет на крайние меры до того, как завершится следствие. Гибель императора, покушение на Елизавету — виновных нужно найти.

— Но сделать это будет непросто. — Мещерский перестроился в правый ряд, к повороту на Благовещенский мост. — Я не знаток внутренней кухни Третьего отделения, но почти уверен, что канцелярия нарочно затягивает расследование. Все материалы по делу засекречены так, что даже с моими возможностями… В общем, кто-то явно пытается ловить свою рыбу в мутной воде. И время играет им на руку.

— Значит, будет еще одно покушение? — догадался я. — А потом еще одно, и еще, пока…

— Вероятно. Впрочем, это не единственный способ.

— Второй претендент. — Я легонько стукнул кулаком по обтянутому светлой кожей подлокотнику. — Тот, кого поддержат противники Морозова.

— Господь милосердный, да откуда вы все это знаете?! — Мещерский нахмурился и шумно выдохнул через нос. Но тут же взял себя в руки и снова заговорил спокойным тоном: — Впрочем, сейчас это решение действительно кажется почти… почти очевидным. В Европе наверняка найдется с дюжину принцев и князей, чьим пра-пра-прадедом был сам Петр Великий. И заявить свои права на престол может любой.

— Вы уже знаете, кто первый в очереди?

— Нет. Да это и не имеет особого значения. Наши враги поддержат любого. — Мещерский устало склонил голову. — Боюсь, сейчас нам остается только ждать, пока они снова сделают ход.

— Наши враги? — переспросил я. — Однако, полагаю, что и другом Морозова — близким, во всяком случае — вы себя тоже не считаете… Но кто же тогда? И чьи интересы представляете?

Офицеру — и уж тем более пешке или педальному коню в принципе не полагалось интересоваться такими вопросами. И Мещерский вполне мог позволить себе промолчать или даже ненавязчиво намекнуть на мою бестактность. Но то ли у его сиятельства было приятственное расположение духа, то ли он зачем-то решил наградить меня за подвиги и сообразительность — ответ я все же услышал.

— Чьи интересы? — усмехнулся Мещерский. — Полагаю, свои собственные. Или государственные — как вам больше нравится. Сейчас, когда все столичные аристократы сходят с ума и уже готовы вцепиться друг другу в глотки, стране как никогда нужны люди, готовые хотя бы попытаться предотвратить этот… этот бардак. — Старик явно хотел подобрать слово покультурнее, но лучшего так и не смог найти. — И не так уж важно, что одному из них за восемьдесят, а второму нет и двадцати.

Я молча кивнул. Примерно такого ответа и стоило ожидать. Даже десять лет назад в Петербурге хватало тех, кому не нравилась политика императора, Совета и консерваторов, оккупировавших чуть ли не все места в Государственной Думе. Чинуши и нувориши-коммерсанты из «левых» упрямо продолжали ныть, хоть уже и не имели никакой власти, а мы с Морозовым и остальными давили их, как могли.

А древние рода — впрочем, как и всегда — старались занять нейтральную позицию где-то посередине. Старший брат нынешнего главы семейства Мещерских умел вовремя перебежать на нужную сторону и извлечь выгоду из любого расклада, и этот, похоже, решил не изобретать велосипед.

За красивыми словами о благе в очередной раз прятались непростые и наверняка далеко идущие планы — в том числе и на мой счет. Однако других союзников у меня пока не имелось — конечно же, если не считать соседей по комнате в располаге.

Три курсанта и старик… Впрочем, не так уж плохо — для начала.

— Не могу не согласиться. — Я откинулся назад и чуть сполз, растекаясь по креслу. — Хоть, признаться, я скорее бы предпочел действовать, а не ждать, пока это сделают другие. Но знать бы, с чего начать?..

— Просто живите, друг мой. — Мещерский с улыбкой покачал головой и остановил машину прямо напротив двери Корпуса. — Учитесь… Готовьтесь к соревнованиям, в конце концов. Ходят слухи, в этом году рубка за кубок будет особенной кровопролитной. Так что я попросил бы вас быть осторожнее.

— Осторожнее? — усмехнулся я. — Думаете, кучке пажей под силу меня покалечить?

— На ринге или площадке по боевому применению Дара — едва ли. — Мещерский чуть нахмурился. — И на вашем месте я бы скорее опасался подвоха со стороны своих… К примеру — капитана Каратаева.

— Физрука?!

От удивления я даже чуть подался вперед, чтобы получше рассмотреть лицо Мещерского. Но нет — на нем не было и следа улыбки. Его сиятельство, похоже, и не думал шутить.

— Насколько мне известно, у его высокоблагородия огромные долги… — проговорил он. — По его меркам, конечно же. Около десяти тысяч рублей. По большей части проигранных в карты. К сожалению, Каратаев слишком азартен. И не умеет вовремя остановиться.

— И что это может значить? — уточнил я.

— О нет, друг мой. Не ждите, что я стану распространять дурные слухи о незнакомом мне лично человеке благородных кровей. Который к тому же офицер Корпуса и ваш преподаватель… Полагаю, я и так сказать достаточно. — Мещерский снова заулыбался, будто нарочно напуская на себя загадочный вид. — Как в свое время говорили латиняне — sapienti sat.

Мудрому достаточно. Похоже, подразумевалось, что я смогу не только понять намек, но и сделать из него какие-то выводы. Простые, понятные и, что куда важнее — полезные.

То ли предупреждение, то ли тест на сообразительность — первый, но наверняка не последний.

— Что ж… благодарю, ваше сиятельство. — Я пожал протянутую руку и открыл дверцу. — Доброго дня.

Глава 4

— Острогорский — на ринг!

Каратаев пробежался глазами по третьекурсникам на лавках. Потом перескочил на мичманов и несколько мгновений сверлил взглядом внушительную фигуру Медведя. И, видимо, сообразил, что это будет уж слишком.

— Алиев — на ринг! — принял он решение. — С капами, полный контакт. Раунд полторы минуты, так что не халтурим.

Спортсмены-мордобойцы радостно загудели, и Тимур — тезка древнего правителя и полководца — поднялся с места и полез через канаты. Нам уже случалось спарринговаться раньше, хотя обычно Медведь выгонял на меня других ребят — похожих на тумбочки базовых борцов. Против таких ударка спасала через раз, и я волей-неволей подтягивал захваты и работу в партере, в которой никогда не был силен.

Но сегодня его высокоблагородие физрук придумал что-то новенькое. Наверное, встал не с той ноги: гонял десантуру уже часа два и, похоже, не собирался прекращать издевательства до самого отбоя. Даже невозмутимый обычно Медведь начинал понемногу выходить из себя — до соревнований по пятиборью оставалось всего ничего, и истязать сборную Корпуса определенно было не лучшей затеей.

Впрочем, вслух никто пока не жаловался. Мучения в спортзале все же были повеселее вечера в располаге. Тем более, что кого-то из мичманов позавчера действительно привлекли в патрули, и надежда выбраться из казармы в город хоть на несколько часов воспылала в юных сердцах с утроенной силой.

— Ты, главное, дыши, — напутствовал меня Медведь, повисший на углу ринга. — Техника у Тимура посильнее, но к третьему раунду бензин кончается. Работай на контратаках, вторым номером — и будет тебе счастье… Ну, пошел!

Я кивнул и сунул в рот капу. В целом, задача понятная: танцевать, пока противник не выдохнется, а потом поймать его на челноке и опрокинуть. Но есть нюанс. Нужно самому за это время не ошибиться, а иначе валяться на ринге останусь уже я.

Тимур не отличался выдающимися габаритами или звериной силой борца, зато удар имел пушечный — все-таки кикбоксер-разрядник с первым взрослым. Позапрошлогодний чемпион по Семиреченской области в среднем весе, да еще и левша, способный в любой момент сменить стойку. Совсем не подарок даже для бывалого рукопашника, а уж мне и вовсе остается только полагаться на тактику и улучшенное Конструктами тело.

Пробить меня непросто, но пара пропущенных хай-киков в голову с этим все-таки справятся. А уж их кикбоксеры выдавать умеют, и еще как…

Ладно, поехали!

Мы стукнулись перчатками в знак приветствия, разошлись, и Тимур сразу после команды Каратаева попер в атаку и взорвался целой серией ударов руками. Мощных, акцентированных — уже не пристрелочных, а полновесных, способных если не выключить мне свет в первом же раунде, но все же доставить изрядно неприятностей. Я кое-как ушел от трех, принял остальные в «глухую» и уже собрался было нырять в партер, но пропустил лоу-кик.

Самый что-ни на есть базовый, новичковый — размашистый и почти неуклюжий, и оттого скорее обидный, чем… Впрочем, нет — уж что-то, а пробивать лоу в колено сбоку Тимур умел лучше всех в сборной, и даже случайные его удары имели силу молота.

Ну, или Молота — если особенно не повезет.

Кажется, он тоже изучал мою манеру ведения боя, и явно намеревался закончить как можно быстрее. До того, как сядет «батарейка». Но пока до этого было еще далеко, и Тимур пер вперед, норовя зажать меня у канатов. В основном работал руками, стандартными связками, но то и дело выкидывал апперкот или колено.

Видимо, уже успел подтянуть пробелы в технике и изо всех сил пытался не дать мне пройти в ноги. Впрочем, падать в партер в первом же раунде было так себе затеей.

Чуть оттянувшись, я поднырнул под очередной хлесткий кросс и коротко впечатал кулак Тимуру в «солнышко». Сразу же ушел нырком в сторону от встречного и выбрался из угла, по пути доработав сбоку тройкой, которую на днях показывал Камбулат.

Печень, печень — и голова, все той же левой рукой, но уже в полную силу, с переносом веса. Завершающий хук встретил плечо вместо виска или челюсти, однако первые два, похоже, сделали свое дело: раздалось недовольное пыхтение, и Тимур тут же разорвал дистанцию, восстанавливая дыхание.

— Не спи! — заорал Каратаев. — Ну что ты, как муха снулая, Алиев? Плотнее, плотнее работай! Жестче!

Я невольно вскинул бровь. Плотнее? Жестче? Куда еще-то? Мы и так выкладывались всю тренировку, а в таком состоянии «зарубаться» не стоит — слишком уже велика вероятность или остаться без пары зубов, или самому ненароком покалечить противника, проспавшего выпад, который обычно бьют только в глухую защиту.

Каратаев все это, конечно же, знал — но все равно продолжал подначивать нас обоих, будто мы уже бились с пажами в финале по АРБ.

Тимур, тем временем, пришел в себя и опять бросился в атаку. Обманное движение левой, хук правой, сразу следом — снова левой, уже прямой… Я затанцевал, стараясь сохранить дистанцию и не дать длиннорукому третьекурснику реализовать преимущество — и тут же чуть не лег от «вертушки» в голову.

— Раунд! — с явным неудовольствием проворчал Каратаев, щелкнув секундомером. — Разошлись по углам!

