Ган

Глава 1

Старый барсук не вел счет дням и годам своей жизни, и на то были свои веские причины. Он попросту не умел этого делать. И весь его взъерошенный и уже, к сожалению, неопрятный вид красноречиво говорил о том, что даже если бы и умел, то уж не стал бы терять своего времени на столь пустое и глупое занятие. Кому какое дело сколько этих дней прожито? Уж коли ему самому плевать, то и другим – подавно.

Но, все же, если бы такой счет и велся, то старый грызун пустил бы все на самотек, рано или поздно, но точно. Хватало одного лишь взгляда, даже брошенного вскользь, на его захудалое жилище, на его потешный и потрепанный вид, как тут же становилось понятным, что порядок тут не прижился и не приживется никогда. Но так было не всегда. Свежи еще воспоминания о бесшабашной юности и оголтелой молодости, о тех временах, когда сила и удаль лились через край и орошали все на его пути. И легко и весело было жить. Куда все это ушло? Как незаметно пролетело то беззаботное и счастливое время.

Вздыхая и покашливая, барсук выбрался из норы, попутно теряя клочки шерсти и остатки самоуважения на неровных краях узкого лаза. Расширить бы его, да все лапы не доходили. Куда приятнее, отправившись на поиски пищи, поразмышлять о сущем. Наевшись до отвала, возвратиться в дом, продолжив волшебное плаванье по волнам сладких грез. Сегодняшний день не стал исключением. Дождавшись сумерек, старый лентяй выбрался на промысел. Высунув голову из норы, он с неторопливостью черепахи повел головой из стороны в сторону, при этом непрерывно вдыхая носом ночной воздух. К досаде своей барсук наткнулся на неприятный сюрприз в виде тумана и издал звук полный презрения к судьбе и погоде:

– Пфр…

Мгновение понабилось ему для того, что бы принять решение. Повиливая толстым облезлым задом, он направился к месту, которое уже на протяжении двух недель обеспечивало его если не самой изысканной, то наверняка одной из оных пищей. Та легкость, с которой было принято это решение, объяснялась довольно просто: место это было всего в нескольких десятках метров от его «лачуги», и по нелепой случайности этот пищевой склад до сих пор никем не был обнаружен. Почему? Да не все ли равно! Ствол упавшего давным-давно дерева подгнил и стал мягким и податливым, и стоило только подцепить коготком кору, как под ней обнаруживалось то, от чего у любого порядочного барсука слюна выделялась с такой скоростью, что в пору задуматься о своей безопасности. Чего доброго и захлебнуться не долго. Личинки короеда, такие вкусные, толстые и медленные. Сказка. Разве туман сможет стать помехой в достижении того блаженства, которое ожидает его по окончании этого короткого, пусть неудобного в связи с плохой видимостью и невыносимой сыростью пути.

Ловко обегая выступающие из земли корни исполинских сосен и пригибая голову в тех местах, где кусты ежевики раскинули свои колючие ветки, ночной охотник неумолимо приближался к заветной цели. Решимость, с коей он углублялся все дальше в лес, навевала мысли о том, что ничто в этом мире не способно остановить этот бег. Но вдруг он замер, как будто наткнувшись на невидимую стену, и в следующий миг весь обратился в слух, безжалостно напрягая свое зрение и заставляя собственное сердце биться не так громко.

Он отчетливо услышал шаги и мог дать любую клятву, если бы знал хоть одну, что он слышит поступь одного человека. Умелую и очень тихую. Так ходят охотники, не брезгующие, кстати, и такой шкуркой, которая надета самой природой и на него. Бежать назад не имело смысла, оставалось только затаиться и постараться не двигаться совсем. И не дышать. Кто их знает, этих людей? Можно верить рассказам из детства о том, что люди медленны и глухи в сравнении с ним и остальными обитателями леса, можно, но не верится. Лучше слиться в одно целое с лесом, стать его неотъемлемой частью. Стать корнем, причудливой веткой или, на худой конец, кучей лосиного дерьма. Кем угодно, только не воротником на чьей-то куртке.

Шаги все приближались, невольно неся с собой ответ на главный вопрос: смерть это идет или испуг? И принесли смерть.

Людей было двое. Встряхнув головой, не веря глазам своим, барсук вновь посмотрел в сторону идущих людей и убедился в их правдивости. Людей было двое, но шаги до сих пор слышались только одного. Это означало, что зверек в первый и последний раз в своей жизни увидел таинственного гана, а не охотника на животных. Он столько раз слышал о них, но никогда не воспринимал эти разговоры всерьез, и как видно, зря.

Сорвавшись с места, он устремился назад, под покров своего дома в пустой надежде на спасение, и, сделав всего несколько прыжков, рухнул замертво, с испугу не заметив острый обломанный сук, наткнувшись на него со всего маху. Одна из старинных лесных легенд подтвердилась: посмотревший в глаза гану в живых не остается или существует еще очень недолго.

*****

Пройденный путь Пато научился исчислять не переходами и днями, и даже не привалами. Мастер Тао привил ему понимание иной меры, а именно: «иду и надоело» и «иду и надоело, но надо идти дальше». «Любой путь не исчислим в днях и шагах», — говорил он. На любой, с его точки зрения, глупый и не нужный уточняющий вопрос следовал один и тот-же неизменный ответ: «Знай свое место» — и все. Оставалось теряться в догадках. Чему можно научиться у человека, который и не учит-то ничему? Не отвечает на вопросы, не дает никаких пояснений своим действиям. Каждый прожитый день с мастером заканчивался одинаково. Тао Ган снимал свой пояс, устраивая его рядом с собой, с улыбкой смотрел на него и говорил:

— Еще один день, Пато. Расскажи, что ты сегодня узнал и чему научился.

Что можно ответить? Ничего. Так день и заканчивался: один из них интересовался у другого о его достижениях, и не получив не то что вразумительного, а попросту хоть кого-то ответа, устраивался спать. А последний, будучи всего лишь подмастерьем и придатком человека с большой буквы «Г», запасался терпением и принимался за несение службы.

В обязанности его входило не так мало, как мечталось в начале обучения. Будучи в лесу, как теперь, следовало обойти место ночлега и убедиться в его безопасности. Полный бред, если учитывать, что мастер Тао не стал бы устраивать привал в опасном месте. А уж коли он с безмятежным видом вытянулся во весь свой немалый рост и тут же мирно задышал, что указывало на мгновенное погружение в сон, это гарантировало спокойную ночь. Никто не только в здравом уме, но и в бешеном или даже безумном состоянии не рискнул бы подойти к спящему охотнику. Охотнику на «зверя».

Так же в обязанности Пато входило ведение всего походного хозяйства: чистка котла, которым за все те два года, что он провел с Тао Ганом, они так ни разу и не воспользовались, осмотр и починка обуви и одежды, проверка состояния инструмента для добывания огня. Вот что может произойти с камнем и билом? Что?!!! И все же каждый раз Пато все исполнял в надлежащем виде и никогда не помышлял обмануть мастера.

Прошло совсем немного времени, и Пато готов уже был приступить к разведению огня и обустройству места своего ночлега. Ему все же требовалось чуть большее, чем просто снять пояс с оружием и растянуться во весь рост. Необходимо было приготовить подстилку из сосновых или еловых ветвей, постелить сверху мягкую козью шкуру и достать одеяло с узорами в виде треугольников и квадратов, вышитыми его матерью и заговоренными его отцом. Такой оберег-вышивку имели все в его племени. Кто-то, как и Пато — на одеяле, кто-то на сапогах или рубашке. Даже скалаподобный Ган был одарен подобным узором, обрамляющим его боевой пояс.

Делая обход, Пато наткнулся на маленький быстрый ручеек и улыбнулся. Утро начнется с глотка свежей воды и ободряющего умывания. Склонившись над прохладным потоком, он отвязал флягу, позорно болтавшуюся на веревке, повязанной вокруг поясницы, и наполнил ее водой. Тяжело вздохнув, он с ненавистью посмотрел на то, что заменяло ему пояс, и сокрушенно покачал головой. Когда наступит тот день, в который мастер Тао наградит его первым кольцом?

Ганы брали учеников по особым, одним им ведомым критериям. Как правило, ученики платили мастерам огромные деньги за обучение, по окончании коего, становясь опоясанными ганами, тут же получали соблазнительные предложения от вождей селений. Каждый вождь грезил о своем, местном «охотнике на зверя», и не раз бывало такое, что деньги и драгоценности на обучение юноши собирались всем миром. Но мало было собрать средства, необходимо еще найти мастера, согласного взять на воспитание претендента. Бывали случаи, когда вожди рассылали письма с просьбами о приеме их соплеменника в ученики, но так и не дождались согласия ни от одного из «охотников». В таком случае и приходилось искать и заманивать уже состоявшегося мастера к себе, что выходило вдвое дороже, чем воспитать своего. А что поделать? Ган может и не понадобиться самим, но точно пригодится кому-то по соседству, и хоть награда и минет закрома селения и достанется мастеру, соседний вождь и его племя будет обязано вождю, у которого этот мастер проживает. Тем более, коль настигнет такая беда, и зверь нападет на них, то мастер согласно клятве «охотника» сделает все, что в его силах, и остановит чудовище. Или погибнет.

В общем и целом иметь своего гана выгоднее, чем быть без него.

Что касаемо становления ученика в чин мастера, то на первый взгляд все очень просто. Всего-то и надо, что почитать своего учителя, выполнять все, что он приказывает, и слушать, слушать и запоминать. Боевой пояс мастера состоит из толстой и крепкой бычьей кожи и оснащен тремя кольцами и пряжкой. После определенных успехов мастер одаривает своего подопечного одним кольцом, затем вторым и третьим. За что выдается каждое из колец, Пато пока не знал, так как за два года не получил ни одного. Но он точно был уверен, что, получив кольцо, узнает, за что оно ему вручено. А пока и голову нечего забивать такими мыслями, тем более, по своему опыту Пато знал, что подобные мысли не расслабляют.

Итак, получив все три кольца, счастливый ученик готовится к последнему экзамену и, сдав его, получает пряжку с символикой, отображающей принадлежность к своему мастеру. Этакая пожизненная метка. Знак клана.

— Но до знака еще как до луны, — сказал самому себе Пато и зашагал обратно к стоянке.

Разведя огонь и приготовив постель, он снова отправился чуть вглубь леса за дровами для очага. И набрать этих дров предстояло столько, сколько потребуется для поддержания пламени до утра. Не станет же сам Ган таскаться за хворостом.

Ночной лес жил своей жизнью и с безразличием взирал на двух людей, расположившихся на ночлег под его кровом. Раскачивая сосны из стороны в сторону, хулиганистый ветер никак не желал спускаться, и не тронутый им туман все так же властвовал на земле. Белым саваном окутывая могучие стволы сосен и орошая их капельками влаги, он так же не обошел вниманием и Пато с Тао. Одеяло и шкура быстро пропитались влагой и не несли уже того мягкого и теплого блаженства, для которого и были созданы. Одежда на людях потяжелела, и только Тао все так же безмятежно спал. Казалось, ничто в этом мире не способно сломить этого человека. Пато передернул плечами, отгоняя озноб, и, чертыхаясь, поправил потрескивающие поленья костра. Дрова от сырости не стали гореть веселее.

— Эта стража будет долгой, — сказал Пато самому себе.

*****

Через два дня Пато и Тао Ган приблизились к своему селению настолько, что с невысокого холма, на котором они остановились привести себя в порядок, можно было без особого труда рассмотреть, что происходит на оживленных улочках. Дети, всегда беспокойные и шумные, носились между домами, гоняясь друг за другом или, если кому не очень повезло, улепетывая во все лопатки от взбеленившейся собаки. Собак Пато способен был понять: кому понравится, если к нему, спящему в блаженной тени, спрятавшемуся от безжалостного полуденного солнца, тайком подкрадется этакий шутник и дернет за ногу или, того хуже, за хвост? А если такое происходит по пять раз за полчаса? То-то же.

Отряхнув с себя и мастера Гана приставучую дорожную пыль и убедившись, что на одежде не видно следов пота, Пато с поклонам обратился к Тао:

— Мы готовы, мастер.

— Хорошо, Пато. Спасибо, — даже не повернув к нему головы, ответил тот. — Сегодня вечером, после того как отец тебя образумит, приходи ко мне в дом. Карая будет рада видеть тебя.

Тао Ган кивнул и направился прямиком к воротам поселка, не заботясь, слышал его ученик или нет. Пато, постояв несколько минут и дождавшись, когда его учитель скроется из виду, зашагал в ту же сторону.

Карая — жена Тао Гана и просто очаровательная женщина. Нет такого человека в деревне, который бы не знал и не любил ее. Дети почитали ее за доброту и ласку, юные и молодые сходили с ума от ее неземной красоты и изящной фигуры, а старики с восхищением замечали, что умна Карая не по годам. И никто не счел бы зазорным обратиться к ней за советом или просто за утешением.

Пато представил себе, как этим вечером примет из ее рук чашу с пивом и посмотрит в ее изумрудные глаза, и споткнулся. Нет, он не был влюблен в нее, как почти все его сверстники. Но не восхититься ее красотой было бы преступлением против вселенной. Это чудо, а не женщина. Видно только по причине ее особенного происхождения она смогла пленить Гана. Других объяснений этому быть не могло. Если ты узнал мастера Тао, провел с ним хоть один целый день, то ляжешь спать с твердым убеждением, что этот человек не способен на любовь. И коль скажет кто, что он женат и до сих пор, дожив до первых седин, приветствует родителей своих не иначе как стоя на коленях, ты решишь, что над тобой в лучшем случае шутят.

Но все так и было. Ган очень любил свою жену, и она отвечала ему взаимностью. Что соединило этих двух разных людей? Неулыбчивого Тао и заливающуюся звонким смехом Караю, наблюдающую за попытками полуслепого еще котенка самостоятельно полакать молока из блюдца и рухнувшего мордочкой в белую сладкую лужицу…

Мать Гана уже изрядно постаревшая женщина, но еще довольно крепкая для того, чтобы обходиться без ножичка, когда ест яблоко. С осанкой степной лани она прохаживается по улицам и кивает в ответ на приветствия. Неприступная гордячка, сломленная давным-давно пришлым парнем, прибывшим невесть откуда. Не прошло и двух недель, как Танга удивила всех, перейдя в его дом, разругавшись при этом с отцом и матерью. Всем до тех пор отказывала она: и купцам, и воинам, и рыбакам, и промысловикам-охотникам. Никто не смог увлечь ее, никто не мог завладеть ее сердцем, никто не стал ее мужем. До тех пор, пока не явился Гоан Ган.

Что это за человек, кем был у себя на родине? Прошло уже тридцать лет, а ответа на эти вопросы так никто и не получил. Что, как ни странно, не помешало Гоану в один прекрасный день стать вождем. Жизнь сразу круто поменялась: стала спокойнее и увереннее, появился порядок во всем, начиная от общественных работ и заканчивая личной жизнью каждого из жителей. Он не придумал ничего нового, но с его появлением все вдруг стали соблюдать правила и давно написанные законы.

Такая это была семья: четыре разных человека, любящих друг друга без всяких оговорок.

Пато и не заметил, как оказался у своего дома. Верный пес Крут кинулся ему навстречу и чуть было не сшиб с ног. Преданный друг заливисто лаял и с таким усердием махал хвостом, что казалось, еще чуть-чуть и он, потеряв равновесие, упадет.

Пато скинул походный мешок с плеча и ухватил Крута за лохматые бока:

— Что, разбойник, соскучился? — и, поглаживая пса по голове, добавил: — Я тоже скучал.

Потрепав собаку за ухо, Пато подхватил мешок, шагнул к двери и потянул за ручку. Из дома повеяло прохладой, и он ощутил восхитительный запах мясной похлебки.

— Я дома! — весело крикнул и, слегка нагнувшись, шагнул под кров.

Мать Пато, завидев сына, отошла от печи. Закружилась было по дому, бестолково хватая предметы со стола и убирая их в сторону. Опомнившись, вернула все на свои места и, на ходу отирая руки о передник, кинулась обнимать сына.

— Пато, сынок… — она всхлипнула несколько раз и уткнулась ему в грудь.

Постояв так с минуту, крепко прижимаясь к сыну и ощупывая его одной рукой, уверяясь в сохранности драгоценного чада, она отступила на несколько шагов. Окинув его взглядом и придя к заключению, что все в порядке, окончательно успокоилась.

— Ты бы присел с дороги-то, сынок.

Пато шагнул к столу и уселся на привычное место. Давно уже его братья не живут в этом доме, разъехавшись по миру, а привычка у него занимать это место в углу стола так и осталась.

Пато — это значит последыш. Последний ребенок в семье. И пока он не заслужит полного, так и будет оставаться с этим, детским именем. Но как его получишь-то? Если бы он учился, допустим, гончарному делу, то уже года полтора как ходил бы с полным, мужским именем, а не с подростковым. В шестнадцать лет он стал учеником Тао Гана.

Даже теперь, после двух долгих лет, Пато в мельчайших деталях помнил тот день, когда отворилась дверь, и в дом их вошел мастер Тао. О такой чести можно было только мечтать: сын вождя и единственный оплот в защите селения от «зверя», Тао Ган был почитаем настолько высоко, насколько можно было себе только представить, и уступал лишь духам ушедших в мир странствий предков. Зайдя в дом к кузнецу по своей воле, без хитроумных всяческих зазываний (чем не брезговали многие из их деревни), он оказал их семье невиданную честь. А следующими словами поверг в дикий восторг самого Пато и в тихий ужас его мать. Отец же его оставался спокоен, как, впрочем, всегда. Ничто не могло удивить или испугать его. Крепкий и жилистый, словно вырубил его некий художник из твердого и благородного мрамора, он испускал такую уверенность в себе и окружающем его мире, что невольно заражал ею всех, кто был рядом. Большие и твердые от мозолей ладони его способны были гнуть железные подковы с легкостью, которая могла испугать даже заядлых драчунов и зачинщиков ссор. Спина, привыкшая к огромным нагрузкам, чуть искривилась и подкидывала этим несколько лишних лет его фигуре. В остальном же это был обычный человек: отец, муж и господин.

— В добрый ли час я пришел, хозяин? — Тао чуть склонил голову и застыл в ожидании приглашения войти или же изгнания из этого дома.

— Любой час станет добрым под этой крышей, как только шагнет под нее такой славный человек, как ты, Тао! — поднявшись со своего места во главе стола, откликнулся отец Пато. — Оказав нам честь своим визитом, окажи и еще одну — раздели обед с нами, как того велит обычай и завет предков.

— А и разделю, — махнул рукой Тао, и добавил: — Знатные пироги печет твоя хозяйка. Сам вождь ищет и придумывает повод для того, чтобы заглянуть в этом дом, потому как знает он, да и все на нашей земле, что лучших пирогов и лепешек нигде не сыскать. И накормят в доме этом, и словом ласковым согреют. Спасибо тебе, Тало Кас.

Такой длинной речи от мастера Гана Пато за последующие два года больше не слышал. Обычно Тао говорил короткими фразами, как плетью щелкал. И паузы между этими фразами могли растягиваться на часы, а иногда и на целый день.

Тало вышел из-за стола, уступая гостю свое место главы. И этот жест искреннего радушия зажег в глазах Тао Гана неподдельную благодарность за оказанную честь. В ответ на это «охотник» снял с себя пояс и вручил его старому Касу, вверяя ему тем самым свою честь и жизнь. Вздумай вдруг Тало погубить Гана, достаточно было просто выбросить за дверь его боевой пояс. Такого позора не может пережить никто. Оставалось только наложить на себя руки, сохраняя хоть каплю достоинства.

Когда с официальной частью визита было покончено, и последний пирог запит свежим пивом, Тало Кас поинтересовался у гостя:

— Что привело тебя в мой дом, храбрый Тао?

Мастер Ган посмотрел ему в глаза и ответил:

— Твой сын.

Тало чуть с лавки не упал, но, совладав с собой и метнув строгий взгляд на сыновей (неужто натворили что?), хлопнул в ладоши.

— Мой сын… Который? У меня их три.

Тао посмотрел на сидящих в рядок братьев. Те походили друг на дружку, как игрушки на лотке торговца. «Найди три отличия, — говорил тот, — и забирай бесплатно». Трое сидели и, казалось, не дышали. Широкие в плечах, с густыми бровями, нависшими над цепкими глазами, мощными руками, способными разорвать пасть медведю, они отличались только ростом.

— Пато.

— Пато? — удивился отец. — И что он натворил? Он-то последыш у нас, — тут же добавил он, как будто возраст его мог оправдать в случае какой-либо вины. — Уж коли в чем провинился, то не суди строго, дозволь отцу наказать.

Пато готов был поклясться в том, что ничего дурного не делал и даже не помышлял. Отец и братья уставились на него с таким видом, что, казалось, видят его впервые в жизни. Мальчику стало не по себе от этих взглядов и он, опустив голову, принялся изучать свои сапоги. С удивлением обнаружив на них дыру, он поспешил спрятать ногу под лавку, на которой сидел, и оглянулся на мать — не заметила ли она? Та выглядела озабоченной и от непонимания всего происходящего не знала, чем себя занять. Не выдержав напряжения, она встала и, поднеся гостю кружку с пивом, вернулась на свое место.

— Он ничего не натворил, — покачал головой Тао. — Мне нужен ученик. Вы не согласитесь отдать Пато мне?

«Что? — удивился юноша. — Я буду учеником Тао Гана? Лучшего в мире «охотника на зверя?»» — и он дернул себя за нос, не веря своему счастью. Еще пришлось ущипнуть себя за ногу, проверяя, не сон ли это.

Теперь уже отец и братья смотрели на Пато иначе: с каким-то восхищенным неверием на лицах.

— Если Пато согласен, то он твой, Тао, — только и смог произнести Тало Кас.

Затем, после ухода мастера, в доме не прекращались разговоры до самого утра. Все гадали о том, что подвигло Гана взять в ученики сына кузнеца, а не воина, и почему тот не сказал ничего об оплате за обучение. И не просто не сказал, а еще и запретил (в вежливой форме) упоминать при разговоре с ним о деньгах.

Так и стал Пато учеником гана, и уже два года как «учится», да только все без толку.

Два долгих года каждое утро начиналось с жестокого «избиения» на тренировках, если это можно так назвать. После пробуждения мастер Ган, как некий таинственный ритуал, повторял всегда одно и то же. Пато вынужден был повторять все в точности: размашистыми движениями рук разгонять кровь по конечностям, высоко подпрыгивать, резко наклонятся до приятного покалывания в позвоночнике и утыкаться при этом лбом в колени. После такой зарядки следовал стремительный бег, и чем больше было на пути препятствий, тем более был доволен неутомимый Тао Ган. Не успевал Пато отдышаться после изнурительного кросса, как ему торжественно вручали в руки шест длинною в пять локтей и призывали к нападению… Это было больно. Прогресс Пато за все время измерялся тем, что в самом начале своего пути к достижению звания охотника он мог выдержать не более нескольких мгновений такого поединка. Теперь же Пато способен был продержаться гораздо дольше, а именно в последний раз он успел насчитать целых двенадцать ударов сердца прежде того, как свет в его глазах погас…

Открылась входная дверь, и в дом вошел отец, на секунду задержавшись перед входом для того, чтобы сказать Круту все, что он о нем думает.

— Ну, погоди! — погрозив пальцем невидимому для Пато псу. — Что за шутку придумал? Где это видано, что бы собака летом в дом просилась? Совесть где твоя?

И тут же заулыбался. Пато знал, почему: пес, как всегда, когда его ругают, упал там, где стоял, и закрыл морду лапами. Хоть и не видел всего этого, но прекрасно помнил, как это происходит. И не один раз сам вот так, отругав Крута, сменял гнев на милость после таких «извинений».

— Пато! — отвернувшись от двери и окинув взглядом жилище, воскликнул отец, заметив сына. Направившись к нему, он раскинул руки в стороны, приглашая того в свои объятья.

Постояли, крепко сжимая друг друга и тихонько раскачиваясь, задумались каждый о своем: сын о том, что отец еще очень крепок, отец о том, что сын крепчает с каждым годом все больше и больше, и, видимо, благодаря тренировкам стал сильнее настолько, что без труда справится со старшими братьями. Да и с ним.

— Как ты? Как Тао? — присаживаясь за стол и увлекая за собой Пато, поинтересовался он.

— Все по-старому, — ответил тот, глядя в глаза отцу и улыбаясь. — Он все спрашивает меня о том, чему я научился, а мне и ответить-то нечего, — сокрушенно вздохнул.

Мать принялась выставлять на стол угощения для своих мужчин и лишь коротко заметила:

— Ты не прав, сынок. Ты многому научился, только сам этого не заметил. А со стороны взглянуть, так и не узнать тебя — совсем другой человек.

Пато посмотрел на мать, и брови его удивленно взлетели вверх.

— Да-да, — поспешила она заверить его в своей правоте. — И не спорь, у отца вот спроси.

Сын перевел взгляд на Тало Каса.

— Мать правду говорит, — кивнул тот и обратился уже к жене: — Умываться?

Женщина махнула рукой в сторону печи, у которой на низкой скамейке уже парил таз с теплой водой.

Поднявшись и неторопливо подойдя к печи, отец стянул с себя рубаху и выставил ладони «лодочкой», дожидаясь, когда сын последует за ним и поможет управиться. Пато, захватив переданный ему матерью ковш, подошел и, зачерпнув воды, стал поливать отцу на руки. В скором времени они поменялись местами. Закончив с умыванием, вернулись к столу. Сели уже все трое и принялись за угощения.

Ели неторопливо и старались не говорить про учебу Пато, а все больше затрагивали темы бытовые: сколько заказов в кузне, что прикупить по хозяйству.

Покончив с трапезой и дождавшись, когда мать принесет кувшин со свежим пивом, Тало решил, что можно продолжить разговор по поводу обучения.

— Так в чем же сомнения твои, Пато? — сделав глоток и зажмурившись от удовольствия, отец ожидал ответа.

Юноша собрался с мыслями и сказал:

— Это не то чтобы сомнения, это, скорее, непонимание. Я не знаю, чего он ожидает от меня. Я не знаю, получу ли я от него пояс, да что там пояс, получу ли хоть одно кольцо? Доволен ли Тао Ган мною, или жалеет, что связался со мной?

Отец, выслушав этот крик души и отпив еще один изрядный глоток из своей огромной кружки, улыбнувшись, сказал:

— Эх, Пато. Да разве Тао похож на глупца? Разве поняв, что ты не тот, кто ему нужен, и что он ошибся, мастер Ган продолжил бы с тобой нянчиться?

Он замолчал и посмотрел на сына. Пато, обдумывая все, что сказал отец, зажмурился и представил, как он бы поступил, будучи на месте Гана. Что бы сделал он, осознав вдруг, что принял в обучение не того человека? Ответ напрашивался сам собою — прогнал бы, и дело с концом.

Что-то отразилось на лице его, и, заметив это нечто, отец угадал мысли Пато.

— Правильно,— откашлялся, видимо, много глотнул пива, и продолжил: — Взашей бы вытолкал. А раз вошкается с тобой, кутенком слепым, верит, что взрастить из тебя можно что-то путное.

Отец поднялся из-за стола.

— Ты еще посиди, пива выпей. Я передохну немного, а вечером еще потолкуем, — и он направился на улицу. — На воздухе вздремну, слышала? — повысил голос, обращаясь к жене.

— Иди уже. Слышу я, — ответила та, махнув в его сторону рукой.

Пато показалось, что весь этот незатейливый разговор наводит его на какую-то очень важную мысль. Но она ускользает от него, не дается в руки. Он лихорадочно вернулся к самому началу разговора с отцом и раз за разом проговаривал его про себя.

«Так чему же я научился?» — в который раз спрашивал самого себя Пато. И все так же не находил внятного ответа. Что ответить на это? Можно, конечно, сказать, что бегать, как волк, по лесу — это тоже наука, и он ее освоил. Можно еще добавить, что так чистить чистые котлы, как он, никто не сможет. Можно добить вопрошающих секретным оружием. Заявить, что в схватке на деревяшках он способен выстоять против Тао Гана двенадцать ударов сердца. Смешно.

— Вот тебе и знай свое место, — встряхнув головой, прошептал Пато. — А где оно, мое место? — спросил он самого себя и чуть не упал на пол, ухватив вдруг ответ на мучающий его вопрос.

Через минуту он уже вышагивал по улице в сторону дома Тао Гана. Шел с полной уверенностью в том, что знает ответ на вопрос, который ему задавал мастер все эти два года.

Глава 2

До вечернего избавления от зноя оставалось еще несколько часов. Уже совсем было, собравшись идти к учителю, Пато вспомнил, что тот прямо сказал — до вечера, после того, как отец образумит тебя. Сбавив ход, он свернул к реке. Если выдалась такая возможность, то почему бы и не искупаться? Не забудет же он (в самом деле) то, до чего додумался и что осознал. Дорога вильнула рассерженной гадюкой и выплюнула Пато прямо к обрыву. Под ногами его шумела река, неторопливо неся свои воды мимо их поселка в сторону величавых гор. Глаза лгали и вопили, что до гор рукой подать, а на деле, решись кто двинуться к их подножью, ожидал того неприятный сюрприз в виде трехдневного перехода. То ли воздух тут был такой удивительно прозрачный, и они казались такими близкими и доступными, то ли сами горы были так велики, что расстояние терялось на их фоне.

Место это, куда пришел Пато, у них звалось не иначе как Патман-кас, что в переводе на житейский язык означало «взросление» или «последний шаг». Перевод с языка древних, на основании которого давались все названия и имена в их народе, имел удивительную особенность: в зависимости от жизненной ситуации каждое слово могло переводиться в нескольких вариантах.

Пато уселся на круче, скрестив под собой ноги, и поднял с земли плоский камешек. Повертев его в ладони, размахнулся и зашвырнул подальше в воду. Раздался тихий всплеск, и от места, куда упал камень, разошлись круги, неся перед собой маленькую волну каждый.

— Как в жизни, — вздохнув, прошептал Пато.

Его всегда завораживали подобные вещи. Круги на воде… Если допустить, что река — это твоя жизнь, а камень, брошенный в ее воды — это некое событие, то чем являются эти круги? Последствием? На первый взгляд да, но… Этих «но» можно придумать столько же, сколько звезд на небе. Чем глубже чья-то жизнь, тем больше этих «но». Кто-то обратит внимание только на круги, а кто-то задумается о камне, который навсегда останется под водой, навеки изменяя реку. И пусть его не видно под толщей воды, но он там есть и будет. В отличие от исчезнувших кругов.

Пато за те проведенные с Ганом дни, лишенный привычного до тех пор общения, научился замечать необычные вещи. Вернее, замечал он их, как человек любознательный, всегда, а вот так смотреть на них, как смотрит сейчас, научился только пожив плечом к плечу с мастером Тао.

Тао Ган. Человек, имя которого отождествляет его внутренний мир так, что понятнее и не скажешь. Первый охотник – вот что оно означает. А в данном случае первый — это ничто иное как лучший. И если все прочие «охотники на зверя» получали почетную приставку ган к своему имени, то для мастера Тао она была естественным окончанием, дарованным правом рождения. Когда Пато того заслужит и, став мужчиной, унаследует от отца полное имя, то звучать оно станет так — Пато Кас. Кас переводится как утверждение взросления и превратит его имя из детского «последыш» в благозвучное «последний». Благозвучное для имени, но не для того звания, к коему он стремится. Пато Кас-ган. Последний охотник, как-то не очень звучит. Что значит — последний? Худший, тот, кто стоит позади всех? А может, он станет ганом только тогда, когда все остальные вдруг, как по волшебству, исчезнут? Запредельная небылица.

Засмеявшись в голос, Пато вскочил и, скинув с себя рубашку, ласточкой сиганул в прохладную воду. Проплыв некоторое расстояние под водой, рассматривая, как прыснули от такого нахала в разные стороны речные обитатели, он вынырнул и крикнул во весь голос:

— Хорошо!

Отмеряя своими сильными руками сажени, он поплыл по кругу, отгоняя от себя неуместные мысли о будущем. Жить надо сейчас. Знать, кто ты и где твое место под этим небом.

Пато знал.

*****

Небо окрасилось в приятный цвет спелой рябины, когда Пато, наконец, решился на визит к мастеру Тао и его семье. Путь от берега реки до дома, где они жили, был не так и долог, и можно не торопясь пройтись по пыльным улочкам поселка, кивая в ответ на приветствия знакомых и не очень знакомых людей. В отличие от соседних поселений, их численность переваливала за десять сотен, и знать всех жителей по имени не представлялось возможным, хотя почти все лица и были знакомы. С тех пор как Пато стал учеником самого Тао Гана, его статус заметно возрос, и из человека из хорошей семьи он превратился в завидного жениха и друга. Каждый парень стремился стать его товарищем, и очень многие девушки иначе стали смотреть на Пато. Каждый раз его бросало в пот от подобных взглядов, брошенных из-под пушистых ресниц местных красавиц.

Так, не заметно для самого себя, он приблизился к дому Тао. Оставалось только пересечь спорную черту, и он будет на месте.

Спорная черта представляла собой ни что иное как полоску обычной дороги, но тщательно взрыхленной и присыпанной очень мелким песком, до того легким и воздушным, что он мог спокойно сойти и за пыль. Являлась она обычным для этих мест развлечением детворы. Они неустанно приходили к этому месту по несколько раз за день и по следам, оставленным на мягкой почве, угадывали, кто прошел здесь и, что немаловажно, куда. Обнаружив свежий отпечаток, детишки опускались на корточки вокруг него и спорили, иногда до хрипоты, кем, когда и при каких обстоятельствах этот след был оставлен. Как бы странно это ни выглядело, но почти всегда они эту головоломку разгадывали и, разгадав, тщательно разравнивали спорную черту припрятанными неподалеку в канаве вениками-гольцами. Бывали и особо сложные случаи, и тогда уж на помощь детям приходили не очень занятые на тот момент взрослые. Долго изучали следы, рассматривая их под разными углами, предлагали версии и для их проверки отсылали самых «ответственных», а на деле просто самых скорых на ногу мальчуганов. Те, в свою очередь, вернувшись с «задания» по сверке обуви «обвиняемого» на предмет нарушения черты, с важным видом объявляли о причастности последнего либо о его невиновности.

Игра была хорошей и захватывающей. Пато, будучи младше, и сам порой пропадал возле спорной черты если и не целыми днями, то довольно продолжительное время, и не раз, забыв об обеде, получал от матери нагоняй.

Мальчишки, которые подолгу пропадали около черты, настолько преуспевали в науке «следочтения», что с лету могли определить не только хозяина отпечатка, а еще и в каком состоянии тот пребывал. И поспорив, стремглав неслись в корчму, чтобы узнать, сколько на самом деле было выпито пива: две кружки или все-таки три.

— Да никак это сам Пато! — послышался вдруг возглас. И тон, которым это говорилось, ничего доброго не сулил. — Идешь выклянчивать у Тао кольцо?

Молодой человек, обратившийся к Пато, имел довольно внушительный вид. В свои девятнадцать лет он был крепко сложен, легкая кожаная куртка его плотно обтягивала мускулистую грудь. Волосы, густые и черные, как сажа, по обычаю его сословия были забраны в две косы и перекинуты из-за спины на грудь. Глаза под густыми бровями смотрели холодно и были острее, чем нож, который он с ловкостью крутил между пальцами. Мако был рожден в семье воинов и воспитан воинами. Все братья его и даже сестра прошли тяжелую школу подготовки у их отца и дяди, которые, в свою очередь, прославились на поприще войны как непревзойденные ратоборцы, и очень мало кто мог им что-либо противопоставить в схватке один на один. С самого раннего детства Мако, чувствуя свое превосходство над остальными сверстниками, не упускал случая, чтобы затеять ссору. Прибегая к всевозможным способам, в том числе и к личным оскорблениям, он доводил свою жертву до исступления, и когда та бросалась на Мако с кулаками, очень жестко расправлялся с ней. В ругательствах и оскорблениях он был мастером, что не удивительно, потому что это умение так же передавалось от воина к воину. Важно было не перегнуть палку и не сказать лишнего (за это могли истребовать объяснений даже внутри их воинского сословия), и при этом очень быстро найти слабое место противника и бить по этому месту метким и крепким словом. Вывести соперника из душевного равновесия — половина успеха. Так гласило одно из правил поединщиков. Пато этого никогда не понимал. Ему это искусство казалось весьма сомнительным и надуманным, хотя он и не рискнул бы поспорить по этому поводу. Каждому свое. Хотя, если быть честным до конца, Пато заметил, что подобное поведение у воинов прослеживалось только в поединке один на один. В общей свалке битвы поединщики были так же молчаливы и сосредоточены, как и все остальные. Дважды в год по древнему обычаю их народа проводились шуточные битвы, отличие которых от реальных заключалось только в том, что вместо боевого оружия в ход пускались кулаки и деревянные макеты мечей и боевых топоров, обмотанных кусками кожи. Эти куски кожи мешали, пусть и деревянному, но все-таки оружию нанести непоправимый вред здоровью молодых людей. Не раз и не два приходилось Пато стоять плечом к плечу с Мако в подобных сражениях, и никогда он не слышал от него в этих битвах никаких слов, кроме боевого клича их племени.

— Я тебя спрашиваю, — жутко улыбаясь, продолжал Мако. — Или это правда, что говорят о тебе и твоих братьях?

Мако сплюнул в сторону Пато, но сделал это так, чтобы все выглядело случайно со стороны. Плевок — оскорбление довольно серьезное, и в случае разбирательства могло сослужить дурную службу для того, кто не в силах удержать свою слюну во рту. Понимали это оба. Пато, сделав вид, что его это не касается, не остановился и никак не отреагировал на слова. Он прекрасно осознавал, чего хочет этот человек, и главное — почему он себя так ведет. Раньше, в детстве, задирая почти всех сверстников, Мако не решался связываться ни с Пато, ни с его братьями. Ответ на эту загадку был прост: Пато с братьями были сыном местного кузнеца, а ведь всем известно, что кузнецы прибегают к помощи духов в своем деле, иначе хороший клинок не получится. А тот, кто водит дружбу с духом, может доставить много неприятностей живым людям, так что связываться с ними было себе дороже. Но все меняется, и детский страх перед кузнецом растаял вместе с семнадцатым в жизни Мако снегом. И так совпало (или те же духи посмеялись), что той весной Пато стал учеником лучшего гана на земле. Такой вопиющей несправедливости Мако просто не мог спокойно принять. Он, казалась, создан для того, чтобы быть ганом. Лучший среди сверстников во всем. В скорости, в ловкости, в быстроте мышления и, в конце концов, в силе. Именно его пророчили на место ученика Тао, а тот, в свою очередь, сойдя с ума (иначе и не объяснить) взял, да и выбрал этого увальня. С тех самых пор Мако не упускал возможности поиздеваться над Пато, и безразлично — рядом тот, или нет. Каждое известие о нем Мако подхватывал и разносил по поселку, по ходу смеясь над его неудачами. В истории учеников не встречалось такого — два года и никаких достижений. Иначе как тупостью Мако оправдать это не мог, чем и спешил поделиться со всеми, кто готов был его слушать. Таких набиралось очень не много, ибо все знали, кто такой Тао Ган, и выбор его, а тем более методы обучения никто оспаривать не решался. «Гану виднее» — думали они, и сами с собой соглашались.

Заметив, что воспитанник Тао никак не реагирует на его слова, Мако сделал несколько шагов в его сторону и заслонил путь. Пато остановился и вопросительно посмотрел на него.

Мако, изобразив на лице сочувствующую мину, по слогам продолжил, подчеркивая тем самым мнимое скудоумие собеседника.

— Я говорю, — медленно и с расстановкой сказал он, — ты настолько глуп, что не в силах понять, о чем тебя спрашивают? Или Тао не говорит с тобой? Может, он уже махнул на тебя рукой и ждет, когда духи избавят его от тебя?

Он притворно рассмеялся, обхватив руками живот.

— Ой, не могу! — согнувшись в поясе, сквозь смех, продолжил Мако. — Наверное, он молится по ночам, и просит небо, что бы оно сбросило на тебя ночную звезду. Это развязало бы ему руки, и он взял бы, наконец, в ученики человека, а не тебя.

Пато осмотрелся, и увидел, что уже не только Мако находится в «хорошем» настроении. Все, кто был неподалеку и невольно слышал их разговор, снисходительно улыбались, предчувствуя интересные события, которые последуют дальше. Сейчас многое зависело от Пато: как он поведет себя, что ответит и в какой форме.

— Возможно — сохраняя покой, ответил Пато. — Я не знаю, о чем думает мастер Тао, но если ты прав, и он мечтает заменить меня достойным человеком, то, причем здесь ты?

Теперь уже улыбался Пато. Улыбка с лица Мако как будто сбежала, и переместилась в пространстве, заняв более удобное место на другом лице. Парень чувствовал, что наступил сопернику на мозоль, и, вытянув шею, заглядывая тому за плечо, продолжил.

— Где тот человек, который займет мое место? Здесь только туповатый недотепа, — он постучал себя по груди, и тут же указал на Мако, — и пустое место.

Теперь люди, собравшиеся вокруг этих двоих, не просто усмехались, но откровенно хохотали и не пытались этого скрыть. Со всех сторон послышались подбадривающие возгласы:

— Так его, Пато!

—Вот тебе и пришибленный! — удивленно говорил кто-то.

— Что-то сейчас будет, — потирая ладони одна о другую, шептали малыши, для которых эта схватка (если она состоится) будет пищей для разговоров и споров не на одну неделю.

Мако, надо отдать ему должное, ничем не выдал своего волнения, если такое и было. Он с тем же невозмутимым видом спрятал нож за пояс, отряхнул руки и поднял их вверх.

— Никак не ожидал, что ты сможешь сказать столько слов, да еще и без запинки… Долго учил?

Он сделал еще несколько шагов и повернулся к Пато боком. Теперь, если смотреть на Мако, то придется щурить глаза, он встал против солнца (пусть и закатного, но все еще яркого), тем самым доказывая правоту Пато. Ему все же удалось уколоть противника.

Не делая попыток отступить или просто занять более выгодное положение, Пато невозмутимо смотрел на точеный профиль Мако, который на фоне солнца как будто утратил все краски и стал черным, как угли в погасшем горниле. Орлиный нос его очертаниями своими напоминал Гору предков, ту, что находилась на много дней пути к северу от их поселка. И Пато был уверен, что нос этот, как и все другие части тела этого молодого воина, так же крепки, как эта скала. И человек не подготовленный, затей по недоразумению драку с Мако, скорее сломает себе руку, чем нанесет хоть какой-нибудь вред этому лицу.

Но в отличие от простого смертного Пато мог сломать его, если понадобится. Только ухватить — и все будет кончено. Руки Пато, закаленные в кузне отца не хуже стали, способны и на большее. Мако это понимал.

Еще он понимал, что будь они на войне, то справился бы с этим недоумком мимоходом и не заметил бы даже. Но сейчас они не на войне, и правила в таких схватках свои, не воинские. Но и за их нарушение мало не покажется, и поэтому надо выбрать момент и нанести один единственный удар. Такой, после которого долго приходят в себя. Да еще бы хорошо — унизительный шлепок. Ладонью по затылку, как учат старшие непослушных детей.

— Я сделаю одолжение твоему отцу, Пато — снова заговорил он. — Я преподам тебе урок вежли….

Не окончив фразы, Мако прыгнул в сторону противника, выбросив вперед правую ногу, нацеленную во внутреннюю часть бедра. Удайся ему этот прием, и Пато, потеряв равновесие, наклонится чуть вбок и вперед, подставляя свой затылок под тяжелую и натренированную ладонь. И поединок был бы окончен, едва начавшись, к чему и стремится любой воин. Но случилось то, чего Мако никак не мог ожидать — Пато шагнул вперед.

Что произошло дальше, поняли только два человека: сам Мако и его отец, подошедший в самый последний момент, но успевший застать развязку. А случилось следующее:

Шагнув вперед, Пато, тут же раскрутившись на пятке, совершил оборот на сто восемьдесят градусов и оказался за спиной у все еще находящегося в воздухе Мако. В следующий миг он сделал шаг в его направлении и схватил одной рукой того за пояс, с силой потянув на себя и вверх. Ноги Мако взмыли вверх, а голова нацелилась в землю. В тот же миг, второй рукой ухватив его за шею, Пато впечатал того лицом прямо в пыль. Это было унизительно и обидно. Взвыв раненым зверем, Мако попытался стряхнуть со спины обидчика, но тот основательно занял позицию и уступать не хотел. Вырваться из этих медвежьих объятий было невозможно.

Пато хотел было подразнить поверженного противника, но счел это лишним и просто продолжал удерживать его лицом вниз, заставляя вдыхать пыль, лежащую на Спорной черте.

