Гаражи у Чёртова ручья

Часть первая Горка

Глава 1 Уведомление

2 ноября 2026 года

В понедельник Егор не сразу понял, что белый лист на воротах относится к нему.

Он шёл от машины с коробкой запчастей под мышкой и думал, куда подевал маленький съёмник. Вчера вечером тот лежал у паяльной станции, а перед уходом понадобился рулон пакетов, и всё пришлось сдвинуть к стене. Лист белел среди старых объявлений, на которые давно никто не смотрел. Здесь покупали гаражи, предлагали вывоз металла, дважды теряли одного и того же кота; от кота осталась половина уха и телефон хозяйки, размокший так, что звонить можно было разве что наугад.

Егор поставил коробку на капот соседского «Логана», отогнул угол бумаги и прочёл.

Пользователям строений предлагалось освободить занимаемые помещения и вывезти имущество в срок до двадцать четвёртого ноября.

Слово «пользователь» было ему знакомо по телефону. Время от времени телефон спрашивал, согласен ли пользователь с чем-нибудь новым, и Егор соглашался, не читая: иначе не открывалась нужная программа. Теперь пользователем оказался он весь – вместе с гаражом, верстаком, сварочным аппаратом и коробкой, которая уже оставляла на чужой серой краске бурый мокрый след.

До двадцать четвёртого. Три недели с небольшим.

Он перечитал с верхней строчки: «Членам ГСК „Ручей“». Справа скотч отошёл вместе с рыжим пузырём краски, и уведомление понемногу отворачивалось от ворот. Егор прижал его ладонью, хотя хотелось сорвать. Зачем-то сфотографировал. На экране вышел белый прямоугольник без единой буквы, пришлось снимать ещё раз.

За гаражами работал экскаватор. По звуку – совсем рядом, но из прохода были видны только голые макушки берёз, кран и край огромного полотнища с будущим жилым комплексом. У нарисованного комплекса уже наступило лето: две женщины в белом пили кофе, между молодыми соснами бежал ребёнок, а дальше, в утренней золотистой дымке, стояли дома. Настоящий лес за полотнищем почернел от дождя. У нижнего края рекламы валялась грязная шина, и ветер то открывал её, то снова прятал за обещанием жизни в гармонии с природой.

В конце ряда, там, где земля уходила в овраг, белели свежие колышки с розовыми лентами. Один торчал на самой макушке горки над ручьём. Егор заметил его краем глаза и полез в карман за ключами.

Навесной замок открылся сразу. Внутренний шёл туго: надо было потянуть створку на себя коленом, попасть ключом чуть ниже, чем хотелось руке, и тогда старый механизм, поскрипывая, уступал. Егор умел открыть эти ворота в темноте, с занятыми руками, пьяным после чужого дня рождения. Двадцать четвёртое ноября в это умение пока не помещалось.

В гараже пахло холодным железом и вчерашним чаем. Егор включил свет и обогреватель, и за решёткой медленно покраснела спираль. Над верстаком висели ключи, на полке стояли банки с крепежом, у лестницы в смотровую яму сохли две пары рабочих перчаток. Середину прохода занимал чужой электросамокат, будто его оставили не для ремонта, а чтобы никто больше никуда не прошёл.

Съёмник нашёлся сразу, под пакетом. Это немного помогло.

Гараж достался ему от деда. Дед держал здесь машину, а Егор устроил целую жизнь: поставил стол, провёл свет над рабочим местом, приделал к стене узкую полку для телефона, чтобы не искать его среди железок, и выбросил продавленный диван, на котором невозможно было сидеть, не сползая к середине. За диван бабушка обиделась. Хороший диван, говорила она, людям такие ещё служат. Через неделю сама принесла из дома два стула и велела хотя бы не класть на них промасленное.

На одном теперь лежала сварочная маска. Второй стоял у обогревателя, под старым ватником: на него садились те, кому обязательно нужно было посмотреть, как чинят их вещь.

Телефон заговорил голосом председателя.

– Егор, добрый день. По вопросу уведомления сразу скажу: собрание в субботу. Сейчас по одному ко мне ходить смысла нет.

– Я ещё не ходил.

– Поэтому и предупреждаю. А то у меня с восьми утра. Решение не нашего уровня.

Валерий Ильич всегда начинал с того, на чьём уровне принято решение, и только потом сообщал само решение. Если перегорала лампа над въездом, уровень был его; если ночью отключали электричество, выяснялось, что существуют другие уровни, куда он тоже звонил и где ему тоже ничего определённого не говорили.

– Бумага настоящая? – спросил Егор.

– А ты как думаешь, я в понедельник утром развлечения себе ищу? Номер входящий есть. Всё есть.

– Двадцать четвёртого освободить. А что дальше?

– Вот в субботу и обсудим.

Календарь над столом был прошлогодний: Егор оставил его из-за таблицы сварочных токов на обороте и привык. Правильный нашёлся в телефоне. Суббота выпадала на седьмое.

– Пять дней обсуждать не будем?

– Егор, – председатель выдохнул, и впервые за весь разговор в трубке стало слышно, что он стоит на улице, – у меня самого гараж. С компрессором. Компрессор весит сто сорок килограммов, если тебе интересно. В субботу приходишь с документами, садимся и разговариваем. Сегодня я ещё в управу пойду.

Разговор кончился, а Егор всё держал телефон у уха. Снял маску со стула и сел, не раздеваясь. Куда вывезти имущество, в уведомлении не говорилось. Наверное, это подразумевалось само собой: имущество должно было куда-нибудь деться, как вода, когда открывают слив.

Он позвонил по двум объявлениям об аренде мастерских. По первому уже сдали. По второму девушка долго рассказывала о светлом пространстве и дружном сообществе мастеров, а на слове «сварка» замолчала и предложила оставить заявку – на случай, если появятся другие варианты.

Пока он диктовал номер, в щель между створками просунулось переднее колесо велосипеда.

– Можно к вам? Я писал вчера. Кирилл.

Кирилл вошёл боком, затаскивая за собой тяжёлый электровелосипед. Куртка на нём была слишком тонкая для ноября, с плеч свисали ремни яркого короба. В одной руке руль, в другой телефон, и оба требовали внимания одновременно.

– Он опять. Я с утра выехал, вроде нормально, потом на подъёме вырубился. Сейчас вообще не едет. Вы только скажите, это надолго?

– Сначала посмотрю.

– У меня в час слот.

– Вижу, что срочно. Колесо сюда поставь.

Егор закатил велосипед на подставку и сел перед ним на низкую табуретку.

Работа понемногу вернула гаражу прежние размеры. Снаружи могла сдвигаться вся Москва, а здесь было понятно, где перетёрся провод, какой разъём залило водой и почему человек, обещавший больше не мыть велосипед сильной струёй, всё-таки помыл. Егор задавал вопросы, Кирилл отвечал не сразу, прикидывая, нельзя ли обойтись без признания, и наконец сдался:

– Да я только грязь сбил! Он же весь был… Там под эстакадой такая жижа, я в подъезд с ним не зайду. Мне хозяйка уже фотографии присылает.

– Хозяйка квартиры?

– Подъезда, наверное. Квартира съёмная. В квартире хозяйка другая.

Он улыбнулся впервые с тех пор, как вошёл. Передний зуб у него был сколот, и улыбка от этого казалась младше лица.

Пока закипал чайник, Кирилл успел отказаться от чая, выпросить зарядку, сесть на бабушкин стул и вполголоса с кем-то поругаться из-за начала смены. Егор налил себе в стеклянный стакан, гостю дал кружку с отбитой ручкой. На ней ещё читалось «Лучшему папе». Дед когда-то купил её в электричке, потому что она была самая большая.

– На двери это про вас? – спросил Кирилл.

– А вы куда?

– Пока никуда.

Кирилл посмотрел на разобранный велосипед, на ящики под столом, на сварочный аппарат.

– Я могу ребятам написать, – предложил он. – В нашем чате. Нас там полгорода, может, у кого есть место. Только там… ну, всякое предлагают. Я сначала сам спрошу.

– Напиши.

Через сорок минут велосипед поехал. Кирилл прокатился до поворота, вернулся, встал обеими ногами в лужу и спросил, можно ли перевести вечером. Обычно на такие просьбы Егор отвечал, что у него тоже магазин, только без кассы. Сейчас он просто махнул рукой.

– До вечера точно, – сказал Кирилл. – Я не пропаду.

Он надел зелёный короб, поправил ремень и выехал со двора; скоро между машинами остался виден только светлый прямоугольник у него на спине.

Вдоль гаражей шла женщина с двумя собаками. Большая спокойно переступала через лужи, маленькая тянула назад, к каждой мокрой травинке. Женщина говорила по телефону о чьём-то обследовании и время от времени, не меняя голоса, вставляла: «Барни, я тебя сейчас вообще оставлю». Егор дождался, пока Барни всё-таки пойдёт за ней, и закрыл ворота.

К полудню дождь измельчал и почти не чувствовался на лице, зато всё, чего касался Егор, оставалось мокрым: перила, дверные ручки, капоты, пакет из «Пятёрочки». Егор купил хлеб, сыр и яблоки и на обратном пути задержался у строительного забора. Здесь в рекламном полотнище прорезали калитку, и одну из летних женщин приходилось каждый раз отодвигать вместе с её чашкой, чтобы попасть на стройку.

Из калитки вышел Тимур.

Они были знакомы недели две. Тимур приносил заварить лопнувший кронштейн, потом зашёл просто спросить, кто бы посмотрел старую машину сторожа. Говорил он негромко, без того нажима, с которым другие строители объясняли, что им всего на минуту надо перекрыть въезд. На каске у него блестела вода, в нагрудном кармане без конца гудел телефон.

– Видел, – сказал Тимур, прежде чем Егор успел спросить. – Мне сегодня с утра трое показывали.

– И?

– У меня работы по площадке. Гаражи в моём договоре не стоят.

– Зато подъездная дорога стоит.

– Стоит. Давайте я вам покажу, где она проходит.

Егор не собирался никуда идти; он хотел услышать, что бумага поспешная, что кто-нибудь что-нибудь перепутал, что хотя бы до весны ничего не будет. Но Тимур уже придержал калитку.

Изнутри площадка была ниже и теснее, чем выглядела снаружи. Рекламные дома должны были подняться где-то здесь, над глиной, двумя бытовками и кучей бетонных обломков с загнутой арматурой. Рабочий в оранжевом жилете вычерпывал воду из неглубокой ямы, отходил на три шага и выплёскивал её на ту же землю, чуть в стороне.

Тимур повёл его вдоль забора к оврагу.

Здесь было тише. На голых ветках висели клочья полиэтилена. Внизу темнела вода, зажатая обломками бетонных плит, и уходила под дорогу, в трубу. Над трубой кренилась старая ольха, цепляясь корнями за размытый берег вперемешку с бетоном. Из трубы шёл ровный полый гул, как из большой раковины. Ручей звали Чёртовым. Летом он прятался в крапиве. Теперь трава легла, и стало видно всё, что в нём лежало: бутылки, ржавая сетка, детский самокат без колёс.

На другом склоне начинался лес.

На краю Северного Чертанова он подходил к домам вплотную. В детстве Егор считал его большим двором, только без фонарей. Потом узнал слово «Битцевский», увидел по телевизору страшные новости, выучил, по каким тропинкам лучше не ходить. А расстояние осталось прежним. Утром здесь гуляли с собаками, вечером срезали путь от метро, и за спинами у людей стояли деревья. Стоило отойти от тротуара на десяток шагов, как пропадали окна. Машины ещё гудели, но уже непонятно было, с какой стороны.

Из оврага тянуло холодом и прелым листом.

Тимур показал на ряд колышков.

– Вот отсюда пойдёт техника. Здесь расширяем. Дальше нужен нормальный поворот, иначе длинномер не зайдёт.

Последний колышек, тот, что Егор видел утром, стоял на горке. Горка заросла короткой жёсткой травой. Вблизи Егор узнал её сразу, хотя не подходил сюда лет пять: берёза сбоку, размытый край, обломок кирпича, с которого дети любили прыгать с разгона. На макушке чернело кострище. Среди углей лежал одноразовый шампур, такой тонкий, что на нём трудно было удержать что-нибудь тяжелее сосиски.

Бабушка называла её дедовой горкой.

Не «дедушкиной». К их деду, который работал посменно, носил из столовой домой алюминиевые ложки и сердился, когда они терялись, это название отношения не имело. Так бабушка говорила об этом месте ещё до того, как Егор научился спрашивать почему.

Ему было лет пять. Красным пластмассовым совком он отковыривал сухую землю на макушке горки. Хотел прокопать для машинок спуск, чтобы они выкатывались прямо к ручью. Бабушка подошла с другой стороны и забрала совок.

«Здесь не копай».

Она не кричала, поэтому он и запомнил. Обычно, если он делал что-нибудь не то, сначала звучало его имя, за ним полное имя, а дальше объяснение. Здесь объяснения не было. Бабушка отряхнула с совка землю, сунула его в сумку и повела Егора к дорожке, где продавали мороженое.

– А эту зачем? – спросил он Тимура.

– Что?

– Горку.

– Поворот. Я же говорю.

– Тут дети катались.

Он сам услышал, как глупо это прозвучало: дети катались почти везде, где теперь что-нибудь стояло, ездило или строилось. Тимур спорить не стал. Он поднял воротник, пряча шею от дождя, и на секунду лицо у него стало совсем усталым.

– Я могу узнать по электричеству, – сказал он. – Чтобы вам раньше времени не отрезали. За остальное сейчас обещать не буду.

Телефон у него опять загудел. Тимур посмотрел на экран и отвернулся к оврагу.