— Молодец, четко! — Медведь вцепился в меня здоровенными ручищами, разминая плечи. — Дыхалку ты ему уже сбил. Теперь еще полторы минуты простоять — и потом можешь заканчивать!

— Так, все, отдохнули… Бой!

Второй раунд тоже стартовал со взрывной атаки — но теперь Тимур работал медленнее. То ли выдохся в начале, то ли наслушался советов в своем углу и теперь нарочно оттягивался в центр ринга, экономя силы. Уход, нырок, обманное движение… Есть! Я снова дотянулся, пробив в солнечное сплетение.

— Локти не поднимай! — заорал Каратаев. — Корпус береги! Не видишь — он уже второй раз достал. А ты все стоишь, как гимназистка на танцах!

От таких слов темные глаза напротив полыхнули недобрым огнем. Тимур не любил проигрывать, и еще больше не любил делать это публично. Каратаев задел его самолюбие, и в следующем, финальном раунде парня даже не придется подзуживать — он и сам будет лупить в полную силу, пока не свалится.

Или пока не свалюсь я.

— Идиотизм какой-то, — пробурчал мне на ухо Медведь, когда я уселся в своем углу, вытирая пот и жадно глотая воду. — До соревов всего ничего, а этот баран вас в полный контакт выгнал! У него с головой все в порядке?

— Так ты спроси, — буркнул я, поднимаясь. — Вон он стоит.

— Ты там смотри осторожнее. — Медведь чуть понизил голос. — Хрен с ним, с физруком — Тимура береги. А то он парень горячий, сейчас закусится на принцип, и все, ему хоть ноги поотрывай — дальше кидаться будет. А поломаешь, как Гурама — считай, уехал наш кубок к мудакам красноперым. Держи себя в руках!

— Нормально все будет.

Я бросил полотенце Медведю и шагнул вперед.

— Начали… Бой! — гаркнул Каратаев.

Первый же кросс, хоть и пришел в «глухую», буквально отшвырнул меня на канаты. Движения Тимура стали заметно быстрее, чем были даже в начале поединка, а удары — резче и тяжелее, будто за время перерыва кто-то тайком сунул ему в перчатки пару лошадиных подков.

Дар?!

Видимо, парню окончательно сорвало крышу, и он принялся лупить в полную силу, напрямую заливая энергию в кулаки и уставшие мышцы. В таком режиме даже опытный боевик не продержится долго, но на полторы минуты резерва может и хватить…

А меня?

Задумавшись, я на мгновение позже сбил перчаткой джеб, и в грудь будто врезали Молотом. Так, что ребра захрустели, а Тимур уже снова крутил свою фирменную «вертушку». Только на этот раз так, что не успей я присесть под удар — наверняка тут же поехал бы в больницу.

Дней этак на десять — в самый раз, чтобы проваляться все соревнования.

— Давай, Острогорский, давай! Что ты как балерина? Хватит танцевать, работай! Он же тебя размажет сейчас!

Тимур от сердитых воплей только воодушевился. И попер вперед с таким напором, что даже слепой догадался бы, что его руки и ноги заряжены Даром по самое не балуй.

— Эй… Эй, уймись! — Камбулат с Медведем повисли на канатах. — Ты с ума сошел?! Убьешь!

А вот со стороны физрука никаких замечаний не последовало. Он даже не поленился запрыгнуть в ринг, но, как выяснилось, вовсе не для того, чтобы остановить бой.

— Работаем! Работаем, я сказал! — ревел Каратаев. — Жалко? Пажи жалеть не будут! Стой, кому говорят — двадцать секунд осталось!

Чужая злоба, невесть откуда взявшаяся, била по ушам, подхватывала и уже готова была заставить тело зачерпнуть из резерва и закончить спарринг одним ударом… Правда, я бы с куда большим удовольствием врезал бы самому физруку.

А вот Тимур на него даже не смотрел. От перегрузки белки глаз налились кровью, но они все равно искали на ринге только меня. Никакого разума, никаких правил — одно лишь желание закончить все поскорее любой ценой.

Что ж, ладно. Хотите грязи — будет. Как говорится — кушайте, не обляпайтесь.

Снова разорвав дистанцию, я потянулся к резерву. И рванул в атаку уже на той скорости, что недоступна даже самым тренированным и крепким из простых смертных. Тимур тоже разогнал тело до предела, но уже никак не успевал за моими движениями.

На мгновение я увидел его глаза, в которых за пеленой гнева мелькнуло удивление и какая-то наивная, почти детская обида. Будто парень только сейчас понял, что его развели, что бросаться с кулаками надо было вовсе не на меня…

Но порой осознание приходит слишком поздно.

Я нырнул влево, уворачиваясь от медлительного, неуклюжего и совсем не страшного джеба, шагнул вперед, уперся растопыренной ладонью в тельняшку на груди и, чуть приподняв, с размаху обрушил неожиданно-легкое тело на ринг.

Обычному человеку такой удар наверняка бы переломал половину ребер, но Тимур «накачался» так, что даже вырубился не сразу. Пришлось добавить — сбоку, ребром ладони в основание черепа, как на показательных выступлениях.

Спите спокойно, господин унтер-офицер. И в следующий раз постарайтесь держать себя в руках.

— Нокаут, — наконец, констатировал Каратаев. — Конец боя. Отдыхайте.

Я с радостью потребовал бы объяснений, но после полутора минут пляски с озверевшим потомком Чингисхана сил осталось только выплюнуть капу и кое-как добрести до своего угла ринга, по пути стряхивая с рук вспотевшие перчатки. В голове гудело, а верхняя губа чуть саднила изнутри — видимо, все-таки пропустил «плюху».

И даже не заметил.

— Блин, да что это на него нашло? — пробормотал Медведь, глядя вслед удаляющемуся Каратаеву. — Вот зараза, специально же Тимура заводил! Будто хотел, чтоб он Дар использовал… У тебя что, опять с ним терки какие-то?

— Знаешь, а мне вот так кажется, что ему по барабану, кто кого покалечит, — проговорил я, вдоволь напившись. — Просто надо кого-то в лазарет отправить.

— На х… зачем? — Медведь искренне недоумевал. — Соревы на носу, какой лазарет? Мы без любого из вас пажам сливаем.

Я задумался. Только сейчас, хотя, конечно же, стоило намного раньше. Между вторым и третьим раундом… А лучше сразу после разговора с Мещерским. Старик и правда хотел меня предупредить, но я только сейчас, наконец, понял — о чем.

Ларчик открывался проще некуда.

— У Каратева долги, — тихо проговорил я и, оглядевшись по сторонам, уточнил: — Тысяч на десять. Отыграть такие не отыграешь, но есть один вариант…

Медведь, прищурившись, посмотрел на меня.

— Ты хочешь сказать… Ставки?! Капитан против нас, что ли?! Он совсем с дуба рухнул?

— Ну, рухнул, не рухнул, а план надежный, как швейцарские часы. — Я пожал плечами. — Ставить-то ему все равно на кого, только с пажами и павлонами ничего не сделаешь, а мы — вот, прямо тут. Гурам с Борей вылетели, и теперь еще одного слить — и привет, кубок, считай, у красноперых.

— Вот… вот сука!

Медведь почему-то поверил сразу. То ли уже сам давно подозревал, что Каратаев не просто так истязает всю сборную вторую неделю подряд, то ли моя догадка сама по себе оказалась убедительнее некуда.

— Я ему голову оторву.

Громадная фигура поднялась с лавки и широким шагом направилась к выходу из спортзала. И мне даже пришлось чуть пробежаться, чтобы догнать разбушевавшегося хищника.

— Тихо, тихо, ваше сиятельство, — пропыхтел я, буквально повиснув на могучем плече. — Давайте хотя бы попробуем обойтись без глупостей.

— Без глупостей?! — Медведь остановился, но решимости, похоже, не утратил ни на грамм. — Да он вас с Тимуром чуть до больницы не довел!

— Ну и что? На дуэль его вызовешь? — Я потратил остатки сил, но все-таки смог усадить огромного товарища обратно на лавку. — Уймись, кому говорят! Хозяин тайги, блин…

— Дуэль? Много чести этой скотине. — Медведь сжал огромные кулачищи. — По морде надаю, и дело с концом.

— И вылетишь из Корпуса. И мы с тобой заодно — за то, что не донесли, — вздохнул я. — Нет, брат. Тут изящнее надо. Работать, так сказать, с умом.

— И что ж ты умом придумаешь?

— Ну… пока не придумал, — честно признался я. — Так что буду импровизировать.

Мысли, как избавиться от физрука раз и навсегда, уже роились в голове, но я пока не мог ухватить нужную… Впрочем, какая разница? Любая будет уж точно получше, чем бессмысленный и беспощадный мордобой.

— Ладно, как скажешь. Попробуем, — Медведь махнул рукой, остывая. — А не получится — так мы с парнями ему «темную» устроим. И ничего нам за это не будет.

— Не суетитесь, ваше сиятельство, — усмехнулся я. — Темную всегда успеем. И я даже с удовольствием поучаствую. Но пока… В общем, есть тут у меня одна мыслишка.

— Ну, давай. Дерзай, матрос, — Медведь хлопнул меня по плечу здоровенной лапищей. — На связи. Пиши, если что.

Глава 5

— Ваше высокоблагородие… позволите?

Дверь кабинета была полуоткрыта, но я все же постучал. Каратаева мои почти безупречные манеры, впрочем, не впечатлили. Он то ли все еще пребывал в отвратительном расположении духа, то ли действительно занимался чем-то важным. К примеру — пытался сообразить, где можно раздобыть десять тысяч имперских рублей, имея оклад чуть выше одной.

В год.

— Не позволю, — сердито буркнул Каратаев, откладывая телефон. — Вечерняя поверка через двадцать минут, курсант. Ступайте в расположение — наверняка ваше дело может подождать и до завтра.

— О нет. К сожалению, не может. — Я толкнул дверь и вошел. — И, кстати, дело вовсе не мое, а ваше.

— Что вы себе позволяете, курсант? — Каратаев отодвинул кресло от стола и начал подниматься. — Немедленно…

— Сядьте! — рявкнул я.

Как ни странно, сработало. Мои права и полномочия больше не подтверждались фельдмаршальскими жезлами на погонах — вместо них там красовалась одна-единственная лычка матроса первой статьи, однако командный голос я не утратил даже в новом теле. А сам Каратаев оказался из тех, кому удается вбить подчинение старшим чинам куда-то в спинной мозг, на уровень голых рефлексов. Такие всегда сначала выполняют приказ — и только потом начинают думать.

А значит, надо брать тепленьким… пока не начал.

— Это вопиющее нарушение дисциплины, — пробормотал он.