—Я убью тебя! Слышишь? — задыхаясь от гнева, хрипел Мако. — Ты никогда не станешь ганом, никогда!

Вздохнув, Пато ответил:

— Лаяла собака на луну…— и еще раз вдавил его лицом в пыль.

—Йи-ках! — крикнул кто-то, и в следующий миг Пато и его противник взмыли в воздух, поднятые некой могучей силой.

— Довольно!

Между ними стоял и держал обоих за шиворот отец Мако. Это был стройный, как все воины их племени, не молодой, но все еще полный сил человек. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять — не шути с ним, это может оказаться последней в твоей жизни шуткой.

Люди, собравшиеся было вокруг, с появлением этого человека как по сговору стали расходиться: кто-то вспомнил о неотложных делах, кто-то о том, что его очень ждут дома. Связываться с ним не рискнул бы никто.

Когда улица опустела (скрылись из виду даже вездесущие малыши), Пато был вежливо отпущен. Мако повезло меньше — его, как нашкодившего щенка отбросили в сторону, сопроводив вдогонку несколькими нелицеприятными выражениями.

Сейчас, когда все закончилось, Пато не ощущал никакой неприязни к поверженному врагу. Да и врагом как таковым тот ему не являлся. Даже стыдно стало за то, что они натворили: дрались больше на потеху людям, чем доказывали свою правоту друг другу. Да и что доказывать?

Оторвав взгляд от удаляющегося Мако, он вдруг вспомнил, что он не один.

— Ты бы не согласился со мной побеседовать, Пато?

Отказать воину на вежливую просьбу? Пато не был так глуп, как считают многие.

— Это будет честью для меня, уважаемый Грако.

Глава 3

Миновав несколько домов, Пато и его спутник свернули и, пройдя еще несколько сотен шагов, оказались у жилища Грако. Дом возвышался над прочими и имел внушительный вид. С первого взгляда становилось понятно, кто обитает здесь. В отличие от прочих этот дом имел основательную ограду из плотно подогнанных между собой жердей, которые клонились наружу, ощерившись заостренными вершинами. Между двух массивных столбов располагались не менее внушительные ворота, стянутые железными пластинами с заклепками. Узкие вертикальные отверстия с обеих сторон давали возможность лучникам расстреливать нападающих, оставаясь в относительной безопасности.

— Такие же бойницы есть в каждой стене ограды, да и в доме они вместо окон, — заметив, с каким интересом оглядывается Пато, пояснил радушный хозяин. — Ты не бывал у нас, насколько я помню.

Утвердительно кивнув, тот ответил:

— Мы никогда небыли дружны с Мако. К моему сожалению.

Грако промолчал, с неподдельным интересом рассматривая собеседника. Поманив Пато за собой, он подошел к дому и, открыв дверь, посторонился, пропуская того внутрь.

— Будь как дома.

Внутри было прохладно и тихо. На стенах тут и там развешано оружие: луки, боевые топоры и изумительной красоты копья. Пато всегда питал слабость именно к копьям. При его фактуре любое другое оружие в руках Пато выглядело по-детски наивно, да и управляться с копьем было намного сподручнее. Венцом этой «экспозиции» был меч. Гордым и непреступным казался он на фоне своих соседей. Благородный клинок был оголен, а ножны его разместились сразу же под ним, признавая свою второстепенную роль. К удивлению своему, Пато обнаружил, что дом Грако ничем, кроме оружия, не отличается от его дома. Да, вместо окон узкие бойницы, и вместо низенькой оградки снаружи хищно оскалившийся частокол. Но сама атмосфера внутри дома ничем не отличалась. Пато никак не мог себе представить, что жена Грако способна на создание уюта в доме. Казалось, она ничего не умеет, кроме как скальпы поверженных врагов выделывать, да еще, вполне вероятно, корову зарезать, если никого из мужчин не будет рядом. Много детских заблуждений развеялось, как только он переступил порог этого дома. И сразу стало стыдно. Стыдно перед всеми, кто жил здесь. С ранних лет Пато и его сверстники были уверены, что в доме воина нет ничего привычного для них, простых людей. В их представлении, в таком доме гармонично смотреться могут только военные трофеи, но никак не домашняя и кухонная утварь. И спать они могут только на голом полу, укрывшись щитом, никак иначе. Это же воины — суровые и неприхотливые. Теперь, с возрастом, Пато уяснил себе, что воины — такие же люди, когда они дома, вне войны. Чуть другие, но люди.

С улицы послышались глухие удары и смех. Размытыми тенями заплясали в узких окошках быстрые силуэты.

— Разбирают новый выпад мечом, — заметив заинтересованность Пато в происходящем, пояснил Грако. — Мой брат что-то новое придумал, вот теперь и проверяют.

Подойдя к столу, который стоял у противоположного от входа окна, он опустился на стул и указал гостю, куда тот может присесть. Пато выбрал место напротив воина. Грако внимательно рассматривал молодого человека, и ничего на его лице не отражалось, кроме легкого удивления. Складывалось впечатление, что тот смотрит не на человека, а на диковинную вещицу. Так Пато смотрел на шкатулку, которую его брат привез в прошлом году в подарок родителям. На первый взгляд это была просто милая симпатичная коробочка. Но совершенно случайно Пато нажал на еле заметный и ощутимый выступ, и шкатулка с тихим щелчком открыла свое тайное, и как стало понятно — главное предназначение. В открывшемся ему потайном кармашке скрывался дивной работы метательный нож Вуртажской стали. Вурты слыли непревзойденными кузнечными мастерами, и только они одни могли сотворить нечто подобное. Крепостью своей их металл заметно превосходил все, что можно было себе только представить. От того и цена на него была — заоблачная. Вот и выходило, что вначале на шкатулку с хитрым замочком Пато смотрел как на забавную безделицу, но как только открылась ее новая «грань», то взгляд свой ему пришлось поменять. Именно тогда он понял, что нельзя судить по внешнему виду. Никого. И ничего. Узнай как можно больше — тогда давай оценку.

Сейчас Грако смотрел на Пато именно с таким выражением на лице. Как будто заново оценил.

— Ты вырос, Пато, — прервал затянувшееся молчание хозяин дома. — Не годами, нет.

В подтверждение своих слов Грако покачал головой, не отводя, при этом, глаз от Пато.

— То же мне сказали и родители.

— Они умные люди… Да, — Грако убрал свои ладони со стола и переместил их на колени. Плечи его при этом опустились, предавая фигуре расслабленный вид.

Веселая тренировка, проходившая во дворе, сместилась чуть в сторону, отодвигаясь от дома.

— Мако… — вновь заговорил он, и как показалось Пато, ему не очень нравилось то, о чем он говорит. — Он не оставит тебя в покое. Ты же понимаешь, что он постарается сделать то, о чем говорил?

— Убить меня? — в свою очередь задал вопрос Пато. — Да, понимаю. И не боюсь.

Грако пожевал губами и, усмехнувшись, сказал такое, от чего челюсть Пато едва не проломила пол.

— А тебе и нечего бояться. Он не сможет ничего с тобой поделать. Не сможет, — еще раз повторил воин и, громко выдохнув, продолжил: — Я всю жизнь готовил его к бою. К поединку против одного противника даже больше, чем к битве в строю. А как ты знаешь, грознее меня и моего младшего брата в бою людей сыщется очень и очень мало. Среди ганов — не спорю, многие одолеют меня, но среди воинов — нет. Один, может, два. Скажу с болью в сердце, что Мако до определенного момента в его жизни был самой большой моей надеждой. Надеждой на то, что род мой не канет в небытие, и Мако как никто из его братьев и единственной сестры смог бы продолжить славные традиции нашего воинского имени.

Грако встал. Заметив, что Пато начал подниматься вслед за ним, мягко положил свою ладонь на его плечо, заставляя того вновь опуститься на свое место.

— Сиди-сиди, — взгляд Грако на мгновение потускнел, придавая его лицу потерянный, отсутствующий вид.

Всего на один миг этот, казалось, несгибаемый человек предстал перед кем-то в таком виде, в котором бы не хотел показываться. В этот момент он был отцом и никем более.

— Мако взял меч в руки уже через три месяца после того, как начал ходить. К пяти годам он клал стрелы в цель так, как опытный охотник не сможет. И так во всем, что касалось военной науки. Он был впереди всех. Более способных людей в нашем деле я не встречал. Не спорю, я был очень удивлен, когда Тао не взял его в ученики. Думал, что это неизбежно. Но не стану утверждать, что его выбор вогнал меня в ступор. Если Тао взял тебя, значит, в тебе есть нечто, что видит только он. Так я думал. Я не ошибся тогда и убедился сегодня — Тао Ган знал, кого взять в ученики.

Грако сделал едва заметный поклон в сторону Пато, показывая тому, что этот воин считает его, по крайней мере, равным себе. Пато, встав с места, поклонился в ответ.

— Два года, всего какие-то два года, и вот результат! Тао Гану хватило два года, чтобы (уж прости) из куска мяса вырастить нечто такое, чему я и определения дать не могу.

Пато удивленно смотрел на Грако, не понимая, ругается тот, или еще что?

— Я вижу, ты смущен? Не подумай, что я хочу тебя оскорбить. Я восхищен тем, что смог сотворить с тобой мастер Тао.

— То, что мастер Тао может сотворить нечто способное всех удивить — для меня не удивительно, — не смог больше отмалчиваться Пато. — Я никак в толк не возьму — что совершил я?

Грако нервно рассмеялся и с недоверием посмотрел на парня. Убедившись, что тот и не думал шутить, молниеносно приблизился вплотную к Пато. Хотел молниеносно, но видимо, ему что-то помешало, и стремительное движение превратилось в плавный танец.

— С тобой все в порядке, уважаемый? — поинтересовался Пато. — Тебе не плохо?

Грако снова был самим собой. Только выглядел так, как выглядит шаман, который со слов родни больного уже знает, что тот умрет, но все же надеется на ошибку. А после, увидев больного, осознает, что изначально был прав.

— На что это было похоже?

—Что? — не понял Пато.

— Что ты сейчас видел?

Грако в упор смотрел на парня. Ладонь его с такой силой сжалась в кулак, что костяшки пальцев стали белеть.

— Я видел то, что тебе стало плохо, уважаемый Грако. Ты, видимо, хотел проверить что-то связанное со мной и твоими догадками, но тебе не удалось. Ты споткнулся?

— Лучше бы я ногу сломал… — с улыбкой ответил тот. — Мако двигался так же, как я? Было у тебя такое ощущение, что и он споткнулся?

Пато закрыл глаза, мысленно переносясь во времени и пространстве. А ведь правда! Мако в схватке смотрелся объевшимся щенком, нежели взрослым и быстрым волком. И Пато с легкостью ушел от его атаки в сторону, да еще и раскрутиться времени хватило…

Он нервно сглотнул. Мысли лихорадочно заметались в голове, обгоняя друг друга, путаясь и смешиваясь, превращались в невообразимую кашу.

Все это, похоже, очень четко отразилось на его лице. Он услышал, как Грако прокашлялся, обращая тем самым на себя внимания.

— Вот это ты и сотворил. Подготовленный воин был слишком медленным для тебя.

Помолчали. Пато никак не мог переварить все то, что на него обрушилось.

Грако снова встал и, подойдя к Пато, приобнял того за плечи, успокаивающе тихо проговорил:

— Пато. Ты уже не просто ученик.

*****

Дневная жара выдохлась и уступила свое место вечерней ласковой прохладе. Пройдет совсем немного времени, и воздух остынет настолько, что не сможет сдерживать в себе влагу, скопившуюся за целый день, и уронит ее на траву и землю. Роса приласкает и умоет пыльные стебли, успокоит, и те в благодарность склонят свои головы, уснут. А после прилетит жадный ветерок и выпьет всю влагу без остатка. Сверчки вылезут из своих укрытий и, не отходя от них далеко, запоют свою волшебную песню. Все есть в той песне. Каждый слышит в ней то, что пожелает. Влюбленный — голос своей возлюбленной, поющей сказочные песни над люлькой с младенцем. Скорбящий — утешение духов предков. Мечтатель — призыв дальних стран и свершений. Каждому свое.

Пато непростительно задержался у Грако и теперь поторапливался в надежде наверстать хоть несколько мгновений.

Они еще долго беседовали, и не все, что узнал в этот вечер Пато, ему понравилось. Грако очень высоко (по мнению самого Пато) высказался по поводу его талантов. Сам он так до конца и не понял, что с ним произошло и происходит на данный момент. То, что он стал сильнее — это понятно. Тао Ган неспроста гонял его все эти два года. Не удивительно, что Пато стал таким. Научился сражаться (а как не научишься, если напротив все время встает Ган?), и с оружием, и без него. Непонятно — как он видит медленным то, что является быстрым? И главное — как он успевает все происходящее в тот момент здраво осмысливать?

Еще и злосчастный Мако… Грако сказал, что после всего произошедшего больше не надеется на возвращение сына домой. Скорее всего, тот ушел, не попрощавшись, затаив злобу не только на Пато, но и на всех, кто видел его позор.

Опять же — Пато так и не смог понять — в чем позор? Ну, подрались двое парней. Ну, повезло ему, а не Мако. Что с того? Ведь именно так все и выглядело со стороны — Пато просто повезло, и он смог одолеть сына Грако. Никто же не понял, как было на самом деле. Он сам только сейчас осознал. А значит, через месяц все забыли бы эту историю. Тем более, насмехаться над Мако не рискнул бы в поселке никто. Зачем уходить?

— Гордость бывает разной, — пояснил Грако. — Кто-то видит ее в детях, кто-то в делах своих, кто-то в положении. Мако, поглощенный завистью к тебе, решил, что его гордость растоптали, наивно перепутал ее с гордыней. Вот гордыня его и погубит, если уже не погубила. Беда людей в том, что они так и не понимают разницы между этими совершенно непохожими друг на друга понятиями. И живут в таком неведении, наивно пологая, что они созвучны не только на слух, но и по смыслу. Мудрые люди отказываются от гордости, дабы не выросла она в гордыню. Поэтому мудрейшие из нас живут в бедности, забывая, что стоят всех денег на земле. Слишком тонка грань. Как от ненависти до любви.

После этих слов они распрощались, и Пато отправился туда, куда и должен был. Оставался на сегодня еще один разговор, самый важный на этом этапе его жизни. Его ждал Тао Ган.

*****

Шаг, еще один, еще и вот Пато снова у Спорной черты. Кто-то аккуратно огородил место недавнего «триумфа» ученика гана, тем самым подчеркивая ту точку, где был повержен до этих пор не знавший поражений в драке Мако. Тонкие еловые жерди перехвачены прочной веревкой. Ее (веревку), как подозревал Пато, умыкнул из дома один из следопытов. Мать этого отчаянного парня будет в недоумении, когда соберется поутру развешивать выстиранную одежду, и не обнаружит ту на привычном месте — растянутую между двух столбов. У кого-то поменяет цвет место, которое находится чуть ниже спины.

Вечерние сумерки не позволили в полной мере насладится игрой, и ребятня оставила расследование на утро.

Перепрыгнув черту вместе с ее новой оградкой, Пато отправился дальше.

Оглянулся.

Не верилось и сейчас в то, что произошло.

Он стал другим. Куда подевался сильный, но неповоротливый подросток? Где тот паренек, который не мог дать ответов на простые вопросы? Наверное, заблудился в лесу, странствуя с Тао Ганом. Добрые духи не пожелали позора мастеру Тао и подменили сгинувшего Пато на более достойного человека. Разумного, мыслящего, быстрого — другого, одним словом. А во избежание путаницы наделили этого нового человека его, Пато, памятью.

Это самое простое и верное объяснение. Других у него не было.

Стемнело окончательно.

Кто-то, живущий на небе и наделенный безграничными силами, ударил божественным молотом по убегающему солнцу, и то в отместку ответило снопом слепящих искр. Поднявшись на запредельную высоту, они не погасли, а прилипли к непроглядной темноте и разгорелись с еще большей силой, раскинувшись в причудливом узоре. Звезды — дети солнца.

Вскоре вслед за ними выползет на небо и их извечная нянька — луна. Холодная, но прекрасная. Настолько красивая, что позволяет смертным смотреть на нее и не обжигать при этом глаза. Чего не скажешь о солнце.

Нянька из нее — никудышная. То вся красуется, то одним глазом присматривает, то другим. Может вообще не явиться. Своенравная и непокорная.

К утру звезды устанут светить, и им на смену придет солнце, поглощая их одну за другой, чтобы к ночи вновь вернуть на свои места.

Изо дня в день. Из года в год. Из века в век…

Вот и дом Тао.

Войдя во двор, Пато чуть не столкнулся с огромным псом. Если бы он нечаянно наступил этой собаке на лапу, то та без зазрения совести откусила бы его ногу. Запросто.

Пса этого знали все в поселке. Откуда он был привезен отцом Тао — неизвестно. Если бы Пато попросили подобрать слова для описания этой собаки, то он бы их не нашел. Нет таких слов.

Здоровенная зверюга сидела спиной к Пато и даже не шелохнулась, когда тот, открыв калитку, вошел во двор. Опасности пес не почуял, и это успокаивало.

— Прости, что потревожил тебя. Можно мне войти?

Говоря с собакой, Пато себя чувствовал глупо и благодарил духов, что его никто в этот момент не видит.

Пес, повернув только массивную голову, посмотрел на парня глазами, в которых кроме скуки ничего не было. Ответить он, конечно, не ответил, но, что-то подсказывало Пато, что если бы пес мог, то обязательно бы махнул в его сторону лапой.

Подняв с земли грузный зад, собака направилась в свою «берлогу». Другим каким-нибудь словом это жилище назвать было нельзя. Нагромождение мыслимых и немыслимых предметов: доски, жерди, циновки и прочий хлам. Все это огромным курганом насыпано чуть в стороне от дома. Пато показалось, что там и кости были, и он не мог сказать с полной уверенностью, что только звериные.

Двор вождя племени простором не отличался от других. У Грако, к слову, и то больше. Но то и понятно. В случае набега вражеского или полномасштабной войны все жители, похватав оружие, имеющееся в доме, бежали к нему и другим воинам на их подворья, коих в поселке было семь. Там и пережидали набег, если своими силами справиться не могли. Отбивались от врага и ждали подмоги.

— Ты прости его, — Пато вздрогнул и повернулся на голос. — Ему скучно.

Невдалеке от крыльца на неприметной скамеечке сидел вождь Гоан Ган. Лицо его озарилось красным светом, исходящим от курительной трубки. Выпустив клуб дыма, он продолжил:

— Пес он хороший, только очень уж задумчивый. Отсюда и настроение плохое. Мне кажется, что это от осознания того, кем он является.

— Как это? — удивился Пато и тут-же, вспомнив о хороших манерах, поздоровался: — Приветствую тебя, Гоан, славный вождь племени Калатов.

Мужчина медленно отвел трубку от своего лица и кивнул.

— Я услышал тебя, Пато.

С официальной частью было покончено, и вождь снова принялся терзать мундштук, сладостно жмурясь при каждой затяжке.

— Ты спрашиваешь — как это? Охотно с тобой поделюсь. Видишь ли, в чем дело… Я, зная тебя как сообразительного человека (с другим бы мой сын и не связался), осмелюсь предположить, что ты заметил тот факт, что псу моему очень много лет.

Услышав, что вождь сделал паузу, Пато кивнул:

— Сколько я себя помню, столько помню и его.

— Так вот, — продолжил Гоан. — За все те годы, что он живет на этом свете, он пришел к выводу о том, что он не является человеком. И это его угнетает. Несмотря на все мои заверения, что это мелочи, на которые внимания не стоит обращать, и что мы все равно были и будем впредь хорошими друзьями — он продолжает хандрить.

Пато был ошеломлен. Серьезен ли вождь, или смеется над ним?

— И как давно он хандрит? — все же поинтересовался парень.

— Пятнадцать лет уже, — тяжко вздохнув, ответил Вождь. — Как щенок, в самом деле.

Повисла неловкая пауза. Как к этому всему относиться, Пато не знал. Неужели Гоан Ган все это всерьез говорит? Или шутит?

— Я не шучу, — угадав мысли Пато, произнес вождь. — Даже больше скажу! Будь моя воля и власть, я бы предложил моему псу занять место в совете племени. Он молчит разумнее, чем многие в совете говорят. От него было бы больше проку.

Лукаво улыбаясь, он всматривался в лицо молодого человека. Пато был обескуражен, и все еще не знал как все то, что он услышал, воспринимать.

— Вот и ты захандрил, — заметил вождь. — А ведь задумался всего на несколько минут… Представляешь, каково ему? Я с ним говорю всю его жизнь. Как он еще с ума не сошел — не знаю.

Засмеявшись в голос, вождь хлопнул себя по коленкам.

— Иди, Пато. Тебя ждут. Я приду.

Две ступеньки невысокого крылечка остались за спиной. Перед лицом была дверь, за которой ожидал мастер Тао. Что-то подсказывало, что, переступив порог этого дома, Пато навсегда изменится и перестанет быть таким как прежде. Сегодняшний день был очень долог. Как будто прожил целую жизнь. И с восходом солнца, с рождением нового дня сам он переродится, оставит во вчерашнем дне прошлую жизнь и шагнет в неизведанную и новую. Что ждет его впереди? Как сложится?

Уверенно, но негромко постучал в эту дверь и услышал голос Караи:

— Заходи. Никто не спит.

Дверь открылась, и Пато шагнул внутрь. Как с обрыва в незнакомый омут — дыхание перехватило, и одна мысль пульсировала в голове: что дальше?

Вошел. Осмотрелся.

Карая, как радушная хозяйка, встречала его у дверей. Это она ему открыла и, приглашая войти, отступила вглубь дома.

Печь, скамейки вокруг стола, горшки и плошки на полках. Мягкие циновки с веселыми красочными узорами на полу. На стенах такие же циновки, но с более сложным рисунком. Почти картины. Мягкий свет от двух ламп не слепил, наоборот — ласкал взор. Было уютно в этом доме. Как к себе зашел.

На столе стоял пузатый кувшин. В таких сосудах хозяйки обычно подавали пиво.

В углу за печью зашуршало. Кошка, наглая, как росомаха, недовольная тем, что ее разбудили, вышла из своего укрытия и отправилась прямиком к хозяйке. Нервно мяукнув, она с природной грацией своей взлетела на руки Караи, где была благосклонно принята и обласкана.

— Заходи, — вновь предложила женщина. — Тао сейчас выйдет к нам.

Карая подошла к столу и опустила кошку на скамью. Взяв в руки кувшин и наполнив из него три кружки пивом, отерев горлышко о передник, опустила на место. Села.

Дважды в этом доме к столу не приглашали. Пато, зная об этом, поспешил занять место, показанное ему два года тому назад. С тех пор он так и занимал его, бывая в гостях у Гана.

— Здравствуй, Пато.

Тао Ган вошел неслышно, как всегда. Легко быть неслышным в своем доме, где тебе знакома каждая доска пола, и ты можешь не наступать на те, что скрипом могут выдать тебя. Пато и сам неоднократно ухитрялся у себя дома подойти к обнаглевшей мышке так, что она не слышала его, и застав врасплох, схватить грызуна. Если говорить о мастере Тао, то таким «своим домом» для него являлся весь окружающий мир.

Присев рядом с женой, Тао поднял кружку:

— За встречу. За прожитый день и за день грядущий.

Выпили.

— Мы тут поспорили с Караей, — улыбнувшись, сказал он. — Она говорит, что ты достоин награды.

Сердце Пато перестало биться и бесполезным камнем упало, оказавшись где-то в пятках.

Эти двое, муж и жена, с любопытством ребенка смотрели на Пато, ожидая его реакции. Тао продолжил, и Пато знал, что он сейчас скажет:

— Еще один день, Пато. Расскажи, что ты сегодня узнал и чему научился.

— Ничего нового, мастер Тао, — и решил пояснить: — Ничего нового не узнал. Научился понимать то, что уже давно знал. Это, оказывается разные вещи: знание и понимание этих знаний.

— Расскажешь? — с неподдельным интересом спросил его Тао Ган.

— Что ты пристал к нему? — вскинулась вдруг Карая. — Может, он целоваться учился? Его теперь каждая девчонка мечтает чему-нибудь научить.

— Карая, милая, что ты говоришь? Или чувствуешь, что проиграла спор?

Тао чуть не смеялся.

— И ничего не проиграла, — притворно надула щеки та. — Так что? — обратилась она уже к Пато.

— Сегодня, — продолжил он как ни в чем не бывало, — после того, как мы с тобой попрощались, Тао, все, с кем бы я ни заговорил, чему-то меня научили. Кто — по-доброму, кто — нет. И я всем благодарен. Искренне. Сегодня меня осенило, и я осознал, наконец, где мое место. Вернее, какое оно.

Пато заметил, как мастер Тао посмотрел на жену и приподнял брови в немом вопросе: «Ну, что я говорил?»

Та отмахнулась от мужа и продолжала внимательно слушать, что говорит Пато.

— Я не скажу ни вам, ни кому-то еще, какое оно, это место. Но сделаю все, что от меня может зависеть, чтобы там оказаться.

— Хорошая цель, — мастер Тао уже сам наполнил кружки новой порцией пива. — Только ты ошибаешься, если думаешь, что мы хотим знать про то, какое оно. Это место под солнцем только твое и волновать может только тебя.

Он взял кружку в руку и протянул над столом, призывая тем самым последовать его примеру.

Выпили.

Карая, раскрасневшись от выпитого пива и волнения, вдруг заговорила тихо и ласково:

— Пато. Ты мне как младший брат. Всегда был. Я очень рада за тебя, — и уже обычным голосом обратилась к мужу: — Мне кажется, ты был прав. Я проиграла спор.

Тот в свою очередь посуровел и не спешил что-либо сказать в ответ на слова жены. Повисла неловкая пауза.

— Ты проиграешь, если он заслужит не одну, а хотя бы две награды от меня.

Кошка, задремавшая на руках Караи, мурлыкала, разбавляя неуютную тишину.

Мать Тао, достопочтимая Танга, собравшись уже шагнуть из полумрака смежной половины дома, передумала, наткнувшись на замолчавшую компанию, видимо, без объяснений уразумев, что разговор перешел на другой, более серьезный лад.

— Не знаю кто лет тридцать тому назад придумал некий свод условий и правил для молодых людей, мечтающих в силу неких одним им известных мотивов встать на путь гана. Условия и правила, ха-ха. По-моему, это попахивает бредом. Человек хочет сразиться с абсолютным злом, ищет возможности обучения этому ремеслу, а его вгоняют в условия и правила. И вот этот кто-то, возомнивший себя равным чуть ли не богам, пишет на клочке бумаге несколько слов, которые должны подвести всех мастеров-ганов к чему-то единому, по его мнению. Он верит в то, что сама борьба со «зверем» недостаточно прочно связывает нас. Это был глупый человек. Я повторюсь — все это бред, и поэтому никогда не пытался узнать, как звали этого человека, и какое отношение он имел к нашему братству.

Но все ганы приняли это как закон. Никто не возразил. Это загадка для меня, ибо я знаю лично нескольких из тех, кто видел воочию, как этот закон принимался. Они и сами не могут объяснить то, что подвигло их дать согласие на это. Ну, да ладно.

— А разве нельзя было спросить у тех, знакомых тебе людей, как звали того чудака?

Ган остался невозмутим несмотря на то, что его прервали, и продолжил:

— Карая, я же сказал, мне нет и не было дела до этого сумасшедшего. И как его звали — меня никогда не заботило. Что даст мне это знание? Ровным счетом ничего. Не перебивай меня впредь.

Он снова наполнил кружки и, никого не ожидая и не призывая, выпил.

Карая, нисколько не обидевшись на такую отповедь, завозилась с кошкой, дразня и не давая той уснуть.

Пато, застыв как статуя, ждал продолжения. Никогда еще Тао не рассказывал ему ничего, что было бы связано с охотниками на «зверя». Он жаждал этих знаний и без зазрения совести задвигал свои сегодняшние «подвиги» на второй план.

— Так вот, — продолжал тем временем Тао, — если следовать тем условиям, то ученик пребывает в статусе обучаемого не более трех лет. За это время с равными интервалами во времени — примерно в один год он получает в награду от своего мастера три кольца. Каждое кольцо вручается ему по мере достижения им определенных дисциплин. Каждый ган сам выбирает, какими они будут. У всех по-разному, как они считают. К сожалению, они заблуждаются.

Ган перестал говорить, закрыл глаза и откинулся назад, опускаясь спиной на скамью.

— Позволено ли мне будет, мастер, задать несколько уточняющих вопросов?

Тао Ган открыл глаза.

— Да, Пато. Я именно этого и ожидаю. Но берегись! Будь аккуратен в выборе. То, какие вопросы ты задашь, определит, кто из нас, я или Карая, одержит верх в нашем шутейном споре.

Заметив, как напрягся его ученик, Тао поспешил добавить, успокаивая Пато:

— Твоя судьба не изменится от этого. Ты уже все для себя решил, и даже если ты огорчишь меня и будешь изгнан, то с пути не свернешь. Так чего опасаться?

— Я не боюсь быть изгнанным, — выдержав вдруг потяжелевший взгляд наставника, твердым голосом ответил Пато. — Тем боле, что я уже никогда не буду одинок, даже в изгнании. Со мной навсегда останется все то, что вы подарили мне: ваша вера в меня и мои силы, неподдельная радость Караи, ваше терпение. Я знаю, где мои корни, и знаю, к чему в итоге приведет меня мое стремление.

Тао вновь скользнул взглядом по жене и уже в который раз потянулся к кувшину. Вновь наполнив кружки, он перевернул сосуд вверх дном, давая понять, что не мешало бы его наполнить.

Карая, встав, забрала у мужа кувшин и вышла из комнаты.

— Ты говорил, уважаемый Тао, что каждый ган сам определяет, каким дисциплинам обучать. И еще ты сказал, что у всех ганов это разные дисциплины.

— Да, я еще добавил, что все они ошибаются.

— В этом мой первый вопрос — в чем их заблуждения?

— Все просто, Пато. Они думают, что выбирают сами, забыв, что они связаны написанными на бумаге правилами. А эти правила ограничивают их в выборе. Дисциплин то всего три: сила, стойкость, послушание. Их выбор состоит только в том, что из этого ставить на первый год, что на второй и что на третий. Вот и весь выбор. Вернее, полное его отсутствие. Без всего этого (сила, стойкость, послушание) человек не добьется успеха ни в чем, не говоря уже о ремесле гана. Все это постигается само собой за то время, пока ученик находится рядом с мастером. Я ставку делаю только на одну дисциплину, но обязательную. Ответишь мне, какую?

— Думаю, что да, отвечу, — чуть запнулся Пато. — Отвечу так, как думаю сам.

Мысли вдруг разбежались в разные стороны и попрятались где-то глубоко на задворках сознания. Встряхнув головой, он выровнял дыхание и, сосредоточившись, заставил сердце биться ровней. Успокоился, и мысли вновь потянулись друг к другу, образуя единую цепь.

— В моем разумении ган — это не просто воин. Это человек, который жертвует собой всецело. Можно возразить мне и сказать, что воины умирают за свое племя так же, как и ганы. Не совсем так. Хороший, мудрый полководец не пожертвует собой в бою, если знает, что в следующем благодаря своим умениям он сможет победить в войне. Он может отступить. Ган не имеет такой возможности. Он либо победит, либо его нет. Там, где сражается ган, нет места расчетам и выгоде. Там нет места ненависти и злобе. Там нет места гордыне и тому, что ее рождает — гордости. Становясь на путь гана, человек должен отказаться от многих человеческих черт. Быть выше всего этого. И главное — быть выше гордости.

Тао, внимательно выслушав все то, что выдал Пато, поднялся с места и направился в соседнюю комнату. Через некоторое время он вернулся, неся в руках свой пояс.

— Прочти, что здесь написано, — он протянул ученику неотъемлемую часть каждого гана.

Каждый охотник имел свой неповторимый пояс, который он с любовью подгонял под себя и свое излюбленное оружие. И у каждого из них был свой отличительный знак, под которым обычно был написан девиз. Пояс Тао был изготовлен из толстой бычьей кожи, способной защитить его живот. Узор-оберег, вышитый Караей, защищал его от недугов в пути и от злых духов. На поясе присутствовали неизменных три кольца, таких же, какими одаривались ученики. К одному из колец цеплялось главное оружие гана. У Тао, к примеру, это томагавк с более широким лезвием и клевцом вместо обуха. Можно было бы сказать и наоборот — это был клевец, но оснащенный с другой своей стороны широким лезвием. Смертоносной сути этого оружия не изменит то, как его назовешь. Второе кольцо служило для того, чтобы цеплять к нему оружие вспомогательное. Тут уж выбор настолько велик, что перечислять устанешь. И третье кольцо служило для кошелька, напоминая своим присутствием гану о том, что он всего лишь человек.

На внутренней стороне пояса мастера Тао был изображен гриф-стервятник, а под ним белели два слова: «Выше Гордости».

— Значит, я угадал?

Тао отрицательно покачал головой и в свою очередь задал встречный вопрос:

— А разве ты угадывал? Мне казалось, что ты пришел к такому умозаключению, а не тыкал пальцем в небо. Или я не прав?

— Ты прав.

Стало стыдно за поспешно брошенное слово — угадал. Пато корил себя за это. Ведь, казалось, что все, уже пройдена та незримая черта, отделяющая его — юнца от него зрелого разумного — мужчины. Привычка. Многое из-за таких привычек происходит в жизни не так, как хотелось бы. Изменился человек и жить стал так, как определил для себя. И вдруг, как обухом по макушке, нечто из прошлого хватает его липкой и холодной рукой, останавливает, прерывает его на полпути. Необходимо избавиться от дурных привычек. И в первую очередь от ненужных, необдуманных слов.

Решив все это для себя, Пато вновь обратился к Тао:

— У меня остался всего один вопрос. Даже не вопрос, а просьба.

— Какая же?

— Ты не мог бы придержать у себя те два кольца, которые приготовил для меня?

— Отчего же? — притворно удивился Тао Ган.

Он уже твердо знал, что не ошибся в этом молодом человеке. И Пато говорит и думает именно то, о чем говорит. Не притворяется, не подстраивается. Не пытается угодить Гану, а именно становится таким, каким хотел видеть его учитель.

— Они мне не нужны, — просто ответил тот.

— Я выиграл наш спор, Карая! — крикнул Тао куда-то вглубь дома.

Послышались торопливые шаги, и в комнату впорхнула жена мастера, неся кувшин, полный прекрасного пива.

— Теперь можно и повеселиться.

Как будто в ответ на эти слова распахнулась входная дверь, и в дом вошел вождь Гоан. Оглядев всех присутствующих цепким взглядом, произнес:

— Веселье — это хорошо. А где моя жена? Или мы будем петь песни без нее? Тогда я не согласен.

— Ни пить, ни петь мы без матери не станем, — успокоил Тао отца. — Она сейчас будет.

Глава 4

Два дня прошло с тех пор, как Пато довелось за один день прожить целую жизнь. Жизнь, которая если и не дала четких ответов на все его вопросы, то явно указала, что путь, намеченный им, верен. Казалось, что все теперь пойдет своим чередом. Дни размеренно станут ложиться один на другой, сшиваясь в книгу мудрости и знаний.

Много раз Пато зарекался не строить далеко идущих планов и все-таки поддавался размеренности и покою. За слабость эту не раз и не два был бит судьбою, напоминавшей ему старую мудрость — человек может решиться на поступок, но только духи способны дать ему сил на свершение задуманного.

Вот и теперь он слишком замечтался о том, как поможет отцу в кузне и по хозяйству. Как порадуется мать тому, что сын ее дома и никуда не торопится. Тао сказал, что в поселке они останутся на пару недель точно.

Так сложилось, но за все время, что Пато учеником отходил за мастером Тао, в их землях не появлялось ни одного зверя. Пато и огорчался этому, и где-то был рад. Трусливо рад, если быть честным до конца. Он не мог сказать с полной уверенностью, как себя поведет при первой встрече с этим чудовищем. А на все расспросы Тао Ган отплевывался, иначе и не скажешь, общими фразами: «этого не объяснить», «это надо прочувствовать», «придет время, и сам узнаешь». Храбрости и уверенности такие ответы с собой не приносили…

Пато и его отец тащили через весь двор огромную наковальню. Мало того, что изначально ее пришлось вытаскивать из-под всяческого хлама в виде поломанных тяпок, кос и прочей непригодной утвари, годной лишь на перековку, так эту «здоровидлу» (как называла ее мать) требовалось тащить на себе в кузню. А кузня стояла, мягко говоря, в некотором отдалении от дома. Пот струился по голым торсам Пато и Тало Каса, закатывался в глаза, заставляя щуриться. Стоило лишь на миг приоткрыть рот, как в тот же миг соленая жидкость пробиралась и туда, принуждая мужчин отплевываться.

— Отец, — кряхтя от напряжения и мелко переступая ногами, поинтересовался Пато, — вот ответь мне на один вопрос. Почему мы с тобой тащим эту… слов не подобрать, а наши кони пасутся в это время в тени? Ты только глянь, их даже мухи не тревожат.

Отец шумно выдохнул и указал глазами, где остановиться. Опустив наковальню на землю и отерев, наконец, лицо, он с улыбкой глянул на сына.

— Жалко животинку, надорвется.

— А мы? Нас не жалко?

Тало пожевал губами и уселся на землю там, где стоял.

— А что с нами будет? Только аппетит нагуляем.

Отец и сын все прекрасно понимали, но продолжали разыгрывать друг друга. Слишком мало времени они проводили вместе за последние два года, а о том, что будет, когда Пато станет ганом, и думать не хотелось. Во всяком случае, отцу. Три сына у него. Три прекрасных сына. Каждый хорош по-своему. Старший — тихий и скромный парень. Про таких говорят, что если голоса не подаст, то и не заметишь его. Всегда он в нужном месте и в нужное время. Помощь окажет любую — и просить не надо. Средний сын умен. Коль построить чего, то он тут как тут. И расчеты сам произведет, и первым за инструмент схватится. Выгоды не ищет, но и от награды не откажется. Пато — третий. Последыш. Душа нараспашку. Отрада родителям и братьям. Найдет слово нужное в поддержку, или промолчит там, где это всего более необходимо. Повезло Тало Касу с сыновьями. Одна печаль — выросли уже. Двое ушли из дома отчего, да и третий ненадолго задержится.

Хоть так, придумав ненужную работу, побыть с Пато плечом к плечу. Сделать что-то вместе, как в былые времена.

— Да? — с притворным удивлением поинтересовался Пато.

— Ага, — отозвался отец, и уже оба рассмеялись.

В таком виде их и застал Тао. Войдя во двор, он остановился и поприветствовал отца и сына.

— Мир тебе, Тало Кас. Тебе и дому твоему.

— И ты не будешь обделен миром, — поднявшись с земли, ответил хозяин.

Наставник Пато пришел в полной боевой готовности. Одежда его и оружие говорили сами за себя. Что-то произошло. Не стал бы мастер Тао приходить в их дом в таком виде просто для того, чтобы поздороваться. Следующая фраза, брошенная Ганом, убедила Пато в том, что он не ошибся.

— Зверь на земле Калатов, Пато. Пора вспомнить — кто мы.

*****

Опять бег. Беспрерывный и отупляющий.

После того, как мастер Тао пришел в дом Пато и сказал ему, что на земле Калатов объявился зверь, минул всего один день и ночь. Пустяк. Это если спокойно прожить его, этот день, то да — пустяк. А если ты весь этот день бежишь? Да еще и всю ночь?

Остановку делали всего четыре раза. Напиться воды и чуть отдохнуть. Отдых устраивали только для Пато, ибо Тао в нем, как оказалось, не нуждался. Пока ученик валялся под очередным кустом, жадно хватая воздух пересохшим ртом, Тао Ган убегал дальше, на разведку. Возвратившись через час, он чуть не пинками поднимал спутника на ноги и гнал вперед. Как быка, подумалось Пато, когда это произошло в первый раз. Сейчас это не вызывало никаких эмоций, потому как эмоций и мыслей в голове не осталось. Бежать. Бежать. Бег украл все мысли и чувства, оставив только жажду и отупение.

Как только они вышли за ворота селения и перешли на бег, Пато пытался узнать хоть что-то у мастера Тао. Тот отмахнулся — некогда. Тогда он сам принялся размышлять о том, что же могло произойти. Размышления его окончились уже через пару часов. Все мысли вытеснила одна единственная — пить. Иногда мелькала еще одна, совсем уж безнадежная — спать.

День клонился к закату, когда Тао Ган что-то сказал своему ученику. Ответить тот не мог по двум причинам: первая — не расслышал, о чем ему говорилось, вторая — горло настолько пересохло, что единственный звук, издаваемый им, был похож на тот, с которым его пес Крут портил воздух. Прохрипев нечто невразумительное, Пато продолжил бег.

Убежать далеко не вышло. Тао схватил его за плечо и, остановив, развернул к себе лицом.

— Привал! — крикнул в самое ухо. — Заночуем.

Повторять еще раз не потребовалось. Пато, как подрубленная сосна, рухнул на землю там, где стоял.

Через пять минут и нескольких жадных глотков воды разум стал возвращаться к нему. Тело ныло и плохо слушалось своего хозяина. Что с ним будет завтра, представлять не хотелось. Пато с ужасом вспомнил о том, что ему еще необходимо подготовить стоянку. А это значит только одно — до сна как минимум еще час.

— Счи-и-и-ищ-щам… — еле слышно просипел он и сам себя не понял.

«Неужели это мой голос», — испугался Пато.

Захотелось выплюнуть то, что застряло в его горле, что он незамедлительно и попытался проделать. Вместо привычной слюны во рту его поселился слизняк, который не желал покидать новое жилище и цеплялся из последних сил за зубы и пересохшее небо. Вытолкнув непослушным языком это нечто из своего рта, Пато с брезгливостью заметил, что окончательно одержать победу не удалось, и это нечто обосновалось на его подбородке. С завидным упорством эта слизь никак не желала покидать Пато. Растянувшись в нить, она почти уже доставала одним своим концом до земли, второй же конец вцепился в бороду и сдаваться не желал.

«Надо бы его добить», — с каким- то безразличием заметил самому себе Пато, но руку от земли отрывать было страшно. Казалось, что только на четырех точках он мог устоять. Но делать было нечего и пришлось рискнуть. Медленно, очень медленно Пато поднял левую руку к лицу и стер ненавистного слизняка.

«Одолел! И не упал!» — ликовал Пато.

Через мгновение ликование его сменилось гневом. Мерзкое, липкое нечто теперь вцепилось в его ладонь и склеило пальцы. Тряхнув кистью и убедившись, что слизняк этот никак не отцепится, он с остервенением принялся возить ладонью о песок. Помогло.

— Справился? — поинтересовался Тао.

— Да, спасибо за беспокойство.

Пато присел и откинул руки чуть за спину, уперев их в землю. Сознание его постепенно обретало привычную ясность. Захотелось задать своему старшему товарищу резонный вопрос, который он задавал совсем еще недавно, а по ощущениям так двести лет назад, отцу. Не находя внутри себя никаких к тому препятствий, он решился озвучить то, что не давало ему покоя.

— Тао, можно поинтересоваться? — тихим, спокойным голосом начал он и, увидев в ответ утверждающий кивок, вдруг закричал в сторону собеседника:

— В нашем племени вдруг передохли все лошади!?

Досада и обида, бушевавшая у него внутри, стремительно стали улетучиваться, как только он дал волю эмоциям.

— Мы бежим как оголтелые. Зачем? Я имею в виду не цель, к которой мы стремимся, хоть я ее и не знаю, а то — почему на своих ногах?

Тао не изменился в лице. Продолжая с невозмутимым видом смотреть перед собой, он, казалось, перестал дышать. Моргать — так точно. Остекленевшие глаза его устремили свой взор куда-то за спину Пато. Тому показалось, что мастер не услышал его, и собрался уже снова озвучить то, что сказал только что. Не успел. То, что он услышал от Тао, повергло его в шок.

— Зверь тут, — буднично и непринужденно оповестил спутника Ган. Так, словно поведал о том, что дождь пошел.

— Где? — с туповатым выражением на лице закрутил головой Пато, как будто надеялся, что сейчас же, за ближайшей сосной увидит вдруг того, о ком говорит учитель.

— Я бы мог ответить тебе в рифму, мой юный друг. Мог бы указать пальцем, как указывают детям. Но я предложу тебе другой вариант — загляни в себя, там все ответы.

В данный момент Пато опасался, что если заглянет внутрь себя, то кроме желания треснуть дубиной по голове дорогого учителя ничего там не обнаружит. Злость закипала в нем с новой силой, исказив его лицо до неузнаваемости. Всего за несколько мгновений он перестал быть самим собой, превращаясь в… зверя?