Уходя, Егор зацепил пакетом колышек. Розовая лента обмоталась вокруг ручки, и пришлось остановиться, распутать её и вернуть на место. В траве у кострища лежала детская перчатка. Большой палец был вывернут внутрь, остальные торчали веером, будто кто-то очень маленький всё ещё держал над землёй раскрытую ладонь.

Он поднял перчатку и повесил на берёзу, повыше.

После обеда работа не пошла. Егор дважды брал не ту отвёртку, искал деталь, которая лежала у него перед носом, и не мог вспомнить, позвонил ли человеку насчёт самоката. Проверил историю вызовов. Не позвонил.

Когда стемнело, он убрал инструменты, но домой не пошёл. Стал разбирать верхнюю полку, куда отправлялось всё, чему сразу не находилось места: сломанная кофемолка, дедова фара от мотоцикла, коробка с ёлочными игрушками, принесённая прошлой зимой из квартиры. Одну игрушку он достал наугад. Стеклянный огурец на проволочной прищепке, весь в пупырышках, с облезлой серебряной спиной.

Бабушка каждый год находила его не сразу, а найдя, говорила: вот же ты, огурец.

Егор подержал игрушку на ладони и завернул обратно.

В семь пришёл перевод от Кирилла, на сто рублей больше, чем договаривались, и следом сообщение: «За чай тоже. По помещению пока глухо, но я ищу». Егор набрал, что чай у него бесплатный, стёр и отправил короткое «Спасибо».

Перед уходом он заглянул в яму. Её перекрывали три толстые доски. Егор приподнял крайнюю и посветил телефоном: внизу было сухо. На ступеньке стояла пустая банка, у стены лежала перчатка, упавшая туда месяц назад. Надо бы спуститься и достать. Он опустил доску на место.

Выключил обогреватель, погасил свет и подождал, пока остынет красное окошко спирали. От ворот тянуло холодом. У двери задержался, провёл рукой вдоль розеток и только тогда вышел.

Уведомление опять отклеилось с одной стороны. Егор оторвал его совсем, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман куртки.

«Шкоду» он оставил у гаражей и пошёл пешком. По тротуару бежала вода. Вывески ложились на неё длинными полосами, и под ногами по очереди оказывались зелёный крест аптеки, красная цифра «Пятёрочки», фиолетовое окно пункта выдачи; на сухом асфальте всё это просто стояло бы по сторонам, но дождь собрал свет в одну дрожащую дорожку и повёл вниз, к коллектору.

В подъезде пахло мокрой собакой и жареным луком.

Зинаида Петровна стояла у почтовых ящиков с чужой рекламой в руке. Егор хотел сказать «добрый вечер» и пройти к лифту, но она подняла на него глаза так, словно он и был той инстанцией, которая наконец обязана разобраться.

– Посмотри. Опять окна. Мы в прошлом году всем подъездом написали, что нам не надо.

– Они в чат не заходят.

– Они вообще никуда не заходят! В дверь зайти – это ведь надо с человеком поговорить. А тут сунули и ушли. – Она сложила лист пополам, аккуратно совместив углы. – Ты из гаража?

Егор ответил, что оттуда, и она сразу спросила про снос. Он даже не удивился: Зинаида Петровна узнавала районные новости раньше тех, с кем они случались, а потом долго выясняла, почему ей никто ничего не сказал.

– Пока бумагу повесили, – сказал он.

– Я видела. В группе прислали. Только не разобрать, сняли издалека. Ты мне нормальную перешли, я увеличу.

– Зачем вам?

– Почитать. Я ещё читать умею.

В лифте она нажала седьмой и подождала, пока закроются двери.

– У Ани и на гараж должна быть папка, – сказала она. – Синяя, с тесёмками. Ты посмотри. Она всё складывала.

– Посмотрю.

– Не в комоде. В книжном шкафу, наверху.

Егор ничего не ответил. Бабушку Зинаида Петровна называла Аней, и каждый раз это немного сбивало: выходило, что был ещё один человек, не совсем тот, которого он знал, и у этого человека были свои разговоры, обиды и смешные истории, случившиеся без него.

На седьмом этаже она пропустила его вперёд, но у своей двери задержалась.

– Ты ел-то сегодня?

– Ел.

Она посмотрела на пакет, из которого торчал хлеб.

– Понятно. Я щи варила. Сейчас принесу, только кастрюлю потом верни. В прошлый раз я её две недели искала.

– Я вам вернул.

– А искала я до этого.

Дома было тепло, окна запотели по нижнему краю. Егор сразу пошёл мыть руки и оставил на кране чёрные следы. Мыло лежало в бабушкиной мыльнице, жёлтой, со сколом у решётки. Новую он так и не купил.

Наверху опять двигали что-то тяжёлое. Потом заработал перфоратор.

Ну конечно. Самое время.

Он хотел написать в домовой чат, который час, но там уже висело девятнадцать новых сообщений. Сосед с пятого спрашивал, до каких пор будет продолжаться ремонт. Женщина из третьего подъезда отвечала, что в доме маленькие дети. Кто-то прислал фотографию ботинка, забытого у лифта, и требовал немедленно забрать. Зинаида Петровна написала, что ремонт обсуждается отдельно, а по гаражам она ждёт документ.

Егор отправил ей фотографию. Почти сразу под ней появилось: «А ГДЕ ЛЮДЯМ СТАВИТЬ МАШИНЫ?!»

Он закрыл чат.

На кухне всё было как утром: квитанция «Мосэнергосбыта» на столе, чашка с засохшим кольцом чая на дне. Егор положил рядом с квитанцией ключи от «Шкоды», выложил хлеб и сыр и наконец достал из кармана уведомление. На сгибе расплылись две буквы. Он разгладил лист ладонью и прижал солонкой.

Зинаида Петровна постучала через пять минут. Щи были в той самой кастрюле, из-за которой они только что спорили; к ручке она привязала узкую красную ленточку.

– Для опознания, – объяснила она. – Неси аккуратно, горячее.

Егор взял кастрюлю обеими руками. Зинаида Петровна заглянула ему за плечо, в тёмный коридор, сказала, что хлеб он опять купил мягкий, весь слипнется, и ушла к себе.

Он ел прямо из кастрюли, сидя боком к столу. Щи были кислее бабушкиных, но хорошие. Наверху наконец перестали сверлить. Стало слышно, как за стеной набирается чей-то бачок и как стучит по подоконнику вода с плохо закреплённого отлива.

Бабушкин стакан стоял у оконной рамы.

Когда она умерла, воду в нём накрыли ломтиком хлеба. Прошло сорок дней, и Зинаида Петровна сказала, что пора убрать. Егор собирался, даже взял стакан в руки. Но тогда пришлось бы заодно разобрать лекарства, вернуть взятую напрокат кровать, позвонить насчёт перерасчёта, а он очень устал и решил закончить всё в воскресенье.

Воскресенье прошло.

Теперь он менял воду и хлеб. Старый хлеб крошил во дворе птицам, новый отрезал от своего. Иногда Егор брал стакан, чтобы наконец вылить, и рука сама ставила его на прежнее место.

Он отодвинул занавеску. С седьмого этажа были видны крыши машин, освещённая дорожка к магазину и тёмная полоса деревьев за последним рядом фонарей. По двору вели ребёнка в светящемся капюшоне. Мальчик наступал в каждую лужу. Его тянули за руку, он подпрыгивал и всё равно попадал туда, куда хотел.

В комнате висел её халат. После больницы она его уже не надевала, но Егор помнил, как бабушка, ещё крепкая, входила в кухню, придерживая полы одной рукой, и ругалась на кипящий чайник: что же ты орёшь, иду я. На людей она так почти не говорила. Чайник ей почему-то можно было ругать сколько угодно.

Егор перевернул телефон экраном вверх. Было ещё не поздно. Зинаида Петровна наверняка сидела перед телевизором и разбиралась с чужими сообщениями, сдвинув очки на самый кончик носа.

Он набрал: «А почему бабушка ту горку за гаражами называла дедовой?»

Прочёл, убрал слово «ту», вернул обратно и отправил.

Ответа долго не было. Егор вымыл кастрюлю и поставил у двери, чтобы утром не забыть. Потом всё-таки достал с верхней полки книжного шкафа синюю папку. Тесёмки были завязаны так туго, что узел пришлось поддеть отвёрткой. Внутри лежали старые квитанции, дедовы бумаги на гараж, инструкция от давно выброшенного телевизора и конверт, на котором бабушкиным почерком было написано: «Егору. Не терять».

Конверт был заклеен. Внутри прощупывалось что-то плотное, сложенное в несколько раз. Егор подержал его и положил обратно, под квитанции.

Не сегодня.

Телефон коротко звякнул. Зинаида Петровна прислала голосовое. Сначала в нём что-то шуршало, потом громко заговорил телевизор, она велела ему помолчать и, видимо, нашла пульт.

«Егор, я не знаю. Она ведь раньше меня туда ходила, ещё когда за дорогой деревня была. У неё надо было спрашивать. А теперь уж… Ты документы нашёл? Посмотри, там главное – старые, новые они тебе сами дадут».

Он прослушал сообщение ещё раз и написал, что нашёл.

За окном по мокрой дорожке бежали поздние курьеры. Один остановился под фонарём, поднял голову к дому и долго считал подъезды.

Старый документ на гараж был напечатан на желтоватом листе. В графе «Основание» стояла ссылка на другую бумагу, которой в папке не было. Егор посмотрел лист на просвет и положил рядом с уведомлением.

На новой бумаге предлагалось освободить место.

На старой ещё разрешалось его занимать.

Глава 2 Деды вечеряют

7 ноября 2026 года

К субботе выяснилось, что мастерскую можно снять почти где угодно, если заранее отказаться от половины того, ради чего она нужна. В одном месте не разрешали шуметь, в другом – принимать чужих людей, в третьем хозяин долго объяснял Егору, что сварка сварке рознь, а когда Егор согласился приехать и посмотреть, предупредил, что электричество пока проведено временно. Кирилл прислал номер человека из Подольска. Тот оказался готов помочь и даже назвал цену, которую Егор смог бы платить, но под конец признался, что ехать придётся ещё дальше, а помещение освободится только после Нового года.

На собрание он взял синюю папку.

Оно проходило под навесом у сторожки. Дождь на время перестал, с крыши капало в подставленное ведро; люди, которых Егор много лет видел по одному возле открытых гаражей, теперь теснились вместе и казались многочисленной, плохо знакомой ему роднёй. У каждого что-нибудь было в руках: пакет с документами, автомобильные ключи, сигарета. Женщина из дальнего ряда принесла раскладной стул, но не села, а положила на него сумку и всё время придерживала её коленом.

Валерий Ильич говорил, стоя на нижней ступеньке. Из кармана его куртки торчал жёлтый маркер.

– По отдельности никто никуда не пишет. Сначала собираем документы, потом составляем общее обращение. Кто уже писал, принесите копию ответа. Не пересказывайте мне по телефону, а принесите.

– А если ответа нет?

– Значит, копию того, что написали.

Егор стоял сбоку, возле бочки с песком, и слушал, как люди начинают рассказывать свою историю раньше, чем председатель успевает закончить предыдущую. Один получил гараж от завода. Другой купил, причём покупал не у кого-нибудь, а у самого первого владельца; первый владелец умер, но жена-то жива, она подтвердит! Женщина со стулом спрашивала, кто даст машину вывезти погреб. Ей объясняли, что погреб не вывезешь, а она сердилась: да не сам погреб, господи, банки, картошку, ящики! У неё муж после операции, сын в командировке, она здесь одна.

Валерий Ильич поднял ладонь. Она несколько секунд оставалась над головами, словно он хотел за что-нибудь ухватиться.

Когда очередь дошла до Егора, председатель просмотрел дедовы бумаги, задержался на пожелтевшем листе и ткнул в нижнюю строчку колпачком маркера.

– Само решение где?

– Не нашёл.

– Посмотри ещё. Я попробую по архиву, но ты тоже посмотри. Тут ссылка есть, а бумаги нет.

– И если найдётся?

Валерий Ильич помолчал, будто выбирал ответ, который не придётся через неделю брать обратно.

– Будем прилагать.

За забором надсадно взвыл двигатель. Председатель повысил голос, потом замолчал: экскаватор развернулся совсем близко, и последние слова его пришлось бы уже кричать. Егор машинально посмотрел в ту сторону, где в понедельник торчал колышек с розовой лентой.

Над забором качнулась голая берёза.

Он не сразу понял, что изменилось. Ветви были те же, тонкие, с налипшими листьями, только ствол теперь открывался ниже, и между ним и верхним краем железного листа появилось слишком много пустого места. Потом ковш поднялся ещё раз. Из него свисала полоса дёрна с корнями; земля посыпалась сквозь них, а дёрн всё держался, как мокрая тряпка, зацепившаяся за зубец.

– Они горку снимают, – сказал Егор.

Стоявший рядом мужчина обернулся, взглянул поверх забора и снова повернулся к председателю.

Егор сунул папку под куртку, прошёл между людьми и направился к стройке. Ему казалось, что сейчас он хотя бы спросит, нельзя ли объехать с другой стороны. На собрании от него требовалось найти бумагу, которую дед получил, вероятно, ещё до его рождения; здесь оставалась земля, знакомый поворот и человек, с которым можно было поговорить.

Тимур стоял у калитки, разговаривая по телефону. При виде Егора он коротко поднял палец: подожди.

– Я сказал, длинномер не проходит. Да. Нет, сейчас я вам ничего нового не обещаю. Мне сначала нужно…

Он отнял телефон от уха.