— Если это вопиющее нарушение, — Я шагнул вперед и оперся ладонями на стол, нависая над опешившим Каратаевым, — то что вы скажете о саботаже сборной Корпуса? Пытаться искалечить курсанта за неделю до соревнований… Господь милосердный, я и представить себе не могу хоть что-то более омерзительное!

Я зашел сразу с козырей — и попал. Точно в цель, в самое яблочко. Физрук дернулся, как от удара, и тут же принялся рыскать глазами по сторонам, будто выбирая маршрут для побега. Разумеется, он не спешил каяться, однако мне один только взгляд сообщил достаточно.

— К-какой саботаж? Что вы хотите сказать, господин курсант? — Каратаев попытался сделать удивленный вид, но, кажется, сам не слишком-то верил в свои актерские таланты. — Я представления не имею, о чем вы говорите! Никакого!

— Полагаю, что имеете, — усмехнулся я. — Лицедей из вас даже хуже, чем игрок в преферанс… Или чем вы развлекались, чтобы набрать долгов на несколько тысяч?

В приличном обществе упоминать о подобном считалось верхом бестактности, а иной раз даже становилось поводом для вызова на дуэль. Я лично знал около полудюжины сиятельных князей, которые проигрывались в пух и прах, однако продолжали считаться уважаемыми, достойными и даже состоятельными людьми. Кто-то изворачивался, закрывая финансовые трудности продажей родового достояния, кто-то тайком подворовывал из казны, кто-то даже находил мужество признать себя банкротом и стрелялся, однако лицо так или иначе сохраняли все. Высшее сословие умело хранить свои тайны, а отдать карточный долг считалось вопросом чести.

Но Каратаев к приличному обществу не относился — с того самого момента, как решил предать Корпус, чтобы хоть как-то увеличить шансы выиграть там, где раньше только терял свои жалкие копейки.

— Сколько вы поставили? И на кого?.. Неужели на павлонов? Или на Михайловское училище?.. — Я уселся прямо на стол и сделал вид, будто вспоминаю что-то. — О нет, конечно же. Пажеский корпус!

Каратаев снова дернулся. Да и вообще вел себя так, что даже ребенок бы понял: его высокоблагородие физрук имел глупость залезть в пушок не только рыльцем, но и обеими руками. А то и вообще целиком, и теперь ему оставалось лишь барахтаться, с каждым мгновением закапывая себя еще глубже.

Стороннему зрителю мои театральные выкрутасы в духе Эркюля Пуаро наверняка показались бы забавными, как и сам «детектив», тайна которого не стоила и выеденного яйца. Однако Каратаев уж точно не мог в должной степени оценить иронию судьбы.

— Только наша сборная в этому году сильнее, не так ли? — продолжил я. — Даже без выбывшего Беридзе и остальных — и вы это знаете. Поэтому и решили подстраховаться, чтобы не потерять последние… Триста рублей? Пятьсот? Или, может, тысячу?.. — Я посмотрел Каратаеву прямо в глаза. — За сколько вы продали нас? Сколько стоит честь офицера?

Я сам не заметил, как начал злиться — теперь уже по-настоящему. За шесть с лишним десятков лет прошлой жизни мне не раз приходилось принимать непростые решения. И не всеми я мог гордиться — немало из них были неудачными, некоторые сомнительными, а кое-какие не просто подходили вплотную к границам морали и чести, а даже пересекали их… Нельзя влезть в политику, не замазавшись по уши в крови и других, куда менее благородных субстанциях.

Но если для меня еще и оставалось что-то незыблемое и вечное, так это слово офицера и честь его мундира, и их я бы не предал ни за золотые горы, ни под прицелом пулеметов. И неважно, какие именно знаки отличия блестят на погонах — достоинство нельзя купить даже за все деньги мира.

Каратаев оценил свое куда дешевле — и уже поэтому расстался с ним раз и навсегда.

— Ты… вы не посмеете, — едва слышно выдавил он. — Мое слово против вашего, и…

— Ваше слово не стоит и ломаного гроша! — Я возвысил голос и загремел, будто забивая гвозди в крышку гроба. — Вы картежник, предатель, трус, и, возможно, к тому же еще и вор. За этой дверью меня ждут люди, которые с радостью подтвердят, что ваши выходки уже не первый раз могли стоить им здоровья, спортивных результатов или даже карьеры в императорском флоте.

— Все это просто слова. — Каратаев сложил руки на груди и нахохлился, как замерзший воробей. — И их еще нужно доказать!

— Я так не думаю. — Я пожал плечами. — Если уж дело дойдет до разбирательств, покровители Корпуса скорее поверят собственным сыновьям и внукам, чем человеку с огромными долгами. И вряд ли его сиятельство Георгий Андреевич будет настолько глуп, чтобы выгораживать предателя… Ради талантливого офицера и преподавателя он, пожалуй, еще мог бы постараться и рискнуть должностью, — ухмыльнулся. — Но вы, сударь, не являетесь ни тем, ни другим.

— Значит, станете жаловаться? — Каратаев неуклюже попытался изобразить презрение. — Ваши товарищи по сборной наверняка пожелают узнать, что…

— Не пожелают. И если даже вы каким-то чудом сможете найти идиота, который попытается покалечить меня в ринге, я сломаю и его. И тогда вы отправитесь под трибунал… Впрочем, если уж мы никак не можем найти общий язык, — Я вскочил со стола и шагнул к двери, — то я, пожалуй, отправлюсь прямиком к начальнику Корпуса.

Аргументы у меня были… скажем так, на троечку. Из спортсменов сборной всерьез лезть в грызню с офицером Корпуса посмели бы от силы человек пять, а полностью я был уверен разве что в Медведе с Камбулатом. И продемонстрируй Каратаев хоть немногим больше характера и упрямства, мой кавалерийский наскок вполне мог бы закончиться пшиком.

Но умом его высокоблагородие, к счастью, не блистал. И, как и в карточной игре, клюнул на мой безыскусный блеф и, заглотив наживку, уже даже не пытался соскочить с крючка. Не успел я сделать и пару шагов к двери, как за спиной раздался голос, в котором уже не было даже тени самоуверенности.

— Стой… стойте! Подождите! — жалобно проблеял Каратаев. — Чего вы хотите?

— Ну вот, другой разговор! — Я развернулся на каблуках. — И давайте будем реалистами, ваше высокоблагородие: место и должность вы, конечно же, потеряете, но я оставлю вам возможность сохранить хотя бы честь. Вы сегодня же подадите рапорт Георгию Андреевичу, уволитесь из Корпуса и больше никоим образом не станете касаться нашей сборной. Полагаю, без ваших услуг у нас даже больше шансов победить на соревнованиях.

— Нет! Прошу вас! — Каратаев перегнулся через стол и попытался ухватить меня за полу кителя. Будто испугался, что я могу уйти. — Без работы я не смогу отдать долги!

— Вы и так их не отдадите, — вздохнул я. — Впрочем, вряд ли это мои проблемы, ведь так? Можете уехать из города. Или попытаться устроиться на службу в другом месте — если не хватит духу застрелиться.

— Полгода! — умоляюще простонал Каратаев. — Дайте мне полгода — и я уйду.

— Видимо, я как-то неясно выражаюсь. — Я возвысил голос. — Мы с вами не торгуемся. А если вдруг начнем — следующее мое предложение будет куда хуже предыдущего. Так что я бы на вашем месте поспешил. Если к концу недели этот кабинет не освободится, я позабочусь о том, чтобы вам нигде и никогда не доверили бы даже швабру.

— Хорошо. Как пожелаете. — Каратаев опустил голову. — Я… я сегодня же подам рапорт. Но молю, сохраните мою тайну.

— Не имею привычки болтать. И, да будет вам известно — я всегда держу слово… Впрочем, тайну за тайну. — Я чуть понизил голос и даже многозначительно взглянул на дверь, изображая осторожностью. — Вы расскажете, кто принимает ставки на соревнования, а я постараюсь сделать так, чтобы ваше внезапное увольнение не выглядело бегством от кредиторов.

— Это не моя тайна, — проворчал Каратаев. — Вряд ли… вряд ли этот человек будет рад, если я разболтаю о его делах первому встречному.

— Не говорите глупостей. — Я махнул рукой. — Вы ведь не думаете, что он берет деньги только у вас одного. Об этом наверняка уже знает чуть ли не половина Петербурга… Ну же, ваше высокоблагородие, не разочаровывайте меня! — Я сделал строгое лицо и, подойдя, снова склонился над столом. — Говорите. Упоминать ваше имя в любом случае не в моих интересах.

Каратаев набычился, еще сильнее вжался в кресло, будто всерьез намеревался провалиться сквозь него и удрать, но в конце концов сдался — и одними губами прошептал сначала фамилию, а потом имя и отчество.

Признаться, я почти не удивился.

— Премного благодарен. Можете ведь, когда хотите… А теперь позвольте откланяться. — Я шутливо приложил два пальца к виску, развернулся и уже взявшись за ручку на двери на всякий случай предупредил: — И не вздумайте никому рассказать об этом разговоре. Или, клянусь богом, я вас уничтожу.

Настроение стремительно улучшалось. А шагая обратно к товарищам, я даже успел придумать план. Пока в общих чертах и не слишком замысловатый, однако, похоже, вполне рабочий.

Десантное отделение вовсю развлекалось перед вечерней поверкой. Кто-то из мичманов, кажется, был в особо веселом расположении духа, и задорно «цукал» молодых. Как и подобает будущему офицеру, не выходя за границы этикета и здравого смысла — зато с выдумкой.

Молодым полагалось по памяти перечислить всех начальников Морского корпуса, начиная с Нагаева и до старика Разумовского. А те, кто хоть раз запинался, отправлялись в «экипаж» — натягивать паруса из одеял на своих же товарищей. Судя по выстроившейся вдоль диванов «флотилии», первогодки не утруждали себя зубрежкой истории.

Зато поучаствовать в увеселениях были совсем не против.

Увидев меня, мичман удивленно вскинул брови.

— Курсант, на месте — стой! А ну-ка перечислите мне, матрос…

— Нагаев. Милославский. Голенищев-Кутузов. Карцов, Рожнов, Крузенштерн, — проговорил я. — Могу даже с датами. Но вообще-то меня Медведь ждет.

— Курсант Острогорский, — Мичман тут же подобрался. — В жилой блок — марш!

— Есть в жилой блок! — гаркнул я.

И, прошагав мимо «флотилии», вышел в коридор.

Вся честная компания ждала в комнате. Медведь, развалившись в моем новеньком кресле, сонно наблюдал за Поплавским, не менее сонно перебирающим струны гитары. И даже чуть покачивался из стороны в сторону в такт музыке. Кресло при этом издавало жалобные звуки, предвещающие мне скорый визит в магазин за новым. Камбулат валялся на кровати, забросив руки за голову.

Из всех наших отсутствовал только Корф — видимо, опять удрал зубрить свои конспекты в библиотеку.

— Ну как там? — Медведь поднялся мне навстречу, заставив кресло скрипнуть особенно пронзительно. — Как прошло?