После, когда все это минуло, Пато не взялся бы утверждать наверняка, но именно эта мысль, мысль о том, что он тонет в непонятной для него злобе, и стала тем якорем, благодаря которому его превращение в ненавистную тварь не произошло. Ну, и звонкая оплеуха, отвешенная мастером Тао, разумеется.

Вернувшись в реальность, он обнаружил, что Тао протянул ему свой короткий меч, служивший ему вспомогательным оружием в довесок к его излюбленному томагавку.

— Возьми. Это тебе понадобится. За твоей спиной холм. Ты обойдешь его с левой стороны. Двигайся свободно, не скрываясь, это бессмысленно. Если он еще не ушел, то и не уйдет. Он не насытился и будет жаждать продолжения.

— Не насытился? — сглотнув, переспросил Пато.

— Да. Похоже, он напал на стоянку кочевников. Они часто останавливаются в этих местах. Летом тут много лосей и оленей. Промышляют.

Он встал и, поправив пояс, коротко бросил:

— Все, пошли. Ты слева, я справа.

Пато удобнее перехватил рукоять оружия и пожалел, что у него в руках не копье. Делать было нечего — что есть, то есть.

Он решительно повернул в сторону холма и начал двигаться, забирая влево.

— Пато! — окликнул его Тао. — Помни, в схватке с ним страх — это неминуемая смерть.

Кинув взгляд через плечо, Пато обнаружил, что мастер уже пропал, как в воздухе растаял. Благодарить за совет было уже некого. Хотя, признаваясь самому себе, он отметил, что напоминание о неминуемой смерти никак не подбадривало.

Вот и холм. Огибая его с положенной ему стороны, Пато всеми силами старался не думать. Не думать вообще. Ему почему-то казалось, что это самое верное, что он может предпринять в данной ситуации. Проще сказать, чем сделать. Кусты и колючки цеплялись за ноги, и если бы не кожаные штаны, то пришлось бы туго. Как тут не думать, если каждый новый шаг хотелось окрасить матерными выражениями?

Еще несколько шагов, и Пато завершил свой маневр, оказавшись на удобной для стоянки поляне. Она самой природой была создана для отдыха в долгом пути. Холм защищал путников от северо-восточного ветра, густые кроны деревьев, обступивших поляну с трех других сторон, преграждали путь лучам солнца, одаривая гостей своих тенью. Веселое журчание возвещало о наличии воды. Рай, по-другому и не скажешь. Если бы не одно но.

Сейчас не представлялось возможным насладиться уютом и красотой этого благословенного места. Зелень травы утонула под угрюмой бурой тяжестью. Кровь залила все. Куда бы ни кинул взгляд Пато, повсюду царил кошмар. Поломанные истерзанные тела в неестественных для человека позах застыли тут и там. Отчего-то пришло на ум сравнение с куклами. Как будто некий сумасшедший ребенок, наигравшись, вдруг решил, что с него довольно, и, разозлившись, сломал и небрежным жестом сеятеля раскинул вокруг себя все то, что осталось от некогда любимой забавы.

Споткнувшись, он посмотрел вниз, чтобы понять, какое препятствие послужило этому, и с остервенением выругался. Это была чья-то рука.

Собрав всю свою волю в кулак, Пато внимательнее осмотрел все вокруг. Оторванная конечность не была таковой в единственном числе. У всех жертв этой дьявольской твари чего-то не хватало, как не хватало времени ему самому понять, сколько человек на поляне, и чего именно каждому из убитых не достает.

Ощупывая взглядом то, что осталось от людей, он, наконец, увидел и того, кто все это содеял. Зверь присел на корточки над одним из трупов и увлеченно копошился в его внутренностях, погрузив в брюшину руки чуть не по локоть. Пато не заметил его сразу по одной простой причине — зверь весь, с головы до пяток был в крови и гармонично вписывался в ту адскую картину, творцом которой и являлся.

—Тварь, — прохрипел Пато вдруг севшим голосом. — Тварь! Ты, ТВАРЬ! — Перешел он на крик, но слов, помимо уже сказанных, почему-то не находил.

Хотелось кричать, выть… и убить это исчадие ада. Стереть его с лица земли и вместе с ним весь этот кошмар из своей памяти.

Больше всего Пато был удивлен тем, что тварь эта являлась человеком. В том смысле, что ничем от человека внешне не отличалась. Те же руки и ноги, голова и торс — все имело вид вполне человеческий. Зверь представлялся ему не так, иначе. С жадностью впитывая различные истории про этих существ, он никогда и ни от кого не слышал, как на самом деле они выглядят. Всегда в мыслях его рисовался образ лютого зверя с когтями и зубастой пастью. Но никогда не виделся зверь так — человеком.

Как бы ни ненавидел Пато это существо, но не отдать должное его реакции не мог. Как только зверь услышал его голос, он моментально выпрямился и изготовился к броску. Чуть согнувшись, опустил плечи и выставил вперед левую ногу, развернувшись боком к новой жертве.

К своему удивлению парень вдруг понял, что совершенно не испугался того, про кого слышал, а теперь и сам увидел много ужасного и отвратительного. Будучи совсем еще ребенком, после подобных историй он долго не мог уснуть, и с содроганием вспоминал все подробности тайком подслушанных разговоров взрослых.

Зверь изучал его с неподдельным интересом. Так смотрит очень голодный человек на кусок мяса, который каким-то чудесным образом появился из ниоткуда на обеденном столе. Склонив голову набок и чуть вниз, зверь рассматривал Пато мертвыми глазами и улыбался. Крепкие и ровные зубы его окрасились в розовый цвет. Рот и борода так же, как и все тело его, были в человеческой крови.

В следующий миг Пато вдруг почувствовал, что его голова раздувается, как мыльный пузырь, наполняясь не его, а чужими мыслями и эмоциями и готова лопнуть в любой момент. Серебристая, пульсирующая нить вырвалась из груди зверя и устремилась к нему, намереваясь впиться в его сердце.

Молодой человек инстинктивно отмахнулся от нее рукой, совершенно забыв, что держит меч. То ли ему показалось, то ли на самом деле так и было, но он ощутил легкий толчок, когда клинок прошел сквозь место, где серебристым цветом мерцало то, что могло соединить зверя с человеком. Голова стремительно начала сдуваться, чужое, пришедшее извне, улетучилось так же неожиданно, как и появилось.

Пато готов был поклясться, что где-то внутри у него просыпается нечто, что способно помочь ему одолеть врага. Именно то, что помогло ему в поединке с Мако и заставило чуть позже стремительный бросок Грако превратиться в медленный танец. Тогда, в прошлом, он не заметил, как это произошло, в отличие от настоящего времени. Некая сила, дремлющая в нем, подобно птице распахнула крылья и понеслась навстречу действительности. Взлет ее был так стремителен, что заставил замедлиться все вокруг. Стрекоза забавно зависла в стороне, практически остановив свое движение. Быстрые и прозрачные крылышки ее не трепетали, как обычно, а едва перемещались и казались неживыми. Вороны, слетевшиеся на кровавый пир и испуганные резким криком Пато, нехотя покидали «застолье». Одна из птиц застыла в метре от земли в тот момент, когда крылья ее были смежены, отчего выглядела она нелепо. Но не все «замерзло» вокруг, как того ожидал Пато. Зверь все еще двигался так, как будто время так же не было властно над ним, как и над его противником. Для Пато это стало неприятным открытием. Лишь краткий миг судьба отмерила ему на удивление и, решив, что этого довольно, слепой безразличной старухой отвернулась от него. Зверь, все еще быстрый, прыгнул вперед, выставив руку с раскрытой ладонью перед собой, намереваясь вцепиться страшными окровавленными пальцами в лицо Пато.

«Страх — это смерть», — напомнил самому себе он и шагнул навстречу, решив сделать то же самое, что и в схватке с Мако.

Начав разворот вокруг своей оси, представил себе, как его меч вонзится в поясницу убийце, когда тот, не сумев остановиться из-за стремительности своего прыжка, пролетит то место, где только что находился Пато. Но сбыться этому было не суждено.

Не успев даже закончить свой маневр, Пато ощутил на своей шее мертвую хватку врага и ужаснулся своей догадке: зверь и не хотел хватать его за лицо, он знал, что жертва так удобно для него подставит спину. ЗНАЛ!

«Да что ты такое?» — мелькнула паническая мысль, и вернулся страх.

У Пато были старшие братья, и они являлись очень крепкими людьми. Как всегда это и бывает, они часто мерились своими силами, и Пато не раз подвергался испытаниям с их стороны. Он был уверен, что про боль от захватов знает все. Оказалось — нет. То, что он испытал сейчас, измерить не представлялось возможным просто потому, что меры для этого не было. Сдерживая стон из последних сил, он как можно глубже втянул шею и поднял плечи, практически закрывая ими свои уши. Он перестал сопротивляться, давление ослабло.

«Теперь обозначить движение влево, а на деле сменить хват клинка на обратный и вспороть ему пах», — подумал Пато и тут же взвыл, теперь уже не сумев сдержаться. Во второй раз боль стала еще невыносимее, хоть и казалось, что больнее быть уже не может. Правая рука онемела и повисла плетью. Из безвольной ладони выскользнул меч и, обиженно звякнув о камни, превратился в бесполезный кусок металла.

«Он и это ЗНАЛ, — подумалось с удивительным для самого себя безразличием. — Теперь точно смерть. Хорошо, что Аскалат рядом, не далеко от предков».

Послышался противный чавкающий звук, и боль отступила. Пато почувствовал, как шея и рука освободились от хватки, и, наконец, смог закончить свой разворот.

Зверь все еще стоял и лишь слегка покачивался из стороны в сторону. Могло показаться, что он о чем-то задумался и решил взять паузу для решения некой задачи. Вот решит и тогда продолжит то, что начал. Но так все выглядело на первый взгляд. Присмотревшись, он обнаружил, что зверь смотрит на него всего лишь одним глазом. На том месте, где чуть раньше находился второй, вырос металлический конус, алеющий окровавленным острием. С не менее омерзительным звуком, подобным тому, который стал предвестником свободы Пато от захвата твари, металлический конус стремительно втянулся обратно в голову поверженного врага, и тот забавно заваливаясь набок, упал к ногам Тао Гана.

Он подоспел вовремя, чтобы спасти нерадивого ученика. Стоя над поверженным врагом, Тао, как всегда, был спокоен и невозмутим. Его клевец-тамогавк вновь сделал то, для чего был создан. С легкостью пробив голову зверя насквозь, он в очередной раз стал действенным символом отмщения.

— Ты слишком громко думаешь, Пато. И совершенно не управляешь своим страхом, — снова этот будничный тон. — Я, признаться, надеялся, что не придется вступать в схватку. Думал это возложить на твои плечи. Теперь вижу — рано.

Он подошел к ученику и похлопал его по плечу.

— Ты устал, я знаю. Но давай ты задашь мне все мучающие тебя вопросы после того, как мы с тобой проводим убитых в последний путь.

*****

Усталости почему-то не ощущалось.

Остаток уходящего дня товарищи по оружию провели в скорбных хлопотах. Оттащив в сторону поверженного «монстра» и, не договариваясь, решив заняться им после, они поспешили к убиенным кочевникам. То, что оставил от некогда живых людей «зверь», трудно было описать словами. Собрав тела и уложив их в один ряд, Пато направился с ведром, найденным в скарбе охотников, к ручью. Омыв тела и выяснив их племенную принадлежность по остаткам уцелевшей одежды, Тао и его ученик принялись таскать камни и заваливать ими убитых, как того требовал обычай их племени. В жизни оседлые племена находились в постоянном немире с кочевниками. Но разве это имеет хоть какое-то значение здесь и сейчас? Нет. Люди должны упокоиться так, как завещали им предки. И коль нет рядом тех, кто знал их при жизни, любил и уважал, то человеческий долг каждого сделать все возможное, чтобы проводить умерших в этот последний путь.

Возложив последний камень на вершину получившейся могилы, Тао Ган склонил голову и запел. Скорбная песня. Она призывает все живое проститься с умершими, а мертвых — встретить потомков в новом мире.

С телом «монстра» поступили намного проще. Для начала его оттащили как можно дальше от лагеря. После того, как Тао возвестил о том, что место, куда они приволокли труп, подходящее, он нагнулся над телом «зверя» и одним ударом меча отсек его голову.

— Вот и все.

Внутри было пусто. Пато никак не мог понять, как одно существо с такой ужасающей легкостью могло растерзать четверых здоровых, взрослых мужчин. Не просто мужчин, а людей, которые всю свою жизнь проводят в схватках с такими же кочевниками и иногда с оседлыми племенами.

Никак не договариваясь между собой, они обогнули поляну с холмом и вышли на место своей стоянки. По дороге набрав по огромной охапке хвороста, скинули в том месте, где еще совсем недавно Пато стоял на четвереньках и ловил ртом воздух.

Впервые мастер Тао не растянулся во весь рост на земле, впервые он разделил поровну все хлопоты с учеником. Вместе расчистили место для ночлега и развели огонь.

Усевшись плечом к плечу, молча наблюдали, как огонь перескакивает с ветки на ветку. Печальная красота. Так говорила мать Пато и на вопрос сыновей «почему?» грустно улыбалась.

— Подрастете и узнаете, — вздыхала она.

Сейчас Пато казалось, что он понял, отчего огонь красив именно печально.

Как все люди его народа, он был убежден в священности всего живого на земле. Каждый лист на кустике, каждое животное — все это создано великим творцом. Все без исключения. И все живое способен уничтожить огонь. Уничтожить так, что и следов не отыскать. Поднимет ветер пепел и унесет за горизонт. И если посмотреть и вспомнить, на что способно пламя, то и придешь к мысли о том, что печальна его красота.

— Ходи и Виндо.

От неожиданности Пато вздрогнул и посмотрел на Тао.

— Что?

— Ходи и Виндо породили этих существ, которых ты и остальные называете «зверем» или «тварью».

Если верить старикам, а не верить им нет никакой причины, то так звали двух великанов. Ходи — злобный, горбатый покровитель смерти, носящий маску для того, чтобы сама смерть не смогла погубить своего хозяина. Если эту маску у него похитить, то можно жить вечно.

Виндо — тоже великан, женщина. С узкими длинными пальцами, которые оканчиваются острыми ножами, он наводит ужас на все живое и в особенности на людей. Именно люди являются ее пищей.

— Они породили дохлого детеныша и взмолились, прося у Богов помощи. Все отказали им. Все, кроме Итко.

— Итко? — удивился Пато. — Неужели ему мало того, что он сделал с людьми и без участия этих двух?

Итко был одним из Богов. Именно из-за его ненависти к людям и рождается каждая война. Но ему и этого мало. На заре времен именно он дал людям язык и возможность говорить, но подлостью своей разделил единую речь на множество, чтобы запутать людей и не дать им договориться между собой.

— Именно он, Итко, пришел к ним и предложил помощь. Он обвинил всех богов в лицемерии, якобы за то, что те, призывая к любви, сами отказываются помочь двум младшим собратьям. Ведь великаны принимали непосредственное участие в сотворении этого мира. Будучи отменным хитрецом, он смог убедить этих глуповатых титанов в том, что он способен вдохнуть жизнь в мертвое тело их ребенка, но потребовал от них согласия на то, что бы одарить его частичкой своего духа.

— Зачем? — удивился Пато.

Тао оторвал взгляд от костра и, в упор посмотрев на юношу, ответил:

— Вот и они не поняли в тот момент — зачем? Все просто, мой юный друг. Если Бог отрывает от себя некую, пусть ничтожную, но все же божественную толику, то тот, кому она досталась, станет всего лишь орудием в его руках.

— Выходит, что мы все орудие в руках богов?

— Нет, — усмехнулся Тао. — Когда Великий Дух вдыхал жизнь во всех первых зверей и людей, он одаривал нас. Это было бескорыстно и честно. Он желал добра нам и мира. Его часть, живущая в нас, дает нам возможность мыслить и любить. Этот дар произошел в момент рождения. Итко же «одаривал» мертвое тело. Вот так и получился первый «зверь». Меньше, чем бог или великан, но больше, чем просто человек. Неспособный создавать, но призванный уничтожать во славу своего третьего и главного родителя — Итко. Полностью принадлежащий этому коварному богу. Мы его называем — Итку.

— Итку? Так ганы называют зверя?

— Именно так, мой друг. Именно так.

Требовалось время для того, чтобы все услышанное сегодня осознать и разложить по полочкам. Пато вздохнул.

— Ты прости меня, Пато. За все. За то, что так мало говорил с тобой. За то, что так мало рассказал тебе. Я был уверен, что у нас есть время, тем более большую часть из того, что обычно рассказывает ган своему ученику, ты понял сам. Я думал, мы все успеем. Теперь приходится поступать так, как говорят в народе.

— «Расскажи, и он забудет. Покажи, и он не поймет. Приставь к делу, и он сам научится…» Ты про это?

Тао кивнул.

— Ты хочешь о чем-то спросить меня? Если у тебя есть вопросы, то я охотно отвечу тебе сейчас и так же стану поступать впредь.

Пато задумался. Хотелось спать, но жажда знаний пересилила, и он мысленно выбрал несколько вопросов, которые, по его мнению, являлись на данный момент неотложными.

— Каким образом ты узнал о том, что «зверь» появился на нашей земле?

— Итку, Пато, называй его — Итку. Или ты до сих пор не понял, что сегодня ты перестал быть просто человеком и стал ганом?

— Как это?

— Ты сражался с Итку и выжил. Это последнее испытание. Я должен отдать тебе третье кольцо в довесок к тем двум, которые ты просил придержать меня у себя. Ты — ган, нравится тебе это или нет.

Пато застыл. Тао все верно сказал. Именно так все и происходит, просто ему было невдомек, что это происходит так незаметно для ученика. Вот живешь, учишься, набиваешь шишки и думаешь о тех временах, когда все это закончится, и ты достигнешь поставленной цели. Достиг и сам не заметил. Интересно, это у всех так, или только у него?

— Нет. Не хочется мне, как сумасшедшему, носиться по землям Калатов с кольцами гана на веревочке. Пояс сошью — тогда уж.

Глупая улыбка поселилась на физиономии Пато. Несколько сладких мгновений он себе позволил насладиться тем, что он ган. После пришло разочарование, которым он не стал делиться с Тао, положив самому себе разобраться, что к чему.

— Как ты узнал, что Итку появился на нашей земле? — вновь задал он свой вопрос.

Тао пожал плечами.

— Тут секрета нет. В городе мастеров сидит старый и нудный шаман. Он утверждает, что является ровесником самой земли и всевидящим его оком. Лжет, конечно, но Итку чует как пес. Видение у него было, и он прислал письмо.

Тао достал из-за пояса сложенный лист драгоценной бумаги и протянул его Пато. Тот в свою очередь покачал головой, говоря тем самым, что читать его не станет. Письмо не ему писано, и нос свой туда совать не следует. Так его учили.

— Там сказано, что Итку будет у гор Аскалат. И мне, как сыну народа Калатов, надлежит пойти и уничтожить его. Так мы и оказались у подножья священных гор.

Теперь все стало понятным. Вот к чему эта изнурительная гонка. Они торопились по одной причине — не допустить убийства. Но, как бы ни торопились, все же опоздали. Опоздали ровно на четыре человеческие жизни.

— Мы не всегда там, где нужны, Пато. С этим надо смириться, иначе сойдешь с ума, — как будто прочитав его мысли, обронил Тао. — Запомни то, что чувствуешь. Это поможет тебе в следующий раз бежать быстрее. А пока — смирись.

Ночь окончательно сменила день. Звезды выкатились на черное покрывало неба и застыли на нем, изредка подмигивая тем, кто удосужился обратить к ним свой взор.

Еще один день, Пато…

*****

Солнце окрасило горизонт застенчивым румянцем. Птицы, не сговариваясь, слившись в один изумительной красоты хор, распевали хвалебные гимны новому дню. Все ожило и зашевелилось. У каждого свои заботы.

Двое путников, проснувшись, собирали нехитрый свой скарб.

— Куда теперь? — не глядя на товарища, поинтересовался Пато. — Домой?

Тао, колдовавший над своим оружием, чуть заметно мотнул головой.

— То, что мы с тобой оба прекрасно выспались, никак не означает, что земли Калатов в безопасности. Тут был только один Итку. Сколько их на самом деле, не знает никто.

«Прекрасно выспались». Этого утверждать Пато никак не мог. Кошмар, преследовавший его всю ночь, бодрости духу не прибавил. А касаемо его тела, так после суточного забега оно садистски мстило своему хозяину. Любое движение отдавалось резкой болью.

— Что будем делать? — стараясь ничем не выдать своего состояния, отвернувшись от Тао, задал он свой вопрос.

— Мы у священных гор Аскалат, давшим нашему народу имя.

— Знаю, знаю, — перебил его Пато. — Аскалат переводится как Опора Небес. Калаты — Опора. И причем тут все это?

— О-о-о! — весело воскликнул мастер. — Да ты и сам все прекрасно знаешь. Позволь мне тогда спросить тебя — что дальше?

Неловкая тишина повисла между ними. Пато позволил себе лишнего. Слишком рано он поставил себя на одну ступень с этим человеком. Пусть он теперь и числился ганом, но на самом деле до уровня настоящего истребителя Итку ему еще очень далеко. Тем более он еще не убил ни одного монстра. Сказать по правде, было стыдно перед самим собой даже тогда, когда он сам примерял на себя звание гана. Не заслуживал Пато быть таким, как тот человек, который находился напротив.

— Я прошу тебя не держать на меня зла, Тао, лучший из ганов. У меня не было намеренья оскорбить или как-то задеть тебя.

— Оставь. Вся твоя небрежность в разговоре со мной — всего лишь бравада, за которой ты прячешь свой страх. Страх перед тем, с чем тебе довелось столкнуться вчера и придется встретиться еще не раз. Я надеюсь на это.

Посмотрев на свое отражение в начищенном до зеркального состояния лезвии томагавка, Тао с изяществом струйки дыма плавно поднялся. Широко расставив ноги, поправил пояс и закрепил оружие на привычном для него месте.

— Мы у подножья Аскалат. Где-то там, — он указал вверх, — живет тот, кто называет себя Машибо. Если он сжалится над нами, то укажет путь к себе. Пошли, Пато.

Верный спутник и ученик последовал за ним.

Глава 5

Из-под ног то и дело выкатывались мелкие камушки и устремлялись вниз. Два часа изнурительного подъема притупили ноющую боль в мышцах, благосклонно разделив ее равными долями по всему телу, включая и кости. За время, проведенное с мастером Тао, его спутник привык к боли как таковой и сетовать на судьбу не собирался, разумно предполагая, что это сделает его сильнее. Отмеряя шаги, шепотом проговаривал свои действия.

— Левой, и. Левой, и.

Это «и» очень гармонично ложилось в присказку вместо более ёмкого — правой, позволяя не только ни сбиваться с шага, но и, к тому же, тренировать дыхание.

— Мы уже высоко, Пато. Если ты желаешь упасть без чувств, то продолжай шептать ненужные слова. Они хороши на равнине, но никак не там, где воздуха мало.

—Почему?

— Не знаю. Со мной такое было. Если есть желание проверить, то продолжай.

Продолжать не хотелось, впрочем, как и идти дальше. Есть предел человеческим возможностям. Пато уже был близок к этому пределу. Оставалось надеяться, что предел ганов недалек от людского.

Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как остановился его спутник, и чуть было не налетел на него.

— Тут мы вынуждены ждать.

— Неужели? Вынуждены? — вскинулся Пато. — Какая досада. Я-то, дурак, надеялся заночевать на самой вершине. Сил еще на два таких «холмика» хват…

Звонкая затрещина прервала его на полуслове. Отрезвила, вернув к действительности. В последнее время ему все чаще требовались такие меры. Это настораживало. Пато никогда не был таким дерзким и такого вызывающего поведения не демонстрировал. Правду старики говорят — протяни руку наглецу, он займет твой дом. Меньше слов говорить надо. Больше думать.

Сойдя с тропинки, путники закружили, подбирая место поудобнее. Мелкие камушки, хрустевшие под ногами, явно указывали на то, что просто прилечь не получится. Нет, если ты Шогур с красной земли — добро пожаловать. Так те и на гвоздях спать умеют. Ганы хоть и крепкие ребята, на острых камнях отдыхать не намерены. Пришлось расчистить изрядный пятак невдалеке от тропы. Ладони окрасились в багровый цвет. Пыль, лежащая на красных камнях, имела такой же оттенок. Пато передернуло от навеянных воспоминаний.

Расположились. Никаких вопросов задавать не хотелось.

Какое блаженство просто отдохнуть. Вытянуть гудящие ноги и уставиться в высокую синь.

Хищные птицы, единоличные хозяева гор, рассекали своими сильными крыльями воздух, выискивая зоркими глазами очередную жертву. Вот одна из них скользнула взглядом по ним. Сделав вид, что путники ей не интересны, плавно качнув крылом, развернулась и унеслась прочь.

Что дальше?

*****

Босые ноги не чувствовали острых камней. Смело ступая, мальчик двигался к краю пропасти. Подойдя к бездне и взглянув вниз, он остановился на самом краю и закрыл глаза. Для того, чтобы увидеть то, что он намеревался, глаза не нужны. Ему они вообще не нужны. Как, впрочем, и само это тело, в котором находился его разум. Но, выбрав этот земной путь, он вынужден был терпеть свое телесное узилище.

Стоило только прикрыть веки, как тут же перед мысленным взором его появились двое; устроившись с относительным комфортом, люди отдыхали. Один из двух был ему знаком.

— Снова тебе нужны ответы, Тао…

Мощный поток ветра упал с высоты. Пыль, лежащая под ногами, столбом взметнулась вверх и закружилась в бешеном танце. Рядом с мальчиком, постукивая копытцами, заблеяла коза. Ветер пытался растрепать ее длинную густую шерсть, но это ему никак не удавалось. Казалось, что силы стихии не имеют власти над козой и ее хозяином. Белые одежды его так же не дрогнули под неистовыми порывами ветра.

— Дай им дорогу.

Животное с силой ударило передними копытами по скале. Грохот, сопровождаемый вспышками молний, заполнил собой все вокруг.

Пато не заметил, как уснул.

Весь мир вокруг исчез, оставив где-то на задворках сознания все тревоги. Милосердный сон принес покой и умиротворение. Вот она, та жизнь, к которой он так стремился. Теперь, когда заветная цель его жизни была достигнута, он, наконец, мог спокойно жить дальше. Так что же не так? Почему последние дни для него превратились в еще большие испытания, чем тогда, когда он был не ганом, а всего лишь учеником? Почему вопросов стало на порядок больше, а ответы на них находились все труднее? Он ожидал иного.

Сон вознес его к облакам. Подобно птице летел Пато, взирая на землю. Под ним распростерлись нескончаемые дали, пересеченные синими реками и красными скалами. Искрились блюдца озер. Ощетинившись острыми маковками, колыхались изумрудные леса. Все жило на земле. Ничто не могло остановить этот размеренный ритм. Люди спешили по своим делам. Кто-то рождался, кто-то умирал. У каждого свои заботы. Никто не замечал парящего в небе Пато. Резкий и властный голос вырвал его из размышлений:

— Вот вам путь, идите же!

Новоявленный ган вздрогнул и проснулся.

Оглядевшись, он заметил Тао. Лучший из ганов, отойдя от их стоянки на несколько десятков шагов, остановился у края пропасти и, развернувшись к ней спиной призывно замахал, подзывая к себе товарища.

Отдохнувший Пато, быстро вскочив на ноги, направился в его сторону. Подойдя вплотную, заглянул за спину мастера Тао, пытаясь рассмотреть — насколько высоко они забрались. Ничего не увидев, на полшага придвинулся к самому краю и, вытянув шею, застыл над бездной.

Далеко внизу клубился туман. Редкие острые каменные пики выглядывали сквозь белую заволоку. Если сорвешься — гибель. Сомневаться в этом не приходилось.

— Ты готов?

— К чему? — не понял Пато.

Тао встал справа от ученика, так же вытянув шею, насколько это было возможно.

— Мы ждали, Пато, — уставшим голосом ответил Ган. — Как думаешь, чего?

На ум ничего не приходило.

Нарочито обреченно махнув в сторону друга, Тао продолжил:

— Приглашения мы ждали. Я его получил.

До Пато вдруг дошло. То, что он услышал перед самым пробуждением, наверное, и являлось тем самым приглашением. Чуть посомневавшись, кивнул:

— Я тоже.

— Вот и хорошо, пошли.

Ничего не успев ответить учителю, юноша с ужасом увидел, как тот шагнул в пропасть. Тело само рванулось вперед, на помощь, но тут же замерло. То, что увидел Пато, никак не умещалось в его сознании: вместо того, чтобы рухнуть вниз, мастер Тао попросту исчез. Вот он был, и вот его нет.

Потерев глаза, Пато еще раз осмотрелся. Нет, зрение не при чем. Мастер Тао испарился.

Руки противно задрожали. Обхватив взмокшими ладонями лицо, Пато закачался взад-вперед.

— Нас ждут, поспеши.

Это был голос мастера.

— Я схожу с ума, — прошептал Пато. — Тао, ты где?

Он забегал по краю пропасти, рискуя сорваться в любой миг.

Рука, появившаяся из ниоткуда, крепко ухватила его за ворот куртки и дернула в пустоту. Пато приготовился уже умирать, как осознал, что стоит на том же месте, где совсем еще недавно вытягивал шею над обрывом. Рядом стоял и улыбался мастер Тао. Но, что-то было не так.

Ощупав себя и убедившись, что он живой, Пато протянул руку в направлении старшего товарища, намереваясь подвергнуть того тактильной инспекции на предмет реальности.

— Я было подумал, что ты упал и разбился, — облегченно выдохнул он.

Тао отреагировал на его слова в обычной своей манере — просто развернулся к Пато спиной и, ничего не объясняя, пошел в направлении светящейся узкой тропинки, появившейся чуть в стороне.

Будучи все еще воспитанником мастера, ему ничего больше не оставалось, как только последовать за ним. Обернувшись, Пато увидел нечто странное, заставившее его на миг приостановиться. Пропасти больше не было. Вместо бездны появилась тонкая линия, разделяющая две совершенно одинаковые площадки. Как будто сбрендивший великан затащил высоко в горы огромное зеркало и установил его на том месте, где был крутой обрыв. Но отличия все-таки были; на дальней от Пато площадке остались его и Тао вещи, а вот на той, где находились друзья, они отсутствовали. Впрочем, сами путники были только на этой стороне, и никак не отражались в «зеркале».

Пато решил не думать по поводу происходящего, не безосновательно опасаясь за целостность своего рассудка. Догнав Тао, он пристроился за его спиной, подхватывая ритм движения.

Тропинка все так же продолжала светиться мягким бирюзовым цветом, петляя между валунов. Идти приходилось вверх, правда, подъем не был таким же крутым, как прежде. Задрав голову, Пато увидел огромный цилиндр, мерцающий таким же цветом, что и дорожка, которая в свою очередь, подобно струйке воды, вытекала из его основания, устремив свой бег к ногам путников.

За этими наблюдениями Пато и не заметил, как они вплотную приблизились к своей цели. Если издали казалось, что цилиндр просто светился и искрил, то с расстояния вытянутой руки стало очевидным то, что это не все, на что он способен. Помимо светового представления друзья обнаружили, что он «живой». Цилиндр дышал и пульсировал.

— Тук-тук, — произнес Тао Ган и шагнул в столб света.

Пато, не желая больше думать о том, как все это происходит и происходит ли все это наяву, направился следом.

В тот миг, как Пато шагнул в светящуюся стену, он зажмурился и не открывал глаз, пока не услышал голос, который уже слышал совсем недавно, во сне:

— Открой очи свои, путник, если не желаешь столкнуться с гневом моим.

Снова что-то или кто-то угрожает ему. Это уже стало понемногу утомлять. Решив проявить характер, Пато все так же, вслепую, сделал несколько шагов в направлении голоса.

Ужас хлынул в его сознания потоком, подобным тому, как если бы воды реки Шагу, прорвав плотину, устремились на селение Калатов. Подобное уже случалось, но так давно, что от происшедшего остались только рассказы стариков, но и их было достаточно.

Невидимой рукой некто вливал в его душу страх. Оказалось, что душа человеческая бездонна, и поток никак не прекращался. Вот ледяные воды добрались до его сердца и, окутав их холодным покрывалом, сжали с такой силой, что оно незамедлительно прекратило биться.

«Отпусти!» — мысленно взмолился Пато, и просьба его была услышана. Страх ушел, точнее, вытек из него таким же стремительным потоком, каким наполнял до этого. Сердце освободилось от пут, потеплело и тут же заработало с удвоенной силой, разгоняя по венам остановившуюся кровь.

Вдохнув поглубже, юноша открыл глаза. Взор его уперся в совсем молодого человека, скорее даже мальчика лет четырнадцати. Одет он был весьма странно. Белая свободная накидка, перетянутая такой же веревкой в районе пояса, что использовал и сам Пато. Ноги его были босы несмотря на то, что всюду лежали острые камни. Рядом с мальчиком безмолвно застыла белоснежная коза. Спорить, а тем более что-то доказывать этому человеку желания больше не возникало. Было во всем его облике нечто такое, что вызывало к нему безграничное уважение. Нечто невидимое глазу и хорошо спрятавшееся за человеческой оболочкой.

— За что? — Пато собрался уже развернуть свой вопрос, но этого не потребовалось. Оказалось, что этот мальчик читает в его мыслях получше, чем Тао Ган и Итку вместе взятые.

— За страх, глупость и оскорбление меня как хозяина.

— Где же ты все это усмотрел?

Не дожидаясь ответа, Пато принялся высматривать мастера. Тот был недалеко. Присев на корточки, Тао с непринужденным видом человека, которого не волнует все происходящее, подкидывал непонятно откуда взявшиеся в этом месте дрова в костер. Убедившись, что все в порядке, снова посмотрел на хозяина этого места.

— Я и сейчас это вижу, — спокойно ответив, он развернулся и подошел к костру.

Коза, на секунду замешкавшись, так же отвернулась от Пато и последовала за мальчиком.

— Перестань пялиться на моего козла и подойди.

Пришлось повиноваться. Испытывать на себе гнев этого юнца во второй раз не хотелось.

— Сядь, — указал тот на место между собой и мастером. — Ты что-то хочешь узнать? Я вижу, как внутри тебя бушует негодование. Не бойся, ибо за страх я снова буду вынужден тебя наказать. Страх, глупость и отсутствие вежливости меня угнетают, и я борюсь с этим по мере моих скромных сил.

Решив, что это прекрасная шутка, он засмеялся. Успокоившись, мальчик вновь посмотрел на Пато.

— С Тао я поговорю позже, не беспокойся.

Теперь стало совсем очевидно, что этот человек может читать чужие мысли, и не только может, но и пользуется своим умением без зазрения совести. Ведь только что Пато думал о том, что именно его учитель должен говорить с этим странным мальчиком.

— Кто ты?

— Если я стану отвечать на этот вопрос именно так, как того желаешь ты, то взаимопонимания мы не достигнем. Причина тому довольно простая — ты ничего не поймешь. Вы, люди, к моему сожалению, получились у меня очень плохо. Какие-то глупые, что ли… Как бы я ни старался. И перестань же ты пялиться на моего козла, это невежливо по отношению ко мне.

Пато и сам не заметил, как его взгляд снова устремился на козу. Что-то в ней было такое, что притягивало внимание. Было подозрение — без колдовства тут не обошлось. Откинув прочь осторожность, ибо она могла сойти за страх, а за страх тут наказывали, Пато обратился к ее хозяину:

— Я не пялюсь. И это не козел, а коза.

Очень хотелось зажмуриться. Внутренний голос подсказывал, что сейчас его будут бить.

— Похвально, — неожиданно заключил мальчик и тут же потерял всякий интерес к Пато.

Он неспешно поднялся на ноги и, подойдя к своему животному, резко и сильно ударил козе кулаком прямо между рогов, и та замертво рухнула к его ногам. Это было так неожиданно, так не вязалось с его хрупким телосложением, что Пато от удивления открыл рот. На миг он примерил подобный удар на себя и понял, что умер бы еще быстрее, чем бедное животное.

*****

Куски мяса, нарезанные щедрой рукой мастера Тао, уложенные на камни, обрамляющие костер, источали изумительный запах, от которого в животе у Пато проснулся неведомый зверь и, совсем нескромно урча, давал о себе знать.

Все отошло на задний план. Не осталось ни мыслей, ни вопросов. Хотелось есть. Взять в руку горячий сочный кусок и впиться в него зубами. Молодой растущий организм требовал пищи и возмущался той медлительностью, которую демонстрировали Тао Ган и мальчик в белой одежде.

Тао то и дело колол мясо острием ножа и цокал языком. Покачивал головой, показывая всем видом своим, что до полной готовности продукта еще далеко.

Мальчик выставил руки над огнем, пропуская между растопыренными пальцами языки пламени. Как он не обжигал их, было загадкой для Пато, как и то, что один из краев его накидки уже довольно долго находился прямо на углях и все никак не загорался.

Наконец случилось то, чего так ожидал новоявленный ган и зверь в его желудке — Тао утвердительно кивнул и, наколов на нож ближний к себе кусок, с поклоном протянул гостеприимному хозяину.

Ели молча.

Покончив с ужином, напились по очереди из фляги с водой. Как и в случае с мясом, очередность утоления жажды определил мастер, протянув сосуд хозяину этого места. Тот неспеша напился и вручил флягу обратно Тао, от которого она перекачивала уже к Пато.

— Так кто ты, в самом деле? — прервал общее молчание Пато.

— Люди зовут меня Машибо, — ответил мальчик, не сводя глаз с пламени. — Еще они меня называют Богом. А твой народ…

— Великий Дух, — не веря, прошептал Пато. — Ты тот, кто сотворил этот мир и все живое в нем? Великий Творец, Предок и Дух?

Тот, кто назвал себя именем Машибо, с иронией взглянул на мастера Тао.

— Он ничему не учится. Так всегда было, или это он от усталости отупел?

Не дождавшись ответа, Машибо продолжил, но уже обращался, казалось, к самому себе.

— Он еще сомневается. После всего, что увидел и ощутил на себе сегодня — сомневается… У него хватило наглости, узрев все чудеса, сотворенные мной для вас, не рассмотреть, как следует, меня, но заметить, что моя коза действительно является козой, а не козлом. Он прошел по тропе, подаренной моим разумом, и вступил в него, но его больше удивила и заинтересовала коза. Тао, ты уверен? Он тот, кто нужен тебе? Ибо я уже стал сомневаться в этом. Несмотря на то, что я сам тебе предрек его.

— Он именно тот, кто нужен мне. Извини нас. В ошибках учеников виновны в большей мере их учителя. Я медлил два года, а теперь он наверстывает все в бешеной скачке вместо того, чтобы спокойно все узнавать и переваривать. Еще раз говорю — прости меня, — Тао сделал ударение на последнем слове, подчеркивая значимость своей вины, и поклонился, уткнувшись лбом в землю.

Машибо коснулся его спины и, прихватив другой рукой за плечо, вернул в положение сидя.

— Зла на вас более не держу. Вы дети мои, и как добрый отец, не могу долго злиться. В людях живет часть меня, и гневаться на них равносильно гневу к себе. Это глупость, а глупости я не терплю, — Машибо посмотрел на Пато, явно намекая тому, что про глупость он сказал исключительно для него.

— Так что ты хочешь знать, Тао? Я все тебе рассказал в прошлую нашу встречу.

— Я бы хотел узнать, если это возможно, о том, как все-таки появились Итку. В прошлый раз ты мне поведал историю очень короткую, и большую ее часть мне пришлось додумать самому. Боюсь ошибиться, ведь ошибка эта будет дорого стоить всем.

— Хорошо, — после недолгой паузы устало произнес Машибо. Видимо эта тема была ему неприятна, и то, что он решил поделиться с друзьями, являлось большой удачей.

Затаив дыхание, Пато приготовился слушать.

— Совсем недавно это случилось, хотя по вашим меркам так выходит, что чуть ли не в момент сотворения Мира. После того, как братья мои и сестры создали то, что вы называете своей землей, мне, как младшему из всех, предстояло заселить недра ее и поверхность. Оживить воды и небо. И я сумел все это проделать блестяще. Братья хвалили меня, сестры подбадривали и шутили. Один лишь Итко не присоединился к ним, а, как всегда, поставил под сомнение все то, что было сотворено мной. Одна из сестер моих — Тсоа — вступилась за меня и предложила испытать все то, что с таким трудом я создавал. Посоветовала Итко начать с крокодилов, заявив ему, что более милых существ она не встречала. Видимо надеялась, что эти бестии откусят Итко левую руку, и тот останется совсем без них. Ведь правой кисти у него нет уже давно. Он так и поступил. Долго носился над землей, заглядывал в недра ее и нырял в глубины. Итко искал то, к чему можно было придраться. На его беду все, что я создал, оказалось прекрасным, и он уже хотел вернуться и признать меня равным среди Богов. И вдруг он увидел людей. Он не знал, что мне разрешили создать и вас. О, он был в ярости. Вернувшись, Итко накинулся на нас всех и проклинал за то, что мы испортили все, что создали. Он кричал, что никто не имел права создавать людей без его ведома и согласия, и был прав. Сестры и братья тайком от него дали мне такое разрешение. Преступное разрешение, я бы сказал. Но мы все недолюбливали Итко за его нрав и всегда скверное настроение. Я понимаю, что это нас не оправдывает, но все же как приятно было слушать его вопли…

Была битва, и были биты все. Не осталось целых, все пострадали. Взбешенный предательством братьев и сестер, Итко покинул нас. Сотворил себе логово и затворил его от нас. Я чувствую, что поступил правильно, создавая вас. Только не могу понять одного — почему его обида ранит только меня и оставляет равнодушными всех остальных.

Что было потом — ты знаешь, храбрый Тао.

Машибо замолк, и только треск костра оживлял пространство вокруг путников и усталого, сбитого с толку молодого Бога Машибо, Великого Духа, который, как оказалось, не был создателем всего видимого и невидимого. И как видел Пато, даже Боги не знают ответов на некоторые вопросы.

Глава 6

Огонь погас. Настало время тишины и покоя. Сон никак не желал окутать Пато своим покрывалом, ему только и оставалось, что смотреть в черное небо. Мысли в голове ничем не отличались от событий последних дней: сумбурные, неспокойные, они никак не желали сплетаться в понятный для него узор. Слишком много всего свалилось на его плечи.

Положив себе разобраться со всем этим позже, к своему удивлению Пато успокоился и, мирно задышав, провалился в сон. Молодое сильное тело его требовало отдыха и как можно больше. Как оказалось, не имело никакого значения для его организма, как, где и сколько отдыхать. Представился случай — хватайся за него. Так, незаметно для самого себя, Пато постиг еще одну науку, надлежащую воину.

Как острая сталь разрезает натянутый полог шатра, так протяжное блеяние козы вспороло сладкую пелену грез и вырвало Пато из сна. Пробуждение было резким и неприятным. Вскочив на ноги и ошалело поискав глазами источник шума, он произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Как коза, откуда? Мы же ее вчера съели. Или тут не одна была?

Ответа не последовало, но он увидел нечто, что помогло его глазам открыться окончательно, даже более того, он испугался, как бы не пришлось придерживать их руками, что бы они не вылезли из орбит и не упали к его ногам.

Прямо на него несся вчерашний ужин. Воинственно покачивая рогами, на которых хаотично болтались их с Тао пожитки, к Пато приближалась коза. Та же чистая, белоснежная шерсть, те же копыта и рога, глаза, наполненные не животным разумом. Сомнений не было — это она. Но как? Каким образом это существо оказалось живым?

— Моя животина, что хочу, то и делаю, — раздался за спиной голос Машибо.

В тот самый миг коза добежала до Пато и, резко остановившись, мотнула головой, сбрасывая ношу на землю. Презрительно фыркнув, отошла в сторону, оставляя гостя и хозяина наедине.

— Не вижу смысла в том, чтобы держать при себе целое стадо, — снизошел до объяснения Машибо. — Гостей, которые нуждаются в пище, у меня почти не бывает, так что нет ничего страшного в том, чтобы моей козе побыть без шкуры одну ночь. С нее не убудет. Только шерсть гуще расти станет.

Рассмеявшись, он помахал Пато, призывая того подойти ближе.

— Сейчас вернется Тао, и вы отправитесь дальше.

— А где он?

— Молится в уединении. Мне молится.

Тут уж и Пато рассмеялся. Нечто во всей этой ситуации с молитвой тому, рядом с кем находишься, было нелепым и смешным. Машибо оставался серьезным и в свою очередь заметил:

— Тебе бы так же не помешало молиться чаще. Мне это не нужно, а вот тебе только на пользу. Молитва — это не хвала Богу, молитва — ни что иное как напоминание человеку о том, что над ним есть сила, которая не подвластна ему. А коль есть сила, то и спрос за дела возможен. Подумай на досуге об этом, коль он, этот досуг, случится в ближайшее время.