С площадки крикнули. Слов было не разобрать, но Тимур сразу пошёл туда, и Егор, придерживая полой куртки папку, двинулся следом.

Экскаватор стоял боком к оврагу. Ковш опустили на землю, двигатель ещё работал, и от машины шёл такой сильный жар, что в нескольких шагах от неё вдруг стало сухо и тепло, почти по-домашнему. Внизу, у гусеницы, сидел на корточках рабочий. Второй держал лопату за самый конец черенка, не решаясь ни положить её, ни прислонить к машине.

Горки больше не было.

Остался невысокий обрубок с берёзой сбоку и неровная стенка земли, перечёркнутая светлыми корнями. У самого верха темнели угли; ниже, где ковш в последний раз прошёл наискось, что-то белело. Егор сперва принял это за обломок трубы: такие трубы попадались повсюду, жёлтые внутри, с наросшей коркой, и старый мусор иногда уходил в землю глубже, чем можно было представить. Потом увидел рядом второй обломок, выгнутый, тонкий по краю, и отвёл глаза.

Рабочий на корточках показал на ком у ковша.

В коме была челюсть. Не вся: несколько зубов, тёмная дырка между ними, грязь, забившая внутреннюю сторону. Она лежала боком, будто кто-то выплюнул её вместе с землёй. Чуть дальше торчал плоский зеленоватый кусочек металла; на мокрой глине этот цвет был неожиданным, почти весенним.

– Глуши, – сказал Тимур.

Машинист высунулся из кабины, не расслышав.

– Глуши!

Стало тихо. Из трубы под дорогой сразу донёсся шум воды, которого Егор до этого не слышал. Он стоял, глядя на зубы, и пытался вспомнить, похожи ли человеческие на собачьи, если смотреть вот так, отдельно. Похожи быть не должны. Он это знал, но всё ещё надеялся, что ошибся.

– Никто ничего не трогает, – сказал Тимур. – И эту кучу не трогаем. Куда до этого сгружали?

Рабочий показал через плечо.

Тимур прошёл туда, остановился, оглядел отвал и снова достал телефон. Теперь говорил иначе: без оговорок, коротко называя адрес и повторяя, что обнаружены кости, предположительно человеческие. Егор слушал и никак не мог совместить этот адрес со знакомым местом. Сумской проезд, гаражи, въезд со стороны забора – всё было правильно, только до сих пор по этому адресу привозили запчасти, заказывали доставку еды, объясняли заблудившимся клиентам, что навигатор ведёт не туда.

Папка сползла у него под курткой. Он подхватил её, прижал к груди и только тогда почувствовал, что замёрз.

Кто-то уже снимал на телефон. Мужчина, первым увидевший кости, отошёл к машине и долго вытирал ладони о штаны, хотя, кажется, ни к чему не прикасался. Машинист спустился, подошёл к срезу, постоял и вернулся. На рукаве у него осталась чёрная полоса масла. Он попробовал соскрести её ногтем.

Егор поднял голову. Детская перчатка по-прежнему висела на ветке, куда он её повесил в понедельник. Теперь до неё было не дотянуться: землю из-под ветки убрали.

Люди с собрания подошли почти все.

Валерий Ильич попросил отойти от края, затем спросил у Тимура, давно ли это нашли. Женщина со стулом перекрестилась. Мужчина, получивший гараж от завода, сказал, что здесь могли хоронить во время войны, и сразу двое стали ему возражать. Один помнил, что где-то неподалёку было кладбище, другой не помнил кладбища, зато был уверен, что немцы сюда не дошли. Они спорили, уже забыв о том, что именно собирались доказать.

Егор впервые за всю неделю подумал, что гараж, возможно, уцелеет.

Мысль возникла прежде, чем он успел остановить её. Если здесь кладбище, нельзя же просто взять и пустить дорогу! Придётся всё перенести, переделать; пока переделают, наступит зима, а потом весна. Он смотрел на зелёный кусочек в земле и прикидывал, сколько месяцев может тянуться такая проверка.

Тимур попросил всех выйти за калитку.

Полиция приехала, когда дождь начался снова. К этому времени фотография челюсти успела появиться в двух районных группах, кто-то пририсовал к ней стрелку, и Зинаида Петровна прислала Егору сообщение: «Это у вас?» Он ответил, что у них, и убрал телефон, не дожидаясь продолжения.

Его расспросили вместе с остальными. Сам момент, когда кость вывернуло из земли, он не видел; видел, как работал экскаватор, потом подошёл. Егор повторил это ещё раз.

Калитку прикрыли. Сквозь щель было видно, как люди в перчатках склоняются к земле, фотографируют, осторожно перекладывают что-то в жёсткую тару. Отдельно подняли большой выгнутый обломок, и Егор наконец понял, что белевшее возле корня было частью черепа. Целого черепа не оказалось. Издали, на чужом снимке, всё выглядело гораздо определённее.

Он ушёл в гараж и положил синюю папку на полку, подальше от чая. До вечера следовало закончить самокат: хозяин заранее предупредил, что приедет после девяти. Работы оставалось немного, но Егор дважды останавливался, прислушиваясь к улице. Экскаватор молчал. Через открытые ворота было видно, как у сторожки распадается собрание: люди ещё задерживались по двое, показывали друг другу бумаги, но смотрели уже на стройку.

Гайка выскользнула из пальцев и закатилась в щель между досками. Пришлось спускаться в яму. Внизу было сухо и пыльно; Егор нашёл гайку, заодно подобрал старую перчатку, которую давно собирался достать. Поднимаясь, задел ногой пустую жестяную банку на ступеньке. Та звякнула, но удержалась на месте.

Около двух Тимур пришёл за ним.

– Вы в понедельник эту горку фотографировали?

– Нет. Бумагу на воротах.

– А раньше? Может, на телефоне осталось. Приехала археолог, спрашивает, как здесь было.

Егор вытер руки, заглянул под верстак, где обычно бросал перчатки, не нашёл и пошёл так.

Девушка стояла на краю среза. По грязи она передвигалась уверенно, наступая на небольшие выступы, которых Егор не замечал, а когда наклонялась, свободный конец шарфа приходилось заправлять за воротник. На ней была непромокаемая куртка, потёртая на плечах; из кармана торчал короткий карандаш, другой она держала в зубах, пока обеими руками снимала что-то на телефон.

– Ася, – сказала она, вынув карандаш. – Гончарова. Вы давно сюда ходите?

– С детства.

– Возвышение всегда было?

Он кивнул и стал объяснять, где проходила дорожка, как вода размывала нижний край, с какой стороны дети зимой скатывались на картонках. Ася не торопила, только один раз попросила показать место точнее. Пока он говорил, сам удивлялся, сколько всего помнит. Оказалось, он знал, где раньше торчал ржавый трос и за какую ветку держались, поднимаясь; дерево, на котором висела эта ветка, давно спилили, но рука до сих пор помнила её толщину.

– Подсыпали здесь? Мусор свозили?

– Мусор бросали. Подсыпать – не знаю. Оно всегда… Бабушка горкой называла. Дедовой.

Ася подняла глаза.

– Это когда она так говорила?

– Когда я маленький был. Она умерла.

– Понятно, – сказала Ася и больше про бабушку не спросила.

Егор посмотрел туда, где утром лежала челюсть. Её уже убрали. В мокром срезе остались корни и два коротких обломка, которые теперь невозможно было принять за трубы; возле них в землю воткнули узкую палочку с белой меткой.

– Вы от полиции?

– Нет. Коллеге прислали фотографии, он позвонил мне. Мы сейчас работаем в районе, я была ближе всех.

Она опустилась на одно колено, придержала свободной рукой шарф и поднесла к срезу небольшую линейку. Егор стоял рядом, не зная, можно ли предложить помощь. Утренний страх сменился неудобным чувством, будто он оказался в комнате, где кто-то тяжело болел, и слишком громко дышал.

– Это кладбище? – спросил он.

– Здесь было погребение. Судя по тому, что осталось от насыпи, курган.

– Давно?

– Очень. Вероятно, средневековый. Точнее сейчас не скажу.

Егор ожидал года или хотя бы века. Без числа получалось странно: человек лежал здесь до гаражей, до дороги, до деревни, о которой говорила Зинаида Петровна, и оставалось только отодвигать всё это назад, пока память не кончалась.

Ася поднялась и спросила Тимура, сохранился ли весь грунт.

Тот показал отвал.

– Часть там. То, что раньше снимали, разровняли у въезда.

Она посмотрела на широкую полосу, уже продавленную колёсами, и медленно убрала линейку в карман.

– Это тоже придётся смотреть. Пока ничего отсюда не вывозите. И не давайте сюда технику.

– Я остановил.

– Я вижу. Теперь нужно, чтобы они наверху тоже это поняли.

Телефон Тимура лежал на бетонной плите экраном вверх. Он уже несколько раз загорался, и на этот раз Тимур взял трубку, выслушал, не перебивая, затем попросил повторить. Егор отошёл к берёзе. Ему было слышно каждое слово, хотя слушать он не хотел.

– В понедельник у вас машины, я знаю… Два дня на что? Здесь ещё осмотр не закончили… Нет, я не специалист, поэтому специалист перед вами. Сейчас дам.

Ася взяла телефон, назвала фамилию и организацию. Некоторое время слушала. Свободной рукой она пыталась застегнуть молнию на куртке: в замок попала нитка, и застёжка всякий раз застревала на одном месте.

– Я не могу пообещать вам, что за выходные всё закончится. Сейчас отправляем сообщение в Мосгорнаследие. Да, с фотографиями… Мне нужны не два дня. Мне нужно сначала понять, что здесь осталось.

Она вернула телефон Тимуру и наконец освободила нитку.

Когда она пошла к отвалу, Егор спросил:

– А гаражи теперь оставят?

Ася остановилась.

– Я не знаю. Я занимаюсь тем, что в земле.

Она посмотрела на него внимательнее и добавила, уже мягче:

– Если у вас найдутся старые снимки, пришлите. Любые, где это место попало в кадр. Даже если там человек стоит на весь снимок, а горка только с краю.

Они обменялись номерами. Егор ещё некоторое время смотрел на новую запись: «Ася археолог».

К четырём над срезом натянули тент. Он провисал посередине, и Тимур велел переставить одну подпорку, чтобы на ткани не собиралась вода. Полосатая лента огибала отвал, пересекала старую дорожку и уходила к забору; там, где утром свободно проходили люди, теперь нужно было обходить, пригибаться и спрашивать разрешения. Земля оставалась той же, но Егор уже не мог ступить на неё, не подумав, что находится под подошвой.

На другой стороне площадки заработал двигатель. Тимур перенёс туда технику, и работа продолжилась возле бытовок, далеко от ленты. Землю у берёзы не трогали. С гаражного двора этого было не видно: забор скрывал всё, и можно было решить, что короткое происшествие закончилось, люди в форме уехали, машины опять занялись своим делом.

Егор закончил самокат, проверил тормоза и написал хозяину, что будет ждать с девяти до половины десятого. На экране сразу появилось «Принято».

Потом, не давая себе передумать, написал Валерию Ильичу: «Там курган. Археолог говорит – древний. Может, теперь нас не тронут? Надо приложить к обращению». Председатель ответил через минуту: «Не нашего уровня. Но приложим». Егор перечитал «приложим» несколько раз и убрал телефон с таким чувством, будто впервые за неделю сделал что-то правильно.

Домой он шёл по Сумскому проезду, мимо людей, которые несли покупки, ждали автобус, ставили ребёнка на бордюр, чтобы застегнуть ему молнию. На остановке два подростка разглядывали что-то в телефоне, и один произнёс: «Да это фейк». Егор обернулся, но речь шла о другом. Автобус подошёл к бордюру, выпустил тёплый свет и людей; женщина с тележкой долго спускалась, зацепившись колёсиком за край, а стоявший рядом парень протянул руку, подождал, пока она перенесёт тяжесть, и тут же снова надел наушник.

У подъезда Зинаида Петровна складывала в сумку пустые контейнеры. На крышке одного осталось белое пятно сметаны. Рядом стояла её соседка с третьего этажа, маленькая, в шапке с двумя нелепо молодыми помпонами; обе замолчали, когда Егор подошёл.

– Ну что? – спросила Зинаида Петровна.

– Могила там.

– Я говорила.

Она не говорила, но спорить он не стал.

– Старинная. Археолог приехала.

Соседка покачала головой, потом вдруг спохватилась, что оставила дома утюг, и заторопилась к двери. Зинаида Петровна смотрела ей вслед до тех пор, пока та не скрылась в подъезде.

– Отключила она его. Я сама видела. Всё равно сейчас побежит проверять.

Егор подержал дверь, пропуская Зинаиду Петровну. В тамбуре горела новая лампа, слишком яркая для тесного пространства; под ней особенно отчётливо выделялись засохшие брызги на стене, объявления о проверке счётчиков и чей-то рост, отмеченный карандашом на дверном косяке. Раньше он этой отметки не замечал.

– Сегодня родительская, – сказала Зинаида Петровна, нажимая кнопку лифта. – Дмитриевская. Ты хоть вспомнил?

– Я её каждый день помню.

Он ответил резче, чем собирался. Зинаида Петровна поджала губы.

– А я разве говорю, что нет?

Лифт спускался медленно, с остановками. За стеной, возле мусоропровода, громыхнуло, и оттуда выкатился детский мяч. Егор придержал его ногой; следом выбежала девочка в одних колготках, схватила мяч и убежала, так и не подняв глаз.

– Мы с твоей бабушкой в этот день всегда садились, – продолжила Зинаида Петровна. – То у неё, то у меня. Она картошку варила, я блины приносила. Сейчас у меня посидели. Тамара всё плачет, у неё в феврале сестра умерла. Казалось бы, пожили уже, обеим за восемьдесят, а всё равно сестра.