— Скажем так — проблема решена, — усмехнулся я. — И его высокоблагородие капитан Каратаев у нас больше не работает.

— Зверь… — уважительно пробормотал Камбулат. — И как ты его?..

— Тебе лучше не знать… И это еще не все, друзья мои!

— Не все? — Медведь приподнял мохнатые брови. — Ты еще что-то задумал?

— Ага. Но для этого мне понадобится помощь. И не только ваша… Для начала нам пригодится наличность — чем больше, тем лучше. — Я повернулся к Медведю. — А потом вы, господин мичман, отправите пару человек из сборной в медпункт. Пусть пожалуются на травмы. Или на живот, что-то в этом роде… В общем, неважно — самое главное пустить слух, что они вот-вот снимутся с соревнований.

— Что-то я не понимаю… — пробормотал Камбулат.

— Поймешь. А еще — мне нужен Антоша. Кстати, где он?

— В буфете, — усмехнулся Камбулат. — Бока наедает — не иначе зима скоро.

— Черкни ему, пусть бросает все и мчит сюда. Без него нам точно не обойтись.

— А вот теперь уже я что-то не врубаюсь. — Медведь недоумевающе поскреб пальцами бурую шевелюру. — Этот-то тебе зачем?

— Ну как… Лицо у него доброе. — Я пожал плечами. — Вызывает доверие.

— Ставку делать пойдет, чего тут непонятного, — лениво пояснил Поплавский. — Все равно больше некому: я завтра в наряд до отбоя, а спортсменов на стрельбище повезут, к пятиборью готовиться. Кроме тебя, кстати.

— Это почему? — поинтересовался я.

— А, точно! — Камбулат хлопнул себя по лбу. — Ты у нас в усиление к гардемаринам уезжаешь, в Зимний. Списки, что ли, не видел?

Глава 6

Такси остановилось у Эрмитажного театра Миллионной. Дальше пешком — после недавних событий меры безопасности увеличили еще примерно втрое, и город на подъездах к Зимнему выглядел так, будто здесь шла война: дорогу преграждали бетонные блоки, шлагбаум и пара броневиков.

И даже лица атлантов над парадной лестницей, казалось, чуть нахмурились и воплощали уже не сосредоточенность и столетний покой, а какую-то неясную тревогу, словно каменным великанам теперь и правда приходилось держать на руках небесный свод, а не какой-то там балкон.

Их товарищи из плоти и крови выглядели не лучше: когда я открыл дверцу и выбрался из такси наружу, гвардейцы на посту напряглись, а один даже шагнул за броневик, будто бы невзначай передвинув автомат на ремне вперед, под руку.

Но стоило им разглядеть погоны на моих плечах, как мрачные лица тут же разгладились.

— Морской корпус, Острогорский?.. — поинтересовался старший. И, не дожидаясь ответа, развернулся к остальным и крикнул. — Ваше высокоблагородие, пришел!

Похоже, меня уже ждали. И не какой-то там дежурный провожатый, а целый гардемарин… И к тому же знакомый. Высокий светловолосый мужчина лет тридцати сменил парадный китель на полевой камуфляж и на этот раз снарядился, как на войну, но это, без сомнения, был он — тот самый штабс-капитан, который пытался вывести нас из здания Пажеского во время налета на бал.

Его товарищ тогда погиб, но этому повезло. Он не только пережил Разряд убитого мной Одаренного штурмовика, а еще и получил повышение: вместо четырех тусклых металлических звездочек на погонах с продольной красной полоской виднелся один-единственный символ — вензель покойного императора на фоне двуглавого орла с короной. А значит…

А значит, передо мной стоял не кто иной, как новоиспеченный капитан — командир особой гардемаринской роты.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие. — Я вытянулся по струнке и коснулся пальцами околыша фуражки. — Курсант Острогорский в ваше распоряжение прибыл. Готов приступать…

— Да подожди ты — приступать. — Штабс… Точнее, теперь уже капитан, махнул рукой и развернулся, явно приглашая проследовать за ним в сторону Зимнего. — Пойдем, прогуляемся.

Он сразу перешел на «ты», изящно пропустив и «господина курсанта», и половину положенных строевых команд, и прочие расшаркивания. И это могло означать как высшую степень пренебрежения, так и что беседа — или ее часть, во всяком случае — будет неформальной.

Серьезных прегрешений за мной как будто не имелось, так что я кивнул и двинулся следом за капитаном. А через полминуты неспешной прогулки по Миллионной даже заговорил. Первым — если уж он сам так и не сподобился.

— Поздравляю с повышением, ваше высокоблагородие. — Я указал взглядом на новые погоны. — И, смею предположить, заодно и с новой должностью.

— Тут такая должность, что сам не знаю — то ли радоваться, то ли вешаться впору… — пробормотал капитан. Но тут же вспомнил, что даже толком не представился, и протянул мне руку. — Гагарин, Сергей Юрьевич. Особая гардемаринская рота.

О княжеском титуле мой новый знакомый зачем-то решил умолчать, однако мне хватило и фамилии. Помнить в лицо всех семерых отпрысков его сиятельства Юрия Алексеевича я, конечно, не мог — особенно тех, кто десять лет назад только-только выпустился из военного училища. Однако возможности капитана Гагарина представлял неплохо. И происхождение из древнейшего рода объясняло если не все, то уж точно многое: к примеру, стремительный взлет по карьерной лестнице.

Интересно, а что случилось со старым командиром?

— У нас тогда восемь человек погибло. — Гагарин, видимо, решил не ждать, пока я сам начну задавать каверзные вопросы. — Такого уже давно не было. Ну вот, значит, руководство и сменилось… Спасибо, кстати — и тебе, и остальным парням.

— За что? — усмехнулся я.

— Да за все. Вы, считай, работу за нас сделали.

Гагарин нахмурился и даже чуть покраснел, будто ему до сих пор стыдно было вспоминать, как его, гардемарина, князя и Одаренного не ниже пятого ранга швырнули, как тряпичную куклу, и оставили лежать, пока мы с Поплавским и Камбулатом задорно геройствовали, доставляя ее высочество обратно в Зимний.

— Служу отечеству, — отозвался я. — То есть, служим. Благодарю, ваше высо…

— Да хватит тебе уже тут козырять! — сердито проворчал Гагарин. И тут же поморщился, явно мысленно ругая себя за несдержанность. — Извини, матрос… Сам понимаешь, что тут творится — вот и хожу злой как собака.

Я молча кивнул. Фасад дворца и площадь с Александровской колонной посередине выглядели как обычно, однако я почти физически ощущал нависшую над ними тревогу. После происшествий вроде гибели императора и покушения на Елизавету всегда случалось одно и то же: полиция, армия, спецслужбы и Совет Безопасности начинали суетиться, как на пожаре, и всеми силами доказывать, что в промашке виноват кто-то другой. И даже если гардемаринскую роту не назначили крайними, свою порцию… скажем так, критики они получили. И явно немалую — раз уж предыдущий капитан то ли решил сменить место службы, то ли вообще ушел в отставку, не выдержав позора.

Позиция освободилась — вот только осталась «расстрельной». Боевики в черном с Распутиными все так же гуляли на свободе, следствие все так же буксовало, Морозов — уж он-то точно — все так же примеривался, как бы женить сына на единственной наследнице рода Романовых. И очередное покушение или что-то похуже были лишь вопросом времени.

— Понимаю, — вздохнул я. — Обстановка, мягко говоря, неспокойная. Иначе вам вряд ли понадобилось бы усиление из курсантов.

— Ну… Я тебя вообще-то не для этого позвал. — Гагарин свернул к арке, разделяющей западное крыло Эрмитажного театра и сам дворец. — Если бардак, как в Пажеском, повторится, меня не только с должности снимут, но и разжалуют в пехоту, до лейтенантских звездочек. И отправят служить, куда Макар телят не гонял.

На мгновение я даже удивился, что капитан гардемаринской роты рассказывает такие вещи едва знакомому курсанту-первогодке. Впрочем, мы виделись аж во второй раз, а никакого секрета в его словах, в общем, и не содержалось. Так что меня скорее интересовало другое.

— Искренне сочувствую, ваше высокоблагородие… Но разве я могу чем-то помочь? — спросил я.

— Не исключено. — Гагарин махнул рукой, и гвардейцы за очередным шлагбаумом расступились, пропуская нас. — Я тут… ну, скажем, опрашиваю свидетелей. А ты тогда видел уж точно побольше меня.

— Видел удар атакующим элементом по бальному залу. Потом боевиков в здании, — отрапортовал я. — Потом погоню, два черных микроавтобуса без номеров. И на этом, собственно, и все.

— Значит, все-таки элемент? — Гагарин явно навострил уши. — Не бомба?

— Ну… Я точно не видел, — осторожно отозвался я. — Но на обычный взрыв не похоже. Впрочем, если это противоречит официальной версии расследования…

— Да нет пока никакой версии.

Верховный гардемарин тут же напустил на себя безразличный и даже чуть скучающий вид, однако я успел заметить, что его проняло. И еще как — светлые брови сдвинулись, и между ними снова залегла тяжелая складка. Наверняка Гагарин уже слышал что-то такое, и уж точно видел следы удара по Зимнему не раз, не два и даже не десять, однако мои слова все же показались ему интересными.

Может, оттого что в самом дворце уже давно никто не отваживался произносить подобное вслух. Ведь это означало бы признать факт существования Одаренного вне рангов или еще черт знает кого или чего, способного за пару секунд прожечь Царь-Свечкой Конструкты в четыре слоя и несколько метров железа и камня.

Видимо, как раз об этом Гагарин сейчас и думал. Сосредоточившись настолько, что едва не заехал самому себе по лбу дверью, ведущей в восточное крыло Зимнего. И я тут же сообразил, что лучшей возможности задать свои вопросы может уже и не быть.

— Ваше высокоблагородие, — начал я, постаравшись добавить в голос как можно больше бестолкового юношеского любопытства, — позвольте поинтересоваться… Почему вы ведете расследование? Не смею сомневаться в ваших талантах, равно как и в полномочиях, но ведь есть дворцовая полиция, есть Третье отделение канцелярии его величества… Совет Безопасности, в конце концов! — Я нарочно возвысил голос, изображая искреннее удивление. — Разве сейчас работа гардемаринской роты — не обеспечивать безопасность великой княжны Елизаветы?

— Тихо ты! — буркнул Гагарин, сворачивая в коридор налево. — Любопытной Варваре знаешь, что оторвали?.. Но ты, курсант, прав. Отчасти. Не наше это дело, в расследованиях ковыряться, только так получается, что больше некому.

— Почему? — вполголоса уточнил я.