Пато решил прислушаться к совету и пообещал самому себе, что при первом же удобном случае вернется к этому.

— Я в последнее время все чаще думаю о том, что сказал мне Итко в последнюю нашу встречу, — Машибо опустился на землю, сев на скрещенные ноги.

— Я могу узнать, о чем, или мне не по чину задавать такие вопросы? — решился подать голос Пато.

Бог с лицом ребенка улыбнулся:

— Я оценил шутку, — и закивал. — Можешь. Почему нет?

Он хлопнул в ладоши, и коза, сорвавшись с места, как верный пес, подбежала к хозяину. Она терлась о его плечо и блаженно жмурилась, в то время как хозяин поглаживал ее по загривку.

— Он сказал мне, что все мои старания пойдут прахом. И все, что создал я, будет уничтожено последним моим творением. Вами. Людьми. Но не вашими руками.

Машибо вновь посмотрел на гостя. Что он хотел увидеть, осталось для последнего загадкой. Может, он ожидал какой-то реакции от Пато, каких-то слов? Если и ждал, то никак себя не выдал и продолжил:

— Когда бой был окончен, и все разошлись залечивать раны, он подошел ко мне и, прежде чем навсегда покинуть нас, сказал, что поможет мне понять, в чем я ошибся, создавая вас. Сказал, что ускорит то, что так или иначе произойдет с человеком. Он заразил вас сомнением, стремлением быть лучше. Но вы не хотите быть просто лучше, вам необходимо быть лучше других. Это загадка для меня. Во мне нет этого качества, а ваше сознание всего лишь капля моего. Так откуда в вас столько ненависти к себе подобным? Жадность, жестокость… Во мне этого нет.

— Не все таковы, как ты говоришь, — осмелился возразить Пато. — Есть достойные люди. Ганы, например. Для них все то, что ты перечислил, неприемлемо.

— Довольно! — резко прервал Машибо. — Ты своими словами подтверждаешь слова Итко. Ты делишь людей на лучших и не лучших. И будучи ганом ставишь себя выше остальных. Да будет тебе известно, что они не так хороши, как ты себе нарисовал в воображении своем. Ты, — ткнул он пальцем в грудь Пато, — куда идешь? Чего ищешь на пути своем? Отвечай!

— Сейчас я не знаю, куда мы идем. А ищем мы зверя-Итку. Ищем врага человеческого, чтобы уничтожить его.

Машибо сник, плечи его опустились, и лицо помрачнело. Казалось, что он вдруг постарел и уже выглядел не юнцом, а наоборот, древним старцем.

— Во мне нет этого и не было никогда, — вновь повторил он.

— Врагов не стоит искать, — Тао появился неожиданно, но весьма кстати. Пато уже не знал, как себя вести и что говорить, всерьез опасаясь наболтать лишнего и пуще прежнего разозлить Машибо. Что-то подсказывало, что добром все это не закончится.

— Искать необходимо друзей, — продолжил мастер. — И как только ты найдешь последнего из них, ты поймешь, Пато, что врагов не осталось на земле.

Машибо с благодарностью посмотрел на мастера Тао.

— Ты один, кто это понимает. К сожалению.

В этом мире все было запутано и имело странные объяснения. Боги, которые не способны мирно договориться между собой. Люди, жаждущие убийств не меньше чудовищ Итку. Пато был в смятении. Что пытаются сказать ему эти двое: человек и тот, кого зовут Машибо?

Если на это все можно найти ответ, вернее, если этот ответ существует, то Пато сделает все от него зависящее для того, чтобы его найти.

— Нам пора, — голос Тао нарушил воцарившуюся тишину.

Вещи были подобраны и разделены поровну между путниками. Машибо молча взирал на своих гостей, поглаживая своего питомца. Когда Пато и мастер Тао были готовы выступить в путь, он поднял руку и, указывая на запад, произнес:

— Город мастеров там, Тао. Ты знаешь, что делать. Если так случится, и ты окажешься в смятении, помни — стоит только спросить, и ответ не заставит себя ждать. Удачи тебе и твоему невоспитанному другу.

Тао Ган опустился на колени и, коснувшись лбом ступней Машибо, поблагодарил его за кров и совет. Пато ограничился низким поклоном и коротким — спасибо. Из ладони Бога вырвался уже знакомый путникам серебристый ручеек и устремился прочь, проворно огибая препятствия на своем пути. Встав по разные стороны от живого потока, друзья двинулись по течению. Подойдя к стене мерцающего цилиндра, они услышали:

— Не ждите покоя в пути. Он остался со мной.

*****

Как только друзья вступили в стену света, они услышали громкий сухой щелчок, и волосы их растрепал налетевший ниоткуда ветер. Открыв глаза и осмотревшись, Пато, подражая будничному тону мастера, произнес:

— И стоило бы удивиться, а вот не могу. Привык, наверное, к чудесам за последние дни.

Силой ли Машибо, или другой некой неведомой им силой их перекинуло с гор прямиком к тому холму, за которым состоялась первая и пока последняя встреча Пато с Итку.

Разговаривать о чудесах не хотелось. А чего же хотелось? Ответ находился на поверхности — хотелось уйти от этого места как можно дальше и как можно быстрее.

Солнце, так ярко светившее в пенатах Машибо, тут, у подножия гор, лишь слегка обозначило свое присутствие. Небо над головой посерело, звезды погасли, но пройдет едва ли больше получаса, как красное колесо, перекатившись через вершины Аскалат, одарит всех своим теплом и принесет весть о том, что мир все еще жив.

«Мир все еще жив, — размышлял Пато. — Жив. Я жив, мастер Тао, по-моему, больше жив, чем кто бы то ни было. Хотя, если присмотреться, так жизнь эта не так-то и бьет ключом. Его жизнь больше похожа на рутину, чем на приключение. Не так я себе все это представлял. Наивный юнец. Думалось, что жизнь гана — это нечто наполненное приключениями. Жизнь, в которой все понятно и просто. Вот, с одной стороны, абсолютное зло — Итку, и зло это истребляется абсолютным добром. Олицетворяют это добро, естественно, ганы. А в действительности что? Сплошь и рядом одни загадки. Вот убили мы Итку, и что? Ладно, не мы, а мастер Тао убил, так что с того? Тем четверым, — он посмотрел на могилу, мимо которой они проходили, — легче от этого? Кто не дождется их? Сколько женщин и детей станут оплакивать своих сыновей, мужей и отцов? Эх…»

Ноги пружинили, ступая по опавшим иглам сосен, покрывающим все вокруг. Еле заметная тропа, не став исключением, была так же щедро посыпана ими. Звери, набившие этот путь меж стволов, устремленных в небо, лишь слегка примяли то, что хвойным древам заменяло листву.

Обнаглевшие непуганые белки задевали пушистыми хвостами путников, перепрыгивая с ветки на ветку над самыми их головами. Тао едва заметным движением остановил полет одной из этих вертихвосток и теперь устраивал ее на своей груди, приговаривая что-то тихим, спокойным голосом. «Рыжуха», как называли белок дети племени Калат, недолго противилась и через мгновение мирно задремала.

— Подарок, — оправдывая свой поступок, пояснил Тао.

— Кому?

— Есть кому. Увидишь.

Впервые Пато сделал то, о чем тайно мечтал уже давно — махнул рукой. Удивительно, но стоило ему таким образом закончить разговор, как от неловкости, возникшей после уклончивого ответа старшего товарища, и следа не осталось.

«Надо чаще так поступать, — подумал он. — Не стоит пытаться разгадывать те загадки, на которые ответ придет сам».

Дальше шли молча.

Через три часа неспешной ходьбы решено было встать на привал.

Непривычным казалось то, что не было необходимости куда-то спешить. Проходя обучение у мастера, Пато приходилось постоянно куда-то бежать. И он бежал, прыгал, сражался и был бит. Теперь Тао Ган относился к нему как к равному и уже не просто объявил о привале, а спросил, что по этому поводу думает сам Пато. Было непривычно и лестно.

Углубившись чуть в чащу, нашли уютный островок земли, не исковерканный, как все вокруг, выступающими корнями. Тут даже травка пробивалась сквозь вездесущий покров сухих иголок. Устроились.

— У нас, оказывается, есть мед, — копошась в недрах походной сумки, с удивлением заметил Пато. — Горный.

— Я бы удивился, если бы этот мед оказался с равнин. Спасибо Машибо за столь щедрый подарок.

Протянув мастеру Тао изрядный кус, сочившийся янтарным густым соком, Пато с величайшим наслаждением отведал от своего. Теплый липкий мед медленно и нехотя сползал в желудок и уже из него попадал прямиком в жилы, наполняя их бодростью и силой.

— Истинно Божий дар. Спасибо Машибо, — поспешил и он, подражая мастеру, поблагодарить того, чьим творением являлись они, да и все люди в целом.

«Странно, — вновь вернулся к размышлениям Пато. — Я узнал, что тот, кому мой народ приписывал создание всего видимого и невидимого, таковым вовсе не является. Оказалось, что он, Машибо, вовсе не самый-самый, а всего лишь младший из богов. Да, уж… И я не удивлен. Даже не шокирован. Видимо люди это знают с рождения, ведь мы неотъемлемая часть его. А значит… Что это значит? То, что мы знаем то, что знает он. Не в такой мере, конечно, и многие знания в нас дремлют, но все же. Есть такие люди, в чьих силах разбудить в себе те или иные воспоминания Бога, и раскрыть в себе нечто сверхчеловеческое. Как ганы или шаманы. Правда особых знаний я не получил, но они наверняка в будущем дадут о себе знать. Будет обидным не дожить до этого будущего».

— Я запутался, — уже вслух сказал Пато. — Разберусь ли во всем этом хоть когда-нибудь?

— Да.

Тао Ган отер руки о траву и припал к горлышку фляги. Утолив жажду, он протянул сосуд Пато. Выразив благодарность коротким кивком, тот взял и несколько раз глотнув, вернул флягу ее хозяину.

— Я тут размышлял, — начал Пато, и тут же был прерван.

— Знаю, о чем, — подняв руку, встрял Тао. — Мы все через это проходим. Все вопросы, что задаешь себе сейчас ты, Пато, мне хорошо известны. Для того, чтобы понять ход твоих мыслей, не обязательно уметь читать их. Достаточно опыта.

Он замолчал и, сорвав травинку, прикусил ее, отчего приобрел некий залихватский вид.

— Твоя беда в том, что вопросы себе ты задаешь неверно. Именно — неверно. Оттого и ответов на них отыскать не в силах. Совет могу дать тебе всего лишь один, если ты все еще нуждаешься в моих советах, конечно.

Он вопросительно приподнял правую бровь, обращая взор на Пато.

— Мне всегда будут нужны твои советы, Тао, величайший из ганов.

— Так вот, — продолжил мастер, — совет мой очень прост: не бойся ошибиться в своих выводах и, найдя, как тебе может показаться, ответ на свой вопрос, задайся этим вопросом в другой раз. И, если по истечении некоего времени, ответ останется прежним, то значит и вопрос являлся верным.

Пато с досадой пожевал губами и буркнул:

— Спасибо, Тао. Я еще больше запутался.

Звонкий смех, раздавшийся на полянке, вспугнул пичуг, задремавших было на кустах поблизости. Освободившись от тяжести, тонкие ветки закачались, отчего тени заплясали на лицах путников.

Веселье оборвалось так же резко, как и началось. Тао Ган с серьезным видом поднялся на ноги и неспешно завозился с поясом. Когда пряжка была застегнута, он, все еще не спеша, отстегнул от пояса меч и, протянув его Пато, тихо сказал:

— У нас гости. Приготовься.

— Сколько и где? — сквозь зубы очень тихо поинтересовался Пато, всем своим видом показывая, что ничего не произошло, подхватывая игру мастера. Главное сейчас никак не выдать «гостям» своего знания о том, что «гости» эти замечены.

— Четверо, запад, — закрутился Тао по поляне, поднимая сумку и укладывая в нее какие-то вещи. — Лошадей оставили, идут тихо.

Он опять усмехнулся. Видимо его развеселило это «тихо».

Теперь уже и Пато услышал шаги. Осторожные и умелые. Эти люди знали лес и были, судя по всему, отменными охотниками. Вот только их беда в том, что с жертвой своей они, не зная того, поменялись местами. И уже они сами стали жертвой. С ганами не шути.

«Птицы! — вдруг осенило Пато. — Они сорвались с кустов и полетели на запад. Но что-то их заставило свернуть с намеченного пути. Вот как Тао понял раньше меня, что у нас гости».

Так все и было. Оставалось только укорить себя и впредь, даже отдыхая, не переставать следить за окружающим миром. Решено.

Тао шагнул к ученику и, чуть развернувшись боком в сторону гостей, шепнул:

— Не убей никого. Это просто люди.

До Пато долетел едва различимый звук, который ни с чем спутать невозможно. Он услышал угрожающее потрескивание натянутой тетивы лука, а за ним легкий сухой щелчок, освобождающий стрелу. Стрелу, пущенную в двух ганов.

Глава 7

Мир вновь замер, давая Пато и Тао фору перед нападающими на них людьми. Щелчок тетивы разбудил в молодом гане дремлющую птицу. Как и в случае с Итку, птица воспарила над миром, обгоняя время, замедляя его. Все посторонние звуки исчезли, уступая место лишь звукам войны.

Тихий, едва различимый шаг врага теперь слышался ясно и отчетливо. Четверо. Так и есть — нападающих на ганов было именно четверо. Двое из них были вооружены луками. Они разошлись в стороны и встали так, чтобы не перекрывать друг другу сектор обстрела. Грамотно. Но недостаточно для того, чтобы справиться даже с одним Пато, не говоря уже о таком мастере, как Тао Ган.

Без видимых усилий Тао прекратил полет стрелы, схватив ее за древко. Стрела была с охотничьим широким наконечником, и Пато мог поклясться, что успел рассмотреть на нем клеймо своего отца.

Второй щелчок, и уже Пато прерывает полет еще одной вестницы смерти, устремившейся к ним с другой позиции. Третьего щелчка не последовало. Значит то, что людей, вооруженных луками, было двое, оказалось правдой. В то время как стрелки выцеливали, как им казалось, ничего не подозревающие цели, их друзья обошли ганов со спины, и как только первая тетива запела свою звонкую песню, ворвались на поляну. Резко развернувшись, Пато поспешил к ним навстречу. Азарт предстоящей схватки разогнал кровь по венам и заставил сердце отстукивать воинственный ритм, отдающийся эхом в ушах. Несколько стремительных шагов, и вот он уже лицом к лицу с врагом.

Просто охотник. Отсутствие боевой раскраски на лице только подтверждало это. Одежда ничем не отличалось от той, что была на Пато: кожаные штаны и куртка, сапоги из той же кожи, только выделка более грубая. В правой руке легкое копье, занесенное для броска. В левой ладони зажат нож. Глаза ничего не выражают. Нет в них ненависти. Страха тоже нет. С такими глазами не грабят и не убивают. С такими глазами делают то, что должно.

Разбираться в этом — не было времени, и Пато вскинул меч. Развернув его, врезал охотнику рукоятью между глаз. Сместился чуть в сторону, давая бесчувственному телу опуститься на землю. Удар был стремительным и нанесен в том состоянии, которое доступно только гану. Ничего удивительного, что нападавший на Пато удар этот не видел. Он вообще ничего не видел. Выбегая на поляну, он цепко держал глазами двух человек, не подозревающих, как он думал, о его существовании. И стоило ему только появиться из укрытия, как вместо людей появились размытые тени. Одна из этих теней, со скоростью молнии преодолев расстояние, разделяющее их, проносясь мимо, вырвала из него сознание.

Обезвредив одного противника, Пато остановился. Ему в голову пришла идея, и он намеревался воплотить ее в жизнь. Что будет, если вернуться к своему обычному состоянию, отказавшись от помощи той загадочной птицы, поселившейся в нем, пробуждающей в его теле скрытые способности? Мысли о нечаянности победы над Мако не покидали его, досаждая с каждым днем все больше и больше. Смог бы он справиться с сыном воина без сил, присущих ганам, обойдясь только своим умением и крепостью мышц?

«Вот и проверим», — подумал он, с трудом возвращая свое тело к привычному для него ритму.

Мир вокруг стал тесным и душным, как темная пещера, в которой зимует старый больной медведь. На руки его и ноги обрушилась тяжесть гор, сковывая движения, делая Пато медленным и беспомощным перед лицом опасности. Враг, устремившийся к нему, наоборот — ускорился.

«Вот же…» — только и успел подумать Пато перед тем, как к его горлу метнулось копье. Рука, сжимающая оружие, была крепкой и умелой. Не раз и не два оружие в этой руке отнимало жизнь у зазевавшегося противника, и Пато мог стать очередной жертвой этого человека здесь и сейчас. Скрипнув зубами от невыносимой боли, в одночасье пронзившей его, молодой ган откинулся назад, выгибая спину, и широкое лезвие наконечника пронеслось над ним, лишь слегка задев подбородок, сорвав тонкую полоску кожи. Кровь мелкими каплями выступила в месте пореза. Решив не возвращаться в вертикальное положение, Пато упал на спину и тут же откатился в сторону. Вовремя. Копье, хищно чавкнув, воткнулось в том месте, где секунду назад была его голова. Схватившись левой рукой за древко, Пато не позволил нападавшему выдернуть копье из земли. Не ослабляя хватку, рывком подкинув свое тело в воздух, встал на ноги. Теперь между ним и врагом образовался связующий их мост — древко.

«Главное не убить его» — напомнил себе Пато и мечом, зажатым в правой ладони, перерубил копье надвое. Теперь у него был меч и половина копья противника с главной его частью — наконечником. У человека, стоявшего напротив, лишь палка и нож в другой руке. Но сдаваться он не желал и, метнув в Пато обломком некогда грозного оружия, ринулся в новую атаку.

Сбив полет деревяшки клинком, ган шагнул навстречу. Слегка качнув корпусом, ушел от атаки ножом в область живота и резко ударил обломком копья по предплечью противника, «отсушив» тому руку. Ладонь разжалась, и нож выпал. Воин остановился и вопросительно посмотрел на Пато.

— Все. Если хочешь жить, то так и стой. Не шевелись.

Он обернулся.

Двигаясь вперед спиной, Тао волочил по земле двоих поверженных им врагов. Волочил без видимых усилий двух взрослых мужчин, держа каждого из них за пятку. Головы «пленников» подергивались и «подпрыгивали» от встречи с неровностями на земле, и сопровождался каждый такой скачок глухим стуком. Пато даже распереживался — если Тао их не убил, то после такой транспортировки может случиться худшее.

Остановившись в центре поляны и оставив в покое бесчувственные тела, Тао приблизился к Пато и двум его пленникам, один из которых все так и стоял без движения, ожидая своей участи.

— Ты что вытворяешь? — зашипел на Пато мастер. — Силу в себе почувствовал небывалую? Ты кем себя возомнил?

Ошарашенный таким непривычным для Тао тоном, Пато опустил глаза и затоптался на месте, не зная, в чем его вина и как поступать в сложившейся ситуации.

— То, что ты не умер после «остановки» — большая удача. Видно, правду говорят старики, когда упоминают дураков и везение. Молись кому угодно, чтобы «гриф» вернулся после этого, ибо если он отринет тебя, то и мне ты не нужен. Ганам не нужен просто человек. Даже самый замечательный. Человек не может сражаться с Итку, и тем более, победить в такой схватке. Отправишься назад наковальни таскать.

Скривив губы, чего раньше Пато никогда не замечал за Тао Ганом, тот резко развернулся и через несколько мгновений скрылся в кустарнике, из которого только что притащил плененных им стрелков.

Почесав в затылке, в надежде разбудить мысли, но, так и не разбудив в себе ничего путного, Пато жестом указал стоявшему рядом пленнику на его поверженного друга.

— Возьми его и неси к остальным.

Тот склонился над товарищем и, взвалив его на плечо, направился к месту стоянки. Уложив друга рядом с остальными, он первым делом проверил, живы ли они? Убедившись, что все в порядке, позволил себе расслабиться и сел на скрещенные ноги. Неторопливо снял с ремня кисет. Развязав тесемку, извлек из недр мешочка трубку и, забив ее табаком, раскурил. Небрежно кинув в кисет огниво, повесил его обратно на ремень. Выпустив облако сизого дыма, закрыл глаза и «замычал» знакомую мужчинам с самого детства мелодию. Ветерок подхватил дым, выпущенный «певцом», и понес над поляной, разрывая на части и окончательно развеивая его. Мысли Пато, подхваченные тем же ветерком, что и дымное облачко, устремились в небо и поплыли дальше — в прошлое. В то беззаботное время, когда он был еще ребенком.

Его мать пела ему эту песню, как и все остальные матери пели ее своим чадам. В час отчаяния, когда детские обиды за проигранную «смертельную» схватку в овраге хватали за горло и выдавливали из глаз слезу. Когда казалось, что небо прогневалось и отвернулось, и именно поэтому его преследует неудача на охоте или в рыбной ловле. Когда первый сделанный им гвоздь был с насмешкой разорван пополам старшим братом и выброшен за изгородь. Когда все было против него, именно эта песня приходила на помощь, напоминая ему и таким же наивным мальчуганам, как он, что все плохое умирает с рассветом.

Над тобою, поверженным, враг,

Он в лицо смеется тебе.

И подняться уже — никак,

Ты почти покорился судьбе.

Только помни, мой маленький воин,

Враг силен, коль на небе луна.

Если ты победы достоин,

Само солнце встает за тебя…

И горькие слезы обиды так же быстро исчезали, как до этого и появлялись на его лице. Ничего нет сильнее солнечного света. С восходом исчезают страхи. При солнечном свете тени теряют свою силу и из страшных чудовищ превращаются в молчаливых бесправных спутников. Так он воспринимал эти слова, будучи ребенком. Повзрослев и несколько отяжелев под гнетом жизненного, пусть небольшого, но все-таки опыта, эти слова стал понимать иначе. Отчаиваться нельзя. Никогда. Стоит знать, что, даже проиграв все свои битвы, но сражаясь за дело, которое счел истинно верным, ты останешься в конечном итоге в выигрыше. Ведь ты стал преградой тому, кто несет зло. И на твое место встанет другой, встанет грудью и не пожалеет жизни своей для того, чтобы быть преградой на пути всякого зла, любой неправды. И рано или поздно, но об одну из этих преград зло сломает свои зубы, и это увидят все, ибо солнце озарит этот момент своим светом…

«В чем заключается правда людей, напавших на нас?» — глядя на пленных, подумал Пато.

Ход его мыслей прервал легкий шелест листвы. Тао вернулся. В руках он нес четыре лука и два копья, на плече — веревку. За спиной, жалобно постукивая друг о друга, болтались два пустых поломанных жестких колчана. Все это он собрал где-то в лесу, и не трудно было догадаться, кому все это принадлежит.

— Там еще лошади, — большим пальцем ткнув за спину, сказал он. — Восемь голов. Стреножены.

Тао подошел к пленнику, оставшемуся в сознании, и опустился рядом с ним, так же, как и он, сев на скрещенные ноги.

Пленник, перестав «мурлыкать» песню Солнца, протянул Тао трубку. Мастер принял ее с ритуальным кивком и, прикусив мундштук, глубоко затянулся.

Выпустив дым, он указал Пато на место возле себя, и когда тот устроился рядом, передал трубку ему, чтобы и он смог показать свое дружественное расположение. После того, как еще одно облако дыма устремилось вверх, вражда была окончательно забыта, а трубка, закончив круг, перекочевала к ее хозяину.

— Давно ли Дети Равнин стали разбойниками? — спросил мастер Тао у пленника.

— Дети Равнин никогда не были разбойниками! — возмутился хозяин трубки.

Тао не спешил продолжать беседу. Он вдруг очень заинтересовался состоянием своих ладоней, пристально рассматривая рисунок линий на них. Пато понял, что мастер таким образом предлагает ему продолжить разговор.

— Меня зовут Пато. Я из племени Калатов. Ответь, почему вы напали на нас?

Пленник, чуть помолчав, собираясь с мыслями, произнес:

— Дети Равнин зовут меня Желтая Рысь.

Кочевники до сих пор дают своим детям имена так, как велит старый обычай, коему некогда следовали Калаты и прочие оседлые большие племена. В первые годы жизни кочевника он может носить только некое подобие имени. Лишь спустя некоторое время, когда откроется характерная черта в ребенке, он получает имя полноценное. Но и оно может оказаться не вечным и может измениться после каких-то событий в жизни человека. Сегодня он Желтая Рысь, а завтра — Холодный Дождь.

— Вы пришли с востока. Поэтому мы напали на вас.

Сказано это было таким тоном, с которым говорят нечто само собой разумеющееся.

— А-а-а… — протянул Пато. — Я понял. Если бы мы пришли с севера, то вы бы подарили нам коня. Так? Позволь спросить: что бы произошло, явись мы с юга? Вы бы устроили нам праздник урожая?

Пленник, молча выслушав эту речь, очень серьезным тоном заметил:

— Это не смешно.

Он посмотрел на своих «спящих» товарищей, после чего скользнул тревожным взглядом на восток. Пато стало стыдно за свои шутки. Объяснить как-то свой стыд он не мог, но на всякий случай извинился, как того требуют приличия.

— Прости меня, Желтая Рысь. Я не хотел тебя оскорбить. Объясни мне, что значат твои слова, ибо сам я по молодости своей и глупости не способен их понять.

Извинения были приняты, и Желтая Рысь начал свой рассказ.

Все было просто и логично, и Пато в который уже раз понял, насколько он ничтожен. Он не способен правильно применить все свои знания и быстро забыл данное себе обещание после случая с птицами, которые подсказали мастеру Тао о засаде.

Дети Равнин отправлялись на охоту неизменно числом равным восьми, и в зависимости от условий местности делились на несколько четных групп, образуя подобие кольца, которое они сжимали, двигаясь к его центру. Встретившись, они нагружали лошадей добычей и отправлялись к месту стоянки кочевья. Лошади, как правило, все до единой были на попечении одной из групп. Это было неудобно с одной стороны — безлошадным охотникам приходилось тащить добычу на себе, но в тоже время кони «связывали» руки только нескольким охотникам. На лошади хорошо в чистом поле охотиться: догнать добычу и пустить ей в бок стрелу. В лесу же кони были помехой. Их чуял зверь и обходил подозрительно пахнувшее место стороной.

На этот раз Дети Равнин разделились по четверо, и одна четверка отправилась на восток, а вторая неторопливо двигалась им навстречу, загоняя тем самым случайного зверя на соплеменников. И все это было известно Пато, ведь и Калаты до сих пор иногда охотятся по таким же правилам.

Желтой Рыси и его друзьям все же удалось подстрелить одного оленя еще до заката. А ночью случилась неприятность: росомаха, пробираясь в их лагерь, спугнула коней, и те изрядно потоптались по стоянке. Как итог – два сломанных ребра у одного охотника и поломанные стрелы. Целых стрел осталось всего две. Этим объяснялись всего два выстрела в сторону Пато и Тао Гана.

И вот Желта Рысь дошел до главного во всей этой истории — почему они напали на случайных путников, хотя Пато уже все сам понял. Легко быть догадливым задним умом. Прерывать же рассказ этого человека он не стал, давая тому оправдаться перед ними и перед самим собой.

По обычаю, любой путник, встретивший охотников, первым делом интересуется направлением охоты и, узнав, спешит обойти это место. Негоже мешать. Неправильно. Коль вышло так, что наплевать кому-то на обычай, и он все же захочет пройти, то охотник имеет полное право применить силу.

Что должен был подумать Желтая Рысь с товарищами? Правильно — если люди идут с востока, откуда идти не могут, то с его друзьями случилась беда, и они, скорее всего, мертвы. Будь они живы, то не пропустили бы никого в эту сторону. А так как больше никто не появлялся в этих местах, то Пато и Тао, скорее всего, убийцы, и Желтой Рыси остается только отомстить за смерть соплеменников.

Он замолчал.

— Теперь тебе все ясно? — взглянув на Пато, поинтересовался мастер Тао.

— Да.

В очередной раз Пато осознал, насколько он глуп. Тао и Желтая Рысь все прекрасно поняли, как только закончилась их скоротечная схватка. Поняли все, кроме Пато, которому надо гвоздями к голове прибивать простые вещи, чтобы он их, наконец, научился понимать. Ведь все он знал: как проходит охота в лесу, какие обычаи и прочие мелочи. А вот сложить все это вместе никак не получается. Все-таки Пато туповат…

— Вы ганы? — подал голос Желтая Рысь, и вопрос его звучал скорее как утверждение.

Сокрушенно вздохнув, Пато буркнул:

— Тао точно, а вот я… Как отражение в реке — вроде человек, а на самом деле…

— Мы Ганы, — оборвал его Тао. — Твои соплеменники мертвы, в этом ты прав. Но мы не имеем к этому отношения. Мы явились слишком поздно, чтобы помешать свершиться этому.

Было видно, как тяжело воспринял эти слова Желтая Рысь, но будучи человеком с твердым, поистине мужским характером, быстро взял себя в руки.

Тао начал говорить. Говорил неспешно, с расстановкой, так, чтобы не упустить ни одной детали. Он хотел полностью передать картину, некогда виденную им самим. Ему удалось. Не меняя интонации и не сбивая ритм, он тем не менее раскрыл и передал все в самых ярких красках. Тао оказался удивительным рассказчиком. Пато заново пережил весь тот кошмар, случившийся накануне…

— Затем нам оставалось только свершить последний обряд и проводить твоих соплеменников в последний путь. И как я понял, среди них был твой… сын? Или брат?

Тао, не стесняясь, уставился на Желтую Рысь.

— Младший брат, — выдохнул кочевник. — Его первая «дикая» охота… И последняя.

Желтая Рысь уперся подбородком себе в грудь, и плечи его заходили ходуном. Горе одного вкуса для всех, в отличие от радости. Тихий, почти беззвучный плач вскоре отпустил охотника, и он вновь поднял глаза.

— Они сражались? — с нескрываемой надеждой обратился он к Тао Гану.

У Пато уже готовы были сорваться с языка слова о том, что те едва ли понимали, что их убивало. О каком сражении с Итку могла идти речь? И как же хорошо, все-таки, что рядом с ним есть такой человек, как мастер Тао. Он вновь предостерег его от очередной глупости.

— Они сделали все, что могли. Но сил человека недостаточно для сражения со «зверем». Они были обречены.

Затем уже Пато продолжил и сообщил, как именно были похоронены Дети Равнин. Все случилось как того требуют их обычаи. Узнав по остаткам одежды, к какому именно племени принадлежали убитые, их сложили головами к северу и насыпали каменный курган. Оружие было сложено поверх камней, так как ни Тао, ни Пато не могли знать, кому именно оно принадлежит.

— Мы не могли похоронить их с оружием. Если бы среди копий или луков оказалось оружие еще живого человека…

— То вы бы тем самым, сами того не подозревая, наложили бы на того человека смертельное проклятие, — Желтая Рысь поднялся на ноги и, вскинув согнутую в локте руку вверх, обратил открытую ладонь в сторону ганов. — Я благодарен вам и буду в неоплатном долгу перед вами отныне и навсегда. Дети Равнин будут рады видеть вас в любой день и час у себя в стойбище, где бы оно ни находилось.

Пато и Тао приветствовали нового друга тем же жестом.

В таких позах их увидели приходящие в себя оглушенные охотники. Не понимая, что происходит, они было заозирались в поисках оружия, намереваясь продолжить начатое.

Желтая Рысь призвал их к спокойствию, и когда те угомонились, рассказал им все то, что произошло с остальными охотниками. Через несколько минут Пато и Тао вновь вынуждены были выслушивать слова благодарности, но уже и от остальных Детей Равнин.

Пробыв с новыми друзьями еще несколько часов, обменявшись новостями и просто слухами, ганы засобирались в дорогу. Не слушая возражений, благодарные охотники сами привели пару лошадей и торжественно вручили поводья в руки Пато, легко распознав в нем младшего. А раз младший, то и уход за животными на нем.

Пато облегченно вздохнул. Наконец-то не он, а кто-то под ним будет топтать дорогу. Найдется время подумать, хотя… Он стал сомневаться — есть ли чем думать? Легкая грусть поселилась в его сердце после знакомства с Детьми Равнин. Такие же люди, с такими же чувствами… И что с того, что эти люди, пусть и в заблуждении, намеревались сразить его стрелой, наконечник к которой был выкован его отцом? А может быть, чем только судьба не шутит, и им самим.

Глава 8

Неделя пути пронеслась как миг. Видимо все время пути украли раздумья. Кони спокойно отмеряли шагами путь, слегка покачивая боками и нехотя отмахиваясь от вездесущих мух хвостами, задевая щиколотки всадников. Ленивая, как оказалась, лошадка, доставшаяся Пато, постоянно намеревалась уснуть на ходу. Приходилось приводить ее в чувство очередным шлепком по крупу, от чего та, встрепенувшись, переходила на «инвалидную» рысь. Задора ее хватало буквально на десяток-другой метров, после чего она снова чуть ли не останавливалась и еле передвигала ногами. В очередной раз хлопнув коняку по заду, Пато удивленно уставился на облачко пыли, поднявшееся от тела животного. Переведя взгляд на свою ладонь, обнаружил на ней грязь.

— Помыть тебя, что ли? — обратившись к лошади, завертел он головой, высматривая, нет ли где поблизости водоема.

За семь дней Тао и Пато пересекли всю землю Калатов и уже приближались к ее границе с царством Шул. Именно там и находился пресловутый Город Мастеров. На пути к нему ганам, двигающимся на север, пришлось обходить стороной все поселения больших оседлых племен. Не хотелось терять времени, и двигаться приходилось не торговыми путями, а как придется. В начале, чуть отдалившись от гор Аскалат, они миновали большое поселение племени Вичуту, живущих, как и Калаты, в предгорье. Разделенные на несколько поселений, Вичуту занимались тем же, чем и люди их племени — в основном, кузнечным делом и выделкой шкур крупных животных. После все это торговалось с остальными племенами, либо с купцами соседних государств. Затем в стороне остались портные-Саунит. Те жили хоть и тесно, но весело. Над их небольшими деревнями всегда возносились к небу удивительно красивые песни. И девушки их были красивы, как нигде более. Это объясняло немногочисленность Саунит. Многие молодые парни из разных племен приходили к ним за женами и уводили их к себе в дом, на свою землю. Оставались немногие, как старший брат Пато, например. Выбрав себе жену, он решил жить там и, будучи хорошим кузнецом, пришелся ко двору как нельзя кстати. Спустившись в равнины, ганы благополучно обошли стороной Фиситу, славных своей керамикой. В их горшках и мисках и питье, и еда казались лучше. А вчера друзья миновали последнее большое поселение — Чамота. Те были искусными шорниками. Все, что можно сделать из кожи, делалось ими просто изумительно.

Малые кочевые стойбища обходились с большей осторожностью. Один лишь раз Тао, оставив ученика в зарослях кустарника, отправился к одной из стоянок. После он объяснил, что следовал поручению отца, попросившего его передать весточку вождю именно этого племени. Сразу стало ясно, для чего они отмахали такой крюк на восток. Благо дела вождей Пато не касались, и через полчаса он про это с легкостью забыл.

Всеми мыслями молодой ган был устремлен на север. Туда, где как ему казалось, его ждет то, о чем он мечтал. Город рисовался в мыслях Пато как некое грандиозное строение — с неприступными стенами и безукоризненным порядком. Не может быть иначе. Там, где ганы, кроме порядка и счастья ничего быть не должно.

Одолев пологий склон очередного холма, путники остановились

— В городе помоешь, — Тао указал куда-то вперед.

Последовав взглядом за его движением, Пато увидел то, к чему так долго шел.

Взору их предстал Город Мастеров во всей своей красе.

Высокий, с красной стеной, обрамляющей его по периметру, город возвышался над землей так, что, стоя у ворот, приходилось задирать голову настолько высоко, насколько это позволяла шея. Даже сейчас, находясь довольно далеко от стен и стоя на вершине холма, Тао и Пато все ровно были ниже, чем самая невысокая сторожевая башня. Река Сур огибала город и устремлялась дальше, оставляя часть себя в каналах, вырытых человеком от берега и уходящих в сам город. Три дороги вели к этому чуду с трех разных сторон. Медленные «гусеницы» телег и повозок вливались в ворота и, разминувшись с таким же потоком, двигающимся из города, пропадали из виду.

Пустив коней неспешным шагом вниз к городу, мастер и ученик так же неторопливо привели себя в порядок, насколько это было возможным сидя в седле.

И вот Пато уже у ворот.

С трудом верилось, что все это мог сотворить человек. Огромные, не хватит никаких сил поднять, гранитные блоки ровными рядами уложены и подогнаны так, что и волос не протащить между ними. В стене хитрые бойницы, которых издали и не рассмотришь, и лишь приблизившись на расстояние выстрела, замечаешь. Какой ум придумал это? Какой гений? Вот уж удивился бы средний брат Пато, узрев хитрость такую. Удивился и, несомненно, уразумел бы ее устройство. А затем рассказал бы и ему, что да как.

Обогнав нескорых на шаг запряженных в неуклюжие повозки быков, путники приблизились к городским стражам. Степенные, неторопливые в движениях, они негромко указывали очередному возничему, куда тому следует проехать. Никто не спорил с людьми в воинских доспехах, которых до сих пор Пато не доводилось видеть. А как поспоришь? Одного взгляда на них хватало, чтобы уразуметь даже самому несмышленому человеку — с ними не шути. Плохо шутка может отразиться на благосостоянии, да и на здоровье.

Удивился молодой ган тому, как стражи собирали плату за посещение города. Все въезжающие миновали ворота беспрепятственно, а вот выезжающие — наоборот. Именно те, кто покидал стены Города Мастеров, платили торговый налог. Исключением являлись солидно одетые мужчины, предъявлявшие воинам некую бумагу. Как пояснил Тао, бумага эта была ничем иным, как торговой грамотой, и покупалась купцами в начале года. Действительной же она являлась до наступления года следующего, и взамен этой, старой, они прикупали новую. Из года в год. А люди пешие так вообще ничего не платили.

— Тао!

Обернувшись на крик, Пато увидел, как к ним с другой стороны дороги направился особенно разодетый страж.

Доспех его был полностью собран из маленьких пластин, уложенных друг на дружку таким образам, как укладывают черепицу на крышу дома. Даже не имея особой толщины, они надежно могли защитить от вражеского оружия. Как от режущих ударов, так и от колющих. Руки и ноги при этом оставались совершенно открытыми, что позволяло бойцу сохранять вполне сносную маневренность. Пластинки-чешуйки его имели цвет расплавленной меди и ярко горели под лучами солнца. А вот доспехи остальных стражей были поскромней — стальными.

Подойдя вплотную к Тао, страж вскинул руку в приветствии. Сразу угадывалось, что подобный жест он проделывает не особо часто и с представителями племени Калатов дел особых не имеет. Но для мастера Гана расстарался. Дождавшись ответного приветствия, расплылся в еще более широкой улыбке:

— Каким ветром к нам замело самого Тао Гана? Неужели ты решил посетить турнир и порадовать всех в этом скучном городишке?

Услышав имя мастера, вереница повозок на миг сбилась с размеренного шага, и по толпе прошелестел восторженный шепот — Тао вернулся.

— Чего встали?! Двигаемся, двигаемся! — повысил голос страж и снова развернулся лицом к путникам.

Очередь нехотя повиновалась, и люди двинулись дальше, к воротам.

— Что мне до турнира? — ответил Тао и продолжил: — А вот тебе, Дуур, поучаствовать не помешало бы. Вдруг да и получится стать «городским» ганом?

Тот, кого мастер назвал Дууром, лишь отмахнулся.

— Мне и в страже неплохо. И как видишь, справляюсь я с работой своей хорошо. За десять лет ни одного нарекания. Так ты будешь участвовать?

Глаза его загорелись азартом, и он даже слегка подался вперед от нетерпения.

— Нет, думаю, вызова я не получу и на этот раз. А вот ученик мой, — Тао кивком указал на Пато, — обязательно станет биться. Придешь посмотреть?

Не понятно, что такого сказал Тао Ган, но у стража после его слов отвисла челюсть, и взгляд его преобразился: вот он азартный, и вдруг — не верящий, полный сомнения. Он как на диво невиданное уставился на Пато.

— Ты взял ученика?

— Да. А что?

Дуур с такой силой хлопнул себя по колену, что казалось чудом, как это оно не переломилось. На удивление колено осталось относительно целым, если не обращать внимания на красный след, оставленный ладонью.

— А то! — с досадой выпалил страж. — Жалование за три месяца мне теперь начальнику южной стражи отдать придется. Поспорил я с ним четыре года тому, что ты ученика себе не возьмешь. Сроком на пять лет забивались. Э-эх.

Тао рассмеялся и, подбадривая Дуура, постучал того по спине.

— Ничего. Поставь на Пато в турнире и вернешь свои деньги.

Страж встрепенулся и с надеждой в голосе спросил:

— На победу? Так там и за два года жалование можно выиграть.

— Ну-у-у-у… Разбежался, — остудил его пыл Тао. — На победу… Надо же такое сболтнуть? Третий круг, не более того.

Дуур закатил глаза и, зашевелив губами, принялся подсчитывать в уме возможные барыши.

— Подожди, — заговорил он вновь. — Ничего я не выиграю. Какой дурень против твоего ученика ставить будет?

— А кто знает, что Пато мой ученик? Или ты правила забыл?

В очередной раз лицо Дуура поменяло выражение и окраску, и он, видимо вспомнив что-то важное, просиял.

— Вспомнил! — воскликнул страж. — Ты к Хайко? Тогда увидимся там.

Он резко развернулся и чуть не вприпрыжку, как ребенок, получивший неожиданно для самого себя леденец, отправился на свой пост.

И вот ворота пройдены. За ними оказался узкий коридор, двум телегам только и разъехаться, изгибающийся под прямым углом. Задрав голову, Пато увидел, что над ним, через каждые десять шагов, выступали и нависали широкие площадки, с которых, как он догадался, в случае прорыва у ворот на головы врага можно было уронить все что угодно. Очень толково.

Чуть задумавшись, Пато и сам не заметил, как они с мастером ступили в Город Мастеров.

Сказать, что он был поражен увиденным — значит ничего не сказать.

Улицы Города Мастеров были каменными. В прямом смысле этого слова — каменными. И дороги вымощены камнем, да не просто каким попало, а тщательно подобранным по размеру, один в один. Поверхность такой дороги была шершавой, что позволяло ходить по ней и не опасаться поскользнуться и расшибить себе голову даже после дождя. Дома и прочие постройки так же сложены из камня, правда, уже иного, не шершавого, как под ногами. Дома и вовсе были чудными. Двух, а то и трех этажей, чего Пато еще не доводилось видеть. Видеть то хоть и не доводилось, но слышать о таком слышал. От брата. Тот даже ему однажды рисунки свои показывал с такими домами и делился тем, что очень уж мечтает такие строить на земле Калатов. Так что не ходил Пато с удивленно открытым ртом и не вертел головой, как голодная ворона, в отличие от некоторых прохожих, попавших, видимо, как и сам Пато, в город впервые.

Двигаясь по улицам, они с Тао несколько раз свернули и оказались в совсем уж узком переулке, упирающимся в массивные ворота. Массивные то массивные, но гостеприимно распахнутые настежь. И непонятно почему, но ощущение было такое, что ворота эти никогда не закрывались.

На высокой дуге, перекинутой с одного опорного столба на другой, висел на цепях разрисованный точно детской рукой щит. Изображенный на нем круг перечеркнут ровно по центру. На одной его половине угадывалось солнце, на другой же луна. По краю шла нелепая кривая линия, и только обладая недюжинной фантазией можно было угадать в ней узор. Одну из многочисленных надписей на щите Пато удалось прочесть, остальные были написаны на неведомых ему языках.

— «В долг даем только ганам», — сложив неуклюжие буквы в слова, прочел он вслух.

— Ты только не удивляйся ничему, — подал голос Тао. — И придержи, будь любезен, свой язык, ставший в последнее время уж очень длинным.

Сказанное мастером воспринялось Пато без особых препирательств. Ведь ясно как день, что Тао прав, и ученик его за последний десяток дней столько наговорил, что впору и по спине его «отвозить».

Пройдя в ворота, путники оказались в просторном дворе, где все содержалось в полном порядке. Сразу чувствовалась рука хозяина, или хозяйки. Две коновязи, вокруг которых щедро посыпана солома, не пустовали. Лошадки всхрапывали и с наслаждением, неторопливо жевали. Путники направились к коням и привязали своих лошадок на свободных местах. Чуть поодаль возвышался круг колодца с расставленными около него поилками. Черпай со дна и лей в корытце, а уж из него вода бежит по желобам. Так можно за раз не одну голову напоить. Ровными рядами стояли телеги, накрытые тяжелыми холстинами. За ними возвышался сарай, и через открытые низенькие ворота его было видно, что и упряжным быкам в этом доме уделялось внимание не меньше, чем лошадкам.