В лифте она поправила одну крышку, неплотно сидевшую на контейнере.

– У нас мать стол потом до утра не убирала. Ложки положит, хлеб, что там ещё было. «Деды вечеряют», – говорила. Я маленькая всё думала: почему деды? Бабка-то тоже померла. Куда же бабку девать?

Зинаида Петровна улыбнулась, не глядя на Егора. Он никогда не слышал, чтобы она называла кого-нибудь бабкой. Обычно бабкой называли её саму, когда злились на замечания, а она делала вид, что не расслышала.

– А они приходят? – спросил он.

– Откуда мне знать, кто приходит. Мать так делала. И Аня делала.

Лифт остановился. Зинаида Петровна придержала локтем створку и спросила, где он так вымазался. Егор оглядел рукав: у запястья засохла земля. Когда успел – не помнил.

– Ты у себя прибери, – сказала она. – Бумаги бумагами, а поесть тоже надо.

Дома он долго мыл руки. Земли на них почти не было; тёмная полоса под ногтем осталась от работы, но избавиться от неё никак не удавалось, и в конце концов Егор взял старую зубную щётку, которой оттирал краску. Вода бежала тёплая, потом горячая. Он убавил напор и увидел, что костяшки покраснели.

Фотографии лежали в нижней секции книжного шкафа. Один альбом рассыпался, как только Егор снял с него резинку: из-под обложки выскользнул школьный снимок, потом две карточки из фотобудки, на которых бабушка пыталась смотреть в объектив, а маленький Егор – на бабушку. На второй она уже смеялась, и лицо получалось совсем другим, почти незнакомым, хотя он прекрасно помнил этот смех.

Он перебирал карточки на диване, подкладывая под них чистое полотенце. На снимках было много земли: огороды родственников, дачный участок, разбитая дорожка у подъезда, где он когда-то сидел верхом на трёхколёсном велосипеде. Город за двадцать с лишним лет изменился так сильно, что Егор порой не мог понять, где их снимали, пока не узнавал какой-нибудь кривой забор или торец дома. Дома, считавшиеся тогда новыми, теперь закрывали сетками и ремонтировали; берёзы, только что посаженные возле качелей, давно стали выше третьего этажа.

Нужный снимок нашёлся среди других, ничем не примечательный. Дед стоял у открытых гаражных ворот, держа ладонь на крыше машины. Егор сидел внутри и едва доставал подбородком до окна. За спиной деда виднелись овраг, светлая трава и край горки, ещё не закрытый строительным забором.

Дата была написана с обратной стороны. Егор перевернул карточку, поднёс к свету, снял обе стороны телефоном и отправил Асе.

Она ответила почти сразу: «Спасибо. Только оригинал, пожалуйста, сохраните».

Он и не собирался выбрасывать.

Пока Егор искал фотографии, за окном стемнело. В кухонном стекле отражался стол, и в этом отражении беспорядок выглядел сильнее, чем был на самом деле: пакет с хлебом, отвёртка, оставшаяся после папки, квитанции, чашка. Он убрал бумаги, сложил хлеб в хлебницу и впервые за долгое время протёр стол целиком, отодвигая всё, что обычно просто обходил тряпкой.

Есть дома было почти нечего. В холодильнике стояла кастрюля со вчерашней гречкой; Егор разогрел её на сковороде с луком, разбил сверху яйцо и некоторое время смотрел, как белок, сперва прозрачный, становится молочным по краям. Бабушка всегда просила не пересушивать. Слова вспомнились так ясно, что захотелось ответить, и Егор убавил огонь.

Потом открыл навесной шкафчик и достал вторую тарелку.

Она была из того же набора, что его собственная, только целая: на ободке ещё держалось золото, и тонкие голубые цветы не стёрлись до белых пятен. Егор поставил её напротив, на обычное бабушкино место, положил немного гречки, отрезал хлеба. Ложку пришлось искать в сушилке. Он вытер её полотенцем и устроил справа, ручкой к краю стола.

Всё это заняло меньше минуты.

Сев, он заметил, что перед второй тарелкой стоит заваленная курткой табуретка, а под ней – коробка с инструментами. Егор поднялся, отнёс куртку в прихожую, коробку отодвинул к стене.

Он потянулся за хлебом, отломил слишком большой кусок и долго жевал, стараясь не смотреть на вторую тарелку. За окном хлопнула автомобильная дверь, кто-то крикнул, чтобы подождали; наверху у соседей зашумела вода. Всё происходило близко, в нескольких метрах от него, а он сидел один и почему-то занимал на собственной кухне меньше места, чем обычно.

Стакан на подоконнике остался там, где стоял. Егор только отодвинул от него край занавески.

После еды он вымыл свою тарелку. Вторую оставил.

Без четверти девять написал хозяин самоката: «Вы на месте?» Егор ответил, что сейчас подойдёт, оделся и уже в прихожей вспомнил про свет. Кухня была видна из коридора. Он постоял, держась за выключатель, потом оставил лампу над столом и погасил только верхнюю.

Во дворе накрапывало. Егор шёл быстро, сунув руки в карманы; возле аптеки пришлось обойти лужу, потом ещё одну, и у поворота к гаражам ботинок всё-таки набрал воды. Он выругался, остановился под фонарём, поправил съехавший носок. Пока возился, из темноты донёсся короткий электронный писк.

Сначала Егор решил, что кто-то отпирает машину.

На стройке горели два прожектора: один над въездом, другой возле бытовок. Их свет не доставал до отвала, и там, ниже по склону, двигались два маленьких огня. Один держался невысоко, почти у самой земли, второй поднимался и опускался, как будто человек всё время кивал. Между ними на мгновение обозначился тонкий стержень с круглым концом. Он качнулся вправо, вернулся, и писк повторился.

Егор остановился.

Ночью отвал выглядел больше, чем днём. Люди возле него почти исчезали на чёрном фоне; видны были только руки, когда они попадали в свет, и белёсая спина одного из двоих. Он нагнулся, поковырял землю короткой лопатой и протянул что-то второму. Тот поднёс находку к самому лицу.

Егор достал телефон и написал Тимуру, что у отвала кто-то копается. Попытался снять, но на экране получились два размазанных пятна и полоска забора. Всё равно отправил.

С той стороны раздалось негромкое раздражённое восклицание. Человек с круглым прибором выпрямился, постучал по нему ладонью, опять повёл над землёй. Ничего не произошло. Второй свет метнулся к гаражам и погас; через несколько секунд исчез и первый.

Из оврага тянуло туманом.

Егор видел его здесь и раньше, особенно осенью, когда ручей ещё не остывал, а по ночам уже прихватывало траву. Но сейчас туман лежал неровно: возле труб был почти прозрачен, зато выше, среди голых стволов, собирался в такие плотные полосы, что берёзы казались обрубленными на разной высоте. Свет прожектора упирался в ближайшую полосу и оставался на ней, не достигая деревьев за оврагом.

На телефоне появилось сообщение Тимура: «Понял. Позвонил охране».

Егор убрал телефон и стал смотреть на сторожку. Никто не вышел. На столбе над ней медленно мигала красная точка камеры.

Клиент приехал раньше него и ждал у ворот, попеременно поднимая плечи от холода. Егор извинился, открыл гараж, включил свет. Мужчина вошёл, сразу позвонил кому-то и сказал, что забирает, скоро будет; из трубки тонко, сердито ответил ребёнок. Он отодвинул телефон от уха и поднял глаза к потолку, терпеливо пережидая.

Пока он переводил деньги, лампа над верстаком потускнела. Не погасла совсем: спираль ещё виднелась внутри матовой колбы, а гараж на мгновение сделался длиннее, потому что задняя стена исчезла в темноте. Потом свет вернулся.

– У вас всегда так? – спросил мужчина.

– Стройка рядом.

Мужчина вывел самокат и ушёл. Его шаги прозвучали в проходе, задержались у машины; хлопнула дверь. Егор прикрыл створку, оставив щель, и прислонился к верстаку. За вечер он так и не согрелся. Мокрый носок лип к пятке, под курткой неприятно тянуло спину.

Можно было закрыться и идти домой. Он уже взял ключи, когда из глубины гаража донёсся стук.

Негромкий, пустой: как если бы банку передвинули по камню.

Егор обернулся к смотровой яме. Три доски лежали на месте. Возле них стоял пластмассовый ящик с запчастями, дальше – ведро, свёрнутый удлинитель. Ничего не упало.

Он прошёл к задней стене, носком отодвинул ведро. Пол был сухой.

Снизу опять стукнуло.

Егор включил фонарик на телефоне, присел и приподнял крайнюю доску.

Внизу стояла чёрная вода.

Днём он стряхивал с рукава пыль, поднявшись из ямы. Теперь нижняя ступенька исчезла, следующая едва выступала над чёрной поверхностью, а пустая банка, упавшая со своего места, плавала у лестницы и время от времени ударялась о кирпич.

Егор положил доску на ребро, провёл светом вдоль стен. Нигде не текло. Верхний край кладки оставался сухим, на полу не было даже тонкой дорожки, по которой сюда могло натечь со двора.

Пахло лесом.

Не тем прелым, затоптанным местом у забора, где он сегодня стоял, а ельником после дождя, мокрой корой и чем-то ещё, знакомым с детства, когда в лесу можно было долго идти, ни разу не встретив другого человека. Егор выпрямился, втянул воздух и снова наклонился к воде.

В блике появилась зелёная веточка. Её вынесло из-под досок, медленно развернуло и прижало к ступени; на конце дрожала свежая, почти прозрачная хвоинка.

Он держал телефон неподвижно. Вода постепенно закрывала кирпич, и веточка, ещё минуту назад лежавшая возле ступени, теперь проплыла над ней.

Глава 3 Железо

Ночь на 8 ноября 2026 года

Егор первым делом поднял с пола удлинитель.

Вода стояла ещё глубоко, до розеток ей было далеко, но провод лежал возле ямы, и смотреть на него стало неприятно. Он выдернул вилку, повесил смотанный удлинитель на гвоздь, переставил ящик с запчастями. Потом ещё раз посветил вниз. Веточка покачивалась возле кирпича; свежая хвоя в гаражной яме выглядела такой же неуместной, как живая рыба в раковине, и Егор подумал, что на стройке, наверное, всё-таки что-то пробили. Водопровод, дренаж, старую трубу, которой не было в их бумагах. Надо было позвонить Тимуру, пока тот не лёг.

Он вернул доску на место и уже открыл список вызовов, когда в ворота поскреблись.

Звук прошёл по железу снизу вверх, оборвался; следом что-то мягко ударилось о створку. Егор оглянулся. В щели, которую он оставил, виднелась светлая полоска двора, и на этой полоске появилась рука.

Сначала только пальцы. Они нащупали край, потянули, но ворота шли туго, задевая нижним углом мокрую землю. Егор подошёл и открыл сам.

Мальчик едва не упал на него.

Егор успел подхватить его под правый локоть и сразу почувствовал сквозь рукав острый, совсем детский сустав. Мальчик оттолкнулся, задел затылком створку, выговорил что-то торопливое и сердитое. Под босыми ногами у него блестел мокрый бетон. Одна ступня стояла ровно, другая опиралась только на наружный край, а пальцы были поджаты, словно он всё ещё пытался найти место посуше.

– Тихо. Ты чего? Заходи.

Тот смотрел мимо него, в гараж.

Ему было лет четырнадцать, может, немного больше. Волосы прилипли ко лбу, с подбородка капало; на плечах висела мокрая овчина, перехваченная поперёк груди ремешком. Правой ладонью мальчик прижимал левое плечо. Между пальцами темнело, и Егор не сразу разглядел кровь: под лампой она казалась почти чёрной, смешавшись с грязью и водой.

Он отступил, освобождая проход.

Мальчик вошёл боком, осторожно перенёс больную ногу через порог и остановился возле верстака. Вода стекала с него на пол. Егор хотел усадить его, но прежде потянулся к переносному прожектору, стоявшему на полке: под потолочной лампой плечо оставалось в тени. Он включил прожектор и не успел повернуть его к стене.

Мальчик вскинул здоровую руку перед лицом, шарахнулся назад; что-то звякнуло на верстаке. Егор перехватил светильник, направил луч вниз. Когда снова посмотрел на мальчика, тот держал большой рожковый ключ, которым Егор днём подтягивал гайку на колесе.

Держал за середину, одним концом вперёд.

– Поставь. Я тебе ничего не делаю.

Он протянул руку, и мальчик прижал ключ к груди. На стене за ним качнулась тень, огромная, с короткой железной веткой возле подбородка.

Егор убрал руку.

– Ладно. Держи. Только не маши.

Снаружи протяжно загрохотало.

Первым ощущением было, что по асфальту волокут пустой железный контейнер. Потом в этот грохот вошло что-то низкое, срывающееся, и Егор невольно поднял голову, стараясь понять, с какой стороны идёт звук. Так мог бы зареветь большой зверь, если бы горло у него было забито щебнем. Или машина, которой предстояло развалиться прежде, чем её заглушат.

Мальчик рванулся к воротам и здоровой рукой, не выпуская ключа, толкнул створку. Егор помог ему закрыть, задвинул засов. Железо ещё несколько секунд дрожало под ладонью.

– Не пускай, – сказал мальчик.

На этот раз Егор понял. В короткой фразе что-то было непривычно, какой-то лишний звук между знакомыми словами, но просьба не оставляла сомнений. Мальчик смотрел на засов, и губы у него дрожали.

– Кого?