— Престижу особой роты нанесен удар. И сейчас очень многие даже в этом самом дворце будут не против, если нас всех разгонят. Егеря чуть ли не в открытую говорят, что справятся с защитой ее высочества куда лучше. — Гагарин на мгновение смолк, будто вдруг засомневался, что такие вещи следует обсуждать с курсантом. Но потом все-таки продолжил. — Я не могу допустить, чтобы подобное случилось снова. А лучший способ предотвратить покушение — это найти врагов. И ударить первыми!

Хоть кто-то в этом городе не забыл мои уроки… Впрочем, пока слова гардемарина оставались лишь словами. И даже располагая тремя сотнями лучших во всей Империи вояк, он не знал, когда и кого нужно бить. И мне, пожалуй, было нечего ему подсказать: Распутин, конечно же, играл всем этом бардаке немалую роль, но уж точно не главную.

— Вы правы, — кивнул я. — Нападение — это лучшая защита. Но как вы сможете отыскать убийц государя, если с этим не справилось даже Третье отделение?

— Да они… Они, по-моему, просто работать не хотят! — Гагарин с явным трудом заставил себя не сказать кое-что куда более понятное и емкое. — Или кому-то на самом верху очень нужно, чтобы расследование зависло намертво.

Значит, Мещерский все-таки прав: канцелярия и федеральные сыскари нарочно тормозят дело. А Морозов, хоть и наверняка уже и грозил им всеми мыслимыми карами, пока ще не в том положении, чтобы всерьез ссориться со спецслужбами… А своих следователей у него, можно сказать, нет: Совет — вояки, а не ищейки. Их время придет позже, когда надо будет драться.

Главное, чтобы оно не пришло, когда Елизавета уже будет на том свете.

— Вещдоки, тела, задержанные — у меня нет ничего. Протоколы допросов пленных боевиков засекречены.

Гагарин толкнул дверь и зашел в кабинет. В который, видимо, переехал совсем недавно — здесь до сих пор витал дух бывшего владельца. Человека тоже военного, но заметно старше — судя по интерьеру и технике, которую последний раз меняли, вероятно, еще до моей безвременной кончины. О присутствии нового хозяина сообщала только фотография на стене: князь Юрий Алексеевич — глава рода — его, кажется, третья по счету супруга и семь… нет, уже девять детей, от хорошо знакомого мне Константина Юрьевича до девчонки лет этак пяти на вид, о существовании которой я только что узнал.

Кажется, старик и на пенсии не терял времени даром.

— Изъяли даже записи с камер. — Гагарин, прислонив автомат к стене, принялся снимать «разгрузку». — Как нарочно…

Кто бы ни стоял за Распутиными и боевиками в черном, у него наверняка есть свои люди везде, чуть ли не прямо в Зимнем или в Государственной Думе. Содержать целую армию непросто, но и она — лишь острая верхушка айсберга, а под водой скрывается структура куда более сложная и громоздкая. Спрятать такую почти невозможно.

Хотя…

— Неужели совсем ничего нет? — вздохнул я.

— Ну… Кое-что имеется. Ерунда, конечно — но все-таки погляди. Вдруг чего вспомнишь… — Гагарин взял со стола планшет, разблокировал экран и протянул мне. — У меня брат в Третьем отделении, статский советник — и то больше ничего выгрызти не удалось, только фотографии.

На которых я, как ни искал, так и не смог найти хоть что-то полезное. Самая обычная оперативная съемка: тела боевиков, панорамы полуразрушенного бального зала, изувеченные автомобили — крупным планом. Во время погони мне было не до разглядывания, однако теперь я смог узнать под черным «раптором» овальный значок.

«Форд», скорее всего, «Транзит», только модель явно посвежее тех, что я помнил. Обычный микроавтобус, который в свое время использовали и для маршруток, и для коммерческих грузов — такие даже после появления отечественных «Соболей» ввозили в страну чуть ли не тысячами.

— Номера на рамах спилены? — уточнил я, особо ни на что не надеясь.

— И на двигателях, — кивнул Гагарин. — На оружии, кстати, тоже ничего. Грамотные ребята.

Автоматы без маркировки и одноразовые машины-призраки. И вряд ли даже пленные боевики, если бы такие были, смогли бы рассказать многим больше — прятать концы в воду заказчики всех этих дел явно умели.

— Меня вот еще какая штука смущает. — Гагарин на всякий случай даже прикрыл дверь в кабинет. — Помнишь того, в маске, который меня об стену швырнул?

— Как тут не помнить, — отозвался я. И на всякий случай добавил: — Еле удрали.

— И хорошо, что удрали. Только его тоже кто-то убил. Из автомата, в упор… двенадцать пуль. — Гагарин ткнул себя пальцем в живот, показывая, куда именно подстрелили Одаренного налетчика. — Представляешь?

— Не-а. — Я соврал не задумываясь. — Может, ваши? Или гвардия?

— В том-то и дело, что больше там никого не… Не должно было, — поправился Гагарин. — Но какой-то герой прошелся, наверное, сразу за вами. Жалко, камеры не посмотреть.

Вот вообще не жалко. Надеюсь, их там рядом даже не висело.

— Ну… я не видел. — Я пожал плечами. — Да и не до того было, сами понимаете.

— Да я-то понимаю… Ладно, пойдем к ребятам — придумают тебе работу. Не в располагу же возвращаться… И вот чего — номер мой запиши. — Гагарин шагнул обратно к столу и взял оттуда несколько свеженапечатанных визиток. — Если вдруг чего вспомнишь — сразу звони.

Глава 7

Императорский Дворец спорта был набит под завязку — несмотря на повышенный уровень опасности очередного… Происшествия — так официально назвали мясорубку в здании Пажеского корпуса в прессе и официальных документах.

Столичные безопасники то ли никак не могли до конца усвоить урок, то ли решили, что раз уж ее высочество Елизавета Александровна не почтит соревнования по военному пятиборью своим присутствием, то и опасаться сверх меры не стоит.

Да, полиция и служба охрана сторожила все двери, и народ запускали с тщательнейшим досмотром, разбив на несколько потоков, а нас и вовсе завезли на микроавтобусе через служебный вход. Но отменять мероприятие не стали, что при красном уровне террористической угрозы по меньшей мере странно.

Наверное, таким образом Келлер хотел продемонстрировать, что военные и жители столицы никого и ничего не боятся, что ситуация под контролем — да и вообще в Петербурге якобы воцарилась тишь да гладь. Впрочем… не знаю, как остальные, а я имел все основания полагать, что и красный уровень угрозы — который, кстати, по определению подразумевает отмену всех массовых мероприятий — и все прочие принятые меры, были лишь попыткой успокоить народ.

Потому что никакие ужасные террористы столице не угрожали. «Черные» охотились только за Елизаветой… Пока что. Если я не перестану светиться крупным планом на каналах популярных блогеров, швыряясь микроавтобусами в питейные заведения, получать медали из рук великой княжны и бегать по городу с автоматом, все может весьма быстро поменяться.

Вот выиграем соревнования — так сразу и перестану.

Если выиграем, конечно.

Пока что Морской корпус в групповом зачете шел третьим, после павлонов и пажей. Пробежали мы неплохо, а вот отстрелялись, мягко говоря, не очень — я честно выбил положенные семьдесят четыре балла из сотни, а вот Тимур налажал: на последнем патроне дрогнула рука, и пуля ушла вообще мимо мишени.

И, если все так и продолжится, кубок нам точно не грозит.

— Давай, давай! — взревел Медведь, вскакивая со скамьи.

Мы с остальными вскочили вместе с ним. На ринге Камбулат пробил свою коронную серию, потом все-таки свалился в партер, но вместо того, чтобы забрать второй раунд по очкам, вдруг совершенно неожиданно вывел своего соперника на болевой. И тот захлопал ладонью по татами, показывая, что схватка завершена.

Есть! Забрали АРБ! Ну, Камбулат, ну красавчик!

— Досрочную победу одерживает Виктор Камбулатов! — провозгласил комментатор, и трибуны ответили ему дружным гулом. — По итогам секции армейского рукопашного боя Морской корпус получает десять очков!

У пажей девять, а у павлонов, которые до этого шли во главе турнирной таблицы — всего шесть. Если я все правильно посчитал, пехота рухнула с первого места сразу на третье.

— Отлично! — закончив радоваться, Медведь повернулся ко мне. — Ну, нам теперь на боевом применении не облажаться — и кубок наш! Ты давай уж там, постарайся!

— Я-то постараюсь. Вы тоже не подкачайте, — мрачно буркнул я.

— Шутишь, матрос? — Медведь усмехнулся. — Это хорошо. Значит, настрой боевой. Так, готовься, скоро выходим.

Загудели механизмы, и площадка начала преображаться. Сложились канаты ринга, ушло куда-то вниз мягкое покрытие, на которые я каких-то полчаса назад отправил каратиста из Михайловского. Пол опустился на несколько метров, а по периметру и внутри прямоугольника примерно двадцать на сорок метров поднялись перегородки из свинца и карбона.

Групповой зачет по боевому применению проходил в тройках и имитировал бой в замкнутом пространстве.

Скоро нам предстоит спуститься в этот лабиринт, а с другой стороны, по результатам жеребьевки, появятся пажи. Павлонам с остальными в этой дисциплине не светит — даже самые толковые из Одаренных юнкеров до наследников старейших родов все-таки не дотягивают. Объективно по совокупной мощности краснопервые сильнее нас раза в полтора, но для победы этого все же недостаточно.

На площадке выяснится не только чей Дар сильнее, но и кто лучше подготовился работать в группе, чей командир тактик не только на словах, а еще и на деле.

Правила соревнований по боевого применению дополняли и наворачивали уже лет триста — задолго до появления самого термина. Однако за последние полвека они почти не изменились.

На площадке — по три бойца от каждой команды. У каждой своя база, на базе — флаги, красный и синий. Победа в раунде присуждается по очкам или при выведении из строя всех бойцов команды соперника. Но можно пытаться победить досрочно, добравшись до вражеского флага, который нужно не только стащить, но и успеть доставить к себе на базу.

Чуть меньше тысячи квадратных метров — и сотни разнообразных ходов и тактик, которые мы, не жалея сил, отрабатывали на Полигоне в Корпусе,

— Приглашаю на площадку команды Морского и Пажеского корпусов! — прогремел комментатор. — Спортсменам — приготовиться!

— Ты как, отдышался? — повернулся Медведь к Камбулату, который уже успел переодеться и стереть пот.

— Нормально, — кивнул тот. — Жить буду. Тут бегать некуда.

— Отлично. Давайте, как договаривались. Соберитесь. Вздрючим красноперых — и праздновать!

— Где, в казарме? — фыркнул кто-то сзади на скамейке. — Увольнения-то — тю-тю…

— Отставить уныние, мичман! — широко ухмыльнулся Медведь. — Граф Шувалов все продумал. Но сначала — кубок. Так что не расслабляться!

— Есть не расслабляться! — дурачась, мы с Камбулатом вскинули ладони к несуществующим фуражкам.