В общем, построек было не мало. И не все они были из вездесущего в городе камня. Не бревенчатыми оказались всего два строения: сам дом, и уменьшенная его копия, разместившаяся справа от ворот так, что из окон дома были видны и улица, и сами ворота. В первом, большом, как понял Пато, располагался гостевой дом, где каждый путник, имея при себе деньги, мог и постоловаться, и ночь переждать. А в уменьшенном варианте жили, судя по особенно тщательно вымытым окнам, сами хозяева.

Равномерный гул, раздающийся из «общего» дома-харчевни, сменился более высоким и отчетливым. Послышался треск, и последовавшие за ним звуки весьма походили на те, какими сопровождаются «отеческие» затрещины. В харчевне кого-то воспитывали.

Тао и его ученик уже почти дошли до невысокого на фоне самого дома крылечка, когда дверь шумно распахнулась, и из нее вылетел бесформенный куль, в котором с трудом удалось рассмотреть человека. Благо двор тут не был вымощен камнем, и тот, кого отправили в полет, при приземлении ничего себе не повредил, однако остался лежать на земле тем же кулем, коим и вылетал из проема. Взволновавшиеся, было, кони всхрапнули, но тут-же успокоились. Привыкли к подобному. Откуда ни возьмись, появились двое и, подхватив несчастного, поволокли того к колодцу. Уложили и взялись охаживать из ведра холодной водой. Жить будет.

Со двора, где вовсю еще светило солнце, сложно было рассмотреть происходящее за открывшейся дверью. Черный прямоугольник казался зловещим. Гам внутри сменился гробовой тишиной, и только гулкие тяжелые шаги говорили о том, что кто-то там есть. Вот в проеме колыхнулось светлое пятно и стремительно «выросло» в человека. Таких людей Пато еще не доводилось встречать. Казалось, это был медведь, только с человеческой головой и одет в штаны и рубаху до колен. Серая копна волос, обрамляющих могучий череп, по цвету ничем не отличимая от шерсти «хозяина» лесов, всколыхнулась на сквозняке, предав человеку свирепый вид. Но лишь на миг. В огромных глазах его не было ничего пугающего и отталкивающего, что выдавало в нем натуру если не добрую, то уж точно спокойную и неторопливую. Ноги слегка коротковаты по отношению к туловищу, а руки, наоборот, слишком длинные, делали его еще больше похожим на медведя.

Вот он переступил порог, прикрываясь ладонью от солнечного света, бьющего прямо в глаза, окликнул двух молодцев, «колдовавших» над бесчувственным телом у колодца:

— Эй, фить-мить, этого тоже забирайте. И как очухаются оба — по десять плетей каждому, от моего имени. Дабы знали, черти, как себя подобает вести в обществе.

Говоря все это, человек не прекратил своего движения вниз по крыльцу. Он, как забитую мясную тушу, тащил за ногу еще одного пострадавшего.

«Пересчитав» все ступеньки, тот, подхваченный подоспевшими на зов молодцами, вскоре оказался около своего товарища по несчастью, и на него так же плеснули водой.

— Хайко! — окликнул Тао хозяина. — Здравствуй!

Хайко очень быстро (и куда девалась та неспешность в движениях) и абсолютно бесшумно развернулся в их сторону. Этот человек был готов ко всему. Всегда. Как медведь, который так же способен усыпить бдительность своей неторопливостью и неуклюжестью, в один миг превращался в идеального убийцу. Беспощадного к врагу своему.

«Да, все-таки медведь самое верное сравнение для этого человека», — подумал Пато.

Рассмотрев того, кто к нему обратился, и узнав Тао, Хайко растянул рот в улыбке — еще чуть-чуть и губы треснут. Раскинув руки, шагнул навстречу другу и обнял. Дальше произошло то, чего Пато пока себе объяснить не мог, но будучи предупрежденным, придержал язык свой и приготовился ждать объяснений. Если те, конечно, последуют. А коль не последуют, то и ладно.

— Ого-го! Это… Я же тут. А мне все — не бу-у-удет, не жди-и-и… А шиш. Я — не кто-то! Ты бы только знал! А что?

Сумбурная речь Хайко сопровождалась мерным раскачиванием и «легкими» шлепками по спине мастера, отчего тот, если бы его не удерживал этот «медведь», непременно рухнул бы на землю, и его, Тао, так же, как и двух бедолаг чуть ранее, потащили бы добры-молодцы в сторону колодца.

Да, судя по всему, именно этому такому поведению хозяина и не должен был удивляться Пато. Что ж, не должен — значит, не будет.

Бессвязная тирада окончилась и, оторвав от себя друга, но не выпуская его плеч из рук, Хайко принялся «любоваться» Тао Ганом. Он и поворачивал его, и прицокивал языком. Только что в рот не заглянул. Убедившись, что с товарищем все в порядке, надтреснутым голосом произнес:

— Пошли внутрь, фить-мить. Что стоим?

«Он что — плачет?» — удивился про себя Пато и шагнул вслед за мастером и его другом.

Глава 9

Дом шамана особым великолепием не отличался и скорее был похож на лачугу разорившегося портного. В центре единственной комнаты на невысоком гранитном постаменте устроен очаг. От никогда не угасающих углей его к потолку со сквозным отверстием неспешно поднимался дымок. Под потолком на балках развешаны пучки трав и высушенные мелкие грызуны. Неопрятно, но странно-гармонично по полу разбросаны куски материи, за иные отрезы некоторых из них какая-нибудь модница запросто пошла бы на преступление. Шаман в свою очередь был далек от всего мирского и подобных ценностей не разделял. К любому подношению относился брезгливо и, по традиции приняв, тут же бросал под ноги, где они постепенно приходили в полную негодность.

Старый человек, очень старый, опустившись на корточки и сунув крючковатый нос свой чуть ли не в самый угольный жар очага, тщательно выговаривая каждое слово, творил некое таинство. То он водил руками над углями, то прятал их за спину, реже, но тоже случалось, хватал себя за длинные, спутанные волосы и принимался выть, как раненный волк. Что-то не получалось. Никак не отзывался тот, к кому была обращена его странная молитва.

Прошло, казалось, не меньше, чем треть дня, прежде чем зов его был услышан, и из углей выросла призрачная фигура женщины. Та часть ее, что выше пояса, была хоть и полупрозрачной, но виделась вполне отчетливо. Чего не скажешь о том, что находилось ниже. Ноги ее, вырастая прямо из жара, были подобны языкам пламени, и пламя это постоянно находилось в движении, отчего могло показаться, что женщина танцует.

Наконец увидев ту, к кому с таким старанием взывал, старик соизволил расслабиться и уселся прямо на пол.

— Приветствую тебя, Тсоа, прекраснейшая из богинь.

Было заметно то, как он устал. С каждой следующей попыткой, взывая своими молитвами к богине и терпя неудачу за неудачей, шаман терял силы и веру в себя. Если бы не вышло и в последний раз, то он оставил бы всяческие дальнейшие попытки. Не хватило бы сил, а взывать без сил — убить себя. Так что радость его выразилась лишь словами, на склонение головы его не хватило.

Несмотря на то, что богине не выказали должного почтения, Тсоа не выглядела рассерженной. Более того, она благосклонно улыбалась, отчего красота ее (и без того поистине божественная) казалась еще совершеннее.

— Только ли среди богинь я прекраснейшая, старик?

— Нет-нет! — отрицательно помахивая ладонью, поспешил заверить богиню шаман. — Безусловно нет! Ты прекраснее самого солнца. А сравнивать тебя со смертными женщинами вовсе бессмысленно.

От волнения шаман вспотел, чего с ним не случалось уже много лет. Даже в самый жаркий из дней он вынужден был надевать все, что найдется в его жилище. Кровь не могла уже согревать это тело. Лишь при виде Тсоа, ему становилось теплее. А сейчас, когда из-за треклятой усталости он чуть не оскорбил богиню, кровь его за малым не вскипела.

Обошлось.

— К делу, — уже строго произнесла Тсоа. — Что тебе в этот раз понадобилось от меня?

Старик от такого резкого поворота ее настроения позабыл уже подготовленную речь и лихорадочно подыскивал слова новой.

— Тао Ган вернулся в город. И тот, второй, тоже прибыл.

— Ты уже знаешь, который из них нам нужен?

Шаман не знал. Признаться в этом — прогневать не только Тсоа, но и тех, кого она называет братьями и сестрами. Гнев всех богов ничего хорошего не сулил. От такого гнева не скрыться и не откупиться, а какую кару придумают для него небожители — узнавать как-то не хотелось. Благо он не первый десяток лет «знается» с богами и успел уразуметь одну важную деталь: боги не всеведущи. Зачастую люди про других людей знают больше, чем боги. Исключения, конечно, бывают, но только в том случае, если боги эти обратят взор свой на конкретных людей и следить соизволят лишь за ними. Его опыт подсказывал, что богам некогда, и они предпочитают замечать только себя, поручая слежку за людьми таким, как старик.

—Да, — решился ответить шаман. — Тао Ган.

Тсоа замерцала и, почти исчезнув, все же успела сказать:

— Сделай, как тебе велено.

Постепенно приходя в себя, шаман кое-как поднялся с пола и направился шаркающей походкой к стене напротив. Подойдя вплотную к деревянным полкам, расположившимся от пола до потолка, узловатыми пальцами вцепился в один из высоких глиняных сосудов. Глотнул, закашлялся. Видимо от волнения, не прошедшего еще до конца, горло его отказывалось служить своему хозяину, и половина того, что предназначалось к употреблению, вытолкнуло наружу, заливая грудь. Брезгливо скривившись, старик отер намокшую одежду и, водрузив кувшин на свое место, направился к выходу.

Распахнув хлипкую дверь, еле державшуюся на единственной петле, замер, привыкая к яркому дневному свету. Когда глаза его перестали слезиться, он увидел то, что и ожидал увидеть. Десятка четыре людей, ожидавших приема «Вечного», как его называли все жители Города Мастеров, полумесяцем расположились напротив входа в лачугу. Женщины и девушки хотели получить от него зелья, способные присушить парней и удержать мужей. Старики искали снадобья от ломоты и иных неприятных недугов. Всякий мог, при определенном везении, разумеется, найти у Вечного то, чего жаждал. Но шаману нужен был сейчас молодой парень, постоянно ошивающийся у его двери в надежде на то, что старик соизволит дать ему нечто большее, чем просто зелье.

Молодой человек не отличался могучим телом, но ум имел острый и хваткий. Мечты его никак не были связаны с воинской славой, а наоборот — имели куда более приземленный характер. Он грезил тем, чтобы получить место подмастерья у некогда грозного гана Хайко, ушедшего на покой и оставившего путь истребления ненавистных Итку. Теперь это был человек степенный, он являлся хозяином мастерских, где изготавливалось снаряжение для ганов и воинов. Изготавливалось настолько добротно, что имевшая место конкуренция сошла на нет. Теперь эти мастерские были единственными на рынке. Не удивительно, ибо Хайко был природным вуртагом и про железо знал абсолютно все. Именно эти знания и манили молодого человека. Он надеялся познать все секреты ковки вуртажской стали и в будущем открыть свое дело где-нибудь подальше от Города Мастеров.

Для того, чтобы попасть к Хайко в подмастерья, одного желания было мало. Требовалось нечто большее. Например, рекомендация шамана. С таким аргументом вероятность отказа была бы сведена к минимуму.

— Ты! — ткнул в сторону парня шаман. — Подойди.

Дважды повторять не понадобилось. Сорвавшись с места, молодой человек пронесся сквозь толпу и оказался перед лицом шамана.

— Пойди к Хайко и скажи ему, что я прошу за тебя.

— Спасибо! — часто закивав, выкрикнул юноша.

Старик поморщился и продолжил:

— За это я попрошу тебя кое-что сделать для меня.

Снова согласный кивок.

— Найдешь у Хайко человека по имени Тао Ган и передаешь ему на словах следующее…

*****

Поднявшись по ступенькам и шагнув внутрь харчевни, Пато с облегчением обнаружил, что здесь царит прохлада. Для полного счастья не хватало сущей малости — кружки холодного пива.

Просторное помещение первого этажа заняла общая столовая. Из двери, расположенной в дальней от входа стене, сновали туда-сюда такие же, как во дворе, добры молодцы. В руках у них были большие подносы, на коих покоились различная снедь и напитки. Ловко огибая столы, они поспевали в каждый уголок, и недовольного ропота посетителей о том, что, дескать, долго ждем, слышно не было.

Хайко повел своих гостей к никем не занятому столику. Это несмотря на то, что за некоторыми столами людям приходилось тесниться настолько, что локти их, стукаясь о соседские, чуть ли не искры высекали. Пато решил, что этот стол всегда свободен по той причине, что являлся именным, и имя он носил хозяйское. Так и было. Никто за все время существования харчевни без дозволения Хайко не присаживался за этот стол.

Уселись. Пато был удостоен чести расположиться рядом с Хайко. Тао устроился напротив них.

— Хэйла! — громко позвал Хайко.

Пока таинственная Хэйла не объявилась, было время осмотреться.

Еще раз Пато поразился тому, насколько грамотно все устроено в этом городе. Прохлада в общем зале харчевни объяснялась тем, что окна, через которые поступал дневной свет в помещение, располагались с восточной стороны, что не позволяло полуденному солнцу проникать внутрь. Хитрые отдушины и воздуховоды так же способствовали. Нечто подобное было устроено у отца Пато в большой кузне. Там хоть и было жарко, но благодаря вытяжкам и вентиляции работать было намного комфортнее.

В общий зал не проникало никаких запахов с кухни. Видимо благодаря тем же вытяжкам. Полумрак и прохлада. Хорошо.

За спиной у Тао появилась миловидная женщина и на цыпочках стала приближаться к мастеру. Синие очи ее горели подростковым задором, и встретившись глазами с Пато, она поднесла указательный палец к губам, вытянутым трубочкой, призывая того к молчанию. Оставалось всего несколько шагов до ее цели, как Тао Ган, не оглядываясь, произнес:

— Хэйла. Ты все не оставляешь попыток застать меня врасплох?

Женщина звонко рассмеялась и, уже не таясь, приблизилась к мастеру. Обняв его сзади за шею, поцеловала в макушку.

— Здравствуй, Тао. Здравствуй, братец.

Ган заулыбался и положил свою ладонь на скрещенные на его шее руки Хэйлы. Та, еще раз чмокнув его, но уже в щеку, кивнула в сторону Хайко:

— Эта оглобля уже может связно говорить, или еще ошалелый?

Хайко закашлялся.

— Пиво неси, разговорилась. Зачем я на тебе женился?

Хайко не казался раздраженным, и сказанное им являлось скорее семейной традицией, чем актом действительного недовольства статусом мужа этой женщины. Хэйла, притворно нахмурившись, направилась в сторону кухни, но не была бы она женщиной, если бы не оставила последнего слова за собой:

— Я принесу тебе пива. Только ты расскажи Тао, как вчера опозорился в доме моей племянницы.

Выпалив все это на одном дыхании, она вскоре скрылась за дверью.

Великан заворчал и с надеждой посмотрел на старинного друга. Может, он обойдется без этой истории? На что Тао, никак не скрывая своего замечательного настроения, выявил желание все же выслушать то, что произошло вчера.

А произошло то, что, по мнению самого Хайко, внимания не заслуживает. Ведь он, Хайко, как-никак ган, хоть и в прошлом, знать всех потаенных дел женских не обязан. Закончив своеобразное оправдание, хозяин харчевни приступил к рассказу.

Не далее, как неделю тому, племянница Хэйлы удачно разродилась и одарила мужа своего здоровым, крепким малышом. Именно так супруга Хайко и сказала ему — здоровый и крепкий малыш. А вчера они пошли к ним в дом, дабы поприветствовать новую жизнь и члена их семьи. Обычай. Не отвертишься. Признаться честно — Хайко и рад был пойти. Надоело сидеть в харчевне или торчать в кузне и лавках. Попировать он любил и дал бы фору любому в этом деле. Пришли они, значит, и стали дожидаться мамашу молодую, чтобы ей и младенцу подарки преподнести. У самого Хайко кровной родни в городе нет, а многочисленный род жены весь собрался там, и все с дарами. Но Хайко же не дурень какой, не потащится он с простым подарком. Вот и решил по старинной традиции вуртажской преподнести свой, особый дар. Встала вся родня в круг, в центре молодая мама с дитем стоит, краснеет и смущается. Вышел старший их, взял кулек орущий из рук ее и передал следующему в круге. Так и до Хайко очередь дошла. Ну, тихо говорить он не умеет, и все сказанное им услышали все без исключения. Завозмущались, закричали. Правда, в драку не кинулись, Хэйлу побоялись, наверное. Вот и все.

То, с каким видом Хайко связал нерешимость родни Хэйлы в ненападении на него именно с ней, чуть было не рассмешило друзей. А мимика лица его и постоянное потряхивание серой гривой волос напоминали неуклюжего щенка, забравшегося на пасеку и сунувшего нос в улей. Сдерживать смех стало почти невозможно.

— Так что ты такого сказал, друг мой? — стараясь сохранять спокойствие и не рассмеяться, поинтересовался Тао.

Пато так сдерживаться не мог и уже из последних сил закрывал рот ладонью, прикусив ее чуть не до крови.

Хайко, казалось, не замечал всех этих стараний и, вздохнув, все же поведал самое главное:

— Ну, взял я малыша на руки и говорю, мол, я твой дядя Хайко. У меня для тебя всегда будет кружка пива и ладный кус мяса. И вот тебе еще денежка (кошель серебра), на первую женщину, которую, я надеюсь, выберу для тебя я.

Подошла Хэйла и выставила на стол кружки и высокий пузатый кувшин. Вездесущие добры молодцы понаставили тарелок с мясом и прочей снедью. Хэйла самолично разлила пиво, и муж ее, первым схватив со стола кружку, жадно отпил.

— Пока все нормально. По-вуртажски. Чего взбеленились-то? — решил подбодрить друга Тао.

— Ты главное, главное говори! — пихнув несколько раз локтем в бок мужа, встряла Хэйла.

— А что говорить? — смутился великан. — Девка это оказалась. Малыш их, фить-мить…

Пато, мысленно извинившись перед всеми, рассмеялся в голос. Сил на то, чтобы сдерживать себя, попросту не осталось. Отдышавшись, он с облегчением заметил, что и мастер Тао утирает «веселую» слезу. Не до смеха было только хозяину дома.

— Тао, скажи мне честно… Ты знал, что бабы и девок рожают? — Хайко снова с надеждой посмотрел на друга.

Ответить мастер не успел. Подскочив, как ужаленная, Хэйла схватила руками мужа за шею и попыталась ее оторвать от могучего тела. Голова не отделялась, лишь слегка раскачивалась из стороны в сторону.

— А твоя дочь откуда!? Вот же оглобля! — возмущенно кричала она.

Хайко не отвечал, а лишь обреченно закатывал глаза в надежде рассмотреть, что там, внутри его головы?

Успокоились.

Поворчав еще какое-то время, Хэйла сменила гнев на милость. Погладив мужа по растрепанным волосам, подливала ему в кружку пенного пива и накладывала в тарелку всяческих вкусностей. Злиться на этого человека долго невозможно. Хайко вызывал умиление своей детской непосредственностью. Его любили и уважали в городе. Он даже занимал какое-то место в совете, правда, ни разу туда не явился. Это не мешало ему править суд своим именем там, где совершались не тяжкие преступления. Как сегодня, когда за драку в своем заведении он велел «всыпать плетей» и зачинщику, и второму «бедолаге».

Когда с обедом было покончено, перешли к обсуждению последних новостей, коих за время отсутствия Тао в городе поднакопилось изрядно.

Пато мало что понимал из этих разговоров и, предоставленный самому себе, отдыхал.

Ничего другого не оставалось кроме как вести неспешную беседу с Хэйлой. Та оказалась очень приятным человеком, открытым и любознательным, чем очень напоминала Караю. Стоило вспомнить жену мастера, как непонятная грусть обуяла Пато. Вспомнился дом, родители. Когда он увидит их снова?

Звонкий девичий смех вырвал Пато из раздумий, и, глянув в сторону, откуда он исходил, юноша понял — пропал.

К их столу направлялась Хэйла, только моложе и чуть ниже ростом. Девушка двигалась очень мягко, чуть пружиня на спрятанных под подолом сарафана ногах. Открытая улыбка ее, казалось, освещала путь перед ней. Длинные светлые волосы были собраны в тугую косу. Присмотревшись внимательнее, Пато заметил, что девушка хоть и очень похожа на Хэйлу, все-таки была другой. В груди юноши поселился заяц, с остервенением выбивающий дробь на его сердце, как на высохшем пне где-нибудь в лесной глуши. Много красивых девушек он повидал на своем веку, но такую видел впервые. И точно был уверен, что лучше этой ему не сыскать, хоть обойди он все четыре земли, плавающие среди вод океана.

— Тао! Это для меня? — не дойдя до их компании, поинтересовалась девушка.

Только теперь Пато заметил, что в одной руке она несла уснувшую белку, пойманную мастером, а в другой походную суму, в которой зверек проделал изрядный путь. Признаться честно, так Пато и думать о белке забыл. Как она только не задохнулась и как смогла проспать столько времени?

— Маленькая Вель!!! — вскрикнув, Тао подскочил и бросился навстречу.

Подхватив девушку на руки, закружил, не преставая радостно кричать.

— Вель! Вельга, маленькая Вель! Вот о ком скучал больше всех. Замуж не вышла еще?

Тао не был похож на самого себя. Сиял, как их начищенный походный котел. Сразу видно — любил он эту девушку очень сильно и действительно скучал по Вельге.

Опустив на пол, отстранил от себя, рассматривая ее пристальным взглядом.

— Она спит? — подняла Вельга белку на уровень груди.

— Да, — кивнул Тао. — Позже разбужу. Так ты вышла замуж?

— Нет того ясеня, в листве которого могла бы укрыться душа моя, подобная птице лесной, — загадочно улыбнувшись, ответила Вельга.

Как понял Пато, это означало — нет, не вышла. Непонятно отчего, но дышать стало легче, как будто своротили с груди тяжеленный камень.

— Ослепли все, что ли? — искренне удивился Тао Ган, и Пато был с ним полностью согласен.

На вид Вельга была его ровесницей, а значит, в том возрасте, когда девушка покидает отчий дом и переходит жить в дом мужа. Единственным объяснением того, что Вельга еще не замужем, могло послужить только одно — ее отец. Возможно, именно Хайко отпугивал женихов, сам того не подозревая.

— Это Пато, — соизволил указать на ученика мастер. — Мой подопечный.

Вельга окинула взглядом юношу и неторопливо приблизилась. Вскочив, Пато от волнения, вдруг его обуявшего, неуклюже наступил ей на ногу. Не подав виду, как будто и не случилось ничего, девушка чуть склонила голову набок и, ничуть не стесняясь, ровным и уверенным голосом произнесла:

— Ты очень красив, Пато, ученик Тао Гана. Мама, — тут же обратилась она к Хэйле, — как ты думаешь, этот мальчик похож на моего отца, когда тот был молодым?

Мысли сорвались с места и понеслись как испуганная змеей лошадь — галопом. Сердце, почти достигнув предела, готово было остановиться, прекращая бешено вырываться из груди. Она сочла его красивым…

— Да, очень похож, — согласно кивнула Хэйла. — Только пониже ростом, поуже в плечах, волосом черен и калат, а не вуртаг. А так — просто копия.

Смех снял напряжение. Уже пятеро за их столом, и нет средь них ничего чужого. Словно собралась родня, давно не видевшаяся друг с другом.

Как возле их «родственного» стола возник молодой тощий парень — никто не обратил внимания. Его бы и дальше не замечали, если бы он не подал голос, обратившись к отцу Вельги.

— Могу ли прервать вашу беседу, достопочтимый Хайко?

Встрепенувшись, скорее от наглости (кто посмел?), чем от неожиданности, Хайко с притворной усталостью произнес, глядя на вопрошающего:

— Это ты… Что тебе еще надо от меня? Я же сказал — нет места для тебя в мастерских.

Молодой человек не сдавался и с нажимом сказал:

— «Вечный» просит за меня.

Хайко долго «жевал» губами. Казалось, еще чуть-чуть, и он сплюнет прямо на стол. Услышанное явно не пришлось ему по душе.

— Черт с вами: и с тобой, и с этим старым пройдохой. Приходи завтра к Гурту в кузню и приступай. Но помни, — погрозил пальцем великан, — хоть одна жалоба на тебя, и я собственноручно перекину тебя через городскую стену. Уяснил, фить-мить?

Тот степенно кивнул — уяснил. Как оказалось, это не все, что требовалось этому человеку. Развернувшись лицом к Тао, он с поклоном передал просьбу шамана:

— «Вечный» зовет тебя, Тао.

Выполнив то, что от него потребовал старик, новоявленный работник Хайко удалился так же незаметно для всех, как и появился до этого.

— Взять бы этого «Вечного» за космы его нечесаные, затащить в баню, вымыть да и треснуть об каменку головой, фить-мить.

— Не бубни, — успокоил друга мастер Тао. — Пусть думает старик, что он может мне указывать. Мне это на руку. Схожу.

Глава 10

После того, как Тао Ган вышел на улицу, Вельга присела рядом с Пато и, как ни в чем не бывало, запросто принялась расспрашивать его о жизни. Кто он, как давно является учеником Тао, и главное — скольких Итку он, бравый парень, успел уже истребить. Хотелось провалиться сквозь землю. Как рассказать этому «чуду» в сарафане, что он уже как два года «штаны протирает» и «сапоги стаптывает», да так и не дорос хотя бы до одной полноценной схватки с Итку? Отделавшись общими фразами о том, что у него все еще впереди, Пато стал искать спасения у Хайко, расспрашивая того о мастерских и оружейных лавках. Добродушный, простой, как топор, друг Тао с радостью и гордостью стал восхвалять свои детища. И оружие, и прочее снаряжение для ганов у Хайко самое отменное. Кому как не гану (хоть и в прошлом) знать о том, что именно необходимо для успеха в охоте на «отродье»? Притворившись, что внимательно слушает, Пато тайком посматривал на Вельгу. Та, казалось, нисколько не обиделась такому ответу, которым он ее удостоил, и лукаво переглядывалась с матерью, томно закатывая глаза и нисколько не обидно хихикая. Правду говорили старики, что девушки раньше взрослеют, нежели мальчишки. Так и есть. Несмотря на свой еще можно сказать юный возраст Вельга была куда более зрелой, чем он.

— А что этот «Вечный» хочет от Тао? И кто он такой, что даже ты, уважаемый Хайко, уступаешь его просьбам? — в который раз сменил тему разговора Пато.

Хайко скривился, как будто отведал особенно кислой клюквы. Почесывая широкий лоб, ответил:

— «Вечный»… Я думаю, что шарлатан он обычный. Да и Тао того же мнения о нем. Но он является шаманом Города Мастеров, и его слово в совете если не решающее, то во всяком случае очень весомое. Жизнь, в общем, испортить может любому, даже мне. Я знаю лишь двух ганов плевавших всегда на него самого, и на его «просьбы». И один из них, несомненно — Тао. Чего он хочет? Да пес его знает. Что гадать? Вернется Тао, и узнаем.

Что бы лучше переварить услышанное, Пато потянулся за кружкой и принялся мелкими глотками, растягивая удовольствие, пить.

— А есть ли любимая у Пато, ученика Тао Гана? — как бы между прочим ни к селу ни к городу спросила Вельга.

Подавившись пенным напитком, Пато поспешил поставить кружку обратно на стол, и другой, свободной рукой прикрыл рот, дабы не орошать бьющим из горла «фонтаном» все вокруг.

«Что за девчонка? Точно — пропал!» — только и успел подумать он.

*****

Дневной зной отступал. Солнце закатилось за высокую городскую стену, и блаженная тень опустилась на улицы. Ветер лениво подбрасывал в воздух облачка пыли и невесть откуда взявшиеся сухие листья. Может, с метел сорвались, когда подметали улицы? Поди разберись теперь.

Тао Ган неторопливо (куда торопиться?), но уверенно вышагивал по вымощенной камнем улице. Нередкие прохожие, узнав «любимчика» городских историй и небылиц, вскидывали руки в приветствии. За недолгий пройденный путь мастер Тао успел «обрасти» немалочисленной толпой вездесущих мальчишек, следовавших за обожаемым ганом. Они то и дело выкрикивали его имя, забегая по очереди чуть вперед, сходясь в «смертельной» схватке на неведомо откуда взявшихся деревянных мечах. Мальчишки так старались, что порой забывались и наносили друг другу весьма болезненные удары, после коих Тао был вынужден разнимать этих «вояк». Почти все дети мужского пола, да и изрядная часть девочек, мечтали быть похожими на Тао Гана и во снах своих видели, как однажды сам мастер, постучав в дверь их дома, склоняет голову перед их родителями с просьбой взять драгоценное чадо в ученики.

В очередной раз грозно цыкнув на раздухарившихся «поединщиков», Тао свернул с широкой улицы, подходя к ветхому забору, за которым собрался разночинный народ в надежде повидаться с шаманом. Люди собрались вокруг него, и лица большинства из них озарили улыбки.

— Здравствуй, Тао.

— Надолго ли к нам?

— Что нового?

Со всех сторон посыпались вопросы и приветливые хлопки по спине и плечам. Именно за то, что Тао Ган был прост в общении и не делил никого на «нужных» и «ненужных», люди любили и уважали этого человека. Каждому он ответил. Каждого придержал за локоток и заглянул в глаза. Не делал различий по сословиям и обнять мог как ремесленника, так и безродного бродягу. Может помочь — поможет. Не может чего — обязательно направит к тому, кто не откажет.

Бойкие мальчуганы понеслись по городу, рассыпавшись по улицам, как горох из миски. Не успеешь и трех кружек осушить, как все в городе узнают — Тао вернулся и пошел к «Вечному». Будет о чем в харчевнях посудачить этим вечером.

— На сегодня все! — «каркнул» появившейся в дверях лачуги старик. — Завтра приходите.

Не задавая лишних вопросов и (упаси Боги!) не ропща стали расходиться. Многие зазывали Тао посетить их сегодня вечером. Правда на визит никто особо и не рассчитывал, прекрасно зная, что Ган остановится у Хайко Косматого. Недаром об их дружбе ходит не меньше легенд, чем о самом мастере.

Дождавшись, когда последний из посетителей выйдет за калитку, старик развернулся к Тао спиной и исчез в полумраке своего жилища. Ган направился следом.

Внутри было темно и сыро. Пахло кислятиной. Затхлый воздух еле проникал в легкие и не менее тяжело вырывался обратно. Побывавшие у старика все как один утверждали — три десятка вдохов, и голова становится чугунной. И Тао понимал, отчего это происходило. Видимо сам старик уже принюхался ко всему этому смраду и выветривать его не собирался, тем более, «прихожане» приписывали это головокружение ничему иному как невероятной внутренней мощи шамана.

Тао Ган не испытывал к «Вечному» того почтения, к коему тот привык, и сказал без утайки то, что думает:

— Может, тебе денег дать, старик? Попросил бы женщину из слободки, она б тебе помыла тут все, тряпье повыкинула.

Дед сделал вид, что ничего не слышал, и, упав на колени перед очагом, принялся шептать прямо в угли.

Решив не мешать старику, Тао отошел к ближайшей стене, увешанной, как, впрочем, и все остальные стены дома, полками с различной шаманской утварью, и, ничуть не смущаясь грязного пола, уселся прямо на него. Из вороха тряпья к нему устремилась упитанная крыса. Не испытывая ни страха, ни смущения перед человеком, она приблизилась к его руке с явным намерением укусить за указательный палец. Ган принял вызов; стал подразнивать грызуна, шевелить перед его носом тем самым вожделенным пальцем. Крыса самоотверженно бросалась, но почему-то неизменно кусала воздух, а неуловимый палец больно стукал ее по мордочке. Крыса фыркала и забавно терла лапами бусинку носа. Снова бросалась, и снова неудача.

— Вы закончили? — прервал веселье шаман.

— Да. Я оказался проворнее, — ответил Тао, подталкивая ногой крысу обратно к ее логову.

Старик, казалось, собрал все морщины со своего старческого тела, разместив их у переносицы. Выразив таким образом свое недовольство действиями Гана, все же продолжил.

— Я призвал тебя, — «замогильным» голосом произнес шаман, — только потому, что Боги велели так. Иначе я бы предпочел любого городского пьяницу тебе. Но кто я такой, чтобы противиться их воле?

— Именно, — не стал и Тао скрывать неприязнь к собеседнику. — Кто ты такой? И какие Боги тебе что-то повелели?

Задохнувшись от возмущения, «Вечный» побагровел лицом, но совладал с собой, продолжил:

— Кто я — не твоего ума дело. Мной прожито столько жизней, что тебе и не снилось. И Боги говорят со мной. Не с тобой.

Закончив свою строгую, как ему казалось, отповедь, старик закопошился в недрах своих многочисленных «балахонов» и, как высший знак своей власти, извлек и сунул чуть ли не под самый нос Тао золотую бляху. На начищенной до блеска поверхности струились письмена вокруг застывшего в беге койота. Сам зверь вес в кругу ганов имел сомнительный, но старик всех уверял, что сама Тсоа нанесла его своей божественной рукой на поверхности «знака власти». Быстрее койота нет никого, и только он способен донести в целости и сохранности волю Богов до смертных. Бред, конечно, но вот слова на бляхе заставляли ганов подчиняться ее носителю. «Все во благо человека делаю Я» — именно эти слова прописаны и при входе в главную «святыню» ганов, и на предмете в вытянутой руке «Вечного».

— Остудил ли я тебя, о, Тао? Достоин ли я, червь, говорить с тобой? Или слов этих, кои начертаны над вратами у входа в Мастерскую и на этой бляхе недостаточно?

Тао неторопливо отвел своей рукой ладонь старика с зажатым в ней «символом» в сторону.

Мастерская — так называли площадь, где собирался совет ганов, а также проходили турниры среди учеников, да и просто легких на подъем молодых и не очень людей. Есть сила и удаль, желание показать себя — добро пожаловать. Раз в два года устраивались турниры и совет. Раз в два года мастера представляли своих воспитанников, и лучший из них получал особую награду звонкой монетой и любым, на выбор, оружием. Ну, и главное — звание гана, если до того момента это звание не было дадено ему его мастером.

— Ты по-старчески принял меня за другого, «Вечный». Говорить со мной может каждый желающий в любое время и в любом месте. Нет во мне гордыни, и я не стыжусь этого. Не стыжусь пожать испачканную руку трубочиста, мозолистую ладонь прачки и множество любых других. Я даже пришел к тебе, как видишь. Так что хотят Боги сказать мне твоими устами?

Старик с досады плюнул в угол, отерев бороду, сказал:

— Как ты такой хороший да по земле ходишь? Впору по небу летать и в облаках почивать… Да только забывчив и ты! Не тебя больше всех любят и почитают в городе, — резко махнув рукой, шаман продолжил более спокойно, возвращаясь к «замогильным» ноткам в голосе. — А Боги велят тебе следующее…

*****

За окнами харчевни стемнело, а люди все прибывали и прибывали. Закончив дела свои, спешили к Хайко, дабы встретить друзей, вкусно поесть и выпить за здоровье кого угодно, лишь бы пиво не кончалось. За всей этой суетой спрятался небывалый покой, он, невидимый, но ощутимый, настраивал всех присутствующих на добрый лад.

Вельга, к огромному сожалению Пато, пошептавшись о чем-то с матерью, поднялась вместе с ней из-за стола. Проследив за его взглядом, Хайко успокоил парня, отечески похлопав по спине.

— Не грусти, а то завянешь, — широко улыбнулся он. — Втюхался?

Вздохнув, Пато кивнул, провожая томным взглядом уходившую в серый вечер Вельгу и ее мать.

Как с ним такое вообще могло приключиться? Вот так, с первого взгляда «присохнуть» к девушке — это еще поискать такого олуха надобно.

— А куда это они направились? — нашел он в себе силы озвучить то, что на данный момент волновало его даже больше, чем затянувшееся отсутствие Тао.

— В доме стол накроют, — сказал Хайко. — Совсем скоро тут продохнуть будет невозможно, фить-мить. Ганы припрутся, купцы и прочая братия. Так что мы туда двинем и там уж отметим ваш приезд как принято у вуртагов — море пива и поломанные флейты.

Только сейчас Пато обратил внимание, что в харчевне действительно становилось тесно. Примечательно то, что, как по волшебству, не сговариваясь и не выпуская кружек из рук, люди поднимались со своих мест и, пересекая большой зал, собирались в правой от входа части, освобождая ту, что находилась слева. Хайко пояснил, что таким образом простой народец выказывает свое уважение ганам, оставляя им возможность чувствовать себя более удобно в обществе собратьев по оружию. Таков обычай — не поспоришь. Пато и не собирался.

Он уже представлял себе, как сядет напротив, а если повезет, то рядышком с Вельгой и целый вечер будет смотреть ей в глаза. Ему и это будет за счастье. Возможно, Пато «доплыл» бы в своих мечтах коль не до первенца, то до свадьбы уж точно, если бы не произошло то, что перевернуло все с ног на голову и подорвало его веру в ганов как в исключительно положительных людей. Были среди них и такие, в чью сторону плюнуть не грех побрезговать.

За общим гомоном, царившим в харчевне, Пато не мог расслышать скрипа дверей, но он увидел, как скривился Хайко, заглянув ему за спину.

— Тьфу ты, фить-мить! — в сердцах выпалил Хайко. — Тебя только не хватало, отродье облезлой волчицы.

Пато оглянулся. У входа стоял человек и с ленцой в глазах осматривал всех присутствующих. На мгновение лишь задержав взгляд на их столике, кивнул и продолжил осмотр. Убедившись в том, что ганов в зале нет, вразвалочку отправился в левую часть харчевни к ближайшему свободному столу. Сел.

— Это ган? — с удивлением спросил Пато.

Все в облике этого человека вызывало отвращение: надменный взгляд, искривленная верхняя губа, какая бывает у капризных, избалованных детей, недовольное выражение лица. Прямые, цвета соломы, волосы торчком стояли на шишковатом черепе. На пальцах обеих рук по несколько золотых перстней. Добротно сшитая одежда не способна была придать хоть какой-то мало-мальски опрятный вид своему владельцу. И то, с каким презрением этот тип смотрел на людей, вызывало у Пато крепкое желание разломить о его лицо скамейку.

— Дерьма кусок, — ответил Хайко и добавил: — Помесь гуся с филином.

Точнее и не скажешь.

Но это все же был ган. Как бы ни хотелось Пато в это не верить, но так оно и было. Широкий пояс с кольцами говорил о принадлежности этого человека к «братству».

— Тарси Лихо. Так его зовут.

«Тарси Лихо», — шепотом повторил Пато, не сводя глаз с того, о ком шла речь.

— Стыдно, что он мне земляком приходится. Вуртаг, — качнул громадной головой Хайко. — За то, что он себе позволяет, находясь тут, у нас на родине руки вырывают.

Тем временем ган подозвал одного из служек Хайко и стал тому что-то говорить. Молодой, здоровый парень какое-то время согласно кивал, но вдруг, пожав плечами, отрицательно взмахнул кистью руки. Не вставая с места, Тарси ударил служку ногой в низ живота, и как только тот опустился перед ним на колени, скрученный резкой болью, ухватил его за чуб и «саданул» головой о стол.

В харчевне стало тихо.

Все, кто был в большом зале, устремили взволнованные взоры на Тарси Лихо и чуть погодя, но уже испуганные — на Хайко.

Пато вскочил с места, стараясь сохранить, не растерять в порыве ярости трезвости ума. Он понимал, что в схватке с этим человеком, опытным ганом, каким бы «дурным» тот ни был, неминуемо проиграет. Но и оставаться в бездействии не мог. Мысленно воззвав «грифа», (изображение которого, как он надеялся, вскоре будет красоваться на его бляхе) о помощи, Пато шагнул в сторону разбушевавшегося «гостя». Хайко остановил его, взяв за руку и немного сжав ее, давая понять новому другу, что справится сам, и ситуация полностью под его, Хайко, контролем.

— Ты пришел калечить моих людей, Тарси? — медленно, словно подыскивая нужные слова, сказал хозяин харчевни. — Тогда тебе не повезло сегодня.

Тарси сделал удивленные глаза и присвистнул, явно насмехаясь над собеседником:

— А что произошло, уважаемый Хайко Косматый? Или ты забыл, что в нашей стране бить рабов не запрещено, чьи бы они ни были?

— То у нас, в Вуртаге, но мы не на родине, или ты забыл? И здесь нет рабов, — парировал в свою очередь Хайко.

Тарси рассмеялся в голос.

— Ты в плохом положении, друг мой. Если мы будем следовать законам Города Мастеров, то ты, как хозяин, имеешь полное право меня проучить. Но все по тем же законам хозяин харчевни или другого питейного заведения, позволяющий две драки в день под кровом сего заведения, лишается всего имущества и изгоняется из Города Мастеров. Я знаю, что сегодня одна драка была уже у тебя. Так как ты поступишь, Хайко Косматый? Может, вызовешь меня на бой за воротами, на дорогу?

Лицо Хайко исказилось, как от непосильной муки, и он с грохотом опустил сжатый кулак на стол. Стол, жалобно треснув, развалился на отдельные поломанные доски.

— Верно, — снова этот подленький смешок. — Ты уже пять лет как не ган. А вызвать меня может только тот, кто состоит в братстве. Так что по местным законам ты никто в сравнении со мной, и люди твои — пустышки.

Похоже, Тарси Лихо знал все, что происходит в городе, и именно поэтому явился к Хайко, преследуя всего лишь одну цель — унизить бывшего гана. Ему это удалось.

Смотреть на все это было больно. А еще Пато с удивлением заметил, что ему стыдно за того, кого звали Тарси Лихо. Дурно поступал он, а стыдно почему-то было именно Пато.

— Но я вижу, — не унимался Лихо, и для того, что бы его было лучше видно, наступил на бесчувственное тело служки, — возле тебя незнакомый мне, но почти уже полновесный «брат» ган.

По выражению лица Тарси было понятно, что он прекрасно знает, кто такой Пато и с кем он пришел. Значит, он хочет унизить не только Хайко, но и Тао.

— Уж не намекаешь ли ты, трусливая собака, на поединок с Пато? — из-под кустистых бровей Хайко только каким-то чудом не вылетали молнии, до того он был зол. Казалось, еще чуть-чуть, и добела раскаленные «стрелы» устремятся из очей его прямо в эту шишковатую голову и спалят солому-волосы, оставляя на черепе его уродливый ожог. — Так знай, что, как только ты достанешь клинок, минет совсем немного времени до того момента, как я сяду на первый корабль, отплывающий в Вуртаг, наплевав на все оставленное здесь хозяйство. Но в мешке с собой я увезу твою тупую, наглую башку.

— Это почему? — все еще дурачась, подначивал Тарси.

Хайко обреченно махнул в его сторону рукой.

— Где жабе понять соловушку? Нет той цены, в которую можно уместить дружбу и честь вуртага. Но откуда тебе знать про то?

Ехидная улыбка сползла с лица Тарси. Видимо Хайко знал, что доставит этому человеку душевную боль, и воспользовался этим, хоть так защищая себя и близких ему людей.

— Много чести вызывать сопляка на бой, — Лихо сошел со спины служки и вплотную приблизился к Хайко и Пато. — У меня есть ученик. Пусть они с Пато разрешат наше недоразумение.

Тарси вытянул шею, выглядывая кого-то за их спинами, и взмахнул рукой.

Пато оглянулся и увидел, что у двери стоит молодой парень, разодетый так же, как и его мастер. Но большее удивление вызвало то, что парень этот был знаком ему. Прямо напротив него стоял Мако.

Как он попал в Город Мастеров? Как он оказался учеником этого мерзкого человека? Вопросы возникали в голове Пато и тут же исчезали, оставаясь без ответа. Прошло менее месяца с тех пор, как Мако был им повержен на «Спорной черте» и покинул их селение, скрывшись в неизвестном направлении. Судя по всему, Грако оказался прав, и его сын не собирался возвращаться, а уж коли он стал учеником подобного гана, то судьба его незавидна. Не сумев противостоять своей гордыне, Мако не нашел пути к отцу и выбрал для себя путь, навязанный ему высокомерием и подлостью Тарси Лихо.