Тот заговорил опять, быстро, сбиваясь на вдохе. Егор разобрал «там» и ещё что-то похожее на «не ходи». Остальное слилось. Он встречал людей, которые плохо говорили по-русски; здесь слова будто начинались знакомо, но на середине уходили в сторону, а мальчик сердился, видя, что его не понимают, и от этого становилось только хуже.

– Я не пойду. Сядь сначала.

Егор снял со стула ватник, положил на коробку и придвинул стул к мальчику. Тот опустился, продолжая смотреть на ворота. Пальцы левой руки двигались, то сгибаясь, то выпрямляясь; с мокрого рукава на бетон упала тяжёлая красная капля.

Больше всего Егору сейчас хотелось, чтобы появился кто-нибудь, кто знает, что делать. С таким человеком он охотно стал бы помощником: держал бы свет, принёс воду, побежал за чем скажут. Но гараж был его, мальчик сидел перед ним, и звать пока было некого.

Он достал телефон и набрал скорую.

Экран засветился возле лица. Егор услышал короткий обрывок голоса, успел сказать: «У меня тут ребёнок раненый», – после чего в трубке зашуршало. Он прижал телефон плотнее, повторил, что находится у гаражей на Сумском проезде, но собственный голос вернулся ему в ухо с таким опозданием, что на мгновение показалось: рядом говорит другой человек.

Вызов оборвался.

Егор набрал ещё раз. Соединения не было.

Он посмотрел на мальчика. Тот сидел, упираясь пятками в ножки стула, и следил за телефоном. Щека у него дёргалась всякий раз, когда приходилось поправлять руку.

– Врача надо. Понимаешь? Плечо показать.

Мальчик не ответил.

Егор положил телефон экраном вверх и достал аптечку с верхней полки. Красная коробка была завалена упаковками от подшипников; он покупал её для мастерской, но с тех пор брал оттуда только пластыри, и теперь пришлось выбросить на стол несколько запечатанных пакетов, чтобы найти нужное.

Мальчик смотрел на его руки. Когда Егор потянулся к ремешку на овчине, он отклонился, подняв ключ.

– Мокрое надо снять. Видишь? – Егор показал на свой рукав, потом на его. – Холодно же.

Объяснение не помогло. Тогда Егор отступил, оставил руки на виду, и мальчик, подумав, сам дёрнул ремешок. Узел поддался. Овчина разошлась на груди, открыв рубаху, тёмную на плече; от мокрого меха сильно пахнуло дымом, шерстью и сырой землёй.

Егор помог стянуть одежду со здоровой руки. Слева ткань прилипла, и, едва он потянул, мальчик коротко вскрикнул, ударив ключом о край стула.

– Всё, всё. Не буду так.

Ножницы нашлись в той же коробке. Егор показал их мальчику, дождался, пока тот перестанет пятиться, и разрезал рукав по шву. Шов был сделан крупными, неровными стежками; возле локтя ткань уже чинили другой ниткой, и Егор почему-то задержал ножницы перед этим местом, как будто собирался испортить не рукав, а чужую работу, которую ещё можно было сохранить.

Мальчик, крепко стиснув зубы, смотрел в сторону.

Рана шла по наружной стороне плеча, неровная, с тёмными краями; рядом тянулись ещё две царапины. Егор видел повреждённую кожу и грязь, прилипшую к ней, но не мог понять, насколько глубоко задело. Крови на одежде оказалось много. Теперь она выступала медленно, и от этого стало чуть легче, хотя говорить мальчику, что ничего страшного, он не решился.

Он вымыл руки водой из питьевой бутыли над ведром, натянул перчатки из аптечки и прижал к плечу сложенную салфетку.

Мальчик дёрнулся.

– Потерпи. Вот так. Я держу.

На некоторое время всё сузилось до этой руки, которую нельзя было убирать. Егор стоял перед стулом, согнувшись, и смотрел на мокрые волосы, на маленькую царапину у виска, на ухо с прилипшей травинкой. Если бы не овчина и странная речь, перед ним мог сидеть любой подросток из соседних домов, ввязавшийся во что-нибудь такое, о чём сначала никому не сказал, а теперь не знал, как объяснить.

Только босые ноги не давали удержаться за эту мысль. На них были свежие ссадины, между пальцами набилась земля, а подошвы выглядели так, будто мальчик ходил без обуви гораздо чаще, чем это могло случиться за один неудачный вечер.

– Кто тебя? Собака?

Он сказал последнее слово отчётливо, даже слишком громко.

Мальчик поднял глаза. Потом посмотрел на ворота и покачал головой.

Егор хотел спросить про людей, но не знал, как спросить, чтобы тот понял. Из-за забора донеслись два глухих удара, похожих на звук закрываемого кузова. Мальчик замер. Салфетка перестала темнеть по краям; Егор всё ещё держал её и ждал, пока чужое плечо немного расслабится под рукой.

Телефон лежал рядом. Он дотянулся до него свободной рукой, набрал другой номер – сто двенадцать – и включил громкую связь. На экране шёл вызов, из динамика слышалось тихое потрескивание. Егор повторил адрес и попросил ответить, слышат ли его. Никто не ответил.

Он оставил телефон на верстаке.

Когда кровь почти остановилась, Егор принёс мыло, подставил ведро и стал смывать с плеча грязь. Вода из бутыли казалась холодной даже его пальцам. Он всё время останавливался, давая мальчику выдохнуть, потом продолжал, и постепенно в ведре набралось столько воды, что пришлось отодвинуть его ногой, чтобы не задеть коленом. Мальчик молчал. Только у переносицы появилась складка, которая не разглаживалась, даже когда Егор убирал руку.

Он наложил чистую повязку. Получилось неловко: бинт сползал, край салфетки всё время хотел загнуться. Егор переделал, закрепил, попросил пошевелить пальцами. Мальчик послушался, глядя на него исподлобья.

Егор повернул прожектор к стене, чтобы свет стал мягче, включил обогреватель и переставил стул в сухое место. Мокрую овчину он хотел повесить у двери, но мальчик протянул руку, зацепился за край и что-то потребовал. Егор подождал. Тот вытащил из-под подкладки маленький мешочек на шнурке, проверил его на ощупь и только после этого позволил забрать одежду.

В мешочке тихо щёлкнуло что-то твёрдое.

– Деньги, что ли? – спросил Егор.

Мальчик сунул мешочек под уцелевшую часть рубахи.

Егор принёс сухой ватник, развернул и укрыл ему спину и грудь, оставив перевязанное плечо свободным от тяжести. На здоровую руку удалось надеть рукав; левую мальчик держал перед собой, осторожно, будто она принадлежала кому-то другому. Дрожь ещё проходила по телу, но теперь он смотрел по сторонам и задерживал взгляд на вещах: на чайнике, на банках с крепежом, на сварочной маске, лежавшей на втором стуле.

Егор дал ему полотенце, кивнул на ноги. Мальчик вытер их сам, наклоняясь с усилием и не выпуская ключа; Егор удержал край ватника, чтобы тот не сполз. На пятке обнаружился содранный пузырь. Розовая кожа под ним казалась особенно беззащитной среди въевшейся грязи.

Чистые носки были в машине. Егор носил с собой запасную пару с тех пор, как зимой однажды весь день проработал в промокших ботинках; в багажнике лежала ещё тёплая кофта на молнии, старая, но сухая. Он объяснил мальчику, что выйдет ненадолго, ткнул пальцем в ворота, потом в себя, но тот сразу вцепился ему в рукав.

– Я вот здесь. Машина рядом. Никуда не уйду.

Мальчик разжал пальцы не сразу.

Егор отодвинул засов, вышел и прикрыл створку, оставив щель пошире. До машины было шагов десять. Он шёл, оглядываясь на гараж, и одновременно опять пытался дозвониться: теперь уже с улицы, подняв телефон к уху, как поднимал его сотни раз на этом самом месте. Раньше можно было разговаривать даже из ямы. Сейчас вызов висел беззвучно, потом прекращался.

У «Шкоды» Егор остановился, убрал телефон в карман и достал вещи из багажника. Неподалёку хлопнул металлический лист, хотя ветра почти не было. Он повернул голову к забору. В тумане не было видно ни отвала, ни дерева с детской перчаткой; прожектор светил в белую пустоту, из которой изредка показывался чёрный край чего-нибудь знакомого и опять исчезал.

Мальчик стоял на пороге гаража.

Ватник сполз с одного плеча. Ключ он держал перед собой, не столько замахиваясь, сколько заслоняясь им; Егор видел, как он переносит вес с одной босой ноги на другую, стараясь подольше не ставить на бетон больную пятку.

– Да я здесь! – сказал Егор, гораздо громче, чем собирался. – Вот же я.

Мальчик не двинулся.

Егор захлопнул багажник и вернулся. Уже у самых ворот услышал, как на стройке что-то протащили по земле. Звук был короткий, вполне обыкновенный: так тащат тяжёлый мешок или свёрнутый брезент. Мальчик вздрогнул всем телом и отступил внутрь.

Егор опять закрыл засов.

Снимать рубаху пришлось вдвоём. Мальчик положил ключ и мешочек себе на колени и всё время поглядывал на них, пока помогал Егору здоровой рукой, наклонял голову, сердился, когда ткань цеплялась за повязку. Мокрое полотно оказалось тяжелее, чем выглядело. Егору удалось надеть на него свою кофту, не задирая больную руку; мальчик сразу спрятал мешочек за пазуху и сам застегнул молнию почти до подбородка. Рукава пришлось подвернуть. Носки он натянул с усилием, по сантиметру протаскивая пятку, затем несколько раз провёл ладонью по вязке и снова взял ключ.

Когда Егор предложил чай, мальчик посмотрел на кружку, на чайник, положил здоровую руку поперёк груди и покачал головой.

– Просто вода? Тёплая.

Он налил немного в другую кружку и отпил сам. Мальчик следил внимательно, но брать не стал.

– Как хочешь, – сказал Егор и тут же поправился: – То есть не надо пока. Потом.

Он налил себе чаю, промахнулся ложкой мимо банки с сахаром и рассыпал немного на стол. Сахар попал в резьбу старого болта. Егор смахнул его на ладонь, хотел выбросить, зачем-то высыпал в кружку и только после этого заметил, что рука всё ещё в медицинской перчатке.

Он снял перчатки и бросил в пакет к использованным салфеткам. Чай пить расхотелось.

Мальчик чуть подался вперёд и произнёс короткую фразу. Егор опять ничего не понял, кроме одного слова: «сестра».

– Сестра где? С тобой была?

Тот повернулся к воротам.

– Там? На улице?

Мальчик заговорил длиннее, показывая куда-то вбок. Его пальцы сделали короткое движение, похожее на поворот, потом остановились; он прислушался и спрятал руку под ватник.

Егор не знал, звать ли кого-нибудь снаружи. Если там оставалась девочка, ей тоже могла понадобиться помощь. Он приоткрыл створку, позвал: «Эй! Здесь кто-нибудь есть?» – и подождал, стоя так, чтобы не выпускать мальчика из виду.

Никто не ответил.

За гаражами прошла машина. Музыка из неё сначала приблизилась, на несколько секунд наполнила проход тяжёлым басом, потом уехала дальше. Егора разозлили люди, которые сидели в тепле и слушали эту музыку, хотя они ничего ему не сделали и не могли знать, что он здесь стоит. До обычной улицы было совсем недалеко. Там светился магазин, останавливались автобусы, люди вызывали такси и разговаривали по тем же телефонам, которые теперь ничем не могли помочь ему.

Он посмотрел на «Шкоду».

Конечно, надо было ехать. Не ждать, пока кто-нибудь ответит, а довезти мальчика самому. Ночью есть приёмные отделения; о том, кто он и откуда, можно будет объяснять уже там. Егор почувствовал облегчение, почти досаду на себя: столько времени простоял со своей несчастной трубкой!

Он вернулся за мальчиком.

Тот не понял, куда его ведут, и сначала упёрся. Егор принёс из угла резиновые сапоги, поставил перед ним, помог обуться. Сапоги были велики, но ноги от воды защищали. Мокрая овчина снова всё испортила бы; Егор оставил её на перекладине, а мальчика поверх кофты укутал ватником. Тот остановился возле своей одежды, показал на неё.

– Здесь оставим. Потом заберём.

Егор объяснил жестами, что вещь повисит над ведром и никуда не денется. Мальчик коснулся воротника, поправил край и позволил увести себя.

До машины они шли медленно. Мальчик всё время оборачивался; его рука, державшая ключ, была так напряжена, что Егор невольно смотрел на неё, опасаясь, как бы тот не ударил себя по раненому плечу. У открытой дверцы он остановился окончательно и сказал что-то негромкое, с отчётливой вопросительной интонацией.

– Это машина. Мы поедем. Сядешь вот сюда, я рядом.

Егор сам сел на пассажирское место, показал, куда ставить ноги, вылез обратно. Мальчик наблюдал за ним, щурясь от света салонной лампы. Потом опустился на самый край сиденья, так и оставив сапоги на земле. Егор помог ему поднять ноги в салон.

Егор закрыл за ним дверцу, обошёл капот и сел за руль. От чужой мокрой одежды в машине сразу запахло сильнее. Мальчик сидел, не касаясь спинки, и держал ключ обеими руками на коленях. На его лице было такое сосредоточенное внимание, с каким Егор сам когда-то садился к экзаменатору в автошколе.

Он повернул ключ зажигания.

Приборы загорелись, стартер прокрутился, двигатель не схватил. Егор подождал и попробовал ещё раз. На этот раз стрелки дрогнули, подсветка потускнела, и под капотом что-то часто защёлкало.