— Пойдемте, вон, зовут уже!

Мы замерли у лестницы на краю площадки, ожидая команды спуститься. И в этот момент я почувствовал на себе чей-то внимательный, цепкий взгляд, поднял глаза и замер.

У противоположного конца площадки, возле служебного входа напротив красного флага, стоял Григорий Григорьевич Распутин собственной персоной. Он устроился сразу за дополнительной прозрачной стенкой, там, куда не пустят простых смертных, и, облокотившись на ограждение, смотрел прямо на меня.

Вот тебе и не высунулся. Проклятые блогеры, чтоб их всех… Вряд ли Распутин явился сюда исключительно ради любви к спортивным дисциплинам. Если мы сейчас победим… Полагаю, подозрений у него станет еще больше. Раз этак в десять.

Черт! И что делать?

Решение, собственно, я уже знал. Моим товарищам оно, конечно, не понравится, но…

Но увы.

— Команды — на площадку! — раздался усиленный динамиками голос сверху.

— Пошли! — Медведь приобнял нас за плечи и принялся, наверное, уже в сотый раз повторять схему. — В первом раунде попробуем напролом. Идем по центру, тройкой. Я держу Щит, Камбулат — ударная сила, Вовка — на добивании. И паси тылы с флангами. Если красноперые разделятся — флаг про… потеряем.

Я лишь кивнул. Работа в тройке была отлажена на тренировках уже давно, но сейчас мои мысли были заняты другим. Распутин так и стоял у перил, и уходить явно не собирался. И если успехи в АРБ можно было списать на хорошую физическую подготовку, технику и везение, то на боевом применении придется быть скромнее некуда. Одаренный такого ранга наверняка заметит запредельную для курсанта-первогодки технику. И может почувствовать мощность даже за свинцовыми поглотителями.

А учитывая наглость и возможности Распутина, если у него появятся серьезные подозрения, то он меня запросто достанет меня и в Корпусе.

И никакое казарменное не спасет… Обидно.

Мы вышли на исходную и встали, в ожидании команды на старт. Заиграла бравурная музыка, комментатор что-то рассказывал о составах команд, но я его не слушал. Скорее бы уже… Закончить, опозориться, и дело с концом.

— Командам — приготовиться! — музыка стихла и под сводами Дворца Спорта загремели слова судьи. — Три… Два… Один… Начали!

— Вперед! — зарычал Медведь, срываясь с места.

Я чуть отстал, как положено третьему номеру, и двинулся следом, готовясь в любой момент нырнуть за чужой Щит. Учитывая габариты Шувалова, бояться было почти нечего. Мы быстро продвигались по левому флангу, обходя углы и изо всех сил вслушиваясь. Зрители смотрели за нами сверху, затаив дыхание, и в огромном зале вдруг стало так тихо, что я вполне мог засечь пажей на звук.

Интересно, какую тактику выбрали они?

Сзади и чуть справа послышался шорох, но Камбулат и Медведь, кажется, ничего не услышали. Подводить ребят было стыдно просто до чертиков, но я все еще чувствовал на себе взгляд Распутина, а значит…

А значит, нужно проигрывать.

Когда паж — в обход почему-то отправили Ходкевича — скользнул из-за карбоновой перегородки, я замахнулся, неторопливо собирая Плеть… И тут же получил прямо в грудь Молотом. Падая, я сбил с ног Камбулата, и второй удар достался уже ему. Медведь, взревев, развернулся, закрываясь Щитом, и даже успел атаковать, но появившиеся спереди двое пажей отработали его в спину.

— Раунд! — прогремел комментатор. — Пажеский корпус одерживает первую победу! Один-ноль в пользу команды красных!

— Получили, бакланы! — усмехнулся Ходкевич. — Черта вам лысого, а не кубок.

Трибуны взревели, а я скрипнул зубами, поднимаясь на ноги.

Если бы не Распутин… Угораздило же его припереться!

— Матрос, твою ж мать, это что было? — Медведь, конечно же, сразу сообразил, кто именно проспал заход со спины. И это не сулило ничего хорошего. — Кому было сказано следить за флангами и тылом?

— Слушай, да он резкий такой оказался… — Я виновато развел руками. — Не успел среагировать.

— Блин, Вовка! — Камбулат сердито треснул меня по плечу кулаком. — Еще два раза так не успеешь — и просрем красноперым! Потом в городе хоть не появляйся… Давай, просыпайся!

— Команды, на исходную! — Громыхнул голос сверху. — Приготовиться ко второму раунду!

Возвращаясь на стартовую площадку, я не удержался и мазнул взглядом по темной фигуре за ограждением.

Стоит, зараза. Правда, смотрит, кажется, уже не так внимательно, видимо, ожидал от меня большего. Хорошо. Давай, разочаровывайся, полностью. Я просто курсант, самый обычный, даже не особенно талантливый. А вовсе не восставший из мертвых Серый Генерал.

М-да, житья в Корпусе мне теперь определенно не будет… Ладно, прорвемся!

— Меняем тактику, — быстро заговорил Медведь. — Камбулат, остаешься на базе. Смотри за флагом и не подпускай их близко. Мы с Вовкой идем по флангам. Он заберет флаг, я на обратном пути его прикрою. Матрос, соберись! Влетим, как в прошлый раз — в третьем раунде ловить уже нечего будет!

— Командам — приготовиться! Второй раунд! Три… Два… Один… Начали!

— Погнали! — Медведь устремился вперед, едва не зацепив плечом перегородку. Я же чуть помедлил, буквально пару секунд, а потом нырнул в правый коридор.

Хорошо, если Медведь справится сам. Тогда мне вообще ничего делать не придется. Вот только слабо в это верится…

Так, совсем, как баран на заклание ломиться тоже не стоит, нужно хотя бы сделать вид… На нас сейчас смотрят десятки камер, прямая трансляция и на ТВ, и в интернете, и на большие экраны в зале, и еще черт знает куда… Еще не хватало, чтоб меня заподозрили в подыгрывании пажам!

Я замедлился, пошел быстро, но почти неслышно, перекатываясь с пятки на носок.

Угол, быстро выглянуть, убраться назад… Никого. Вперед!

Но стоило мне рвануть к флагу, как прямо передо мной выскочила плечистая фигура с уже готовым элементом на пальцах.

Ходкевич изрядно подтянулся с нашей «дуэли» на тренировке — видимо, капитан красноперой сборной все эти недели гонял его в хвост и в гриву. Пожалуй, даже в другой ситуации я мог и не успеть ударить первым.

Ударить — нет. А вот закрыться… Что я и сделал. Вот только Щит вышел жиденьким. Удар Молотом его снес начисто, а следующий элемент швырнул меня на перегородку. Ходкевич ухмыльнулся и бесшумно пронесся мимо, по направлению к нашей базе. Черт!

Не успел я подняться, как откуда-то слева послышался негодующий вопль Медведя, а трибуны взорвались криками.

В которых буквально потонуло объявление комментатора.

Мы встретились на базе. И на этот пришибленный и виноватый вид был уже у всех троих. Пажи не стали изобретать велосипед и использовали ту же тактику, что и в первом раунде. Парочка в связке пошла по левому флангу, Ходкевич — по правому. Двойке удалось «разобрать» Медведя, хоть он и успел вывести из игры одного из пажей, а уцелевшие одновременно вышли на Камбулата.

Ну, хоть флаг не потеряли.

Я поднял голову. Распутин все так же стоял на своем месте, но сейчас вид у него был самый что ни на есть, скучающий. Похоже, он уже сделал выводы и теперь уже почти без интереса наблюдал повтор моего позора на экране.

— Ребят, так дело не пойдет! — Медведь схватил меня за плечи и тряхнул так, что зубы щелкнули. — Матрос, что с тобой случилось, якорь тебе… куда надо! Что ты как муха сонная? Мы сюда зачем вообще приехали?!

Ответить мне было нечего, потому я предпочел промолчать. В очередной раз посмотрел на трибуны…

И увидел, как Распутин неторопливым шагом движется к выходу.

Есть! Свалил, скотина! Вот теперь — совсем другой разговор!

Ну, красноперые, держитесь…

— Командам — приготовиться! — прогремело в динамиках.

— Медведь, сейчас все будет. — Я с улыбкой повернулся к капитану. — Точно тебе говорю. Давай пятую схему: вы остаетесь в обороне, не даете им пройти, а я за флагом!

— Ну… уверен?

После того, как я два раза подряд облажался, оба моих товарища явно были настроены скептически. Но выбора, в сущности, уже не оставалось: забрать победу теперь мы могли только досрочно, ограбив базу красноперых.

— Слово моряка!

— Не говори гоп… — Медведь посмотрел исподлобья, но все-таки кивнул: именно пятая схема с прорывом к флагу давалась мне на тренировках лучше всего. — Ладно, давай. Но если ты и в этот раз пропустишь…

— Не пропущу! — Я махнул рукой. — Вы их главное отвлеките!

— Третий, финальный раунд! — прокатился над площадкой рев динамиков. — Три… Два…

Я сорвался с места в ту же секунду, как прозвучала команда «Начали!», разом подключая все Конструкты и ускоряясь. Пулей пронесся по левому коридору, сместился в центр и наискосок ушел на правый фланг. В проеме напротив мелькнула фигура Ходкевича. Он меня заметил, и сейчас явно ждал за поворотом, готовый ударить, как только я покажусь.

Ну что ж, дружок, сейчас будет тебе сюрприз!

Я на полной скорости завалился на пол, скользнул в подкате, на ходу разворачиваясь влево. Такого маневра Ходкевич явно не ожидал, и его Плеть, свистнув над головой, высекла искры из перегородки. А вот мой Молот, заряженный чуть ли четвертью резерва, вбил его в карбон вместо со Щитом — аж гул пошел! Не останавливаясь, я вскочил на ноги, оттолкнулся от пола и «рыбкой» нырнул в имитирующий окно проем. Приземлился на руки, перекатился, и, вскочив, тут же ушел вправо.

Бросок вперед, на костяшках вибрирует уже готовый сорваться с них «Молот»… Никого! База пуста!

Подскочив к флагу, я выдернул древко из гнезда, и над площадкой тут же заверещал пульсирующий сигнал тревоги. Сирена выла, трибуны орали, комментатор что-то кричал, а я уже несся назад, закинув развевающееся красное полотнище за спину.

Пажи — сколько бы их ни осталось на ногах — наверняка забыли обо всех прочих делах и рванули на перехват.

Но слишком медленно.

Скользнув вдоль стены по левому флангу, я свернул и снова сместился в центр. Впереди мелькнула фигура в красном, но я уже ушел вправо, и его элемент — то ли Молот, то ли Плеть — снес перегородку где-то позади.