И все же он сумел стать учеником гана. Одна мечта исполнена. А теперь, прямо сейчас, могла осуществиться еще одна — отомстить Пато. И у него могло получиться. Пато видел, как преобразился его соплеменник. Будучи подготовленным бойцом, он обрел еще нечто, что преобразило его внутренне. Нечто, что незаметно для взора обычного человека, но очевидно для ученика Тао Гана — Мако сын Грако уже убил своего Итку и является больше ганом, чем Пато. То, к чему Пато шел два года, весь этот путь Мако преодолел всего за месяц.

Отступить?

Нет.

Мерзкая улыбка на лице Тарси Лихо стала еще шире. Такая же усмешка кривила рот и его ученика. Мако потянулся (подумать только!) к мечу, висевшему на одном из колец его настоящего пояса гана. Рука Пато непроизвольно потянулась к веревке, заменяющей ему этот важный атрибут. Жест этот не ускользнул мимо взгляда Мако, и ухмылка его стала еще надменнее.

— Что, орясина тупая, нет денег на пояс? Или таким, как ты, кроме мотыги ничего более доверить нельзя?

Пато был рад слышать этот голос. В этом голосе слышалась бравада, за которой скрывался страх. Все же один раз Мако уже был бит, и в другой раз испытать унижение, да еще и при своем мастере не очень-то и хочется.

— Не в этом дело, Мако. Или как тебя сейчас зовут? Я думаю, коль в тебе осталась хоть капля совести, то ты сменил имя, дабы не позорить свой род. А к веревке я потянулся по одной причине — хочу снять ее, что бы ты потом не сказал, что я был вооружен.

Грянул гром. Нет, это Хайко, откинув голову и широко раскрыв рот, хохотал, что есть мочи. Пато заметил, что и многие притихшие посетители смеялись: кто открыто и непринужденно, а некоторые тихо и беззвучно, опасаясь мести Тарси Лихо и его ученика.

Зашелестел клинок, извлекаемый из ножен, и смех прекратился так же резко, как и начался.

— Если эта жаба, которую ты, Лихо, называешь учеником, не спрячет свой «ножичек», то его не спасут никакие законы.

Весь вид Хайко не намекал, а говорил вполне красноречиво о том, что это не просто угроза.

Тарси Лихо плотно сжал и без того узкие губы, отчего казалось, что на лице его вместо рта кривой порез, оставленный чьим-то клинком. Глаза его забегали, а лоб покрылся морщинами. Он думал.

— Мако, спрячь меч. В городе Мастеров махать клинком не принято, — с сожалением заметил он и тут же, пытаясь сохранить лицо, вставил: — Тут многие боятся оружия, в отличие от таких людей, как мы с тобой.

Хайко подошел к Пато и, наклонившись, прошептал ему в ухо:

— Если не хочешь, то мы можем отказаться, в этом нет позора. Тем более, ты его уже «приложил» словами о веревке.

Пато покачал головой:

— Дело не во мне. Он не отступит.

Хайко кивнул и сказал:

— За ворота!

Поднялся невообразимый гам. Еще бы! Турнир только через два дня, а первый поединок учеников можно посмотреть уже сегодня. Толпа устремилась вслед за Хайко, Тарси и двумя поединщиками.

Вышли во двор и направились за его пределы, на улицу. Толпа гудела, выстраиваясь в правильный круг с бойцами в центре. Зашумели самые предприимчивые, призывая ставить на приглянувшегося бойца. Зазвенели, забряцали кошельками.

Пато не волновался и был собран. Он понимал, что шансов на победу мало, вернее, меньше, чем тогда, у «Спорной черты». Сейчас и Мако мог призвать себе невидимого «помощника» и уравняться в скорости с Пато. Интересно, кто (или что) у Тарси Лихо изображен на обратной стороне ременной пряжки? Судя по всему, там нечто схожее со змеей…

Мако заметно нервничал, хоть и пытался это всячески скрыть. Он снял ремень с оружием и передал его своему мастеру. Тот зашептал ему что-то в самое ухо, хлопнул по спине. Подбодрил. Мако вернулся в центр круга и, приводя себя в готовность к схватке, произнес:

— Теперь тебе никто не поможет, увалень. Теперь ты будешь целовать землю!

Пато пожал плечами, неторопливо развязывая веревку на поясе, четко и громко ответил:

— Мне и тогда никто не помогал. Ты просто запнулся о свой длинный язык и, поскользнувшись, как пьяный бродяга поскальзывается на своих слюнях, упал лицом вниз. Сейчас ты не упадешь вниз — ниже уже некуда. Но я верну тебя на то место, которое ты заслуживаешь.

Пато специально не торопился с узлом на веревке, понимая, что чем больше он успеет наговорить «приятных» вещей Мако, тем лучше для него. Он решил воспользоваться излюбленным приемом противника и довести того до белого каления, выбить из колеи и дождаться его ошибки. Одной. Больше и не потребуется. В чем угодно мог сомневаться Пато, но только не в том, что ему будет достаточно этой одной ошибки Мако. Он знал это, просто знал — и все.

Мако превратился в смазанное пятно. Это было очень быстро. Но еще быстрее оказалось «пятно» покрупнее, и когда мир вновь стал прежним, Пато не без удовольствия обнаружил, что Мако вновь лежит лицом вниз, а над ним возвышается Хайко и громко, во всеуслышание отчитывает Тарси Лихо за то, что тот, судя по всему, запамятовал о том, что следовало бы рассказать ученику. А именно о том, что коль люди собрали круг и сделали ставки, то они имеют полное право увидеть бой. А посему, не будет ли Мако столь любезен продолжить, но уже как воин, а не как ган?

Тарси Лихо кивнул.

— Моя вина, — вскинул он руки вверх. — Мако, продолжи воспитание как воин, а не как ган.

Лихо если и был расстроен, то виду не показал. Ну, не вышло, что с того? Его ученик и так справится. Не велика беда.

Мако встал. Лицо его было красным, как донышко котла, долго простоявшего пустым на углях. Не удивительно, что он не вспотел. Если пот и выступал, то тут же испарялся. Но что бы там ни было, он готов был сражаться.

— Ты опять упал, — сказал Пато. — Люди видели — я тут ни при чем.

Мако, взревев, как раненный дикий бык, позабыв обо всем на свете и в первую очередь о том, что он воин, кинулся на противника. Но сойтись ему с Пато, было не суждено. Не в этот вечер.

Со стороны, прямо в центр круга, аккурат между бойцами, прилетел глиняный горшок. Разбившись о камни, он принялся источать такой запах, что впору караул кричать. Так пахнет выгребная яма. Только чудом содержимое горшка ни на кого не попало.

— Прошу прощения! — откуда-то сверху раздался голос Вельги. — Я думала, это снова коты драку затеяли, вот бабушкин ночной горшок и запустила. Мне так стыдно! — притворно вздохнув, закончила она.

Пато заозирался, отыскивая глазами Вельгу. И увидел. Всунувшись по пояс из окна второго этажа дома, нависающего над своеобразной ареной, она сияла улыбкой, лукавой и озорной.

— За столь скверную ситуацию я с позволения батюшки, — она посмотрела на отца и, дождавшись одобряющего кивка массивной головы, продолжила: — всех угощаю пивом. Идите в харчевню и не держите на меня зла.

Толпа хором рявкнула: «Прощена!» и с удивительной быстротой удалилась, оставив у ворот четверых «спорщиков».

— Ты мне за это ответишь, девчонка! — в сердцах воскликнул Мако.

— Нет.

Сказано было тихо, но так неожиданно, что не вздрогнул лишь камень под их ногами.

В стороне, прислонившись к стене дома, в тени, ставшей черной в сумерках, стоял Тао Ган. Как долго он там пробыл и видел ли все, что произошло, или только концовку — ответа не было. Он подошел к «дружной» компании. Посмотрел на Пато, убедился, что тот цел и не вредим. Переключил свое внимание на Хайко. Тот отмахнулся — все хорошо. Наконец, полностью проигнорировав Тарси Лихо, заговорил с Мако:

— Здоров ли ты, сын Грако? Я не удивлен тому, что ты здесь. Но, признаться, удивлен тому, с кем ты.

Мако, насупившись, молчал, лишь изредка постреливал глазами в сторону своего мастера.

— С этим человеком ты не так давно, но и этого времени хватило. Из хорошего парня стал получаться тот, кто угрожает девушке и не имеет своего слова и мнения. Может, ты посоветуешься со своим учителем? Я обожду.

— Не надо забивать голову Мако бредом, называемым тобой порядочностью. Со мной он станет тем, кем тебе не стать никогда. Он будет «Последним ганом».

Пато насторожился. Он уже думал в свое время о том, что сам может стать «последним ганом», те мысли были издевкой к самому себе и связаны были лишь с переводом его имени с языка древних. А оказалось, есть такое понятие в среде мастеров — «Последний ган». Об этом надо разузнать.

Тао, казалось, не заметил Тарси и продолжал смотреть на Мако. Не дождавшись от него хоть какого-то ответа, он вдруг принюхался и сказал:

— Что-то запах не свеж. Хайко, друг мой, ты когда последний раз осматривал свои хлева? Может, издохло что?

— Это моя вина, Тао. Я горшок уронила. Как взгляну на Пато, так все из рук падает. Уж не знаю, здорова ли я? — сказала Вельга так, как будто о цене на горох с матерью судачит, а у Пато от этих слов снова в глазах потемнело.

— Нет, милая, не в горшке дело, — ответил Тао и красноречиво посмотрел на Тарси Лихо.

Глава 11

«Гулять» вуртаги умели и любили. Пато убедился в этом сегодняшней ночью. Сколько выпито было, сколько тостов сказано, сколько историй — не сосчитать. К стыду своему Пато обнаружил, что большинство из тех поведанных интересных историй он прослушал, вначале тайком, а после, сбился со счета, какой кружки пива уже явно, не скрываясь, наблюдая за Вельгой. Все мысли его были о ней. С ними, с думами этими, он и уснул.

За настежь распахнутым окном щебетали ночные птицы. Совсем скоро они умолкнут, и после нескольких мгновений полной, мертвой тишины их место займут птицы дневные. Розовым мазком окрасился горизонт. Новый день.

Дверь в комнату, выделенную для Пато, отворилась. Хайко, не говоря ни слова, подошел к юноше и, схватив его поперек туловища, легко поднял и направился к выходу.

— Куда? — пересохшее горло Пато сипело, как вода, попавшая на каменку.

— Туда! — намного более бодрым голосом ответил Хайко.

Это таинственное «туда» оказалось пятачком у колодца. Усадив Пато на деревянный кругляш, Хайко окатил его из ведра. Холодно. И другой раз, и третий.

Мокрый, с прилипшей к телу одеждой, Пато почувствовал, как становится легче: голова прояснилась, в горле что-то щелкнуло, возвращая ему голос. А на крупную дрожь, родившуюся во всем теле, внимания обращать не стал. Знал — пройдет.

— Спасибо. Ты гостеприимный хозяин, Хайко.

— Потом сочтемся, — как можно строже ответил тот. — Тао просил меня посмотреть, что ты можешь. И, по возможности, сделать из тебя хотя бы «заготовку» бойца.

— Что? — удивился Пато.

Он-то, наивный, думал, что стал намного сильнее за месяцы, проведенные с Тао. И схватку с Мако у «Спорной черты» счел тому доказательством. Более того, грозный Грако был восхищен тем, как преобразился Пато, будучи учеником Гана. А оказалось, что он даже не «заготовка».

— То, — показал ему язык Хайко.

Проворно встав, этот медведь направился в сторону дома и исчез в небольшой пристройке. Громыхнуло. Дико мяукнув, из дверного проема выскочил перевернутый медный таз, из-под ободка которого замелькали черные лапы, и, звонко бряцая краями о камни, закружил, то и дело врезаясь то в одну стену, то в другую. Но кошачье счастье во дворе показался вчерашний битый Тарси Лихо добрый молодец и ловко сдернул посудину с животного. Почуяв волю, кошка ловко вспрыгнула на ворота и, успокоившись, принялась вылизывать взлохмаченные бока.

Пато посмотрел на парня и заметил у того изрядную шишку на лбу.

— Ты как? — спросил он у служки.

Тот усмехнулся:

— Все хорошо. От солнца глаза закроет, — почесал шишку и подмигнул. — Бывало и хуже. Извини, дел много.

Он совсем уже собрался уходить, но посмотрел на Пато и добавил:

— По-моему, тебе сейчас будет гораздо хуже моего.

Хотелось узнать, почему, но позади вновь громыхнуло, из пристройки послышалась ругань с неизменным «фить-мить» в конце. Появился Хайко. Косматая голова его была укутана паутиной, отчего казалась совсем седой. Пыль, осевшая на лице, подчеркивала его и без того мясистый, крупный нос. Чудо-юдо, да и только. В руке Хайко сжимал копье.

Таких копий Пато еще не видел. Хайко, как ненужную дрянную деревяшку, бросил это произведение искусства к его ногам. Рукоять была из незнакомой древесины красноватого оттенка, увита причудливым узором. Как догадался Пато, то были некие письмена, скорее всего, на языке вуртагов. Бережно подняв оружие, он ощутил его тепло. Может, ему показалось, может, и нет, но руки его ощутили биение сердца. Как оружие может быть живым? Скорее, это от волнения. Пато держал в руках мечту. Мечту с рукоятью из красного дерева, на конце которой закрепили «хищную», смертоносную каплю росы, только очень большую. Пробыв в заточении и запустении не один день, лезвие не потемнело и не утратило своей остроты. Такими копьями не только колют, но и рубят. Стоило только сменить хват.

С трепетом отер он копье от пыли и паутины.

— Это мне?

— Это нам, — осек Хайко. — Что ты в него вцепился, как девчонка в куклу, фить-мить? Сейчас мы сломаем либо тебя, либо это.

Хайко презрительно сплюнул после кивка в сторону копья.

От возмущения Пато потерял дар речи. Как!? Как можно про такое чудо говорить плохое?

— Нет, — покачал головой Пато. — Не дам ломать. Ты что? Это лучшее в мире копье!

Хайко непонимающе уставился на него. Пожевал губами и, цокнув языком, стукнул себя по лбу.

— Ты ж не вуртаг! Я и запамятовал, как все остальные «охают» и «ахают» над любой нами выкованной безделицей, — махнул рукой. — Брось, таких «деревяшек» полный сарай.

Большим пальцем ткнул себе за плечо и вышел на середину двора.

— Давай, малыш, кольни меня этим «чудом».

Он широко раскинул руки в ожидании удара.

По такой мишени трудно промахнуться. Пато перехватил древко и, примерившись, пошел в атаку. Осторожно, опасаясь ненароком поранить нового друга, сделал первый выпад. Мимо! Только что Хайко был перед ним, и вот его нет. Оказавшись чудесным образом сбоку от Пато, здоровяк больно и унизительно пнул его ногой пониже спины.

— Ты будешь нападать? Или и дальше танцевать станем?

Пато негодовал. Как он мог промахнуться? Решив для себя разобраться после во всем этом, сменил хват, перемещая руку поближе к концу древка. Так копьем можно и колоть, и в случае чего, рубить. Продумав план действий, шагнул вперед. Укол — мимо, вернуть копье назад, взмах и рубящий удар — мимо. Снова укол. Все впустую. Хайко, перебирая ногами, ловко уходил от всех выпадов и ударов. Очевидность тщетности таких атак не вызывала сомнений ни у кого, кто появлялся во дворе. А таких собралось изрядно. Последовавшие за очередной неудачной атакой выкрики и замечания бодрости не придавали.

— Воздух убить пытаешься? — смеялись со стороны.

— Танец шамана! — «Догадался» очередной шутник.

Не теряя рассудка Пато продолжал.

«Так не годится, — думал он. — Что я делаю не так? Замах короткий, и куда придется удар — я сам не знаю. Хайко знает. Почему? Как? Неужели я до того предсказуем?»

Копье дернулось и вырвалось из рук. Резкая боль в кисти сменилась обжигающей болью в спине. Хайко, завладев оружием, исполнил свою угрозу и переломил древко о «хребет» воспитанника.

Смех озарил двор не менее ярко, чем взошедшее солнце.

— За работу, бездельники. Или на его место кто встанет? — от Хайко повеяло холодом.

Смелых не отыскалось, и люди стали расходиться.

— А ты почему раскис? Живо в сарай и тащи еще деревяшку!

Потирая «ужаленную» спину, Пато бегом отправился за новым копьем.

— На кошку не наступи! — предостерег Хайко.

*****

В доме пахло мятой.

Вельга, завидев ссадины на руках и лице Пато, принесла чистые ленты ткани. Смачивая их в тазу с прохладной, источающей этот мятный запах жидкостью, прилаживала к поврежденным местам. Боль и жжение отступили. Девушка хмурилась, шепотом бранила отца.

Хайко восседал на резном стуле с высокой спинкой и увлеченно, не замечая ничего вокруг, беседовал с Тао. Он размахивал руками: то рубил ими воздух, то вскидывал их вверх и тут-же стремительно опускал на стол.

— Не так все плохо, как ты говорил, — уверял он друга. — В этом парне есть зерно.

— Есть, — не стал спорить Тао.

Хайко Косматый продолжил:

— Его беда — это его привычка и память рук. Кто он? Правильно — кузнец. Кисти его жесткие, как железный прут, а у копейщика должны быть гибкими, как ивовая ветка.

— И ты кузнец.

— Примерила седло корова, — отмахнулся Хайко. — Я вуртаг. Вуртаги знают, что не силой железо в меч превращают. А ваши ковали все норовят душу из металла выбить. Ты б на отца моего посмотрел, — Хайко вскинул руку над полом. — Вот такой вот, не выше Хэйлы. А кузнец был… мне не угнаться.

Тао вновь улыбался. Так часто, как в доме у своего друга, он не смеялся даже под родным кровом.

— Ясно. Понятно. Делать-то что?

Хайко непонимающе уставился на него и захлопал ресницами.

— Как это — что? Бить, пока тело само не поймет. Голове легко объяснить, а привычка-то сильнее разума. Вот и будем бить, что бы завыло тело это волком раненым, авось и выгорит что.

Тао кивнул. Другого решения пока нет, как, впрочем, и времени.

Пато не обижался, хотя они говорили о нем так, будто его в комнате нет. Он все понимал. Никто и не пытался задеть его, просто прятаться в этом доме не привыкли, и уж коли было что сказать — говорили вслух.

— Тао, что хотел от тебя «Вечный»? — задал Пато вопрос, мучающий всех присутствующих.

Ган вытянул еще один стул из-под стола.

— Подойди и выслушай, коль интересно.

Пато поднялся, не забыв поблагодарить Вельгу за заботу, и направился к столу. Та, проводив его взглядом, вздохнула. Побросала в таз использованные полоски ткани, спрятав в кармашек передника все остальное, поднялась по лестнице на второй этаж. Негоже ей слышать то, что будет сказано. Не сейчас. Мужчины обсудят все, примут решение и, если сочтут необходимым или просто возможным, расскажут сами.

Тао дождался, когда его ученик усядется, заговорил. Говорил долго, обстоятельно. Передавал не только сказанное шаманом, но и свое мнение об услышанном. А услышал он немало.

«Вечный» передал волю Богов, и заключалась она, эта воля, в следующем: найти четверых Итку и истребить их. Почему только четверых? Оказывается, все знания, принадлежащие мастерам ганам, не совсем точно отображали действительное положение дел. Почему Боги ранее не направили их в нужном направлении? Да потому! Ждали и надеялись на некое просветление в головах людей, мол сами догадаются. Столько веков минуло, а ганы с места не сдвинулись, истребляют не Итку, как призваны, а лишь бледную тень их, отголоски.

— Как не Итку? — встрепенулся Хайко.

— Не перебивай меня, друг. Сейчас все станет понятным и для тебя, и для Пато.

Все легенды про Итку оказались всего лишь домыслами и неверным толкованием знаков Богов. Из рассказа шамана Тао вынес для себя следующее — Итку, настоящих Итку, всего четверо. Все остальные, те, с кем им доводилось до сих пор встречаться, всего лишь обманка, созданная опальным богом Итко для отвлечения внимания от своих истинных «сыновей». Сам Бог возлагает на детей своих страшную миссию. С их помощью он желает свергнуть с небес всех братьев своих и сестер и бросить весь мир во тьму и хаос.

— Но по легенде он только одного отпрыска оживил! — не удержавшись, заметил Пато и тут же пожалел.

Тао не стал с ним церемониться, как с давним другом, а попросту залепил ему звонкую затрещину.

— Я говорю или ты?

Пато опустил глаза. Ухо горело огнем, внутри головы поселился звон. Благо второе ухо могло слышать.

Применив к ученику воспитательные меры, Тао сжалился над ним и напомнил — все знания ганов о происхождении Итку неверны. Так утверждает шаман. Мастер не усмотрел в его словах личного интереса или выгоды, а новые сведения ставят под сомнение репутацию «Вечного» как всезнающего. Если это ложь, то она не на руку самому шаману. Похоже на правду. Иначе тот не просил бы держать все в секрете и подключить к поискам и истреблению как можно меньше людей.

— Где эти четверо? В какую сторону идти, фить-мить?

— В Диких землях.

Хайко мрачно хохотнул:

— Эта старая головешка предлагает тебе пройти весь Шул, пересечь страну Эссиров и, добравшись до Диких земель, убедить Вэльтов, Угуров и еще чертову тучу полоумных горских народов в том, что ты не пришел за их свободой и жизнями? Шаман хочет твоей смерти, вот и придумал всю эту историю.

Хайко подхватил со стола кувшин и с показным удовольствием принялся опустошать его. Ему все было понятно.

— Я запутался, — рискнул вновь подать голос Пато. — Совсем запутался.

Тао Ган посмотрел на ученика.

— Хорошо. Я еще раз попробую.

Мастер повторил свой рассказ, добавив в него пояснения специально для тех, кто «туго соображает».

Боги могут сотворить жизнь, а отнять ее — нет. Это закон вселенной, и даже Боги не в силах преступить его. Как только Итко узнал о том, что его предали и дали разрешение Машибо на создание людей, он рассвирепел и задал хорошую трепку небожителям. По его мнению, люди не достойны существования. Как это исправить? Раз сам он не может отнять жизнь, то ему понадобилось сотворить тех, кто способен на это. Так появились Итку. Четыре сверхчеловека, способные уничтожить весь род людской. Но Боги не дремлют и решают дать Машибо шанс на наше спасение; щедрой рукой посыпает молодой творец «семенами» своими землю, и из них произрастают первые ганы. Они должны найти и убить Итку. Машибо, хоть и молод, понимает, насколько эти поиски могут затянуться, и поэтому не все семена опустились на землю. Большая часть их осталась на небе. Нерожденные ганы неусыпно смотрят с небес в ожидании своей череды и в какой-то миг, дождавшись, срываются с места и устремляются вниз.

«Это же звезды! Душа гана — это сорвавшаяся звезда», — осенило Пато, но он нашел в себе силы не вскрикнуть и не прервать занимательную историю.

Итко все узнал. Он спрятал своих «детей» от глаз ганов. Как это сделать лучше всего? Верно — он создает сотни и сотни «обманок». Ненавидящие все живое, лишенные жалости и любви подобия его сыновей расползаются по всем землям, рассевая тем самым и ганов, устремившихся вслед за ними. Ганы пересекают моря и океаны в поисках Итку, в то время как те четверо, коих и следует искать, находятся здесь. Итко волей и могуществом своим творит на земле Божественную обитель и живет в ней со своими сыновьями. Невидимый глазу, он ждет. Ждет, когда в бессмысленной борьбе с «обманками» погибнет последний из нас, а на небе не останется «семени», дабы восполнить равновесие сил. Тогда Итко и выйдет из укрытия своего, и бросит своих сыновей на уничтожение всего, что сотворил Машибо.

В комнате стало тихо. Требовалось время переварить все услышанное.

— Почему Машибо не рассказал нам всего этого? Ты же спрашивал его, Тао.

Пато желал услышать в ответ хоть что-нибудь. Он не мог, не хотел находить оправданий Божественной лжи. Машибо говорил им иное. Почему?

— Мне кажется, мой юный друг, Машибо нам рассказал то, что знает. И обмана в его словах нет. Скорее, он обманут, как и все мы.

Хайко вертел головой, отказываясь принимать все услышанное. Весь привычный, понятный мир рухнул, а новый мир не спешил давать ответов на возникающие вопросы.

— Так, — как отрезал хозяин дома, — я не собираюсь ждать ответов на все эти загадки. Пойдем и сами все разузнаем. Черт с ними, с горцами. Пробьемся, фить-мить.

— Пробиваться не потребуется, — возразил Тао. — Мне кажется, горцы пропустят нас, как только узнают цель нашего похода.

Он посмотрел на Пато, перевел взгляд на Хайко и не стал томить ни того, ни другого — сказал:

— Мы ищем «Черную Бездну». Насколько я знаю, горцы будут счастливы избавиться от этой напасти.

— Если они верят в ее существование так же, как и мы, — заметил Хайко.

Снова замолчали. Каждый думал о своем. Пато приводил в порядок мысли, отсевая ненужный уже хлам от «достоверных» сведений. Вот еще и «Черная бездна» какая-то появилась. Как быстро все. Не успел свыкнуться с одним положением вещей, а на смену им пришли иные. Теперь еще новые загадки. Со старыми вопросами не успел разобраться, не нашел ответов. Может, поступать как Хайко? Не ломать голову, а ломать головы? Пробьемся — и всего делов, как говорит Косматый. В самом деле, зачем ему все это? Стоит ли вникать в суть происходящего? Куда проще жить не задумываясь. Есть Итку — бей Итку. Нет — живи спокойно. А Тао пусть во всем разбирается сам. Скажет, что надо делать — сделаем.

— Я с тобой, друг. Не пропадем.

Тао достал трубку, раскурив, передал по кругу.

— Я не сомневался в тебе, Хайко. Знаю — и Пато пойдет. Еще несколько ганов согласятся.

Трубка вернулась к нему. Тао исчез за облаком выпущенного им дыма. Сладковатый запах табака напомнил о доме. Мать, отец… Всех оставил Пато в погоне за мечтой, в поисках своего места. Ничего не нашел еще, а потерял много.

— Кто скажет Хэйла о твоем уходе?

Хайко замялся и чуть слышно проворчал:

— Может, ты? Мне кажется, она тебя больше любит и жалеет, чем меня. Прибьет ведь ненароком.

— Мы в харчевню пойдем. Там нас найдешь.

Тао поднялся и направился к выходу. Пато последовал за мастером.

Сегодня был удивительный вечер. За этот день Пато узнал больше, чем за всю свою жизнь. Целый день он учился у Хайко воинскому ремеслу. Был нещадно бит, о его спину и ноги сломали не одно копье. Понял, осознал многое. За один этот день Хайко дал ему больше, чем все схватки с братьями и сверстниками вместе взятые. Многому научил его и Тао, но в сравнении с Хайко, его мастерство боя с копьем заметно уступало умению вуртага. Было больно, но более чем доходчиво.

Приблизившись к колодцу, остановились. Со стороны дома послышался крик и звон бьющейся посуды. В окнах второго этажа замелькали тени — большая и чуть поменьше. Это представление теней рассказало невольным зрителям Тао и Пато о «трагедии» происходящей внутри. Вот тень большая, вскинув руки над головой, закрывается от удара длинным предметом, смутно напоминающим метлу, зажатым в руках тени поменьше. Безуспешно пытаясь переждать приступ бешенства (именно так Хайко опишет состояние жены чуть позже), большая тень решилась на рискованный шаг и с отчаянием, присущим людям в безвыходной ситуации, метнулась к окну. Послышался звон стекла, и на смену дребезгу летящих вниз осколков зрителям явилась весьма живописная картина. Огромное тело Хайко устремилось на встречу с крышей кладовки-сарайчика, где он хранил подручные средства. Потерпев сокрушительное поражение в битве с женой, Хайко уверенно одержал победу над крышей, с легкостью проломив не только покрывающую ее дранку, но и стропила. За его падением, широко раскрыв глаза и прикрыв ладошкой рот, из разбитого окна наблюдала Хэйла, не на шутку перепугавшись за мужа. Диким раненым зверем закричала кошка, за один день перешившая два вторжения в ее жилище. Дверь как ветром сдуло. Хайко, не желая быть еще и исцарапанным, попросту выбил ее мощным ударом ноги, и та, закувыркавшись, отлетела прочь, приземлившись за колодцем, чудом не задев Тао с Пато. Очумевшая от вселенской несправедливости кошка метнулась из проема вглубь двора и скрылась в хлеву с быками. Засучили длинными ногами кони, забеспокоились. Как по волшебству появились двое служек и принялись их успокаивать. Справились.

Не поднимая головы, стыдясь своего трусливого бегства, не глядя на друзей и дворню, к входу в харчевню проследовал Хайко. Тао поспешил за ним.

Оставшись наедине со своими мыслями, Пато стал свидетелем еще одного события.

Когда весь шум утих, и во дворе никого не осталось, кошка, не замечая Пато, пробралась вдоль забора в свое жилище. Десять раз успело отстучать сердце молодого гана прежде того, как она появилась снова. Держа в зубах край выцветшей подстилки, кошка пыталась приноровиться и не наступать на остальную ее часть, уместившуюся между лап под брюшком. Бег получался рваным; приходилось то и дело останавливаться, и удобнее перехватывать зубами выскальзывающий кончик. Больше в это проклятое место она не вернется. Будет жить с быками и коровами. Душно, но безопасно.

Глава 12

Утро для Пато началось с нового похода к пятачку у колодца. Правда на этот раз голова его была ясна, а мысли чисты. Да и явился он к месту на своих ногах. Так даже приятнее. Следом, широко улыбаясь, вышел Хайко. Хорошее настроение его объяснялось просто: сегодняшней ночью он был прощен Хэйлой, и не только прощен, но и всячески обласкан.

Пато ожидал продолжения занятий с копьем и очень удивился, не заметив в руках нового учителя вожделенного оружия. Вместо копья Хайко сжимал в руке разноцветные лоскутки ткани: синие и красные.

— Что рот раззявил? Птица залетит.

— И тебе не болеть, могучий Хайко, — слегка склонив голову откликнулся на такое приветствие Пато.

Подойдя к колодцу, хозяин харчевни заглянул в ведра, выставленные полукругом вокруг поилок, убедившись в их полноте, удивленно вскинул брови:

— Почему ты сухой? Дворня их для тебя наполнила. Умывайся, и приступим к занятиям.

В то время как Пато «умывался», самоотверженно опрокидывая себе на голову одно ведро за другим, Хайко увлеченно закружил по пятачку, отведенному им для каждодневных упражнений, раскладывая принесенные им красные и синие лоскутки причудливым узором. Со стороны все это очень напоминало шаманский танец.

Выплеснув себе на макушку последнюю порцию заготовленной, по словам Хайко, специально для него воды, Пато с интересом наблюдал за действиями вуртага. Лоскуты удивительно походили на отпечатки ступней человека, оставленных на влажной почве. Интересно.

— И-и-и? — вопросительно протяжно произнес Пато.

Хайко выпрямился, нависая над ним.

— Очень глубокий и своевременный вопрос, фить-мить, — фыркнул в ответ. — А это означает, что ответ мой будет не менее глубок и развернут, и ответ мой — да!

Это взбодрило Пато не хуже ледяной воды, все еще сбегающей струйками по его одежде на землю. Действительно — каков вопрос, таков и ответ. Учиться еще и учиться. Не только воинскому искусству гана, разительно (как уже понимал Пато) отличавшемуся от искусства простого воина. Предстояло учиться всему. Задавать вопросы, ожидать ответы. Научиться отделять действительно важное от того, что может повременить. Научиться жить, а не проживать. Научиться думать, а не задумываться. Только три вещи умел делать без подсказок и наставлений Пато: спать, есть и ходить. Так он думал в то утро.

— Шутить после станем, — серьезным тоном заявил Хайко. — Слушай внимательно, вдругорядь повторять не стану. Следочки эти всю ночь Вельга кроила, — вуртаг прищурился, принялся наблюдать за произведенным этой новостью эффектом.

После этих слов на душе у Пато потеплело, и ледяная вода, капающая со штанин, более его не раздражала. Вельга всю ночь старалась для него. Хороший знак.

Некие одному ему известные догадки, судя по всему, нашли свое подтверждение, и, удовлетворенно хмыкнув, Хайко изложил предназначение этих «следочков». Узор на земле носил завораживающее название — «Дорога к спасению»; придумали его давно (и это обстоятельство способствовало тому, что почти все мастера о нем позабыли) на тот случай, коль по неведомым причинам ган лишился своего оружия. Если это умение освоить, то можно сохранить себе жизнь даже с пустыми руками, будучи в окружении нескольких противников. Даже в окружении нескольких Итку. Так что относиться к этой «игре» с выкручиванием ног следует более чем серьезно. А сегодня вечером такое умение очень пригодится Пато на турнире. Сражение учеников проходит без оружия, за исключением последней схватки двух лучших. Но Пато, при всей к нему любви скромного Хайко, до такой схватки не дотянет, а значит, с оружием они сегодня заниматься не станут.

— А теперь хватит! — вдруг рявкнул Хайко и добавил: — К кругу. Левая нога — синий, правая нога — красный. Начали!

После нескольких неудачных попыток переставлять ноги в указанном Хайко порядке, Пато готов был сдаться и оставить надежду на освоение этого древнего тайного искусства. Ноги его одеревенели. Ступни никак не желали поворачиваться в нужном направлении и не попадали на лоскутки, разложенные в непостижимом для рассудка юноши порядке. Несколько раз он даже упал, неуклюже шагнув в указанное место. «Следочки» не поддавались. В глазах рябило, и догадаться, на какой именно «синий» или «красный» наступить, было невозможно.

— Стоп!

Хайко схватил подопечного за руку, подтягивая вплотную к себе. Взяв двумя пальцами за подбородок, как нашкодившего щенка, заглянул в глаза.

— Тебе, дубу лесному, говорили, что ты много думаешь там, где этого делать не следует?

У Пато появилось желание провалиться сквозь землю. Этот взгляд напоминал ему те времена, когда он только начал постигать мастерство кузнеца. Так смотрел отец, стоило только ему или братьям загубить отданную им на растерзание заготовку. Отец нависал над всеми тремя отпрысками и сурово выговаривал, негодуя на то, что ведь только что, полдня тому, он все объяснил, а дети его не услышали.

— Итку, — продолжил вуртаг — не дадут тебе возможности думать. Нет! Твой разум не нужен тебе в этой схватке. Дай телу делать то, для чего его создал твой Бог, — выделяя каждое слово в отдельности, говорил он. — Ты — ган, фить-мить, ган! Спишь ли, пьян ли, умираешь ли — твое дело убить Итку. Как? Как угодно! В нужник идешь — много думаешь? Ложку мимо рта пронесешь, коль план в голове не составишь?

Оттолкнув нерадивого ученика в сторону, Хайко с ловкостью, которой никак не ожидаешь от такого грузного человека, впрыгнул в круг. Дальше — больше. Толстые, как бревна, ноги замелькали, живя отдельной от верхней части тела вуртага жизнью. С непостижимой точностью след в след опускал он тяжелые ступни на «следочки». Хайко был подобен водовороту.

Появились зрители. Вся дворня высыпала на улицу полюбоваться своим хозяином и подбодрить его. Люди не в первый раз видели то, как Хайко летит по «Дороге спасения», но восхищаться не перестали. Это было прекрасно. Казалось, ничто в мире не способно остановить безумное вращение.

Пато очнулся от прикосновения к плечу. Давешний битый Тарси Лихо молодец протягивал ему копье.

— Бей! — не останавливаясь, крикнул Хайко.

Пато шагнул вперед и, перехватив копье удобнее, ударил. Мимо. Хайко захохотал и завертелся еще быстрее. Что-то изменилось в его движениях. Руки! Он подключил к «танцу» руки, походившие теперь на лопасти ветряной мельницы. Невероятно быстро.

Как ни ругали Пато за его мысли во время тренировок, он все же с удивлением для себя отметил — Хайко, не призывая силу, присущую ганам, двигался намного проворнее обычных людей. Удивительно, но это так. Способен ли еще хоть кто к такому проворству? Сумеет ли сам Пато добиться таких результатов, не прибегая к помощи грифа? Поживем — увидим.

Копье дернулось и вывернулось из рук. Вот и все, конец танцу. Хайко даже не вспотел. Дыхание его было спокойным и ровным.

— Ты опять? Ну, фить-мить, ты либо очень умен, либо очень глуп.

— Ничего с собой поделать не могу, — сокрушенно вздохнул Пато.

Вуртаг, ничего не ответив, молча вошел в круг и принялся собирать разноцветные лоскутки. Пато подумал было, что все окончено — урок не будет продолжен. Ошибся. Хайко собрал лишь половину «следочков».

— Давай по одному кругу, — предложил он, кивая на то, что осталось. — Затем ко второму вернемся, — потряс зажатыми в руке собранными лоскутками, — а после к двум одновременно.

Дело пошло на лад.

Первый круг был освоен Пато сравнительно быстро, и они приступили к изучению второго. Покончив и с ним, Хайко снова разложил «следочки» как в начале урока — в два круга, переплетенных между собой. И снова та же беда — Пато пытался вспомнить, где первый круг, где второй, и конечно запутался.

Время неумолимо неслось, близился полдень. Сегодня вечером состоится турнир, а «дорога» никак не поддавалась.

— Я вылечу в первом круге, — сокрушался Пато.

— Жди! — сказал Хайко и направился в сторону дома.

Выдалось время на отдых. Пато опустился на землю, сев на скрещенные ноги. Что ждет его сегодня вечером? Ответ очевиден — ничего, кроме позора. И ладно, коль сам опозорится, так своим неумением, неуклюжестью своей он опозорит и Хайко, и Тао. К слову о Тао — где он? Отчего не с ними? Куда ушел ни свет ни заря?

Хайко возвращался, и возвращался не в одиночестве. Рядом с ним вышагивала смущенная Вельга. Вуртаг, не останавливаясь, шептал ей в ухо и указывал в сторону Пато. Вельга согласно кивала. Подошли. Пато поднялся на ноги и вопросительно посмотрел на дочь с отцом.

— Говори, — подтолкнул он вперед Вельгу.

Смелая, острая на язык девушка не походила на саму себя. С трудом поборов смущение, она пролепетала едва слышно:

— Ты мне по душе, Пато. Когда задумаешь жениться — вспомни обо мне.

— Чего-о-о?

Время прекратило свой бег. Она хочет замуж за него? Да теперь пусть весь мир катится куда подальше. Вельга хочет замуж за него!

Насладиться примеренной на себя ролью мужа этой девушки не позволил Хайко. Толкнув дочь в объятия Пато, он выкрикнул:

— Защищай!

Крепко прижав девушку к груди, не ощутив тяжести ее тела, Пато приподнял ее над землей. Все звуки мира пропали, растворился и Хайко. Юноша не замечал, как вуртаг подхватил лежащее у его ног копье и принялся наносить удары.

Тело новоиспеченного гана жило своей жизнью. В то время как сам он не мог оторвать взгляда от Вельги, ноги его замелькали, проворно ступая по «дороге спасения». Как только все мысли Пато вытеснила одна, та самая, вожделенная — мысль о возможности быть с этой девушкой, ничего более не сбивало его с толку, и он, наконец, отпустил тело свое. Все получилось. Как ни старался Хайко, какие бы замысловатые атаки он ни совершал — все впустую. А под конец произошло то, чем вуртаг впоследствии был обрадован более всего. Пато закрутил мельницу. Опустив дочь вуртага в центр круга, юноша, освободив себе тем самым руки, повторил танец, видимый им накануне, и в крайней атаке Хайко изловчился и выдернул из его рук копье.

Очнулся Пато от громких хлопков. Это Хайко аплодировал и одобряюще улыбался, глядя на своего ученика.

Краем глаза молодой ган заметил убегающую в дом Вельгу. Даже затылок ее, казалось, был багровым, до того она засмущалась.

— Все просто, парень. Нет мыслей в бою — нет помех. Жаль, Вельгу с тобой на поединки нельзя выпустить.

— Как же сражаться без мыслей?

— Успешно, как мог ты убедиться сейчас, и убедишься еще более сегодня вечером. Мыслить надо до боя и после. А во время — нет. Я так думаю, Тао так думает… Этого мало?

— Этого достаточно. Значит, и я так думаю.

Хайко хлопнул друга по плечу, и они вместе направились к колодцу. Обмывшись и приведя себя в порядок, отправились к дому, где их ожидал плотный обед и не кончающееся пиво.

*****

«Мастерская» гудела.

Топоры в умелых руках плотников стучали, и звук от ударов добрым вестником разлетался в стороны. Сегодня начнется праздник. Турнир учеников, на котором выступят все явившиеся в урочный день и час. Два года они ждали этот день, а с ними вместе ждали и горожане. Все без исключения будут названы ганами и получат свой пояс — символ, дающий им право называть себя ганами и мастерами на всех материках, раскинувшихся средь морей и океанов. Куда бы ни явился ган — будет обласкан и привечен он. Ган — защитник, ган — опора. Многие взойдут на палубы кораблей, отправляясь на родину, дабы там искать встречи с Итку. Встретить и убить, или же погибнуть самим. А через два года явятся новые корабли, и с палуб сойдут новые ученики, и глаза их будут гореть как у тех, кто явился в году этом.

Площадь «Мастерской» разделили надвое. С одной стороны сколачивали высокие трибуны. Именно с этих трибун станут взирать на действо старейшины, а с ними рядом и те, у кого в мошне не переводится звонкая монета. Там же, в самом центре, расположится правитель государства Шул со своей семьей. Народ увидит не только прославленных ганов, но и своего возлюбленного государя, не балующего подданных своими выходами в свет. Многие хмельные головы в харчевнях шептались, что редкие вылазки правителя — не что иное как страх, и боится он не за свою жизнь, а за жизнь своего единственного сына. Поговаривают даже, что уже не единожды Боги отводили беду от наследника в последний миг.

Бытовало и иное мнение, более правдивое. Не выходит государь по причине занятости своей, и коль нет в столице дел, то не сидит на месте, а взлетев на коня, отправляется в поход по землям своим, за порядком следит.

Другая часть «Мастерской» выглядела не так как обычно. Вместо ровной площадки для тренировок и оттачивания боевых навыков городскими ганами и их учениками раскинулось причудливое строение — огромный помост, утыканный всевозможными неудобными, опасными сооружениями. Тут тебе и крутящиеся столбы с притороченными к ним длинными шестами — зазевался, и вот уже получил такой деревягой пониже колен, или того хуже — по самой макушке. А вот раскачиваются на цепях бревна, и под ними только жердочка шириной с ладонь. Попробуй проскочить и не очутиться в «позорной» яме с навозом, что приготовлена не столько для позора, сколько для сбережения ученика от травм. Весело! И многое, многое другое.

Стучат топоры.

Семь дорог, ведущих к «Мастерской», сливались в одну, и все те, кто прибудет вечером на праздник, несомненно, встретятся на большаке, встретятся и единым потоком вольются в ворота святая святых ганов.

Тарси Лихо смотрел в сторону воздвигающейся трибуны. Редкие повозки с бревнами и досками громыхали мимо него и его неизменного в последние дни спутника.

— Зачем мы пришли сюда? — спросил Мако.

Именно Мако, сын славного воина племени калатов Грако был тем, кто ходил по пятам за мастером Тарси. Сказать, что он был благодарен этому человеку, значит ничего не сказать. Тарси Лихо принял его к себе в ученики, не задавая лишних неудобных вопросов. Принял, и все тут. Именно он раскрыл перед Мако тот путь, о котором юноша так грезил. Всего за неделю сын воина стал ганом. Было понятным, что, не имей он той подготовки, данной ему его отцом и дядей, за неделю они не управились бы. Тарси Лихо всего-то и оставалось, что устроить этому парню встречу с Итку, благо такой возможностью он располагал.

Что он, собственно, терял от неудачи Мако? Да ничего. Всего лишь голову плененного для него Итку. Таких «ручных» отродий у него было предостаточно. Воины Эссира исправно поставляли ему этакий своеобразный товар, денег при этом просили немного, так как по законам Эссира отлов и уничтожение Итку являлись их прямой обязанностью. Эссир было одним из тех немногих государств, кои не прибегали к услугам ганов, а воспитывали своих «охотников». Охотники на службе государя получали изрядное жалование, но от лишних денег отказываться не собирались и после каждого рейда приводили в дом Тарси по меньшей мере одного Итку. В цепях и с маской на лице, удерживающей сильные челюсти монстра в неподвижности. Итку отправлялся в глубокую яму, выбраться из которой не по силам было даже ему, и до поры оставался жив, пока Лихо не решал его умертвить. Часто от скуки, чем ведомый ненавистью. Он подходил к краю ямы и пускал стрелу за стрелой в пленника, пока тот не затихал.

Мако помнил и свой поход к такой яме, только не в доме мастера Тарси в Эссире, а в подворье недалеко от города Мастеров. Всего в одном дне пути.