– Ну давай, – сказал он.

Мальчик повернул к нему голову.

– Не ты. Сиди.

Третья попытка ничего не изменила. Егор вышел, поднял капот, посветил телефоном. Он был зол на машину, на собственные мокрые ноги, на то, что теперь должен разбираться ещё и с этим. Откинул пластиковую крышку над аккумулятором, пошевелил клеммы: держались крепко, окислов не было. Ещё вчера, когда он переставлял машину от чужих ворот, двигатель схватывал сразу.

Из салона ударили по стеклу.

Мальчик смотрел поверх крыши, в сторону оврага.

Егор повернулся. В белом свете над забором медленно двигалась тень. Она могла принадлежать человеку, шедшему между прожектором и туманом; могла быть веткой, которую качнуло где-то близко к лампе. Определить расстояние не удавалось, и потому тень то казалась огромной, то вдруг сжималась до человеческого роста.

Егор опустил капот. На этот раз он не стал просить мальчика подождать.

Они вернулись в гараж.

Пока Егор снимал с него сапоги, тот выговорил ещё одну фразу, тихую и злую. Последнее слово прозвучало почти ясно:

– Человече.

Егор поднял глаза.

Мальчик смотрел на него снизу вверх, утомлённый, промёрзший, с мокрыми ресницами. Егору показалось, что его только что отругали, и он неожиданно согласился. Не надо было ничего обещать, пока не убедился, что машина работает.

– Ладно. Сейчас согреешься. Я ещё попробую позвонить.

Говорить это было всё труднее.

На телефоне осталось последнее сообщение Тимура: «Понял. Позвонил охране». Новое, которое Егор отправил ему из гаража, не уходило.

У сторожки ГСК проход между боксами сворачивал к выезду на улицу. До самой сторожки было недалеко, дверь просматривалась из ворот; Егор показал её мальчику и сказал, что сейчас постучит, вдруг там кто-нибудь остался. Если нет, придётся идти к магазину вместе, просить телефон у первого встречного. Тот молчал. Егор успел дойти, дёрнуть запертую дверь и ударить по ней несколько раз, прежде чем услышал сзади неуклюжие шаги.

Мальчик опять шёл за ним. На этот раз в носках.

Ватник волочился одним краем по земле. Мальчик не звал его, не плакал; просто шёл, бережно удерживая левую руку перед собой, и от этого Егор почувствовал себя хуже, чем если бы тот закричал.

Он поспешил навстречу.

– Ну куда ты? Я же сказал…

Егор оборвал себя. У соседних гаражей было темно. Из-за строительного забора доходил отдалённый голос телевизора, но калитка с этой стороны была заперта.

Он обнял мальчика за здоровое плечо и повернулся к выезду. В конце прохода горел фонарь. Под ним, там, где ещё недавно виднелась светлая полоса асфальта, что-то заслонило свет и медленно сдвинулось к углу крайнего бокса.

– Эй! – позвал Егор. – Нам помощь нужна!

Из темноты донёсся тот же низкий, захлёбывающийся звук, который он услышал, когда открывал мальчику. Теперь он был совсем близко. По воротам крайнего гаража прошёл скрежет; железо отозвалось дребезжанием, а тёмное пятно под фонарём приподнялось и закрыло почти всю створку.

Мальчик потянул Егора назад.

Егор уже поворачивался сам. Они попятились, потом пошли быстрее; Егор придерживал его под локоть, стараясь не смотреть назад каждую секунду. В гараже он задвинул засов и прислонился к воротам спиной.

Придётся дождаться, пока оно уйдёт от выхода. Или пока из сторожки на стройке кто-нибудь выйдет. Егор положил телефон рядом с собой, экраном вверх.

Носки на мальчике опять промокли. Егор хотел отдать ему свои, стянул ботинки, но собственный носок на правой ноге тоже оставался сырым; пришлось натянуть всё обратно. Он нарезал две полосы чистой хлопчатой ткани из запаса для протирки и обернул мальчику ступни. Тут он оживился и поправил складку у пятки, показав, как завернуть край, чтобы не сбивался.

– Вот это знаешь, – сказал Егор.

Он сел рядом на низкую табуретку. Мальчик тоже сидел молча. Дрожь понемногу проходила; он смотрел на Егора, затем на ворота и иногда касался здоровой рукой края повязки, проверяя, на месте ли она.

Егор показал на себя.

– Егор. Меня Егор зовут. А тебя?

Мальчик выслушал внимательно, но не ответил. Тогда Егор назвал себя ещё раз и показал на него.

– Хват, – сказал тот.

– Хватит? Да я уже всё…

Мальчик нахмурился, ткнул пальцем себе в грудь.

– Хват.

– Понял. Хват.

Егор не знал, верно ли повторил и имя ли это вообще. Но мальчик больше не сердился – смотрел выжидающе, будто наконец объяснил простую вещь.

Потом Хват поднял руку с ключом.

– Железо.

– Железо. Держи пока.

Ключ был старый, хороший, с потемневшей насечкой на рукояти; Егор привык узнавать его пальцами среди других и не думал о том, сколько раз за день берёт в руки. Сейчас на гладкой поверхности остались следы крови. Мальчик провёл большим пальцем по выбитым цифрам, повернул ключ и посмотрел на другой конец, не ослабляя хватки.

Егор расстегнул кофту, осторожно отвёл ворот от плеча. На повязке проступило небольшое пятно, но больше не расползалось. Хват заметил его взгляд, пошевелил пальцами больной руки и вопросительно поднял брови.

– Врач нужен, – сказал Егор. – Всё равно нужен.

Хват вытащил из-за пазухи мешочек. Развязать шнурок одной рукой у него не получалось; он положил ключ на ватник у себя на коленях, прижал узел к зубам, потянул, сердито выдохнул и наконец высыпал содержимое на ладонь. Там было несколько лесных орехов и маленький, почти чёрный кусок хлеба.

Егор смотрел, как он выбирает орех покрупнее, примеряется расколоть зубами, но сразу морщится и отнимает от губ. На нижней губе была трещина, которой прежде Егор не заметил.

– Дай сюда.

Он протянул руку. Хват накрыл ладонь второй, насторожился.

Тогда Егор взял с верстака пассатижи, показал, как расходятся губки. Мальчик следил за ними совсем иначе, чем за телефоном; в этом взгляде уже не было страха. Он положил орех на край стола и отодвинул руку.

Скорлупа раскололась с сухим, отчётливым хрустом. Егор высыпал кусочки на картонку, выбрал половинку ядра и протянул Хвату. Тот понюхал её, съел, затем подвинул следующий орех, заранее оставив для него место между раскрытыми губками.

На четвёртом Егор нажал слишком сильно. Ядро раскрошилось вместе со скорлупой. Он поморщился, а Хват вдруг улыбнулся одним уголком рта и забрал крошки, прежде чем Егор успел их смахнуть.

Ему оказалось совсем нетрудно улыбнуться в ответ.

Последний орех мальчик разделил. Большую половинку протянул Егору, а меньшую оставил себе. Егор взял. Орех был суховатый, с тонкой горечью шкурки. Они молча доели; Хват тщательно собрал скорлупу в ладонь, поискал глазами, куда положить, и Егор подставил ему пустую коробку.

Кусок хлеба мальчик не тронул. Убрал обратно, затянул шнурок и спрятал мешочек под кофту. Ключ вернулся в правую руку.

После еды глаза у него начали закрываться. Он ещё пытался следить за воротами, но подбородок опускался всё ниже, пока однажды не ткнулся в грудь. Хват вздрогнул, резко выпрямился, болезненно повёл плечом и огляделся, будто проверял, осталось ли всё на своих местах.

Егор придвинулся.

– Хват.

Тот сразу посмотрел на него.

– Лечь хочешь?

Слов мальчик, кажется, не понял, зато ладонь у щеки понял сразу. Он кивнул и потянулся к полу.

– Подожди. На бетон-то не надо.

Егор оглядел гараж. На стульях не уложишь, на верстаке не поместится. В углу прежде стоял диван; Егор вспомнил, как волок его к контейнеру, цепляясь обивкой за ворота. Даже провалившуюся середину сейчас можно было чем-нибудь подпереть.

В этом углу теперь лежали пустые коробки. Егор собирал их для переезда, хотя до сих пор не знал, куда переезжать.

Он разобрал две самые большие, положил картон в несколько слоёв, сверху пристроил толстые мягкие прокладки от упаковки деталей. Получилось короткое, неровное ложе, довольно далеко от ямы и обогревателя. Егор нажал на него ладонью, проверяя, не чувствуется ли бетон, и позвал мальчика.

Хват опустился на колени, здоровой рукой потрогал подстилку, затем лёг на правый бок, подобрав ноги. Егор снял с себя куртку, свернул, подложил ему под голову и укрыл ватником. Мальчик сам устроил больную руку так, чтобы плечо не касалось пола, поправил ткань у груди и ещё некоторое время лежал с открытыми глазами.

Егор сидел рядом на табуретке. Он слышал ровное дыхание, видел, как понемногу разглаживается складка между бровями; теперь, когда лицо перестало всё время меняться от боли, Хват выглядел моложе. На виске высохла грязь. Егор намочил край чистой салфетки, хотел стереть, но мальчик открыл глаза, поймал его запястье и отпустил лишь тогда, когда увидел, что в руке.

– Спи, – сказал Егор. – Я здесь.

Ключ лежал возле подбородка, под правой ладонью. Хват пошевелил пальцами, убедился, что он на месте, и закрыл глаза.

Егор больше не стал его трогать.

Он ещё раз заглянул в яму. Вода держалась на той же высоте, у кирпичного выступа; несколько хвоинок прибило к лестнице. Егор посветил вдоль края, проверяя, не появилась ли сырость наверху, затем уложил доску обратно и вернулся к мальчику.

На телефоне было начало двенадцатого. Он написал Тимуру ещё раз, добавил, что дело срочное, и оставил телефон у самой двери; оттуда хотя бы раньше удавалось звонить. Потом отогнул край ватника, чуть приспустил молнию на кофте и проверил повязку, не разбудив мальчика. Пятно оставалось прежним.

Теперь, когда никто не смотрел на него, Егор почувствовал, до чего устал. Болела поясница, в голове стоял шум, и всё время хотелось вернуться к началу вечера, к тому моменту, когда клиент забрал самокат, а он взял ключи и мог уйти домой. Он не успел уйти всего на несколько минут. Можно было сейчас сидеть на кухне, доесть гречку, включить что-нибудь на компьютере; мальчик при этом всё равно оказался бы здесь, перед запертыми воротами.

Егор поднялся и ещё раз осмотрел засов.

Створки сходились неплотно. Внизу, возле порога, оставалась узкая щель, и сквозь неё тянуло холодом. Он подвинул лежавший рядом обрезок доски, прикрыл щель и некоторое время стоял, держась за железо. Снаружи шумела вода. Обычный ручей под дорогой; этот звук он слышал столько лет, что почти перестал замечать.

Над шумом проступило другое: медленное, тяжёлое движение вдоль стены.

Егор не отнял руки от ворот. Ему показалось, что он ощущает это движение ладонью, хотя по стене никто не стучал. Шаг, остановка, ещё шаг. Потом что-то задело металл снаружи, совсем близко к его лицу, и прошло дальше, негромко царапая.

– Кто там? – спросил Егор.

Хват сел на подстилке.

Он проснулся сразу, словно и не спал, поднял ключ и смотрел на Егора так, что тот невольно сделал шаг от ворот. Снаружи перестали двигаться. Несколько секунд они оба слушали, и в этой тишине было слышно, как где-то в глубине гаража жестяная банка касается кирпича.

– Не пускай, – сказал Хват.

– Не пущу.

Егор ответил прежде, чем успел подумать, что обещает. Мальчик ещё посидел, глядя на засов, затем медленно лёг, бережно опустив больную руку. Ключ остался у него перед лицом.

Егор перенёс стул ближе к двери и сел. Телефон лежал на колене. Он поглядывал на экран, потом на спящего мальчика, и ждал, что снаружи всё-таки раздастся обычный человеческий стук, а вслед за ним голос спросит, почему здесь горит свет.

Глава 4

Люта

Ночь на 8 ноября 1146 года

Каша давно перестала парить, а Гостята всё прислушивалась, не скрипнет ли у порога та половица, на которую никто из живых сейчас не наступал.

В прежние осени этот звук приходил, когда его уже не ждали: поднимешь голову – дверь стоит на месте, а из-под неё тянет холодом, и кто-нибудь за столом незаметно подвинется, давая пройти. Потом говорили, что деды вечеряли хорошо. Гостята с детства знала, как надо оставить им еду, куда убрать свою ложку, когда не смотреть на пустую лавку; она никогда не спрашивала, почему утром хлеб остаётся цел. У живых брали иначе.

Сегодня в доме было тесно от ожидания. Дым уходил плохо, щипал глаза; у двери сидела соседка с маленькой дочерью, и девочка, которую давно следовало уложить, молча теребила материнскую завязку. Даже Ходота не просил есть. Он провёл ногтем по засохшей капле на краю миски, поймал взгляд сестры и спрятал руку под стол.

Гостята положила ему на колени оставшуюся от их ужина краюху. Он отломил немного, остальное сунул в свой мешочек, где уже лежали орехи, и стал жевать, не сводя глаз с двери. В последнее время брат всё чаще смотрел поверх её головы, когда с ним разговаривали; с весны вытянулся, голос иногда срывался, и он сердился на всякого, кто это замечал. Теперь, у стола, он опять был маленьким: поджимал босую ступню под другую ногу и ждал, чтобы кто-нибудь старший объяснил, сколько ещё сидеть.