Так, теперь бы на второго не нарваться…

В коридор, ведущий прямиком к нашей базе, мы с пажом выскочили одновременно. Он был готов к встрече и даже ударил первым. Я не стал тратить время на Щит, и просто отвел удар в сторону чистой энергией, заставив карбон за спиной жалобно застонать. Поняв, что промахнулся, паж собрался угостить меня Плетью, но я не дал ему такой возможности. Зацепил под ноги древком флага, накрыл сверху Молотом, перемахнул через распластавшееся на полу тел и выскочил на пятак базы.

— Сзади!

— Лови!

Два возгласа, Камбулата и мой, прозвучали одновременно. Размахнувшись, я бросил товарищу флаг, словно копье. Упал на пол, разворачиваясь на спину, и ударил с двух рук одновременно. Похоже, этот красноперый в команде исполнял роль «танка». Щит выдержал, но самого парня протащило метра полтора и вдавило в перегородку. Но на этот раз хруст карбона я уже не услышал: над площадкой загремели фанфары, сообщая, что флаг противника встал рядом с нашим.

Есть! Есть, твою мать!

— Раунд! — запоздало закричал явно обалдевший от такого зрелища комментатор. — Досрочную победу одерживает команда синих!

— Вовка! Вовка, моя ты красота! — Медведь, забывший, что еще пять минут назад был готов спустить на меня всех собак, подскочил, сгреб нас с Камбулатом в объятия и стиснул так, что аж кости затрещали. — Всех троих вынес! И флаг! Ты понимаешь, что это значит, матрос?!

— По результатам матча, в дисциплине «Боевое применение» команда Морского корпуса получает десять очков! — спешил объяснить голос комментатора. — Таким образом, по результатам общего зачета, команда Морского корпуса выходит на первое место и побеждает в турнире!

— Да! Да! Да-а! — вопили Камбулат с Медведем, и им вторили не только наши спортсмены на лавках, но зрители с трибун. — Кубок! Это кубок, братишка!

Получилось! Ведь получилось же!

Теперь главное, чтобы Распутину не взбрело в голову посмотреть записи с турнира. Иначе у него наверняка возникнут вопросы.

И я не уверен, что уже готов на них ответить.

Глава 8

Награждение вышло напыщенным и пафосным — в общем-то, как ему и положено. Нас всех загнали на трибуну, распорядитель произнес речь минут этак на десять, что-то сказал Медведь, которому, как капитану сборной, торжественно вручили кубок… Я особенно не вникал. Единственное, чего мне сейчас хотелось — оказаться как можно дальше от света софитов и десятков, если не сотен, камер и фотоаппаратов, нацеленных на арену Дворца Спорта.

Не высовываться, ага…

Когда я спускался с «пьедестала», взгляд вдруг зацепился за весьма эффектную блондинку, стоящую у самого ограждения и очень внимательно смотрящую на меня. В чертах девушки было что-то знакомое, только я не мог понять, где и когда я мог ее видеть.

Стоп! Да это же Полина, моя двоюродная сестра! Ну, точнее, двоюродная сестра Владимира. Она изрядно повзрослела, сменила цвет волос с темно-русого на платиновый блонд, но это определенно была та же девушка, что я видел на фотографиях, когда гостил в родовом поместье в Ростове.

Пришла поболеть, значит?

Строгая охрана старалась никого не пускать к самой арене, но для симпатичной девушки, видимо, сделали исключение. Я махнул товарищам, мол, сейчас догоню, и подошел к ограждению.

—- Привет! — поздоровался я. — Ты ведь моя сестра?.. Ну, в смысле — двоюродная? Я — Владимир Острогорский.

Прозвучало все это наверняка глупее некуда: если уж Полина пришла не просто посмотреть соревнования, а именно ко мне — наверняка и без дурацких пояснений знает все, что я сказал.

— Я — твоя сестра, — улыбнулась она.

Охрана покосилась, но ничего не сказала. Вот только мое отклонение от курса заметили не только суровые здоровяки в штатском: многочисленные репортеры тут же нацелили камеры на нас, и я поморщился.

— Слушай, давай встретимся у кафетерия, минут через десять, хорошо? — Я огляделся по сторонам, сердито щурясь от вспышек. — А то здесь и не поговорить толком.

—- Да, конечно. — Полина улыбнулась, но как-то очень невесело. И кивнула. — Буду ждать!

— Я быстро!

Я помахал ей и трусцой побежал догонять остальных.

— Это что еще за барышня? — Камбулат, от которого не ускользнула моя задержка, ухмыльнулся. — Уже обрастаешь поклонницами? Сказал ей, что у тебя девушка есть?

— Да ну тебя! — я шутливо пихнул его в бок. — Сестра это моя. Двоюродная.

— Ух ты! — Камбулат вскинул брови. — Симпатичная. Познакомишь?

— Мне бы самому с ней познакомиться для начала, — хмыкнул я. — Десять с лишним лет не виделись. Слушай, я сейчас переоденусь и сбегу ненадолго, прикроешь, если что?

— Да не вопрос. Только сильно там не задерживайся.

— Спасибо!

Я быстро переоделся, выскользнул из раздевалки, и, пройдя через технический коридор, оказался в фойе. Кафетерий в длинной широкой «кишке» вокруг арены был не один, и поиски немного затянулись: Полина обнаружилась в третьем по счету. Она стояла у высокого столика, на котором исходили паром два стаканчика с кофе, и сосредоточенно набирала что-то в телефоне. Вид у нее при этом был сосредоточенный и напряженный — даже губу нижнюю закусила.

Я подошел и тихонько кашлянул. Полина вздрогнула, убрала телефон и повернулась ко мне.

— Ну, привет, сестренка, — улыбнулся я.

— Привет… — Обниматься будем?

А почему бы, собственно, и нет?

Ей даже не пришлось вставать на цыпочки: внешность Полина явно унаследовала от покойной матери, зато ростом пошла в породу Острогорских, а каблуки туфель и вовсе сводили на нет разницу между нами.

— Ты какими судьбами тут? — поинтересовался я. — Спортом интересуешься, или?..

— Ну так папа рассказал, что ты со сборной в турнире участвуешь. Вот, решила посмотреть, заодно и познакомиться. Не чужие ведь… Слушай, а круто ты выступил! Горжусь!

— Ну… я старался.

Удивительно, но, кажется, я даже немного покраснел.

— Я тут кофе взяла, кстати, будешь? — спохватилась Полина, показывая на столик.

— Не откажусь, — я благодарно кивнул. — Спасибо!

На самом деле, я бы сейчас не отказался и от штук этак пяти эклеров. Финальный раунд изрядно опустошил резерв и запас гликогена в мышцах, и теперь Конструкт настойчиво требовали быстрых калорий, но кофе тоже сойдет.

Я отхлебнул пенистого, сладкого капуччино и даже зажмурился на секунду. Вкусно.

— Как ты вообще? Чем занимаешься? — в один голос спросили мы друг у друга и рассмеялись.

— Ну, как видишь, — я пожал плечами. — Учусь, выступаю вот. На все остальное времени уже, можно сказать, и не остается.

— Великую княжну спасаешь, — усмехнулась Полина. — Приятно знать, что твой брат — герой!

Я мысленно чертыхнулся. Так скоро и по улице не пройдешь спокойно, узнавать начнут. Пожалуй, даже странно, что до сих пор никто не подошел… Но хорошо.

Еще этого мне для полного счастья не хватало.

— Ну… Так уж получилось, — я развел руками.

— Еще и скромник.

В этот момент в сумочке что-то громко зажужжало. Полина достала телефон, бросила взгляд на дисплей и сбросила вызов, но я все-таки успел прочитать на на экране имя — Борис Анатольевич.

Улыбку тут же как ветром сдуло. Лоб Полины прорезала складка, а уголки губ опустились, как будто она вдруг собралась расплакаться.

— Что-то случилось? — поинтересовался я.

— Не обращай внимания… Ерунда, — сестра отмахнулась и попыталась сделать беспечное лицо. Получилось плохо. — Это по работе.

— Ты работаешь уже? — удивился я. — Дядя говорил, учишься…

— Ну да, учусь. Но и подработка не помешает, тем более по специальности. Практика — всегда хорошо.

Насколько я помнил, Полина год назад поступила в Императорское училище правоведения. Заведение не то чтобы запредельно крутое — наследники могущественных и уж тем более Одаренных родов уже давно предпочитали военную карьеру — но все же солидное. И не подразумевающее казенного довольствия и даже жилья для студентов, так что некоторым уже чуть ли не со второго курса приходилось искать должность в какой-нибудь конторе. Полина явно была из их числа: судя по виду ростовской усадьбы Острогорских дядя уж точно не шиковал. А если и смог оплатить дочери обучение и даже жилье в столице, то на развлечения, платья и прочие женские потребности ей приходилось зарабатывать самой.

— А где трудишься? — спросил я.

— Да в компании одной… Логистика, сопровождение грузов, — отмахнулась Полина. — На полставки взяли. Я…

В этот момент телефон зазвонил снова.

— Прости. Я на секунду.

Прижав телефон к уху, Полина отошла в сторону.

— Да. Нет. Я же сказала, что занята! Что значит «чем»? У меня, по-твоему, своих дел быть не может? Нет. Нет, говорю! Да в смысле «уже здесь»? Блин… Ладно! Ладно, иду, не кричи.

Похоже, загадочный Борис Анатольевич оказался тем еще сатрапом. И даже не поленился приехать лично — видимо, чтобы в срочном порядке забрать сестренку…

На работу? В семь вечера?

Вдавив кнопку отбоя так, что аж пальчик побелел, Полина снова убрала телефон в сумочку. Достала вместо него ручку и принялась что-то быстро писать на салфетке.

— Слушай, мне тут бежать надо… Срочное дело! Давай как-нибудь встретимся, может? В городе, или еще где… Вот мой номер, не потяряй.

— Да, конечно, давай, — кивнул я. — Слушай… А у тебя точно все в порядке?

Полина отвела взгляд.

— Да, все хорошо! — с напускной беззаботностью ответила она. — Дела просто. Работы много очень, и вообще… Ладно, я пойду! До связи!

Не успел я даже помахать рукой, как передо мной взметнулась светлая шевелюра, и каблучки туфель — симпатичных и явно слишком дорогих для дочери отставного гвардейского майора — зацокали по фойе к выходу.

Что-то тут определенно не так.

Вместо того, чтобы вернуться в раздевалку, я шагнул за колонну и посмотрел на улицу сквозь панорамное окно.

Примерно через полминуты Полина миновала турникет на выходе, быстро спустилась по лестнице… И тут рядом с ней возникла крупная фигура. На улице уже стемнело, но света от Дворца Спорта хватало, чтобы рассмотреть невесть откуда взявшегося мужчину.

Высокий, плечистый, на вид — лет тридцать с чем-то. Кожаная дубленка нараспашку, короткая, чуть ли не под ноль стрижка… Полина что-то сказала, махнула рукой, намереваясь обойти мужчину, но тот схватил ее за локоть.