То был знаменательный день.

После недолгих разъяснений Мако усвоил, в чем заключается главное отличие гана от простого смертного. Каждому из них покровительствует нечто, наделяющее человека удивительными способностями, позволяющими гану быть быстрее и сильнее обычных воинов, да что там воинов, быстрее Итку. И чем больше уничтожит ган Итку, тем мощнее становится его нечто, а значит, и сам ган становится сильнее. Мако понял, почему он проиграл схватку у «спорной черты», понял и возненавидел Пато еще больше.

Взглянув сверху на Итку метавшегося в яме, Мако чуть не упал, ошеломленный возникшим вдруг желанием растерзать того, кто сидел внизу, медленно разрывать его на мелки части. Легкий толчок вернул его к действительности. В следующий миг он уже с остервенением метал стрелы. Таким образом Мако пробудил в себе дар Машибо и не жалел ни о чем. Он знал, что, пусть это убийство и походило на избиение беззащитного, но будут в его жизни схватки лицом к лицу с Итку, и был уверен в своей победе.

— Для чего мы здесь, Мако? — ответил Тарси. — Хороший вопрос. Именно здесь ты начнешь отдавать мне долг. Ты будешь делать все, что я прикажу тебе. Ты же не откажешься от данного тобой слова?

Клятву не покидать мастера и оставаться всегда с ним, выполнять любые его поручения Мако дал осознано и добровольно. И отказываться от своих слов не намеривался, тем более пути домой не было, как, впрочем, и самого дома. Так он думал. Кто сможет назвать его своим сыном и братом после того позора, коим был отмечен он, проиграв сыну кузнеца в схватке? Никто. Значит — забыть, все и всех забыть и начать новую жизнь.

— Я не откажусь. Что делать?

— Не торопись. Всему свое время.

Мако кивнул в знак согласия.

— Нам туда, — указал на приютившееся между помостом с полосой препятствий и трибуной двухэтажное строение Тарси. — Это и есть «Мастерская». Под этой крышей несколько старых тугодумов мнят о том, что они еще что-то решают в этом мире. Мудрейшие. Скоро мы это исправим. Мы с тобой.

К «Мастерской» вела дорожка, вымощенная красным камнем, именно по ней и устремились Тарси с учеником. Подойдя вплотную к открытой двери, Мако обнаружил, что не только они с мастером выявили желание посетить мудрейших. Все ганы, присутствующие в городе, собрались тут для обсуждения порядка проведения турнира. Тихо спорили, смеялись и хлопали друг дружку по плечам. Это продолжалось до того момента, пока на высоком резном крыльце не появился старик в желтом балахоне.

Половину лица его скрывала белая длинная, до пояса, борода. Глаза провалились вглубь лысого черепа, отчего казалось, что они вовсе отсутствуют.

— Все ли собрались? — резким высоким голосом спросил он.

Из толпы нестройным хором полетели ответы.

— Еще бы!

— Никто не проспал!

— Не томи уж, Каривас, скажи, что должно, и разойдемся, — вмешался Лихо.

Все затихли, уставившись в упор на Тарси и Мако. Так проявлять неуважение к старейшине, по крайней мере, неприлично.

— Ты, видно, решил, что в местной лавке купил право на такое поведение среди уважающих себя людей, Тарси? Тебя обманули, сходи к тому торговцу и стребуй деньги обратно.

Тарси Лихо посмотрел на говорившего; им оказался довольно худой, как иссохшая сучковатая колода, человек. Своеобразная одежда: бедра обернуты повязкой, перехваченной между ног, на плечах красовалась красная рубаха до колен, перетянутая поясом гана. Голову украшал витиевато намотанный шарф. Это был шогур, прибывший в город с другой земли, что за морями.

— Не знаю тебя, — ответил Тарси, скривившись. — Что помешало тебе умыться с дороги? Твой запах в большей мере оскорбителен тут, чем мои слова.

Мако было подумал, что шогур вспыхнет, как солома, после этих слов, однако он лишь рассмеялся, откинув голову назад.

— Коль не знаешь меня, зачем нюхаешь? Или собаки в тебе больше, нежели человека?

Тарси непроизвольно схватился за пряжку. Именно пес был его «незримым помощником». Все же, совладав с собой, обронил:

— Этакую вонь глазами чую, слезятся.

Шогур вновь засмеялся.

Не удивительно. Народ шогур славился своей выдержкой и терпением, а этот был не просто шогуром, но ганом. Такими колкостями его не проберешь.

Из толпы вышел Тао Ган и, встав между спорщиками, обратился к старейшине:

— Ты продолжишь, мудрый Каривас?

Шогур в почтении склонил голову и попятился на свое место. Ничего унизительного в его поступке не читалось, он действительно уважал Тао и признавал его право прервать веселье.

К удивлению Мако, замолчал и мастер Тарси. С притворным безразличием на лице тот уставился на Кариваса, ожидая ответа.

— Без изменений. Правил турнир не меняет.

Взмахом руки старейшина дал понять об окончании собрания. Ганы, разбившись на небольшие компании, принялись расходиться.

— Это я пес? — смотря вслед уходящему с Тао шогуру зловеще шептал Лихо. — Так это ты издохнешь как собака.

Мако желал того же.

— Мастер Тарси, — сказал он. — Ученик этого невежи будет одет так же?

Лихо кивнул.

Глава 13

В час, когда пришла пора отправиться на турнир, все в доме Хайко притихли и старались как можно меньше мельтешить перед глазами Пато. Ему следовало собраться с мыслями.

Вездесущая Хэйла совсем не появлялась на первом, общем этаже и лишь изредка, не умея сдерживать голос, давала знать о себе. То Вельге указывала, что той следует надеть, коль уж она всерьез собралась сопровождать отца на состязание, дабы не выйти с матерью в одном и том же, то просто бранила погоду. В этакую жару всего самого красивого не напялишь, взопреешь.

К горлу Пато из потаенных глубин подкатил ком и никак не желал проглатываться. Ноги и руки била нервная, мелкая дрожь, и как он ни пытался ее унять, ничего не получалось. Никакая еда, даже такая вкусная, приготовленная заботливой хозяйкой самолично, не лезла в рот. Все принесенное ему несколько часов назад на подносе удивительной тонкой чеканки так и осталось в целости, не считая кувшина с кислым бодрящим морсом. Его он осушил и даже не заметил, как Вельга сменила пустой наполненным. Пато выпил и второй.

Гулкие шаги, нарочито громкие, дабы дать время Пато очнуться и не предстать перед Хайко с открытым в задумчивости ртом, возвестили о том, что пора выдвигаться.

— Пора, малыш. Готов или нет — уже не важно. Пора.

Пато кивнул и, резко выдохнув, обрубая все «спасительные» концы, поднялся, чтобы выйти навстречу судьбе. Будь что будет.

— Вот и славно. Вот и хорошо, — успокаивал Хайко. — Сейчас спустятся Хэйла с Вельгой, и пойдем не торопясь.

— Они с нами пойдут? — непонятно от чего взволновался Пато.

Хайко посмотрел на него с такой скорбью, что Пато самому себя стало жаль.

— Ты волнуешься, как девка перед первой ночью. Плюнь. Они с нами только до «Мастерской», а там уж мы под трибуны, а они на трибуны.

Пато послушно закивал.

— Все будет хорошо. Сегодня легкий день; «карусель» и всего одна схватка.

— «Карусель»?

— Ага. Она самая. Все, пошли.

Застучали по лестнице торопкие мелкие шажки, и к ним спустились Вельга с Хэйлой.

Мать с дочерью были настолько очаровательны в своих праздничных нарядах, что, взглянув на них, Пато растерял всю былую тревогу.

— Мы готовы, — защебетала Хэйла.

Вельга улыбнулась и подбадривающее подмигнула Пато.

«Пойти всех победить, что ли?» — подумал он и, сам того не замечая, расправил плечи.

*****

Несмотря на то, что день еще не закончился, улицы города были пусты. Редкие прохожие неторопливо шли по каким-то одним им известным делам. Иногда с левой или правой стороны по узким переулкам долетал до ушей Пато праздничный гул, и Хайко, заметив недоумение на его лице, пояснил:

— В «Мастерскую» всем не попасть, и поэтому на любых хоть как пригодных площадях устраивается свой праздник. Все то же самое: пиво, песни, радость и даже схватки. Только схватки не между ганами, а меж подвыпивших мужичков за сердце приглянувшейся дамы. Праздник будет повсюду.

Оно и понятно. Город велик, жителей много и всем хочется праздника. Что делать тем, кто не сможет попасть на главное зрелище? Устраивать свое. Тем более, как понимал Пато, побывать коль не на трибунах, то хоть около денег стоит, и немалых. А если их, денег тех самых, нет? Не веселиться?

Навстречу их маленькой процессии несся сломя голову, удивительно прытко передвигая тонкими кривыми ногами, худощавый мальчуган в ярко-синей одежде. Завидев его, Хайко вышел на середину дороги и, широко расставив руки, закричал:

— Лошадь загонишь, чучело!

Громкий голос и внушительные размеры «препятствия» заставили мальчика, хоть и с трудом, остановиться. Выведенный из душевного равновесия громоподобным басом Хайко, он заозирался в поисках несуществующей лошади, которую он якобы намеревался загнать.

— Многоуважаемый Хайко Косматый, — ничуть не запыхавшись несмотря на такой бег, сказал «скороход», — ваши шутки неуместны, и по вашей вине я могу лишиться места на службе.

Хайко, ничуть не смутившись, сгреб «синий костюм» с его обладателем вместе в свои медвежьи объятия, и высоко подняв над землей, засмеялся.

— Ты! Куда! Бежишь! — от его крика волосы мальчугана затрепетали, и он скривился, как подозревал Пато, от того, что уши заложило.

—На Зеленую, это моя площадь! — попытался перекричать великана скороход, с остервенением дергая ногами в разные стороны.

— Что несешь? — спросил Хайко уже спокойным голосом и поставил гонца на землю.

— Правитель Турдан прибыл на трибуну. С ним жена и сын. А также царь Эссиров обещался быть в скором времени.

Хайко удивленно вскинул брови.

— Вот как?

Мальчуган заерзал, пытаясь освободиться от рук Хайко, сжимающих его плечи.

— Пусти, Хайко! Прогонят ведь со службы.

— А? — очнулся тот. — Ты сын Буналы Лопаты?

Утвердительный кивок.

— Я твои ноги брагой мыл. Стало быть, никто из дворцовых без моего согласия не прогонит тебя, не бойся. Беги.

Стоило Хайко отнять руки от плеч гонца, как того и след простыл.

— Ноги брагой мыл? — удивился Пато.

Хайко, казалось, не слышал его и продолжал хмуриться.

— Обычай такой, — ответила за отца Вельга. — Наследственная должность. Бунал Лопата старинный друг отца, а так как мой отец в малом совете городском состоит, то он, Бунал, и попросил об одолжении. Теперь его малыша так просто из дворца не выгнать, даже за большую провинность. Для этого одобрение Хайко Косматого необходимо. Папа добрый. Бунал знает, кого просить.

Она снова подмигнула Пато, от чего ноги его чуть не заходили в пляс. Во всяком случае, силы такое подмигивание придавало столько, что с полной уверенностью можно было сказать — пустись Пато бегом, то до Зеленой он добежал бы гораздо раньше «синего костюма».

Хэйла беспечности молодых не разделяла, наоборот, была, как и Хайко, встревожена.

— Эссир? Царь Эссирский? — глядя на мужа спросила она.

— Он самый, — ответил Хайко и спрятал сложенный лист бумаги, незаметно переданный ему скороходом. — Какого беса забыл в Шуле этот недоносок?

Мягко говоря, Эссир был полной противоположностью Шула. Если сравнивать Турдана с царем Кугратом, то последний явно проигрывал.

Еще полвека тому назад два этих государства мирно сосуществовали, и граница между их землями имела характер весьма формальный. Свободная торговля, браки, военная взаимопомощь. Часто приходилось вставать воинам Шула и Эссира под одни знамена в сражениях с дикими горскими племенами, с пиратами и прочими лихими людьми. Все было хорошо до тех пор, пока на трон Эссира не воссел отец Куграта — Горекон. Как сказал Хайко, Горекон родился с вожжой под одним всем известным местом и с юности отличался взрывным, взбалмошным нравом, который передался и его сыну. Став царем Эссира, унаследовав трон от отца, умершего при очень странных обстоятельствах, Горекон издал указ о запрете браков между народами Эссира и Шула и за неповиновение отрубал головы без зазрения совести. Мало того, всех граждан Шула, уже вступивших в такой вдруг ставший запретным брак с гражданами Эссира, привел насильно к присяге на верность ему и его трону, и венцом этого бреда явилось поругание знамен и вымпелов Шула новоявленными эссирийцами. Люди роптали, но флаги рвали. Куда деваться, если в твоей руке флаг родины, а в руках палача твоя жена или муж, да еще и дети?

Вторым указом Горекон обложил непомерными налогами купцов как своих, так и заморских, предварительно выкрав из семей детей и оставив их при себе в качестве заложников. Многие годы и средства понадобились для спасения невинных; кого выкупили, кого выкрали. Глядя на творящиеся в Эссире беззакония, купцы и предприимчивые люди забыли туда дорогу и вспоминали о Эссире только в поговорках и присказках, да и те были, мягко говоря, не совсем культурными.

— Мне нужно найти Тао, — с посеревшим от волнения лицом сказал Хайко.

— А как же я? — спохватился Пато.

Хайко не ответил, а лишь ускорил шаг, и спутникам волей-неволей пришлось перейти чуть ли не на бег, поспевая за размашистой походкой вуртажца.

Добежали до стены, опоясывающей «мастерскую». Судя по гулу, там собралось столько людей, сколько Пато не доводилось еще видеть. Казалось, что воздух, насыщенный гулкими голосами сотен и сотен людей, можно рвать на куски. Уши заложило, внутри снова зашевелился червь сомнения — осилю ли я?

— Увидимся после, — засуетился Хайко, указывая жене с дочерью на распахнутые ворота.

Посмотрев на Вельгу и словив еще один подбадривающий взгляд девушки, Пато перевел взгляд на друга, ожидая, что тот скажет. Как только женщины скрылись за воротами, Хайко схватил подопечного за руку и потащил вдоль стены. Через несколько сотен шагов путники достигли едва приметной калитки, распахнувшейся после требовательного стука Косматого. Навстречу, чуть согнувшись, дабы не удариться макушкой о низкий проход, к ним вышел давешний стражник, встреченный Пато у городских ворот в день его прибытия.

— Дуур! — воскликнул обрадованный знакомым лицом парень.

Стражник сиял, как таз брадобрея, и лицом, и доспехами.

— Знакомый? Вот и ладно, — встрепенулся Хайко, кивнув в сторону Пато, добавил, обращаясь уже к стражнику: — На тебя его оставляю. В общих чертах расскажешь ему, что к чему. Тао не видел?

Дуур опешил от всего услышанного и, кое-как переварив, все это ответил:

— Тао на трибуне, выше государя. Там, где и должно быть ему и всем ганам, отвечающим за его голову. За Пато присмотрю, расскажу все и даже кваса дам…

В благодарность за такую заботу Хайко хлопнул стражника по плечу, от чего у того ноги подкосились, и Пато пришлось поддержать его за локоть.

Проводив очумелым взглядом вуртажца, скрывшегося за низкой калиткой, Дуур, откашлявшись, заметил:

— И себе кваса налью. А лучше чего покрепче.

За дверью оказался узкий, длинный коридор. Маленькие чудные светильники рассевали тьму ровно настолько, чтобы видеть спину впереди идущего Дуура. Пройдя коридором полсотни шагов, Пато очутился в просторном помещении. Пахло хвоей и древесной смолой, что указывало на новизну постройки. На грубо сколоченных вдоль стен скамьях уместились не менее пяти десятков молодых, крепких парней.

«Много», — подумал Пато и уже стал было примериваться к вероятным противникам, оценивая их хоть так, взглядом, как вдруг заметил, что чуть поодаль, там, куда не проникал свет от медных ламп, прямо на полу расположились еще претенденты на пояс гана.

— Те, что вдоль стен — тебе не соперники, — стал пояснять Дуур. — Это еще ученики, и их время наступит только на следующем турнире. Сегодня они дальше «карусели» не пойдут. Просто силы проверяют. А вот те, что на циновках, как раз ганы, как и ты. Присмотрись к ним, а я за квасом схожу.

Пато присмотрелся.

Пятнадцать ганов, а с ним — шестнадцать. Вот и циновка свободная, для него. Опустившись на скрещенные ноги, Пато стал наблюдать за такими же, как и он, новоявленными ганами. Одного он знал. Мако сидел и мурлыкал себе под нос песенку. Не волновался. Что ему волноваться? Что он, в схватках не участвовал? Остальные замерли. Рядом с каждым из них мастер, шепчет напутствия. Пато почувствовал себя сиротой. Где Тао? Ах да, он охраняет правителя. И Хайко рядом нет. Взволнованный убежал. Что может быть важнее сегодня, чем турнир? Пато злился.

— Пей!

Пато обернулся. Дуур, лучезарно улыбаясь, протягивал ему мокрый кувшин, который еле слышно, как испуганная гадюка, шипел.

— Спасибо.

Квас был холодным и здорово прочищал голову.

— Ты мне сказать ничего не хочешь?

Дуур захлопал глазами. С сообразительностью у него было не все в порядке, или перенервничал просто? Поди разберись.

— А что говорить? — пожал плечами стражник и, нагнувшись к уху Пато, шепотом добавил: — Я все деньги, что у меня были, на тебя поставил, до третьего круга. Все как Тао говорил.

— Как же хорошо, что можно посмотреть сочувствующим взглядом на кого-нибудь другого. А то все на меня только так смотрят. Очнись! Дуур!

Подействовало. Взгляд стражника стал более осмысленным, стукнув себя кулаком по лбу, он тихо рассмеялся.

— Прости. Не каждый день такая честь выпадает, хоть и случайно — гана напутствовать. Так вот, сегодня у вас «карусель», потом вы отдыхаете, а молодые, — он ткнул большим пальцем себе за плечо, — вслед за вами по бревнам бегать. Как управятся они, старейшины жребий бросят и вас на пары разобьют. Сражаетесь, и кто победил, тот на второй круг, а кто проиграл — на трибуны и до окончания турнира без имени ходят.

— Без имени?

— Ну, да. Еще и не опоясанный ган, но уже и не просто человек. А стало быть, и имя ему ни к чему. Традиция.

— Понятно. Спасибо тебе, Дуур. Просветил. Ты ступай, я один побуду.

Дуур ушел.

— Знать бы еще, что это за «карусель» такая, — прошептал Пато, ни к кому конкретно не обращаясь.

За спиной послышались торопливые шаги, и гомон десятков человек утих. Сотни глаз пристально смотрели на тщедушного старца с седой бородой и лысым черепом. Тот, не торопясь, внимательно изучал каждого из присутствующих.

— Приветствую вас, доблестные воины и те, кто еще только на пути к почетному на всех землях званию — ган. Сегодня знаменательный день для шестнадцати наших младших братьев. Давайте поддержим их.

Все те, кто был сейчас под трибуной, с улыбками радости на лицах вскочили с мест и захлопали, выкрикивая одобряющие слова, обратив взоры на тех, кому сегодня предстояло соревноваться между собой.

— Не робей!

— Будет пояс на каждом из вас!

Особым разнообразием эти пожелания не отличались, но на душе от этих простых слов стало легче. Чувство того, что ты не один, согревало не хуже кружки доброго пива. Пато заулыбался в ответ, впрочем, как и все участники турнира. Нет, не все. Мако со своим мастером, пресловутым Тарси Лихо молча кривились и брезгливо отворачивали лица. Пато захотелось стереть с этих лиц всю их надменность. Да простит его Дуур, но коль выпадет ему сразиться с Мако в третьем круге, то он все сделает для того, чтобы ткнуть этого тщеславного молодца носом в пыль, как уже доводилось.

— Хватит болтать, Каривас, когда начнем? — крикнул, заглушая общее веселье, Тарси.

Мастер Каривас не заметил, вернее, сделал вид, что не заметил, как его столь бесцеремонно поторапливает тот, кому должно смиренно дожидаться слов старейшины. Он поднял вверх руки, призывая угомониться не в меру развеселившихся людей. Все смолкли.

— Мудрый правитель Шула, государь Турдан сейчас говорит приветственные слова своему народу. Помните, юные ученики и закаленные в битвах ганы, что правители Шула любезно разрешают нам на протяжении сотен лет не просто жить в стенах города, но и играть важную роль в устройстве государства. Мы гости, мы не хозяева в городе Мастеров, — Каривас метнул строгий взгляд в сторону намеревавшегося сказать очередную колкость Тарси Лихо.

Тот передумал и промолчал.

— Так давайте покажем людям, чего мы стоим! Ловкостью и силой усладим их взоры! Уверим всех в том, что, пока ганы живы, ничто не страшно, и нет таких сил, что способны одолеть тело и дух гана.

Одобряющие возгласы ганов слились с восторженным ревом тех, кто был сейчас снаружи. Турдан окончил свою речь в тот же момент, что и Каривас. Случайно ли, или старейшина так подгадал — не важно. Турнир начался.

*****

Трибуны взорвались радостными криками и рукоплесканиями, приветствуя начало турнира.

Хайко бесцеремонно отодвинул плечом сидевшего рядом с Тао городского стражника и, присев рядом с другом, сказал:

— Тао, я не знаю, как и для чего, но…

— Куграт? Я знаю, — как ни в чем не бывало, произнес Ган.

Хайко ошарашено посмотрел на него и встряхнул головой.

— Не удивляйся. Я успел «поздороваться» с Турданом.

— Понятно, — выдохнул Хайко. — Хорошие места, слушай. А мои девочки где? Знаешь, если Хэльга меня увидит рядом с правителем, то она мне все космы повыдергивает и житья не даст. Как же! Без нее и рядом с Турданом сижу. Пойду я поищу их, от греха. После поговорим.

Тао кивнул.

— Первый участник! — прокричал глашатай так громко, что его было прекрасно слышно даже сквозь невообразимый шум тысяч голосов.

Людей под трибуной, да и вокруг помоста с «каруселью» было многим больше, чем на ней. Плотно прижавшись друг к другу и вытягивая шеи, собравшиеся пытались рассмотреть того, кто первым опробует, что уготовано в этом году для всех.

Узкий проход от открывшихся ворот до полосы препятствий оставался свободным даже после выхода первого участника. Как ни сгорала от любопытства толпа, уважение к ганам брало свое. Белую черту, выделяющую проход, так никто и не осмелился пересечь, и тот, кому всего через несколько дней предстоит принять звание гана, беспрепятственно подошел к помосту.

*****

Каривас заглянул в свиток, извлеченный из рукава, и громко произнес:

— Лочан, сын земли Шогур! Ты первый.

Чуть отступив в сторону, старейшина указал на ворота, и те, как по волшебству, словно только и ждали жеста, распахнулись. Шум с улицы ворвался в помещение. Тысячи любопытных восторженных глаз сверлили ганов и учеников, сокрытых до этого от людей. Как только Лочан вышел, ворота немедленно закрылись, вновь оставляя участников наедине со своими мыслями.

Гам снаружи то нарастал, то вновь сходил почти на нет. По этим звукам можно было отследить удачные действия Лочана; каждое из таких действий порождало восторженный рев толпы.

Вскоре трибуна задрожала от топота ног и особенно громких криков.

— Прошел! — сразу несколько голосов озвучили то, о чем подумал каждый.

Пато не мог отвечать за всех, но он был искренне рад за Лочана.

— Там и хромая лошадь пройдет, чему удивляться? — фыркнул Мако.

— Значит мой мальчик не хуже хромой лошади, и это радует, — заметил в свою очередь ган в таких же, как и Лочан, странных для взора одеждах.

Пато подошел к Мако и, уничтожающе посмотрев на соплеменника, произнес:

— Заткнулся бы ты, Мако. Зубы сводит от твоего нытья.

Мако скривил губы и сделал то, чего еще месяц назад не позволил бы себе ни в коем случае — сплюнул прямо под ноги Пато.

— Я заставлю тебя съесть твой поганый язык. Если, конечно, твоя девка не вступиться за тебя.

Пато готов был вспылить и наделать глупостей, как чья-то рука легла ему на плечо.

— Во всяком случае, этот молодой человек будет сыт, в отличие от тебя, ученик Тарси Лихо.

Сказав это, шогур отошел от Мако и Тарси и мягко, но настойчиво увлек за собой Пато.

Злость и досада, где-то даже стыд за соплеменника настойчивыми молоточками стучали в висках. Воздуха в груди катастрофически не хватало, приходилось через силу, с шумом втягивать в себя глоток за глотком. Руки била мелкая дрожь. Не смотря на все это, Пато пытался найти хоть какое-то оправдание мерзкому поведению Мако.

— Он не всегда был таким. Заносчивый — да. Но что б вот так? Почему?

Пато не надеялся на ответ и очень удивился тому, что ган из Шогура, увлекший его в сторону от спора, все же ответил:

— Все меняется, и человек в первую очередь. Ты?..

— Пато.

— Ты, Пато, как я понял, ученик достопочтимого Тао Гана, имя которого говорит так же красноречиво, как и его деяния о том, что это лучший и наипервейший из всех ганов. Странно наблюдать за тем, как ты неуравновешен, в отличие от твоего мастера.

Пато стыдливо опустил глаза. Замечание верное и точное. Не достоин Пато называться учеником такого как Тао.

Чуть прищурившись, оглядывая его с ног до головы, шогур продолжил:

— Тебе никогда не говорил Тао о том, что ты слишком громко думаешь?

— Говорил и не раз.

— Ничего страшного в этом нет. В мыслях, я имею в виду. А вот то, что мысли эти тебя ведут за собой, и ты не в силах им противиться — это плохо.

Пато сглотнул горькую правду, не находя что ответить, спросил:

— Как быть?

— Меняться, как все, меняется. Только можно меняться как это недоразумение, — кивок в сторону Мако, — а можно как семечко, оброненное в землю. Из маленького вырастает большое и красивое. Не грусти.

Пато остался в одиночестве. Вернувшись на свое место и усевшись поудобнее, он закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы все ненужное, сосредоточиться на том, что предстоит через несколько минут. Мысли не желали покидать его, возвращая к недавним событиям: появлению Мако, чуду в лице Вельги, знакомству с Хайко Косматым. Что ждет его дальше? Какими тропами предстоит пройти прежде, чем он хоть что-то поймет из того, как устроен этот мир? Выживет ли в схватке с Итко один на один, без помощи мастера Тао?

— Дубина стоеросовая! Ты выходить собираешься или под юбку к девке своей спрячешься?

Голос Мако вывел из оцепенения. Пато открыл глаза и обнаружил, что все смотрят на него с немым вопросом в глазах — что происходит?

Из претендентов в помещении остались только они с Мако, и, судя по всему, пришла очередь Пато выходить в ворота навстречу ликующей толпе, тем более, ворота эти были распахнуты настежь.

— Ох, ты ж…

Вскочив с места, Пато поспешил навстречу первому испытанию.

Глава 14

Даже сидя этот человек возвышался над всеми, кто был рядом. Многие смотрели в его сторону с не меньшим восторгом, чем на то, что происходило внизу, на площади. Пожалуй, во всем Шуле был только один человек, который был выше правителя Турдана — Хайко Косматый, правда, последний, при всем своем могучем телосложении уступал государю широтой плеч.

Цепким взглядом черных как смоль глаз правитель осматривал не столько праздничное действо, сколько свой народ. Народ ликовал и радовался, а значит, и государю не грех возрадоваться. Значит, все он делает правильно.

Все же Турдан чувствовал себя не в своей тарелке. Не любил он в праздности проводить время, и одежды мирные прижимали его к земле более, чем доспехи. Куда как радостнее облачиться в доброе железо, вскочить на боевого коня и пустить его в бешеный галоп, настигая врага.

Глянул на «карусель», где очередной участник ловко уходил от несшихся к нему со всех сторон подвесных бревен, копий без наконечников, хлещущих по ногам цепей. Какая сила пропадает. Турдан любил и уважал ганов, но каждый раз, увидев их ловкость и силу, сожалел, что эти люди не в войске государя, а вольные охотники. Их бы в строй. С их быстрой мыслью, отвагой, отсутствием страха как такового. Страх, говорят они, это смерть, и выжигают, вытравляют из души своей это чувство в самом начале своего пути. Нет, ганы никогда не отлынивали от защиты Шула, и коль была надобность, становились под общие знамена и шли бить врага в первых рядах. Что есть — то есть. Да только придет весть хоть из-за пяти морей о Итку разбушевавшихся — покинут они с легкой душой Шул и отправятся за головами монстров. И ничем не остановишь их: ни слезами вдов, ни пожарами деревень. У них своя правда, и правда эта превыше всего.

Государь, слегка обернувшись, посмотрел на Тао Гана. Вот он, лучший из них, да и из людей, ведомых ему, Турдану, подобных не встречалось. Успели они только несколько слов сказать друг другу, да не беда, наверстают еще. А поговорить есть о чем. Взять хоть весть о визите царя Эссира. Вот уж добрый десяток лет ничего, кроме плохого, с границ Эссира не доходило до ушей Турдана: то на деревеньки набегут и пограбят, то караван торговый разобьют. И поди докажи. Ни видоков случайных, ни выживших — никого, кто мог бы прямо указать на виновных.

А придется встречать. Встретить — полбеды. За стол один садиться с разбойником этим, речи его выслушивать — вот мука. Будь Турдан не государь, а воин простой, то взял бы меч и рубанул. А там — будь что будет… Нельзя.

Толпа взревела. Еще один прошел «карусель». Быстро в этот раз они управляются. Чего доброго, так и до полуночи первый день турнира завершится.

*****

Глубоко вдохнув, Пато шагнул за ворота. Все осталась там, позади: тревоги, сомнения, злость на Мако.

Проходя мимо радостных, взволнованных лиц, что-то кричащих ему, мимо протянутых рук, хлопающих его по спине и норовящих отщипнуть от его рубахи клочок на память, Пато скинул с плеч своих невидимый груз и с небывалой для самого себя легкостью одним махом взлетел на помост.

По правую руку от него трибуна. Где-то там Вельга. Пато знал, что среди сотен и сотен лиц он легко отыщет то, которое ему стало так непонятно дорого. И точно — стоило только скосить глаза, как тут же он увидел ее; притихшая Вельга мертвой хваткой вцепилась в руку матери и, не мигая, смотрела на Пато. Высоко забрались, почти на самый верх.

Что ж, теперь можно и дальше идти.

«Карусель» его не удивила. Обычная полоса препятствий, только большая. Подобные этой Пато уже видел, когда раз в год на землях калатов устраивались большие ярмарки, и каждый желающий мог испытать свою ловкость. Ему не довелось тогда, так что же? Сейчас попробует.

— Небесный друг мой, — зашептал Пато. — Я знаю, что оскорбил тебя, прервав твой полет тогда, в лесу. Не держи зла на меня, поделись крыльями своими.

Не успел он и рта закрыть, как в животе его забурлил огонь, и за плечами Пато распахнул невидимые крылья свои красавец гриф.

Бревна и копья замедлили свой ход. Цепи, до этого со свистом рассекающие воздух, стали медленными, как стебли камыша у озера, качаемые ветром, и не казались уже такими грозными. Уклонившись от жерди, метившей по ногам, Пато поднырнул под еще одну, летящую в голову. Ловко уворачиваясь от наползающих с черепашьей скоростью на него снарядов, Пато преодолевал путь шаг за шагом. И правда — хромая лошадь одолеет такую «карусель», не взопрев даже. Это при условии, конечно, что за ее спиной вырастут такие же крылья, как и у него.

Вот и конец помоста. Прямо под ним, чуть в стороне, расположились все те, кто, так же, как и Пато, преодолели свой путь и теперь смиренно ожидали, пока последний из них опустится на приготовленную для отдыха циновку.

Молодцевато спрыгнув на землю, под овации публики, Пато занял место около Лочана, коему довелось первым выйти к помосту.

— Ты это сделал быстрее всех, — заметил шогур. — Впечатляет. Не завидую я твоим врагам.

Он слегка склонил голову и вновь открыто и дружелюбно посмотрел на Пато.

— Спасибо тебе, Лочан, сын земли Шогур, за слова добрые. Только не ошибся ли ты, говоря о том, что мне посчастливилось пройти помост скорее всех?

— Нет. А теперь извини меня, мне надо собраться с мыслями, — шогур поднялся и отошел в сторону, прихватив с собой циновку.

Все участники утвердительно закивали, подтверждая слова Лочана.

Пато, пожав плечами, посмотрел в сторону трибуны, под ней в этот самый момент распахнулись в шестнадцатый раз ворота, и на площадь Мастеров вышел Мако. Смотреть на то, как его соплеменник будет красоваться на помосте — а он будет красоваться — не хотелось. А уж коли Мако быстрее его «карусель» минет, то совсем плохо. Почему плохо? Да пес его знает.

Лучше еще раз отыскать глаза Вельги и хоть так, издали полюбоваться ею.

*****

— Что скажешь? — обернулся к Тао правитель, слегка взмахнув кистью в сторону «карусели».

Тао Ган, пожав плечами, ответил:

— Он хорош. Быстро проскочил.

О том, что это его подопечный, Тао решил пока не говорить; правила проведения турнира этого не запрещали в категорической форме, но не одобряли. Коль узнают «предприимчивые» люди об участниках лишнее, то используют эти знания в угоду своим интересам. Ставки сделают на тех, кто принадлежит к более сильному клану.

— Еще один, последний из учеников, — кивнул Тао на площадь мастеров.

Там уже вышагивал Мако, неспешно, наслаждаясь своим нынешним статусом, переставлял ноги.

— Думаешь, этому удастся пройти быстрее? — в глазах Турдана заплясали азартные огоньки.

Тао отрицательно замотал головой, останавливая желание государя достать кошель с деньгами. Тот намеревался сделать ставку.

— Ты же знаешь, правитель, что ни я, ни какой-либо иной ган не можем делать ставок. Я знаю, на что способен каждый из учеников, и лишь исход последней, финальной схватки не возьмусь предугадать. Сохрани свои деньги.

Сокрушенно вздохнув, Турдан прицепил свой кошель обратно. Покрутив головой и не найдя никого, кто бы решился на спор с ним, он решил испытать удачу и, наклонившись к жене, что-то с жаром принялся ей нашептывать. Та уничтожающим взглядом прервала его пламенную речь. Сплюнув с досадой, Турдан хлопнул по плечу сына, призывая того развеять скуку. Тот засмеялся:

— Мои последние деньги еще вчера заяц унес! Так что, отец, мой ответ — скучай.

Да. Вчерашняя совместная случайная охота с сыном принесла Турдану не только удовольствие, но и изрядный выигрыш.

Возвращаясь с объезда ближних застав, спугнул их маленький, но весьма грозный отряд зайца. Под свист и улюлюканье понесся косой по полю, позабыв обо всем на свете, лишь хвост мелькал. Была одна губительная страсть у правителя — азарт. Спорить готов был на любых условиях с каждым встречным. Так и теперь, завидев ушастого, слету предложил сыну ставку. Тот поддержал и уже через минуту передавал отцу свой кошель, негодуя и удивляясь, как это такому уже немолодому мужчине, как его отец, удалось с расстояния в полторы сотни шагов сбить стрелой зайца в высокой густой траве?

— Хорошо, — буркнул Турдан и устремил взор свой на площадь.

Там на помост взобрался последний участник. Ничего выдающегося он не показал. Наоборот, как показалось правителю, слишком уж показушничал парень, красовался. Ему бы покончить с испытанием поскорее да отдыхать перед схваткой, а он пыль в глаза пускает. Не выйдет путного человека из такого. Ган, может, и получится, а вот человек — вряд ли. Ничего сверхъестественного не произошло, и этот, последний участник прошел испытание как по маслу.

Настал черед совсем уж «зеленым» ученикам показать свою удаль. Вернее, опробовать свои силы. Веселым кагалом они устремились к помосту, мешая друг другу, толкаясь, принялись взбираться на помост. Не удивительно, что в этой толчее сразу на старте несколько человек сорвались с шаткого бревнышка под ногами и под всеобщий смех толпы упали в «позорную» яму. От многих сегодня станет разить навозом. Упавшие не унывали, а с не менее громким хохотом возвращались в начало «карусели» и уже спокойно, не толкаясь, приступали к ее покорению.

Пока шла эта озорная канитель, Пато с остальными основными участниками отдыхал. Старался очистить мысли свои. Не выходило.

— Тебя гнетет что-то?

Вздрогнув от неожиданности, Пато открыл глаза. Перед ним опускался на принесенную с собой циновку Лочан. Открытое лицо его, смуглое, с чуть раскосыми глазами, обрамленными девичьими длинными ресницами, выражало неподдельное участие. Этот человек действительно хотел помочь.

— Не могу сосредоточиться. И рядом нет никого: ни Тао, ни Хайко.

— Если ты не заметил, то я скажу тебе — мы одни тут все, без исключения. Мой мастер остался там, — он указал в сторону трибуны, — как и мастера остальных участников. Глупо винить их в том, что они не рядом сейчас.

— Да, — согласился Пато. — Малодушничаю я.

Лочан сдержанно кивнул, понял, что хочет сказать Пато, но уходить не спешил.

— Знаешь, мы приплыли на вашу землю, минуя несколько морей. И вот, оторвавшись от родных берегов, я потерял их из виду, не видя впереди иной земли, и душу мою накрыла тревога. Я осознал, как хрупок человек, предоставленный самому себе. Несмотря на то, что меня окружали люди моего народа и веры, со мной был мой мастер, я знал, что, случись несчастье, все кончится. Не спасут меня мои знания, и даже умения мастера Пракаша станут бессмысленны, окажись мы один на один со стихией. Проглотит нас большая вода и не заметит даже. Еще и не случилось ничего, а я уже сдался. В мыслях своих. А коль думать стал как проигравший, то о какой победе может идти речь? Я обратился за советом к мастеру…

Лочан замолчал. Прикрыв глаза, он мысленно вернулся к тому разговору. Пато, не сдержавшись, спросил:

— И что же тебе сказал мастер Пракаш?

Лочан открыл глаза.

— Когда не знаешь ты, что делать с даром твоим, то обратись за советом к дарителю.

Сказав все это, Лочан, подумав, что все зависящее от него он уже сделал, поднялся, захватив с собой циновку, удалился, оставив Пато в одиночестве.

«Дар? Даритель? Что имел в виду шогур?» — Пато не только не избавился от лишних мыслей, как того хотел, но еще и отяготился новыми. Вот спасибо…

Дар.

«Кто я есть? — не избавившись от суетности дум, Пато решил разгадать загадку, заданную Лочаном. — Я человек, в первую очередь. Или нет? Нет! Я ган. Это и есть мой дар!» — осенило его.

Мысли застучали в голове, как молоток по наковальне в кузне отца. Быть ганом — это дар, безусловно. А кто же так осчастливил Пато, предоставив ему возможность примкнуть к лучшим из людей? Ну, конечно — Машибо! А что ему, Пато, сказал Машибо при расставании? Правильно — не забывай, говорил он, что молитва никому еще во вред не пошла. Стало быть, молитва?

Собравшись с мыслями, заставив себя стереть с лица наползающую глупую улыбку, Пато решился на то, что так редко делал.

«Великий Дух, Отец всего живого на земле, услышь меня. Не стану просить себе сил телесных, они есть у меня и в избытке. Не стану просить тебя так же и о быстроте, ведь и она есть, и ее мне достаточно. Прошу тебя, Машибо, дай мне покой. Усмири поток, бурлящий в душе и мыслях моих, позволь мне пройти испытание и не наделать глупостей по скудоумию своему. Не хочется мне причинять вред братьям ганам, хочется найти друзей в сражениях этих».

К удивлению своему, Пато обнаружил, что мысли перестали скакать в невообразимой чехарде, выровнялись и стали легко управляемы. Теперь можно и расслабиться. Насладиться своим умением и перенять нечто новое от соперников.

— Спасибо тебе, Машибо, — в голос, не таясь, произнес Пато.

Занятый самим собой, Пато не заметил, как возня на помосте прекратилась, и расторопные плотники почти разобрали «карусель», сложив ее аккуратными штабелями. Битая, но довольная собой «молодь» удалялась в сторону трибун, восторженно рассказывая своим мастерам о том, с какими «невероятными трудностями» им пришлось столкнуться один на один при преодолении первого в их жизни испытания.

На расчищенную плотниками площадку вышел тот самый старец, виданный всеми участниками под трибунами. С появлением Кариваса шумливая толпа стала притихать, отдавая должное старейшему из ганов, избавляя того от необходимости перекрикивать многоголосие собравшихся на турнир. Каривас извлек из недр бездонного рукава свиток, развернув его, обратился к безмолвствующим зрителям.

— Услышь меня, славный Город Мастеров. Сегодня в стенах твоих вершится великое — рождение ганов. Первый шаг сделан, осталось малое, — Каривас и все, кто его слушали, улыбнулись после этих слов. — Да, осталась малость. В честных поединках мы с вами узнаем, кто из этих шестнадцати станет лучшим. Все они без исключения получат свои пояса, но лишь один, чемпион, получит к своему поясу еще и оружие, выбранное им в лучшей лавке, лучшего из всех известных мне кузнецов — Хайко Косматого.

Люди взревели, и тысячи голов обернулись к трибуне, разыскивая глазами Хайко. Нет такого человека в городе, да и во всем Шуле не сыскать того, кто бы не знал вуртага. Хайко без тени смущения поднялся со своего места и приветственно помахал.

— Жребий брошен! — повысил голос Каривас. — Участники разбиты на пары. Первыми сегодня сойдутся: Абраф с черной земли Суга против Зоремира, прибывшего к нам с холодных земель Расы.

После приветственных криков Каривас продолжил озвучивать составленные волею случая пары поединщиков. Об одном лишь молил богов Пато — дабы не выпало ему сойтись с Лочаном. Не хотелось Пато в первом же своем поединке помериться силами с этим человеком. Почему? Наверное, он чувствовал к Лочану только симпатию и благодарность за поддержку, и биться с ним, во всяком случае, в первом круге, не желал. Наконец старый Каривас произнес и его имя, а сразу после имя соперника. Им оказался некто Иаго, изящный стройный таниец, вышагивающий с грацией кошки. Как камень с души свалился. Все же это не Лочан. Хотя, коль судить по тому, как двигался таниец, схватка намечалась не из легких.

*****

— Эх, жаль, что не Пато достался этот Зоремир, — сокрушался Хайко.

— Это от чего? — вопросительно вскинула бровь Вельга.

Хайко, не переставая следить за происходящим внизу, не оборачивая головы к дочери, пояснил:

— Расы, как бы тебе сказать… В общем, в рукопашной схватке они не сильны. Нет, среди людей земли Рас очень много могучих воинов, и армия их сильна, я бы даже сказал — непобедима. Нам, вуртагам, это хорошо известно. Но вот то, что касаемо ганов, тут иная история. Они, расы, каким-то образом умеют рассмотреть гана в младенце, и тут же мастер приходит за ним, и семья с радостью передает чадо в руки гана. И малыш с тех пор кроме мечей изогнутых да легких других игрушек не ведает. И спит с ними, и ест, и даже в нужник ходит.

— Что за мечи такие?

— Они их саблями называют. Хорошая штука.

— Сабля?

— Ага. Так вот, до того здорово у них выходит управляться с ними, что дозволь этому Зоремиру взять в руки любую палку, то он без труда опрокинет дружный строй из остальных пятнадцати молокососов, столпившихся там, — Хайко указал на участников. — Так если же ты так владеешь оружием своим и не выпускаешь его из рук, имеет ли смысл обучаться безоружному бою? Тем более, ганы расов не встревают в мирские дела ни под каким предлогом. Они сражаются только с Итку, особенно сильными в их краях. Я так думаю, что боги и даровали им такой талант из-за непонятной силы Итку на их землях. Только подобные этим воины способны сдерживать монстров.

— Так они знают, ну, Зоремир этот и мастер его, что проиграют в первом же поединке?

— Да, — утвердительно мотнул гривой Хайко.

— Тогда зачем приплыли?

— Доченька моя, получить пояс гана Зоремир мог и на родине, только здесь он получит пояс в Городе Мастеров. А это многое значит в мире гана.

Вельга замолчала. Как все сложно у мужчин. А у ганов — подавно.

— Сходятся! — воскликнул Хайко и так потянулся всем телом своим вперед, что еще чуть-чуть, и не удержавшись, рухнул бы на тех, кто расположился прямо перед ним.

Хэльга на пару с дочерью вцепились в вуртага и усадили его на место.

На потертой сотнями ног площадке для тренировок городских ганов сближались двое: Абраф с кожей черной, как печная сажа, и соломенноволосый Зоремир.