За стеной заскулила собака. Ей ответила другая, дальше, у крайнего двора, затем обе замолкли так внезапно, что соседка перестала гладить девочку по голове.

Ходота встал.

– Я к горке схожу.

Гостята не сразу поняла, что он говорит всерьёз. Поправила край полотна на столе, накрыла им крошки.

– Сядь.

– Только гляну.

Он сказал это негромко, почти стыдясь, что при соседке приходится просить. Днём у дедовой горки осыпалась земля. Мужики ходили туда, вернулись до темноты; один говорил, что подмыло снизу, другой велел до утра не пускать к ручью скотину. Гостята сама видела с верхней тропы свежую глину на склоне, где ещё вчера лежал ровный бурый дёрн. Вечером о горке не говорили. Ждали дедов.

– В темноте чего увидишь? – спросила она.

Брат пожал плечом. Посидел ещё, потом взял овчину и вышел, будто до двора; Гостята слышала, как он возится за дверью с обувью, но в это время девочку стошнило от дыма, соседка торопливо подняла её, и пришлось искать чистую тряпку, отодвигать миску, впускать воздух. Когда дверь закрылась снова, Ходоты возле неё не было.

Она подождала. Убрала мокрое, подбросила в печь, перенесла подальше от жара свой платок. Эти дела кончались одно за другим, а брат всё не возвращался. Гостята уже знала, куда он ушёл, и злилась на себя за то, что продолжает ждать: хотелось дать ему время вернуться самому, ещё немного побыть в той обычной жизни, где мальчишка ослушался, а сестра сейчас выйдет и приведёт его за руку.

С тех пор как муж привёл в дом другую жену и Гостята вернулась в свой род, Ходота привык, что она опять здесь, совсем близко, и можно сердиться на неё, как прежде.

У порога лежала одна оборванная завязка от его обуви. Гостята подняла её, зачем-то сунула за пояс и пошла к ручью.

За домами было холоднее. Внизу белело; туман лежал вдоль воды и там, где тропа спускалась к горке, поднимался выше человеческой головы. Она ещё видела перед собой тёмные стволы, привычный наклон старой ольхи, но расстояния между ними стали другими: до ольхи приходилось идти слишком долго, а валежина, через которую обычно переступали после неё, сразу оказалась под ногами.

Гостята остановилась и позвала брата.

В ответ из оврага пришёл звук, от которого она сперва присела, не успев испугаться. Что-то большое ворочалось внизу, ломало, протаскивало через себя землю; среди этого хруста прорвался голос зверя. Она слышала медведя раньше. Тот голос хотелось обойти как можно дальше, но в нём было дыхание, была грудь, набирающая воздух. Здесь ревело и не переводило духа.

Потом кто-то крикнул.

Она узнала Ходоту, хотя крик был совсем короткий, и бросилась вниз, цепляясь ладонью за мокрые ветви. Под ногами уехала глина. Гостята упала на колено, встала, позвала опять; теперь впереди трещали сучья, кто-то бежал, но звук удалялся туда, где не должно было быть тропы. Она пошла следом и едва не провалилась в ручей.

Вода текла возле самых ступней. На другом берегу, за белой сыростью, ничего нельзя было различить.

Она звала, пока голос не стал тонким и чужим. Прислушивалась к нему сама: вдруг брат не узнает? У корня нашлась его обувка, развязавшаяся и полная воды. Рядом на светлой бересте тянулся тёмный мазок. Гостята провела по нему пальцем, понюхала; на ладони осталась кровь.

На верхней тропе появились огни. Двое мужчин спускались с горящими сосновыми щепами, прикрывая их полами одежды. Один окликнул её, другой остановился возле разрытого склона и сказал что-то первому. Она видела, как движутся их рты, но не разобрала слов: ручей вдруг зашумел громче, будто воды в нём за несколько мгновений прибыло по колено.

Её вывели наверх. Мужчина, державший её за локоть, всё повторял, что внизу промоина; Гостята выдернула руку только возле домов. В кулаке у неё всё ещё была мокрая обувка.

Милуша открыла прежде, чем Гостята успела постучать.

От её очага пахло подгоревшим зерном. На лавке лежали пучки сухих стеблей, которые она перебирала до вечери; один пучок упал и оказался притиснут ножкой, и Гостята почему-то смотрела на него, пока рассказывала, куда ушёл брат. Милуша не перебивала. Взяла обувку, перевернула, провела пальцами внутри.

– Обе потерял?

– Я одну нашла.

Старуха положила её возле очага. Потом заставила Гостяту сесть и вытереть руки. Только тут обнаружилось, что у неё ободрана ладонь и кровь на пальцах могла быть собственной; она рассердилась на Милушу, на тряпку, которую та подала, на огонь, возле которого было так легко остаться.

– Он там один.

– Слышу.

– Я пойду.

Милуша не ответила сразу. Присела у ларя, подняла крышку и долго искала что-то на дне. Гостята видела её согнутую спину, седые волосы возле уха; раньше ей казалось, что Милуша всегда знает, что надо делать, и теперь эта долгая возня с вещами пугала едва ли не сильнее молчания в овраге.

Наконец старуха достала две небольшие куньи шкурки. Положила на лавку, расправила одну, у которой подвернулся край.

– Пойдёшь без платы – чем просить станешь?

– У кого?

– У того, кто взял.

Она сказала это тихо. Гостята не хотела думать о навьих. Брат ещё мог сидеть внизу под деревом и ждать, пока за ним придут; но перед глазами вставала та вода, за которой ничего не было. Мужики ходили там с огнём. Если Ходота оставался на берегу, они бы его услышали.

Милуша добавила к шкуркам кусок жёлтого воска, велела принести сухих грибов и чистое полотно. Гостята сходила домой. Еда всё ещё стояла на столе, соседка ушла; у порога теперь никого не было, и ей показалось невозможным оставить дом ещё раз таким пустым. Она взяла грибы, сухие обмотки, кожаную обувь брата, которую берегли до морозов. Найденную завязку обмотала вокруг ручки узла, чтобы не потерять.

Когда она вернулась, Милуша налила в маленький сосуд воды и обтянула горлышко кожей. Сосуд вошёл в ношу боком, грибы пришлось переложить наверх.

– Их питья не бери. И хлеба не бери, хоть станут звать к столу.

– Как назовёшься?

Она не поняла вопроса.

Милуша подняла голову. При свете очага глаза у неё казались влажными, совсем старушечьими.

– Имя своё оставь здесь.

Гостята подумала немного.

– Люта.

– Вот и будь Лютой, пока не вернёшься.

Старуха проверила узел и подтолкнула к ней нож, который лежал на краю лавки. Гостята сунула его за пояс; рукоять упёрлась под рёбра, и пришлось подвинуть её в сторону. Прежде чем отпустить, Милуша взяла её за запястье.

– До света. Увидишь его – не мешкай.

Гостята хотела спросить, как узнать дорогу обратно, если там уже не осталось берега. Милуша смотрела на неё и ждала, и она не спросила.

До ольхи её проводили. Там ещё пахло горящей смолой, мужские голоса звучали близко, и один из державших огонь показал ей место, где удалось перейти ручей. Он собирался идти следом, но Гостята уже спустилась, нащупала под водой корень и шагнула дальше, не желая снова оказаться наверху, в кольце людей, которые будут говорить, что до утра ничего не сделаешь.

На другом берегу стоял туман. Она поднялась по короткому склону, пересекла полоску сухой земли, но ручей опять оказался перед ней. Гостята повернулась: огня не было видно. Она позвала мужчину. Ей ответили, и голос пришёл откуда-то справа, будто он остался за деревьями далеко в стороне.

Вода промочила обувь. Гостята подумала, что надо было самой надеть сухое, пока была дома, – теперь запасные обмотки нужны брату, – и ясно, до мелочей, представила, как он стоит босиком возле дерева и ждёт, поджав пальцы. Она спустилась к ручью, поискала ногой твёрдое место и двинулась дальше, стараясь не потерять из виду эту придуманную фигурку среди деревьев.

Нож держала в правой руке, остриём вниз. Узел оттягивал левое плечо; воск упирался через полотно в бок, и время от времени она поправляла ношу, боясь раздавить грибы. Что за глупость – беречь грибы, когда Ходота пропал? А рука сама находила тугой угол и отводила его от тела.

За туманом что-то гудело. Долго, без остановки; этот звук менялся, становился то ближе, то дальше, но ни разу не стих совсем. Ноги шли всё тяжелее. В сырости не осталось никакого запаха, даже дым от собственной одежды чувствовался едва-едва, и ей захотелось сунуть лицо в рукав, чтобы убедиться, что она сама ещё здесь.

Она так и сделала. Остановилась, прижала шерсть к носу, вдохнула.

Дым был.

Потом под ногой хрустнуло. Гостята отступила, ожидая, что земля провалится, но подошва стояла на твёрдом. Она опустилась, провела ладонью: тёмная поверхность была холодной, мокрой и почти ровной, с мелкими острыми камешками, намертво вдавленными в неё. Ступня не оставляла следа; сколько ни нажимай, из земли не выступала вода. Дальше этот твёрдый наст поднимался из ручья и уходил в белизну.

В луже лежала еловая веточка. Гостята зацепила её носком, отодвинула; за веточкой осталась полоска воды, сразу затёкшая обратно.

Она пошла по твёрдому.

Сначала свет появился внизу, на лужах. Вода побелела, каждая рябинка стала видна отдельно, и Гостята, подняв глаза, зажмурилась. Над нею висел маленький яркий круг. Он был так высоко, что никакая рука не достала бы поправить пламя; ветра не было, но и дыма не было, свет держался ровно и бил в глаза, будто его поднесли вплотную.

Гостята отошла за столб. Дальше, за низкими кровлями, стояли каменные вежи с рядами светлых отверстий. Некоторые были тёмными, другие желтели; в одном верхнем проёме медленно прошла тень и исчезла. Гостята не стала смотреть туда дольше. Если там заметят, что она стоит внизу, ей некуда будет спрятаться.

Она прижала узел к груди и прислушалась.

Гул шёл от веж. Иногда от него отделялось низкое рычание, быстро приближалось и уходило вбок; следом по мокрой земле пробегал свет. Ни копыт, ни колёс по камню она не слышала. Где-то женщина говорила нараспев, негромко, но так ровно, будто не набирала воздуха. Последние звуки повторились в точности. Гостята ждала, что женщина скажет что-нибудь ещё, но голос снова начал с того же места.

Низкие дома перед нею были заперты железом.

Она дотронулась до одной створки. Под ладонью осыпалось что-то сухое, красноватое; из-за железа не доносилось ни звука. Гостята пошла дальше, касаясь стены свободными пальцами, чтобы удержать в памяти дорогу. У края лужи белел узкий лоскут с чужими знаками. Он прилип к её обуви, тянулся следом, пока она не соскребла его о выступ.

Из-за угла донеслось знакомое протяжное ворчание.

Гостята остановилась.

Там, где кончалась железная стена, что-то двигалось. Свет над ним бледнел, будто его заслоняли грязной ладонью; из темноты выходил и опять пропадал широкий мокрый бок. Гостята видела блеск, несколько неровных выступов, но не могла соединить их в зверя. Ей хотелось пригнуться и убежать назад, к воде, и она уже повернула ступню, когда почувствовала, что нож дрожит у самого бедра.

Она перехватила его крепче.

Надо было пройти к следующему дому. Всего несколько шагов; возле него лежала длинная чёрная тень, в которой можно было укрыться. Гостята пошла, чувствуя спиной открытое место. Узел задел стену, воск глухо стукнул по железу, и ей показалось, что теперь вся эта огромная тьма повернулась к ней.

Она не побежала. Прижалась к углу, подождала, пока снова сможет вдохнуть, и только тогда поняла, что возле самой её щеки светится узкая щель.

По другую сторону кто-то дышал.

Гостята нагнулась. Снизу щель была заложена деревом; выше, между железными краями, виднелись полоска белой стены и тёмный локоть. Она постучала рукоятью ножа, не подумав, как это прозвучит внутри.

Дыхание оборвалось. Послышался шорох, мужской голос спросил что-то резко, сердито; в конце Гостята различила короткое «там».

Она набрала воздуха.

– Брат мой. У тебя?

Мужчина заговорил опять. На этот раз медленнее, но слова шли одно за другим так странно, что она только стиснула зубы: через стену, в темноте, было не разобрать, чего он хочет. Гостята приложила губы к щели и позвала:

– Хват!

Так его звали мальчишки, когда он лез вперёд старших. Гостята вспомнила прозвище вовремя: настоящее имя уже стояло на языке.

За дверью что-то упало. Послышалось движение, потом голос брата, хриплый, сонный и оттого сразу узнаваемый. Гостята прижалась лбом к холодному железу. Она не поняла, что он сказал. Достаточно было услышать, как он сердится на того, кто не даёт подняться.

– Хват, я здесь!

Железо вздрогнуло. Кто-то отодвинул засов, створка приоткрылась; белый свет ударил в лицо, и она отступила, прикрывая глаза запястьем.

В проёме стоял мужчина. Без бороды, в тёмной одежде, с усталым помятым лицом. Он посмотрел на её руку, на нож, и Гостята сообразила, как держит его: клинок смотрел прямо в чужой живот. Она отвела руку, спрятала нож за пояс, показала пустую ладонь.

– Сестра? – спросил мужчина.

Она кивнула.

Он повернул голову. Изнутри ответил Ходота, торопливо, с той сердитой настойчивостью, которую Гостята знала лучше всяких слов. Мужчина отступил, и она вошла.