Грубо и сильно. Я уже почти сорвался с места, собираясь выйти на улицу и поинтересоваться, что собственно, происходит, но сестра вдруг сменила гнев на милость. Склонив голову, она позволила взять себя под руку и вместе с мужчиной пошла к большому черному внедорожнику, стоящему на подъездной дороге.

Которого здесь, кстати, быть вообще не должно, перекрыто же… Кем ни был таинственный Борис Анатольевич, птица он явно важная — простого смертного, пусть даже какого-нибудь директора, за шлагбаум бы, скорее всего, не пустили.

Надо бы в ближайшее время встретиться с сестренкой и хотя бы попытаться выяснить, свидетелем чего я стал. На встречу начальника и подчиненной точно не похоже. Да и сам мужик этот…

Ладно, потом разберусь. А сейчас пора в раздевалку — пока не начали искать.

* * *

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — проговорил я, открывая дверь.

Сцена повторялась… в каком-то смысле. Неделю с небольшим назад я точно так же ввалился в кабинет к Каратаеву, и сегодня настала очередь еще одного местечкового злодея. Не то, чтобы они оба всерьез меня беспокоили, однако начатые пусть маловажные, однако стопроцентно благие дела следует доводить до конца.

— Чего вам, курсант?

Грач — как и всегда — не утруждал себя даже элементарной вежливостью.

Впрочем, на этот раз я тоже не собирался.

— Я пришел за деньгами. — Я, не дожидаясь приглашения, перешагнул порог кабинета и прикрыл за собой дверь. — Полагаю, вы понимаете, что….

— Не имею и малейшего представления! — прокаркал Грач. — Так что будьте добры, господин курсант, ступайте обратно в расположение, пока я не выписал вам наряд вне очереди.

Этот держался получше физрука. Наверняка уже смекнул, чем все закончится, но актерствовал на твердую «четверку». Пожалуй, даже с плюсом.

— О нет, нет, ваше высокоблагородие. — Я покачал головой. — Так дело не пойдет. И вы меня непременно выслушаете. В конце концов, речь идет о четырехзначных суммах… Или даже о пяти-, если я правильно все подсчитал.

— Будьте любезны, объяснитесь, господин курсант, — нахохлился Грач.

— Вот уж не думал, что у вашего высокоблагородия такая короткая память. Но, если уж вам так угодно, я не поленюсь ее освежить. — Я со вздохом уселся на стул. — Не далее, как четвертого октября, мой товарищ и однокурсник его благородие барон Антон Сергеевич Корф имел с вами… скажем так, беседу, в которой…

— Не припоминаю, — сухо огрызнулся Грач.

Соскочить он похоже, даже не пытался — спорил чисто из вредности. Или просто тянул время, чтобы придумать какой-нибудь хитрый финт, просчитывая в голове варианты. Все-таки идиотом его пернатое высокоблагородие не был — в отличие от Каратаева. Иначе вряд ли просидел на посту коменданта столько лет, не попавшись на незаконном и порочащем капитанские погоны приработке в виде подпольного тотализатора.

Разумеется, я подготовился к беседе заранее, и уже успел выяснить, что Грач принимал ставки еще с конца нулевых и репутацию в расчетах с игроманами имел… Нет, не то чтобы безупречную, однако в целом неплохую — иначе к нему вряд ли бегали бы тайком чуть ли не все офицеры в городе, от подпоручиков до генералов из Штаба.

— Не припоминаете?.. Какая жалость! — с притворным расстройством вздохнул я. И выудил из кармана кителя телефон. — Впрочем, как раз на такой случай я озаботился, чтобы у нас с вами была видеозапись, которая подтверждает…

— Избавьте меня от этих глупостей, — поморщился Грач. — Если уж вы настолько бесчестны, чтобы вынести на публику личную беседу…

— У меня и в мыслях не было! — Я приложил руку к груди. — Мы оба носим форму Морского корпуса. А значит, мое слово, а уж тем более ваше, слово офицера — не нуждается в каком-либо подтверждении. В таком случае, если уж мы все здесь доверяем друг друга, предлагаю перейти к делу.

— Дело я имел с Корфом. — Грач в очередной раз вяло трепыхнулся. — И предпочел бы и впредь видеть его, а не вас.

— Это несложно организовать. Как вы можете догадаться, его благородие целиком и полностью уполномочил меня решить вопрос. Однако вы, конечно же, имеете полное право настаивать… Но вот в чем дело, друг мой. — Я подался вперед, облокотился на столешницу и изобразил проникновенный взгляд. — Боюсь, Корф просто потребует всю сумму целиком. С учетом коэффициента, который вы, между прочим, предложили сами, и размере ставки, сумма его выигрыша составит… — Я на мгновение смолк, делая вид, что считаю в уме. — Двадцать семь тысяч пятьсот рублей.

Дежурные расходы для меня-прежнего. Сущие гроши для финансового великана вроде того же Мещерского. Поистине астрономическая сумма для простого работяги с окладом в пятьдесят рублей или намертво застрявшего в долгах Каратаева.

Для Грача… Пожалуй, серьезные убытки. Может, даже катастрофические, но уж точно не смертельные. Иначе он уже принялся бы размазывать сопли по лицу, а не сидел напротив, щелкая невидимым калькулятором в голове.

Его высокоблагородие думал. Впрочем, недолго.

— Что ж… таких денег у меня нет, — тоскливо признался он где-то через минуту или две.

— Это прискорбно. — Я пожал плечами. — Однако никоим образом не освобождает вас от ответственности. Любой долг для офицера, будь он даже карточным или проигранным на ставках — есть долг чести. Полагаю, вы не станете делать глупость и не скажете, что не собираетесь платить.

— Нет. Разумеется, нет, — процедил Грач.

Хотя по его лицу было отчетливо видно, что именно это бы он и сказал.

Будь у него такая возможность.

— Так я и думал, — кивнул я. — Собственно, поэтому и решил поговорить лично. Видите ли, ваше высокоблагородие, сам я, пожалуй, мог и подождать. Но так уж вышло, что в ставке его благородия барона Корфа немало средств… скажем так, третьих лиц. И перед ними я вынужден отвечать лично. Боюсь, кто-то из них не окажется столь же терпелив. И уже совсем скоро ваше репутация будет безнадежно испорчена. — Я протяжно вздохнул. — Что едва ли приемлемо, ведь так?

— К чему все это? — Грач нахмурился и принялся сверлить меня взглядом. — Вы мне угрожаете?

— Ни в коем случае! — почти искренне удивился я. — Напротив — я всей душой жалаю дать вам возможность сохранить лицо. А заодно и достояние. Я имею лишь отдаленное представление о ваших доходах, однако… «БМВ» пятой серии, четырехкомнатные апартаменты на Гороховой, дача за Сестрорецком. — Я начал загибать пальцы. — И все это, разумеется, не считая автомобилей и квартир вашей жены и дочерей. Сильно сомневаюсь, что все это приобретено на офицерское довольствие.

— Так, значит, вы хотите в чем-то меня обвинить?!

На этот раз Грач, похоже, возмущался вполне искренне. При всех своих недостатках, хозяйственник он действительно был неплохой, и казенную копейку умел считать не хуже, чем свою собственную. И, возможно, даже не злоупотреблял должностью коменданта — а свои солидные по меркам «кап-два» капиталы приобрел, удачно обирая азартных болванчиков вроде Каратаева.

— Лишь предупредить. — Я пожал плечами. — Не знаю, почему начальственные чины закрывают глаза на подпольный тотализатор прямо здесь, в Морском корпусе — и, если честно, даже не хочу знать. Однако уверен, что если хоть одна живая душа проведает, что вы не отдаете долги, вашему благополучию очень быстро придет конец.

— В приличном обществе это называется «шантаж», — проворчал Грач.

— В приличном обществе также принято платить по счетам. — Я развел руками. — Однако мы с вами имеем лишь то, что имеем. И оба оказались в весьма неприятном положении. К моему глубочайшему сожалению.

— Пожалуй, — отозвался Грач — почти миролюбиво. — И чего же вы, в таком случае, хотите от меня?

— Предложить вам то, от чего не стоит отказываться. — Я откинулся на спинку и развалился на стуле. — А именно — убедить моих друзей не спешить с требованиями выплатить долг в обмен на… скажем так, некоторые преференции. В пределах разумного.

Пожалуй, я мог бы и вовсе изгнать вредную птицу из Корпуса, как уже сделал это с Каратаевым. Но вовремя сообразил, что небольшая сделка, особенно в нынешних условиях, будет куда выгоднее. Неизвестно, кто придет на должность коменданта, если Грач исчезнет — а значит, это вполне может оказаться яростный почитатель внутреннего устава, вор или просто идиот, к тому же мне не подвластный.

А этого я уже крепко держал в руках — и выпускать пока не собирался.

— Во-первых, я хочу получить бланки увольнительных. Разумеется, со всеми необходимыми печатями и резолюциями, — начал я. — Штук тридцать для начала хватит. Во-вторых, вы сделаете для меня копии всех ключей от лестниц и входных дверей — на тот случай, если мне понадобится покинуть Корпус не через проходную.

— Вы с ума сошли! — прошипел Грач. — Я не…

— Можете. — Я махнул рукой. — Еще как можете. Особенно если поверите, что я не настолько глуп, чтобы попасться и подставить нас обоих.

— Это все?

— О нет! — Я кровожадно ухмыльнулся. — Также мне с товарищами не помешает помещение, где мы могли бы отдохнуть от суеты. Теплое, желательно с видом на Неву. Но не обязательно большое — достаточно, чтобы туда влезла пара кожаных диванов, барная стойка, полки, холодильник и бильярдный стол… два бильярдных стола, — поправился я. — Его сиятельство князь Камбулатов предпочитает американский пул. И в третьих, я буду весьма разочарован, если вы не прекратите свои нападки на десантное отделение. Более того, я бы предпочел не видеть вас вовсе.

— Взаимно, курсант, — ядовито огрызнулся Грач. — Что до остального… Боюсь, это невозможно. Помещения на третьем этаже еще есть, но такие покупки обойдутся чуть ли ни в тысячу рублей и…

— И это лишь малая часть того, что вы должны Корфу, — закончил я, поднимаясь. — Ничуть не сомневаюсь в ваших способностях друг мой… И приготовьте бланки — за ними я загляну завтра.

Не успел я закрыть за собой дверь, как в кармане завибрировал телефон. Я достал трубку, разблокировал экран…

Сообщение было от Оли.

Нужно встретиться. Завтра, 21:00. Ресторан У Арсена, Сестрорецк.

И все. Ни улыбающихся желтых рожиц, ни рисованных зверей, ничего. Еще и точка в конце. Да и сам текст больше похож не на предложение увидеться, а на… требование?

Пожалуй. Ее благородие госпожа титулярный советник была серьезна просто до невозможного.

Что ж. Посмотрим, что у нее там за дело.