Брат стоял возле стены, придерживая левой рукой чужую одежду на груди. Правая сжимала железо. Гостята прежде всего увидела его лицо: высохшую грязь на виске, треснувшую губу, глаза, которые смотрели на неё исподлобья. Он ждал, что она начнёт ругать.

Она опустила узел и подошла вплотную. Потрогала его щёку, потом вторую, провела пальцами по волосам; брат дёрнул головой, как дёргал всегда, когда она поправляла ему что-нибудь при людях. Гостята обняла его и сразу отпрянула: он коротко зашипел сквозь зубы.

– Где?

Он показал плечо.

Мужчина подошёл, произнёс несколько слов, протянул руку к застёжке на братовой груди. Гостята поймала его запястье. Кожа навьего оказалась тёплой; под пальцами твёрдо выступала косточка, и Гостята ослабила хватку.

Ходота сказал:

– Он перевязал.

Мужчина посмотрел на него, потом на Гостяту. Подождал, пока она совсем отпустит руку, и медленно потянул вниз маленькую железную петельку. Два ряда зубцов разошлись, ткань открылась. На левом плече лежала белая повязка; посередине было пятно, не больше сливовой косточки, и Гостята замерла, ожидая, что оно начнёт расти.

Мужчина показывал на повязку, говорил. Она разобрала «надо», потом то же слово ещё раз. Он хмурился, касался собственного плеча, указывал наружу. Ходота слушал и следил за его рукой. Когда мужчина потянул ворот ещё немного, брат сам подался вперёд, чтобы тому было удобнее.

Она тоже видела: брата надо увести туда, где есть Милуша, чистая вода, место возле своего очага. Нельзя оставлять его здесь только потому, что кровь перестала течь.

Мужчина застегнул одежду обратно. Ходота позволил и это.

Гостята огляделась.

Тепло шло от невысокого ящика у стены. За его решёткой рдела свёрнутая в кольца красная нить, но пламени не было, и дымом не пахло; под потолком горел ещё один белый свет, а тень от мужчины ложилась в сторону, где тоже было светло. Железа хватило бы на всё селище. Оно лежало в открытых коробах, висело на стене, торчало из деревянной доски; часть вещей она узнавала – нож, молоток, клещи, – другие были сделаны так непонятно, что оставалось лишь смотреть, не касаясь.

У стены стояло колесо – тонкое, с частыми блестящими спицами. Гостята задержала на нём взгляд.

Мокрая овчина брата висела у входа. Под ней стояло ведро. На полу возле стены были разложены какие-то мягкие светлые пластины; в головах лежала свёрнутая одежда мужчины, а к ногам сбилась толстая стёганая вещь, которой укрывали Ходоту. Он спал здесь. Ему постелили, дали сухое, остановили кровь; Гостята ещё держала в памяти слова Милуши о плате, но всё настойчивее вспоминала другую картину – как сама оставляла ему место у печи, когда он возвращался промокший и сердитый.

– Ты ел? – спросила она.

Брат поднял голову.

– Своё.

– Пил?

Он покачал головой, вытащил из-за пазухи мешочек. Развязал, показал оставшийся хлеб. Только теперь она почувствовала, как сухо во рту. Достала свой сосуд, сняла кожаную крышку, поднесла брату. Он пил жадно, придерживая её руку, и пришлось остановить, дать перевести дыхание.

Мужчина наблюдал. Когда Ходота опустил сосуд, он повернулся к столу, взял большую кружку и показал Гостяте. Она отказалась. Мужчина поставил кружку обратно, устало потёр лицо, что-то сказал себе под нос.

Гостята отпила из своего сосуда. Вода была холодная, с домашним привкусом; она подержала её во рту и только потом проглотила.

Ходота хотел сесть на прежнюю подстилку, но мужчина придвинул ему сиденье со спинкой. Гостята помогла устроиться, оглядела обёрнутые тканью ступни. Правую брат подавал неохотно. На пятке виднелась содранная кожа; она ослабила край обмотки, положила сверху сухую, привезённую из дома, и натянула обувь, не стягивая завязки. Мужчина присел рядом. Показал на обувь, потом на стоявшие возле входа чёрные высокие сапоги, но Гостята покачала головой: эти, свои, она хотя бы сумела бы поправить в дороге.

Она поднималась из оврага, готовая отдать за брата всё, что собрала Милуша; теперь, обнаружив его живым, поймала себя на том, что продолжает выбирать, какие вещи принять, какие оставить. Она подтянула к себе узел, развязала и вынула шкурки.

На столе почти не было места. Пришлось сдвинуть край пустой коробки; мужчина протянул руку, собираясь помочь, но, увидев мех, остановился. Гостята положила рядом воск, затем грибы, завёрнутые отдельно, чтобы не намокли. Кусок воска ударился о дерево тяжело, солидно. Она расправила полотно и отступила.

– За брата.

Мужчина посмотрел на Ходоту. Потом перевёл глаза на разложенные вещи, взял одну шкурку за край и сразу положил обратно.

– Не надо.

Эти слова она поняла.

Он подвинул полотно к ней. Грибы шуршали; воск зацепился за что-то на столе и остался лежать. Гостята вернула шкурки на прежнее место.

– Бери.

Мужчина опять заговорил. Теперь она слышала в его голосе досаду и никак не могла понять, мало ли принесла, не так ли разложила или он вовсе не желает отдавать Ходоту. Брат сидел молча, с железом поперёк колен, и смотрел на неё. Гостята взяла восковой кусок, вложила мужчине в ладонь, прикрыла сверху своей рукой.

– Возьми.

Некоторое время он стоял неподвижно. От воска поднимался слабый медовый запах, который она почти не чувствовала у себя дома, среди других привычных запахов, а здесь различила сразу. Мужчина опустил глаза на их руки. Затем кивнул, поставил воск возле стены и больше ничего не отодвигал.

Гостята выдохнула.

Она торопливо завернула мокрую рубаху брата, которую мужчина подал ей из угла. Разрезанный рукав распался в руках; Гостята увидела собственную заплату у локтя и сжала ткань так, что между пальцами выступила вода. Этот шов она делала три вечера назад, при плохом свете. Нить путалась, Ходота всё дёргал рубаху, потому что хотел надеть её поскорее; она тогда пригрозила пришить его самого к лавке, и он смеялся.

Рубаха пахла кровью.

Гостята убрала её в полотно. Мужчина снял с перекладины овчину, показал, какая она мокрая, и потянулся к стёганой одежде. Гостята подержала овчину на ладонях: тяжёлая, холодная, мех ещё слипался от воды. Когда мужчина подошёл к Ходоте с сухой вещью, она молча помогла укрыть брата, осторожно расправила ткань возле раненого плеча. Потом уложила овчину сверху мокрой рубахи. Узел снова стал тяжёлым, но теперь это были их собственные вещи.

Ходота поднялся сам. Опёрся здоровой рукой на край стола, выпрямился, поморщился и сразу посмотрел на сестру, не заметила ли она. Гостята сделала вид, что занята завязкой.

У двери он вспомнил о железе.

Железо оставалось на сиденье. Брат вернулся за ним, взял, потом замер, глядя на хозяина. Гостяту накрыла усталость: сейчас начнётся опять, придётся снова развязывать узел, объяснять, просить. Но мужчина махнул рукой. Показал на то, что было у Ходоты в ладони, затем на самого мальчика, коротко кивнул.

Брат прижал железо к себе.

Мужчина надел одежду, служившую брату подушкой, сунул в карман светящуюся плоскую вещь, которая прежде лежала у двери. Когда он поднял её, на лице проступил холодный бледный свет; тотчас погас, и человек опять оказался просто усталым, тёмным возле яркой стены.

Он показал на себя, назвал имя. Гостята услышала его неясно: что-то знакомое, уже услышанное прежде на чужом дворе, но сейчас удержать это не получилось. Она всё смотрела на засов и ждала, когда он откроет.

Тогда мужчина повторил, коснувшись собственной груди:

– Егор.

И посмотрел на неё.

Под платком висок щекотала выбившаяся прядь. Рука сама поднялась поправить её; пальцы коснулись кольца, потом завязки. Она уже набрала воздуха для ответа и только тогда вспомнила, что своего имени называть нельзя.

– Люта.

Он повторил с вопросом, переставив ударение. Она качнула головой, произнесла ещё раз, медленно. Теперь получилось. Улыбаться не хотелось; пусть зовёт так, этого имени хватит, чтобы он открыл дверь.

Егор отвёл засов, выглянул наружу и долго прислушивался. Ходота тоже замер. Гостята слышала воду и далёкий непрерывный гул, но прежнего звериного звука больше не было.

Мужчина вышел первым.

Снаружи стало ещё холоднее. Возле ворот темнела лужа, до самого края наполненная белым светом; Гостята осторожно обошла её, чтобы не зачерпнуть обувью. Егор прикрыл дверь, задвинул что-то снаружи. Несколько мгновений возился у железа, затем подошёл к Ходоте и подставил руку ему под здоровый локоть.

Брат опёрся.

Они двинулись между запертыми домами. Егор показывал туда, где за туманом горели огни веж, говорил коротко и настойчиво; Гостята различала вопрос, но не знала, что ответить. К вежам идти не следовало. Она показала в другую сторону, к воде.

– Домой. Там.

Мужчина остановился. Посмотрел на Ходоту, снова заговорил, указал ему на плечо, затем на свет за домами. Гостята кивала, стараясь объяснить, что и дома есть кому помочь. Нужные слова ускользали. Она произнесла «лечить», показала, как промывают и перевязывают, но Егор опять мотнул головой и протянул руку к свету.

Ходота шагнул к воде.

Егор придержал его, чтобы не оступился; несколько мгновений они стояли, глядя в разные стороны. Потом брат сделал ещё шаг, и мужчина пошёл с ним, всё ещё указывая свободной рукой на огни. Гостята шла рядом, готовая подхватить, если у Ходоты подогнутся ноги. Каждый раз, когда он ступал на больную пятку, плечи у него едва заметно приподнимались. Она не просила идти быстрее.

Спустившись к тёмной воде, Гостята узнала место, где твёрдая земля обрывалась. Здесь была длинная трещина, забитая мокрой листвой; по ту сторону начинался скользкий склон, и от него поднимался туман. Егор достал светящуюся вещь. Узкая полоска света упала под ноги, задрожала, погасла. Он встряхнул её, сказал что-то сердитое.

Гостята нашла ногой выступ. Ручей шумел уже рядом, как шумел всегда, и этот знакомый звук помогал лучше света. Она положила узел на край, спустилась, приняла ношу из рук Егора. Ходота зажал железо под здоровым локтем, чтобы подать руку. Потом вдвоём они помогли ему спуститься: мужчина держал за правую руку, Гостята подхватила за пояс, придержала, пока тот нашёл опору обеими ногами.

Освободившись, брат сразу перехватил железо в ладонь.

Егор спустился следом. Нога у него скользнула; он упёрся рукой в твёрдый край, выпрямился, пошёл за ними. Гостята оглянулась и увидела его совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, а за спиной у него – белый свет над железной стеной.

Вода ударила по обуви. На следующем шаге под ногами оказался корень. Гостята подтянула брата к себе, помогла переступить; узел зацепился за ветку, пришлось остановиться и высвободить полотно.

Когда она снова обернулась, мужчины не было.

Свет оставался на прежнем месте. Он расплывался за туманом, как будто далеко впереди ещё стояла та же железная стена, хотя они уже спустились ниже неё. Гостята слышала, что Егор зовёт, слышала шаги, но голос отходил вправо, туда, откуда не было пути к воде.

Она почти ответила. Уже вдохнула, открыла рот, а Ходота оступился и всем весом навалился ей на руку. Гостята подхватила его, прижала к своему боку. Надо было подняться из ручья, пока он держится на ногах.

За спиной захрустела ветка. Она обернулась ещё раз – ничего.

Потом пахнуло дымом.

Гостята остановилась, не веря, что этот запах идёт снаружи, от деревьев, и сразу различила скрип ольхи над головой. Вдалеке дрожал огонёк. Кто-то позвал её настоящим именем, и она ответила так громко, что заболело горло.

У ольхи их ждали двое с огнём. Мужчины подхватили Ходоту и повели к домам; Гостята шла следом с узлом, то и дело останавливалась, чтобы переменить руку. На знакомой тропе ноша стала тяжелее.

Милуша встретила их у порога. Дала брату напиться, усадила возле очага, стала осторожно освобождать плечо. Когда зубцы на его груди разошлись, она замерла, потрогала застёжку двумя пальцами, но ничего не спросила. Гостята ждала рядом. Под белой тканью темнело прежнее маленькое пятно; больше крови не было.

– На горке земля пошла, – сказал вдруг Ходота.

Он смотрел на огонь. Милуша поправила край одежды, не стала отдирать повязку.

– Я хотел наверх. Оно за плечо меня…

Брат смолк. Гостята присела возле него, поднесла ладонь к щеке: тёплый. На виске всё ещё держалась полоска засохшей грязи, которую дома наконец можно было смыть.

– Я побежал, – сказал он, не поднимая глаз.

– Хорошо, что побежал.

Он посмотрел на неё с недоверием. Гостята повторила, уже тише, и брат отвёл глаза, долго глотал что-то, потом наклонился вперёд и положил лоб ей на плечо. Железо оставалось в его руке, холодное, тяжёлое; один конец упёрся ей в колено.

Снаружи было темно. До света они успели.

Милуша принесла тёплую воду, поставила рядом. Гостята намочила тряпку и стала стирать грязь у братова виска. Он сидел, наклонив голову, иногда морщился; тогда она ждала, пока он позволит продолжить, точно так же, как ждал возле белой повязки тот, кто остался за туманом.