В вечерних сумерках, пусть даже щедро разбавленных светом факелов, Абраф казался некой едва различимой тенью, и лишь глаза его сверкали белизной, да зубы еще. Как и любой из ганов, этот человек просто-таки излучал силу и уверенность. Широко расставив руки, он приближался к Зоремиру. Со стороны смотрелось так, как будто два приятеля встретились, и один из них спешит навстречу, дабы обнять покрепче того, с кем давно не виделся. Даже человеку далекому от поединков, будь то простая уличная драка или же смертельная схватка, было понятным, что ничего доброго эти объятья с собой не несут. Схватит Абраф Зоремира, сожмет со всей своей непомерной силой, поднимет над головой и обрушит на землю — кости хрустнут.

Но и рас не так прост. Вот он пошел по кругу, мелкими, но твердыми шажками, приставляя ногу к ноге, ни на миг не отрывая взгляда от глаз противника. Слегка согнутые в локтях руки, чуть разведенные в стороны, издали можно было бы принять за сломанные.

— Не кривись, дочурка, — хохотнул Хайко. — Представь себе, что в руках у этого парня мечи.

Вельга, решив послушать совет отца, мысленно вложила в «сломанные» руки Зоремира два меча. Да, теперь все выглядело иначе. Шаги четко выверенные, мечи на уровне пояса, стремятся остриями друг к другу, готовы отразить любую атаку. Этот человек не представлял своего существования без оружия, и даже лишенный его, все равно продолжал вести себя так, как будто оно в его руках. Это его и сгубило.

Как только Абраф выбросил сжатый кулак в голову раса, тот, вместо того, чтобы уклониться или отойти назад, попросту вскинул одну руку вверх, как если бы отражал атаку клинка клинком, а вторая рука его проткнула торс соперника призрачным мечом. Вот только мечей не было. А сжатый кулак Абрафа был.

Все кончено.

Появились люди в свободных светлых балахонах и унесли поверженного Зоремира под трибуну, оставив на месте сражения победно вскинувшего руки над головой Абрафа. Зрители громогласно встречали первого победителя.

Немного покрасовавшись перед публикой, первый счастливчик вернулся на свое место. Все участники за исключением «скучающего» Мако поздравили Абрафа с победой и пожелали тому дальнейших успехов.

На «арену» вышел Каривас, дабы призвать следующую пару на бой.

— Пато из племени калатов, Иаго из Тании, — громко и безразлично объявил он и снова исчез непонятно как и куда.

— А вот и наш парень! — потер руки Хайко. — Сделай его, малыш!

Все, кто сидел рядом с вуртагом и его семьей, невольно вжали головы в плечи и прикрыли уши. Хэльга сделала вид, что не знает этого шумного, невоспитанного дикаря.

*****

Иаго был немного ошарашен тем, как люди отреагировали на известие, что его соперник калат. Они восторженно выкрикивали его имя и высказывали предположения по поводу того, что этот Пато никто иной как ученик самого Тао Гана. Тао Ган слыл личностью известной, даже легендарной, и по правде сказать, Иаго воспринимал все рассказы о нем не более чем как красивые истории про вымышленного человека. Оказывается, он заблуждался, и Тао действительно существует. Даже более того, прямо напротив него стоит ученик лучшего из ганов, чье имя говорит само за себя. Что ж, тем слаще будет победа. Быть учеником лучшего еще не означает быть лучшим самому. Этого Пато ждет неприятный сюрприз.

Иаго был отмечен судьбой дважды. Ему посчастливилось родиться в семье знатного Танийского дворянина, приближенного к королю. Никогда Иаго не испытывал нужды ни в чем. Лучшие ученые умы занимались его образованием, лучшие воины готовили его к сражениям. Так уж повелось — коль дворянин, то войны не миновать, и стареющий отец Иаго не скупился, отдавая огромные деньги на воспитание сына. А к шестнадцатому дню своего рождения молодой человек был изрядно удивлен, увидев, как отец вводит в торжественный зал, где собрались гости для празднования совершеннолетия Иаго, настоящего гана. Не просто как гость пришел он в тот день. Оказалось, что судьбой уготовано ему, дворянскому сыну, стать ганом, и поделать с этим ничего нельзя. Никто и не спешил что-либо предпринимать против такого расположения дел: старый граф был счастлив, молодой граф счастлив и удивлен.

Счастье старика было понятным — ган в семье означает то, что никаких налогов их род платить отныне не станет в государственную казну. Ко всему этому, как бы чернь ни относилась к знати, но коль уж в семье есть ган, то люди они достойные, значит, люд простой не только бояться станет, но и искренне уважать. Все на благо семьи складывается. А Иаго? А ему в диковинку, как это, быть ганом? Воображение рисовало самые радужные картины с удивительными сражениями с монстрами и очаровательными дамами. С последними, разумеется, сражения только в будуарах…

Два года пролетели незаметно. Трудно — да! Но незаметно. Не роптал молодой граф на судьбу, стойко терпел все тяготы обучения, и вот он здесь. В самом сердце братства ганов. Сражается за право называться лучшим среди таких же, как и он. И стоит перед ним первый соперник: кряжистый, с сильными руками, с предплечьями, увитыми узлами жил. Такие руки Иаго видеть приходилось, и какова сила в таких руках, знал. Без оружия с таким парнем справиться будет нелегко, но можно.

Мастер Ганзало учил своего парня быть готовым к любому испытанию и вести бой без оружия в том числе. Много странствуя по свету, Ганзало побывал в стране Сунтан, где монахи-отшельники обучили его тайному боевому искусству, коим тот охотно поделился с Иаго.

Резко выдохнув, Иаго принял боевую стойку, с удивлением отметив, что соперника это никак не смутило в отличие от всех тех, кому довелось на себе испробовать, что такое боевое искусство монахов Сунтана. Тот попросту шагнул навстречу, открыто и дружелюбно улыбаясь.

Оттолкнувшись от земли, Иаго взмыл вверх, поворачиваясь в воздухе, как запущенный в пляс волчок, и резко выбросил в сторону Пато ногу, намереваясь впечатать свою пятку в его голову. К такому сюрпризу калат точно не готов.

«Дьявол!» — только и успел подумать таниец, прежде чем свет в его глазах погас.

Он уже видел в мыслях своих, как падает скошенный метким и сильным ударом калат, как вдруг обнаружил себя сидящим на чем-то смутно напоминающем седло. Пато, сократив дистанцию, поднырнул под правую ногу, дав ей спокойно уместиться на своем плече. Обхватив танийца за ногу левую, чуть откинулся назад и тут же резким обратным движением отправил Иаго навстречу земле. Камни под ногами выдержали, впрочем, как и спина, на которую и пришлось падение. Правда, воздух из груди танийца вышибло напрочь, вместе с сознанием.

Пато одержал свою первую победу.

*****

В течение последующего часа Пато, вернувшись на свое место, ничего не видел и не слышал. Мир перестал существовать для него. Ни орущая толпа, ни братья-ганы, поздравляющие его с победой — ничто не могло пробудить в нем интерес. Он был пуст.

Поединки закончились. Первый день турнира подходил к своему завершению. Каривас вышел с новым свитком и объявил пары на завтрашний день турнира. Кто достался Пато, он не слышал.

Турдан так же что-то говорил, и люди радостно выкрикивали его имя. Под эти крики правитель покинул свое место и скрылся за потайной дверью вместе с семьей, но перед этим обронил несколько слов, адресованных Тао.

Пато очнулся лишь тогда, когда здоровяк Хайко оказался рядом с ним, и молча пожал его предплечье.

— Пойдем, малыш. Пойдем, Пато.

— А где Тао? — отрешенно спросил парень.

— Увидимся с ним дома. У него дела.

— Я понимаю, — совсем расстроился Пато.

Хайко досадливо пожевал губами, не находя, что сказать. Он нетерпеливо топтался на месте, слегка потягивая воспитанника и друга за локоть.

Пато встряхнул головой и, вымучено улыбнувшись, сказал:

— Еще один день, Пато. Это самый долгий день в моей жизни, Хайко. Самый долгий.

Они двинулись к воротам, ведущим прочь из мастерской. Там, у выхода, их ждали Хэльга с Вельгой. Их Пато искренне был рад видеть.

Глава 15

Ночь опустилась на Город Мастеров. Прохладный ветер обдувал стены домов, нагретых за день солнцем, крал, как полуночный разбойник, тепло и уносил в неизвестном направлении. Все остывало, и уже можно было, если захочется, пройти по каменным мостовым босиком. Две молчаливые тени шли по улице. Гулкие шаги их указывали на то, что босиком идти они не намерены.

— Мастер, куда мы направляемся? — спросила одна тень другую.

— В гости, мой мальчик, в гости.

Свернув некоторое время назад с оживленной улицы, полной радостных горожан, возвращавшихся с первого дня турнира, путники оказались на безлюдной улочке, уходившей под прямым углом от центра города, но недалеко. Пройдя несколько сотен шагов, двое уперлись в убогую изгородь, отделяющую улицу от не менее убогой хижины.

— Кто живет в этой конуре, безродный пес? — презрительно скривился Мако.

— Что имеешь ты, сопляк, против пса? — разгневавшись не на шутку, Тарси Лихо схватил ученика за грудки. — Или ты забыл, кто является твоим незримым помощником?

На поясной бляхе Тарси, на внутренней ее стороне, обращенной к животу хозяина, красовался «Небесный Пес». Любое пренебрежительное упоминания о собаках воспринималось кланом Тарси как личное оскорбление, и Мако очень повезло, что он с недавнего времени являлся неотъемлемой частью этого клана. Любой другой человек, сказавший нечто подобное в присутствии Тарси, лежал бы мертвым у его ног. Далеко не каждый ган позволит себе сквернословить о помощнике другого гана. На это должна быть веская причина. Игра тонкая и опасная, каждое слово тщательно подбиралось, и место вкупе со временем должно было соответствовать словам.

Тарси, остыв так же внезапно, как и вспылил, отпустил ученика. Смущенно откашлявшись, он заговорил:

— «Небесный Пес» хоть и мало похож на собак, живущих среди людей, но все же он пес. Пусть с телом змея, пусть, но голова его — это голова пса. Голова с пастью, полной острых клыков, рвущих недругов твоих на мелкие кусочки. Коль вцепится «Небесный Пес» в кого, то ничто не способно спасти. Сомкнув зубы свои на теле врага, он телом змеиным обвивает жертву, не дает ей возможности шевелиться. Так и мы, ганы клана «Небесного Пса», все вместе являем собой силу страшную. Есть ты и я — мы голова, есть и другие ганы, менее сильные, не имеющие острых клыков, но преданные нашему общему делу, и они вместе образуют тело змеиное, душат со всех сторон врага, пока мы его грызем. Запомни это, Мако, запомни хорошенько. И впредь не смей унизительно говорить про собаку.

Мако слушал с открытым ртом, не зная, как ему относиться к тому, что говорит мастер. Решив для себя, что лучше послушать Тарси, чем возражать ему, Мако просто принял слова эти за непреложную истину. Благо такой «талант» был присущ ему — доверять тому, кого чтишь выше себя. А в будущем сила все расставит на свои места. Поживем — увидим.

— Красиво сказано, мастер.

Тарси кивнул и направился к хижине, распахнув калитку пинком. Мако последовал за ним.

Не успели они дойти до дверей, как те распахнулись, и в проеме появился человек до того грязный и неопрятный, что Мако помимо воли своей скривился. Он видел его сегодня, правда издали и мельком. Тогда еще показалось Мако странным, что подобное «чучело» находится рядом со старейшиной Каривасом, и более того, можно было подумать, что он, этот оборванец, недоволен действиями того, кто выше всех прочих ганов вместе взятых. Он явно указывал, как Каривасу поступать и что говорить. Тот противился, как мог, постоянно указывая на свиток и осуждающе качая головой. Не так и прост этот человек. Странно, что одет он как сумасшедший нищий и живет в этакой лачуге. С такими-то возможностями.

— А тебя бы больше устроило, если бы тебя казнили по приказу человека в золотых одеждах? — прищурив глаз, спросил «нищий», обращаясь к Мако. — Месяц тому назад все твое имущество стоило меньше, чем сапоги, которые сейчас на тебе.

Мако удивленно перевел взгляд с оборванца на мастера.

— Вечный может читать твои мысли. Пока может. Будь осторожен, прежде чем подумать плохое о нем, и прояви уважение хотя бы к его более чем почтенному возрасту, — ответил Тарси на немой вопрос ученика и добавил, обращаясь уже к тому, кого назвал Вечным: — Не пугай моего мальчика, старик, ибо по молодости своей и с испугу он может вспороть твой старый живот мечом. Мне будет жаль потерять такого ученика и не менее досадно — союзника в твоем лице.

Мако показалось, что Вечный закаркал, но присмотревшись внимательнее, он обнаружил, что тот смеется.

— Не стану более, — вскинул руки вверх старик. — Но отказать себе в том, чтобы покопаться в мыслях таких сопляков, считающих себя пупом земли, не могу. Проходите.

Вечный устремился к гранитной плите в центре своего жилища, заменяющей ему стол. На этом «столе» помимо устроенного в самом его центре очага неопрятной грудой лежали листы бумаги и свитки с государственной печатью, что еще раз подтверждало значимость этого человека в Шуле. Странно и нелепо выглядели аккуратным почерком исписанные документы рядом с объедками и копошившимися в них мухами. Огарок свечи, выставленный на стол для антуража (иначе и не объяснить его присутствие в помещении, где повсюду были развешаны всевозможные светильники, да и от очага было света более чем достаточно) коптил и потрескивал, источая запах подгоревшего на плите жира. Небрежным взмахом руки Вечный освободил поверхность плиты от «ненужного» хлама, оставив в гордом одиночестве лишь этот мерзкий огарок. Усевшись на скрещенные ноги, он широким жестом предложил последовать его примеру и визитеров.

Поборов брезгливость, Мако опустился на липкий пол, заняв место с противоположной от Вечного стороны. Как можно дальше, так, чтобы пламя очага хоть как-то скрывало его от шамана. Тарси присел на краешек стола. Чувство приличия было ему чуждо.

— Ноги сегодня особенно ломит, — с делано страдающим видом «прокряхтел» он, обращаясь к Вечному. — Не прими за неуважение.

— Что мне до твоего уважения? — искренне недоумевая, бросил шаман. — Хоть на голове стой, главное, долг свой исполни. Ты получил письмо от своего господина, которое мы так долго ждем?

— Да.

— Он прибудет не один?

Впервые за весь разговор шаман казался озабоченным, что не ускользнуло от внимания Мако.

Мастер Тарси кивнул:

— Он едет с сыном.

— Не то важно, — отмахнулся Вечный. — Тот, другой?

— Безусловно. Куда Куграт без своего лучшего телохранителя?

От натужного зловещего хохота Вечного вздрогнули стены.

*****

В доме Хайко Косматого было как никогда тихо. Даже престарелая мать Хэльги никоим образом не выдавала своего присутствия. Обычно шумливая, нетерпеливая в своих желаниях женщина, привыкшая к повиновению, словно исчезла. Хоть ее почти никогда и не было видно, но слышно было постоянно. Выбравшая добровольное «заточение» в своей комнате, она не показывалась людям, лишь постоянно чего-нибудь требовала: то ей вода теплая и невкусная, то постель примята. Болела она, и все ее жалели, не обижаясь на такие «причуды». Несмотря на свой далеко не ангельский характер, понимала она все очень хорошо и докучать своими проблемами никому не спешила. Все переживали за Пато, и осознавали, что тишина и покой ему сейчас просто необходимы.

Пато не спалось. Лежа на спине, он устремил взор свой на постоянно открытое окно. Звезды подмигивали ему, подбадривали. Красавица-луна словно умылась небесной росой и блистала сияющим лицом своим, соблазняя молодого гана.

— Ничего не получится у тебя. Другая мне милее, — прошептал Пато и повернулся на бок.

День закончен. Давно уже. Еще чуть-чуть, и солнце «заползет» на крышу харчевни, освещая колодец и двор. И снова Пато, опрокинув на голову себе пару ведер студеной воды, примется утаптывать двор, осваивая новое и пока неизведанное. Хайко хорош. За простотой прячется небывалое мастерство воина. Почему он не ган? Как так вышло, что Хайко перестал быть им?

Опять загадки. Загадки, загадки, загадки…

Тао так и не появился, не сказал ничего мастер своему ученику. Может, переложив обязанности свои на Хайко, он просто отказался от Пато? Похоже на правду. Явившись в Город Мастеров, Тао совсем уж потерял интерес к воспитаннику и занялся своими тайными делами.

Нет, не уснуть.

Пато решил спуститься вниз, на улицу. Тихо встав и натянув на себя одежду, сунул ноги в сапоги.

Воздух. Чистый и прозрачный предрассветный воздух пьянил не хуже доброго пива. Прокравшись вдоль стены, Пато зашел в сарайчик, в котором Хайко хранил, если верить его словам, всяческий ненужный хлам. Среди «хлама» Пато отыскал то, что приводило его в восторг. Деревяшки — так неприглядно называл вуртаг тренировочные копья, что, по мнению Пато, было кощунством. Идеально сбалансированные, с удобно ложащимся в ладони древком они представлялись Пато произведением искусств. Особо не выбирая, протянув руку, он взял первое попавшееся и вышел во двор.

Подойдя к колодцу, Пато опустил копье на землю и, схватив ближайшее ведро, опрокинул себе его содержимое на голову.

— Что за черт? — прошипел Пато, в недоумении осматривая себя. — Что это такое?

Он прихватил уже пустое ведро и подбежал к входу в харчевню, где в стене торчал факел, и при свете его попытался распознать по остаткам содержимого, что в нем находилось до того, как Пато это нечто вылил себе на голову.

— Ага, — часто закивал своим наблюдениям Пато. — Ну, конечно. Что же еще?

Он развернулся лицом к сараю, где с недавних пор поселилась многострадальная кошка, но обратился не к ней, а к тем, кто там проживал постоянно.

— Не знаю, кто именно из вас, но точно могу сказать, что кто-то останется без завтрака.

На дне и стенках ведра остались прилипшие частицы запаренной с вечера муки, и так как на дворе было лето, то и муку запаривали не густо, а так, что напоминала кисель. Приятного мало.

— Ты, коль покормить быков собирался, то можно было прямо из ведра. Или тебе по нраву, когда тебя облизывают?

Тао появился как снег на голову. Чувствует он, что ли, такие неудобные моменты?

— Не так со мной что-то, — вздохнул Пато. — За что не возьмусь — всегда несуразица.

Тао не спешил отвечать. Он вышел на свет, критическим взглядом окинул ученика и направился к колодцу. Стукнуло ведро о каменный край, заскрипел ворот. Всплеск. Вытащив из колодца полное ведро, Тао без труда подхватил его и поставил на скамью.

— Подойди, малыш. Умойся.

Пато неспешно (а куда торопиться?) подошел к мастеру и, благодарно кивнув, схватил ведро, опрокидывая на этот раз на себя воду.

— Мало.

— Да, — согласился Пато и уже сам достал очередную порцию.

После четвертого «умывания» ученик и мастер сошлись во мнении, что Пато достаточно чист.

Говорить не хотелось. Всего час тому назад Пато казалось — дай волю, и он забросает Тао вопросами и упреками. Вот он, прямо перед ним, а сказать как будто и нечего. Подняв с земли копье, Пато отправился на привычное уже место, отведенное Хайко для упражнений.

Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, отбрасывая ненужные мысли, принялся повторять то, чему его научил вуртаг. Тао молча наблюдал за учеником, наклонив голову к правому плечу.

Трудно делать что-то, когда на тебя вот так, в упор, смотрят. Сбившись несколько раз, перепутав очередность выпадов, Пато, не сдержавшись, остановился.

— Что? — не скрывая раздражения, спросил он.

— Ты злишься, — просто ответил Тао.

— И? — стал «заводиться» Пато.

Его злило то, что Тао так спокоен. Он оставил его одного на турнире, в то время как все мастера сопровождали своих учеников. Он не появился и после, а сейчас является и делает вид, что ничего не случилось.

— Злюсь, а тебе есть до меня дело?

— Да.

— Неужели? — всплеснул руками Пато. — Действительно?

Тао улыбнулся. Молча встав, он прошел мимо Пато и скрылся за дверями харчевни. Не успел юноша сосчитать до десяти, как Тао уже вернулся, держа в руках кувшин с пивом и одну кружку.

Молча налив себе пенного напитка, Тао с нескрываемым удовольствием принялся его потягивать мелкими глотками.

— Тебе не предлагаю, — вставил он в короткой паузе. — Ты же не станешь пить с чужим тебе человеком, тем более с тем, кто тебя предал?

— С чего ты решил, что я так думаю?

— Потому, что ты так и думаешь.

Пато хотел было возразить, но Тао предостерегающе вскинул руку, всем видом своим указывая, что за благо промолчать и выслушать. Пато повиновался.

— Ты все еще ребенок. Обиженный ребенок. Ты не задумался ни на миг, что мысли твои оскорбительны по отношению ко мне. И только потому, что ты всего лишь ребенок, я не приму их на свой счет. С чего ты взял, что кто-то тебе должен? Почему ты думаешь, что ты важнее других? Тебя оставили одного, бедненького, один на один с огромным миром… Никто не удосужился спросить тебя о самочувствии, никто не поддержал. Ничего в этом мире не может быть важнее твоих чувств и проблем. Все обязаны смотреть тебе в рот и дуть в зад. Есть вещи, Пато, важнее тебя. Важнее меня и Хайко. Важнее всех нас вместе взятых. В тебе говорит гордыня. Стыдись. Если тебя не устраивает мое отношение к тебе, то ты свободен. Я не стану держать тебя. Мне с огромным трудом удалось задушить гордыню в себе самом, сил на твою у меня не хватит.

Тао поднялся, поправил свой пояс и скрылся в доме, оставив Пато наедине с самим собой.

— Какая сволочь умыкнула ведро с «запаркой»? — послышался за спиной недовольный заспанный голос одного из работников Хайко.

— Несчастная и гордая! — откликнулся Пато и направился исправлять свою оплошность. Вместо упражнений придется заняться хозяйством.

Глава 16

Дворец правителя Шула мало чем отличался от прочих зданий Города Мастеров. Разве только размером; возвышаясь над крышами прочих сооружений, он скорее напоминал нечто среднее между казармой и торговым домой купеческого союза. Пятиэтажное здание напоминала гигантскую подкову, в центре которой разместились иные постройки: мастерские, казармы, конюшня и прочие. Могло показаться, что все эти постройки только мешают и уродуют дворец, но воздвигнуты они были известным зодчим, а тот знал свое дело и разместил все таким образом, что каждое из зданий только дополняло остальные. Лет семьдесят тому назад дед Турдана, только воссевший на трон, решил было перенести казармы за стены дворца и отдал приказ об их сносе. После того, как последний кирпич вывезли со двора, молодой государь осознал, что совершил ошибку. Вид, открывшийся ему, ужасал своим уродством. Казалось бы, всего одно здание убрали, а впечатление было такое, будто во дворец ворвались дикие племена горцев и прошлись своими сапогами не только по дворцу, но по лицу Шула. Там, где стояла казарма, образовался рубец, ничем не прикрытый и наводивший видом своим небывалое уныние. Благо чертежи сохранились, и дед Турдана спешно воздвиг казармы на том же месте. С тех пор попыток благоустройства не предпринимали.

Тао неспешно двигался по внутреннему двору сердца Шула, вспоминая те времена, когда он впервые появился во дворце. Тогда слава его летела впереди и раскрывала перед ним любые двери. Любые, кроме этих. Пришлось ожидать, пока стража, отправив гонца во дворец, с неприкрытым любопытством рассматривала его, шестнадцатилетнего юнца. Посмотреть было на что. В руках Тао сжимал — и не разжать было той хватки — то, что вызывало дикий ужас и не менее дикий восторг у всех, кто имел «счастье» лицезреть эту ношу — «гирлянду» из двенадцати голов Итку. С появлением государя в окружении десятка вооруженных людей все вокруг притихли, с любопытством ожидая, что же будет?

— Я Тарси Лихо. Ган. Ты где это взял? — вперед вышел богато одетый человек, в глазах которого читалось недоверие. — Украл? Нашел уже мертвых монстров и отрезал у них головы?

Никто не остановил его. Все смотрели и ждали, что ответит Тао. Как себя поведет? Может, он действительно сделал то, о чем говорил человек, явившейся с государем?

— Я убил их, — Тао бросил, наконец, свою ношу на землю.

— Чем? — фыркнул Тарси. — Этим ржавым куском железа? — Он кивнул на томагавк Тао, покоившийся на тонком кожаном ремешке.

Тао с любовью и благодарностью погладил томагавк, найденный им накануне встречи с Итку.

— Именно им. Как видишь, этот ржавый кусок металла может больше, чем начищенный меч Тарси Лихо. Во всяком случае, я вижу здесь только те головы, которые срубил я.

Тарси схватился за рукоять меча, но его остановил окрик государя.

— Довольно! Кто может подтвердить слова твои, мальчик?

— Он, — указал Тао на человека, пришедшего с ним.

Турдан посмотрел в сторону, куда указал Тао, и кивнул.

— Ему верю.

Судя по реакции людей, человеку, пришедшему с Тао, верили все, не только государь…

Тао улыбнулся, вспомнив, как вытянулось лицо Тарси. Именно с появлением Тао в Городе Мастеров авторитет этого гана пошатнулся, и вскоре он уже из доверенного лица Турдана превратился в гана, которого не очень-то уважают.

Незаметно для самого себя Тао поравнялся с казармой, в которой располагались лучшие воины Шула числом в две сотни. Также в этой казарме проживали и несколько городских ганов, чья клятва отличалась от клятвы ганов клановых тем, что они подчинялись только городским властям и лично правителю. В остальном же это были такие же ганы, как и сам Тао.

— Ты чего вытворяешь, а? Ты чего вытворяешь!? — послышался из глубины казармы голос Турдана.

Тао не удивился. Турдан редко сидел во дворце, и то, что он сейчас находился среди своих воинов, было вполне нормальным. Обыденным даже.

По возмущенному тону Турдана Тао смело предположил, что государь не гневается, а скорее чем-то озабочен. Не дожидаясь приглашения, он вошел в казарму и, завидев собравшихся в кучку людей, направился к ним.

За плотным кольцом стоявших плечом к плечу людей Тао рассмотрел сидящего на низкой скамеечке спиной к нему Турдана. Напротив правителя расположился совсем еще юный парень в лихо задвинутом на затылок золоченом шлеме. Он с остервенением тряс перед собой стаканом с игральными костями. В следующий миг он с треском впечатал перевернутый сосуд в основание бочонка, заменяющего игрокам стол.

— Ты чего вытворяешь!? — снова закричал Турдан, подсчитав, сколько выкинул очков юнец. — Ты казну мою хочешь разорить?

Дружным смехом воины отреагировали на это крик. Турдан смеялся вместе со всеми.

— А что я? Это Боги, — оправдывался парень, сгребая в опустевшую кружку монеты.

Снова дружный хохот всколыхнул пространство вокруг.

— О! Тао пришел. Тао Ган! — заметивший Тао мужчина поспешил вскинуть руку в традиционном приветствии Калатов.

Теперь уже все, кто собрался посмотреть на игру, переключили свое внимание на гостя. Поприветствовав всех вместе и каждого в отдельности, Тао подошел к правителю.

— Здравствуй, Турдан.

— И тебе не хворать, Тао.

— Мы можем закончить наш вчерашний разговор?

— Да, конечно. Я ждал тебя, — ответил государь и тут же, обернувшись к любимцу богов, обыгравшему его, деланно прорычал: — Кости не прятать. Ждать.

*****

Поднявшись по лестнице на самый верх дворца, Тао и Турдан прошли гулким коридором к торцу здания и уперлись в низкую, крепкую даже с виду дверь. Достав из-за ворота ключ, висевший на тонкой цепочке на шее, Турдан вставил его в замочную скважину и, провернув несколько раз, толкнул дверь внутрь. Вошли.

Личные покои государя особым шиком не блистали. Да и покоями как таковыми не являлись, скорее тайная комната для особых встреч. Если и почивал здесь Турдан, то довольно редко, когда сил на то, чтобы спуститься в опочивальню, не было. Для такого случая в самом темном углу комнаты был установлен плетеный из ивовых веток топчан, прикрытый только тонкой циновкой. Ни одеял, ни мягких подушек. Седло под голову, плащом укрыться — что еще надо настоящему мужчине?

— Так что тебя гложет, друг мой Тао? — прервал молчание правитель Шула.

— Многое.

— Куграт?

— Не только, — сказал Тао. — Что-то темное нависло над всеми нами. Непонятно, что. И меня это тревожит потому, что я не знаю, с чем нам придется столкнуться.

Сейчас Турдан ничем не напоминал того беспечного игрока, коим был всего несколько минут назад. Теперь это был человек с тяжелым взглядом и ясным умом. Он мысленно «пробежался» по всем последним донесениям с границ. Не найдя ничего тревожного в своей памяти, произнес:

— Если Куграт хочет войны, то он это очень тщательно скрывает. Никаких изменений на границах нет. Донесений о его встречах с горскими князьками так же не поступало. Пиратам он исправно платит, и те не трогают его морских путей, а нашими не брезгуют. Но этого не докажешь, да и не стоит это того. Успокойся, друг мой. Меня, как и тебя, не радует визит царя Эссира, но мы это переживем.

Тао тяжело вздохнул. Подойдя к окну, распахнул его и посмотрел вдаль. Задумался.

— Нет, дело не в Куграте. Твоя армия сильнее, да и союзники наши не заставят себя долго ждать. На войну он решится только в одном случае — предательство в стане твоем. Только тогда эта война будет иметь смысл для него. А так…

— Тогда что тебя гложет?

— Вечный хочет, я бы сказал даже, очень хочет отправить меня в одно путешествие. Я чувствую подвох. Только в чем он — не знаю.

— Не ходи, — пожал в недоумении плечами Турдан.

— Клятва, государь. Я давал клятву.

— Так чего от меня хочешь, коль все уже решил?

— Предупредить хочу и просить стану тебя об одолжении.

Турдан откинулся на спинку стула и положил руки на стол.

— Проси, Тао.

— Я заберу с собой нескольких твоих городских ганов. Без твоего дозволения они не смогут примкнуть ко мне.

— По живому режешь. Ты прекрасно знаешь, что мои ганы — это дух войска моего.

Турдан как-то вмиг постарел лет на десять. Задумался. Достал из ящика стола какие-то грамоты, развернул карту. Долго шевелил губами, водя пальцем по нарисованным на карте линиям границ.

— Вот этих, — ткнул он в две точки на карте, — не отдам. И не проси даже. Других можешь брать.

— Турдан, государь. Я знаю тех ганов, кои особенно дороги тебе, и просить их не стал бы ни в коем случае. Да и сами они знают, что нужны тебе более других, а посему и не вызвались охотниками.

— Добро! — повеселел правитель Шула.

— И еще одно. Когда я уйду, сразу после турнира, не слушай ничего из того, что скажет тебе Тарси Лихо. Не верь ни одному слову его.

— От чего же?

— Потому, что это Тарси Лихо.

*****

Тонко нарезанные кожаные полоски в руках Тао напоминали большого паука, безвольно свесившего свои ноги с ладоней мастера, лишь изредка подрагивая ими. Это Тао Ган приводил их в движение. Мастер сидел в стороне ото всех, в углу и, казалось, полностью был погружен в свое нехитрое занятие. Он плел игрушку. У каждого есть занятие по душе, подобное этому: кто-то плетет безделицы, кто-то вырезает дудочки…

Все семейство Косматого собралось за столом: Хайко, Хэльга и Вельга. Спустилась даже мать Хэльги, ворчунья Варанга. Все молча наблюдали, как Пато с аппетитом поглощает ужин. Если вчера ему кусок в горло не лез, то сегодня все обстояло иначе. Может, сказывалось то, что никакого волнения по поводу турнира Пато более не испытывал, а может, и то, что он вместо тренировок все утро и большую часть дня был занят тем, что хватался за любую работу на подворье. Расправившись с приготовлением испорченной им «запарки», он вызвался и дальше помогать дворне. Никто не противился такому желанию, и Пато узнал изнутри, как обстоят дела в таком большом хозяйстве. К вечеру он устал, но знал наверняка, что эта усталость никак не повлияет на то, как он выступит сегодня на турнире. Сил много не потребуется.

Да, теперь Пато это понимал. Когда сходятся два мастера, бой скоротечен. Нет долгого и изнурительного топтания вокруг, присущего простым людям, есть только ошибка, совершенная одним, и определяющий удар другого. Изнурителен путь к совершенству, совершенство подобно ветру.

А пришел он к такому выводу, перетаскивая овощи с телеги в погреб. Вспомнил стычку у «Спорной черты» с Мако, свой первый поединок на турнире. Вспомнил, с какой легкостью вырвал копье из рук могучего Хайко. Одна ошибка противника — ты победитель.

— Пора, — поднялся Хайко.

Все зашевелились. Женщины замельтешили, забегали по дому. Странный народ эти женщины. Ведь сидели за столом нарядные, собранные, а как время выходить, то вдруг оказалось, что у одной с прической что-то не то, у другой сарафан измят и не подходит к сапожкам. Хватило времени выпить еще кружку морса, прежде чем у дверей образовалось гудящая толпа. С шутками и подначками вывернулись на улицу. Замыкал шествие молчаливый Тао, не сказавший Пато за весь день и пары слов.

За столом осталась сидеть забытая всеми мать Хэльги. Она не злилась на «молодежь» и их забывчивость, но статус ворчуньи поддержала даже будучи в одиночестве.

— Нет, и не вздумайте предлагать идти с вами. У порядочных людей есть дела поважнее, чем какие-то состязания, — шепотом проговаривала она, глядя на распахнутую дверь, впопыхах не закрытую. — Молодежь!

Нечто привлекло ее внимание — на столе появился посторонний предмет. Занятые сборами домочадцы не заметили, как Тао, закончив мастерить что-то, выставил свою поделку на краешек стола. На Варангу смотрел гриф, грозно распахнув крылья и вытянув голову с хищным клювом вперед.

— Да, делая такое, этот Тао с голоду не опухнет — сказала старуха и, взяв в руки грифа, спрятала его в кармашек.

*****

Сегодня людей на площади Мастеров было еще больше, чем вчера. Устроители, предвидя такое, подготовили площадку для зрителей и за самой ареной, где вчера лежала разобранная «карусель».

— Сегодня второй и третий круг, Пато — Хайко стоял рядом, опустив на плечо подопечного руку.

— Понятно. Ты сегодня со мной или снова пропадешь?

— С тобой, с тобой.

В отличие от дня первого, когда Пато и остальные участники томились под трибуной, сегодня они вышли сразу в центр площади, где их ожидали восемь циновок и Каривас. Старейшина невозмутимо смотрел сквозь толпу, теребя длинными узловатыми пальцами свиток.

Как только крики торжественного приветствия участников стали затихать, Каривас поднял руку, и толпа успокоилась окончательно.

— Приветствую всех, кто нашел возможность и выказал желание посетить наш турнир. Сегодня состоится второй и третий круг турнира, по итогам которых будут выявлены два претендента на звание лучшего. И лишь один, победитель, будет удостоен чести взять себе пояс гана, сделанный в главной нашей святыне — Мастерской. Лучшие мастера своего дела изготовили его по нашему заказу. Лично мной, Каривасом, был он заговорен.

После этих слов старейшины все присутствующие ганы одобрительно закивали. Некоторые от избытка чувств толкали локтем в бок своих учеников.

— Я попрошу моих помощников, — повысил голос Каривас, — дабы они проследили за тем, чтобы ставок никто не делал. Напоминаю всем, что по окончании первого дня ставки запрещены, и уличенные в этом преступном желании с дозволения совета старейшин и правителя Турдана навсегда будут изгнаны из Города Мастеров.

Толпа негодующе загудела. Послышались несмелые выкрики.

— Да помним мы, давай начинать!

— Менять правила надо, давно уж!

— А мой так вчера выбыл, как теперь? Как отыгрываться?

Каривас, к удивлению Пато, заспорил с недовольными.

— А ты на следующий турнир выйди, да победи. Оружие то, что выберешь, продай, вот тебе и богатство!

В толпе послышались смешки.

— Поищи дурака. Голова дороже.

— А раз голова дороже, то и помалкивай! — отрезал Каривас и развернул свиток.

Мастерская погрузилась в тишину. Даже птицы, казалось, петь перестали. Все ждали, как сложились пары.

— Лочан, земля Шогур! — выкрикнул старейшина.

Лочан поднялся, вскинул руку в знак признательности тем, кто бурными овациями отреагировал, услышав его имя.

— Изаму, земля Исс.

Пато посмотрел на противника Лочана. Это был низенький, с узкими глазами на круглом лице человек. Одет он был в странную одежду белого цвета. Могло показаться, что штаны и куртка его сделаны из твердого материала, они имели четкие симметричные линии и были лишены складок. Но двигался он легко, значит, и одежда была удобной несмотря на столь непонятный вид.

— Вторая пара, — продолжал Каривас, — Пато, земля Калат, против Абрафа из земель Суга!

Новый взрыв восторженных криков.

— Ух, ты! — непонятно чему обрадовался Хайко. — Это тот парень, что Зоремира одолел. Повезло тебе, парень.

— Почему? — удивился Пато, принимая игру друга. — Он что, руку вчера о голову раса сломал?

— Ашиль, земля Курак! Против него — Фаолан, из Скалии.

Снова восторженный крик. Каривас, чувствуя, как не терпится всем поскорее увидеть то, для чего собрались, поспешил закончить:

— Зубери, земля Еир! Против него — Мако. Безродный.

— Вот как? Безродный? — удивился Пато. — Скоро же он отказался от рода своего.

На душе вдруг стало противно и гадко. Нечто липкое и холодное обволокло сердце Пато, и до тоски смертной стало жаль Грако. Обидно за то, какой подарок преподнесла этому человеку судьба. Не заслужил он такого сына. Такого позора. Взглянув на довольное произведенным эффектом лицо Мако, Пато вдруг обнаружил, как тот удивительным образом стал походить на своего мастера — Тарси Лихо. Тот же надменный взгляд свысока. Прав был Грако, говоря, что гордыня погубит его сына. Покидая родной дом, Мако закончил свое существование как сын, как калат. Теперь, стало быть, он безродный. Хоть вчера еще его называли соплеменником Пато.

— Ничего не хочу общего иметь с тобой, увалень — заметив, как пристально рассматривает его Пато, сказал Мако. — Что б вы издохли все.

— Все там будем, но ты раньше нашего, — сорвал с языка Хайко и, развернув к себе лицом Пато, добавил уже для него: — Ты все сможешь, парень. Верю в тебя. Мы верим. Как думаешь, одолеешь этот черный кошмар?

Что ответить? Рассуждать о достоинствах и недостатках противника можно сколько угодно. Можно разложить по полочкам все свои действия, наметить план. Можно просто положиться на судьбу и сказать об этом вслух. Все сгодиться.

— Мне безразлично, кто из нас одолеет, Хайко. Мы — ганы, и он, и я. Главное не то, кто возьмет этот пояс, главное, кто и как станет делать то, для чего нас создал Машибо. Я не вижу беды в проигрыше брату гану, я вижу смысл своей жизни в победе над Итку.

Хайко Косматый громко сглотнул. Из глаз его покатились слезы и тут же исчезали, прятались в густой растрепанной бороде.

— Хорошо, — только и смог выдавить из себя он.

Грянул гром. Нет, это толпа ликовала, приветствуя победителя первой схватки. Пока они болтали, Лочан успел выбить сознание из раскосого иссийца, и теперь с невозмутимым видом возвращался к своей циновке. Пато заметил кровь, сочившуюся по подбородку шогура. Первая кровь на турнире.

— Он дьявольски хорош, это парень с востока, — проходя мимо Пато, заметил Лочан. — Еще чуть-чуть, и поздравляли бы его, а меня уволокли бы под трибуну.

Пато услышал, как назвали его имя, и поспешил на арену. Выйдя в центр, стал напротив Абрафа и, поклонившись, обратился к сопернику:

— Да прибудет с тобой твой Бог, Абраф. И удача.

Чернокожий парень принял слова Пато не как уважение, а как испуг. Он привык, этот Абраф, что все боятся его, все спешат ему угодить. Не мудрено. В свои восемнадцать лет он слыл непревзойденным борцом и поражений не знал. В его родной Суге ганам не запрещалось мериться силами с простыми людьми, и поэтому он никогда не отказывал себе в удовольствии выбить из кого-нибудь пыль. Абраф верил в свои силы и пересек океан для того, чтобы победить.

Не удостоив Пато никаким ответом, суганец ринулся на противника и возликовал, отметив, как тот оцепенел, завидев всю мощь и красоту его мускулистого тела, способного ударом кулака убить льва.

Нет, он не станет допускать ту же оплошность, что и вчера. Сегодня он поиграет со своей жертвой. Абраф молниеносно выбросил вперед правую руку, намереваясь схватить Пато за горло, и ему это удалось.

«Даже проще, чем я думал», — промелькнула в голове мысль, прежде чем он понял, что угадил в капкан.

*****

Черная рука устремилась к Пато. Открытая ладонь свидетельствовала о том, что суганец намерен схватить своего противника за горло. Пато с неподдельным интересом обнаружил, что ладонь Абрафа не черная, как все тело, а намного светлее.

Было бы время, Пато с удовольствием бы улыбнулся такому решению Абрафа. Что же он, совсем возгордился или глупый? Неужели он не видел, как Пато расправился с Иаго? А если видел, то неужто не понял, что Пато кое-что да умеет? Ладно, так тому и быть. Шея у него, как и у братьев и отца — иные быки позавидуют. Крепкая.

Абраф схватил его за горло и сдавил так, что у простого смертного выскочили бы глаза из орбит. Шея Пато сдюжила. Более того, к удивлению черного как смоль сугинца, калат даже виду не подал, словно его такое обстоятельство вовсе не волновало. Подумаешь, на горле чья-то рука.

Схватив Абрафа за запястье (вот тут суганец понял, что значит «стальная хватка»), Пато круговым движением надавил локтем левой руки на сгиб держащей его шею руки Абрафа, и как только та, поддавшись давлению, стала сгибаться, шагнул навстречу, одновременно с шагом впечатывая правый локоть в нос парня.

— Все, теперь этот малый просто вылитая летучая мышь, — усмехнулся пристально наблюдавший за поединком Хайко.

Пато вернулся на свое место и уселся поудобнее. Хайко сиял, как медный таз. Стрелял глазами, выискивая восторженные взгляды, устремленные в их сторону, и всем видом своим показывал, что именно он, Хайко, причастен как никто другой (за исключением Тао Гана, разумеется) к тому, что вытворяет этот малый. Где-то в груди у Пато стало тепло и уютно. Он радовался за Косматого, радовался тому, что этот человек, ган в прошлом, ощутил себя на миг мастером, сопровождающим на турнире своего ученика.

В схватке скалийца Фаолана с кураком Ашилем ничего примечательного не произошло. Бой, как и все предыдущие, был стремительным и завершился, не успев начаться. Фаолан ринулся в атаку, ловко увернувшись от удара ногой в корпус и оказавшись чуть сбоку, нанес точный и молниеносный удар в висок противника.

А вот Мако отличился, и не с лучшей стороны.

Его уровень ведения боя заметно отличался от умений еирца Зубери. Пато был удивлен, как мог этот человек с кожей цвета бронзы пройти во второй тур. Хайко поспешил внести ясность, поведав Пато о том, что Зубери, как и рас Зоремир, воин оружия, и дай этому парню в руки хоть сучковатую дубину, то неизвестно, кто победил бы, Мако или все-таки Зубери. Вчера ему повезло встретиться с таким же, как и он, и еирец был чуточку удачливее. Вот и все.

Мако, быстро раскусив соперника, показал все то, на что способен сильный боец с гнилой душой. По мнению Пато, никто не заслуживает таких унижений. Сойдись он в бою с таким, как Зубери, постарался бы как можно быстрее закончить поединок. Мако — напротив. Он всячески демонстрировал свое превосходство, вращался юлой и, всякий раз оказавшись за спиной Зубери, бил того в спину или чуть ниже.

Еирец к концу схватки стал похож на головешку, которую вытащили из костра. Лицо его пылало огнем. Он не оставлял попыток дотянуться, достать ненавистного Мако, и удайся ему это — быть бы убийству.

В какой-то момент Мако наскучила эта игра, и он, в очередной раз оказавшись за спиной Зубери, ударил того ногой в затылок. Все было кончено.

Под осуждающий свист людей Мако вернулся на свое место, не забывая плевать в сторону особо шумных и недовольных его поведением.

Немного отдохнув и насладившись танцем прекрасных девушек в легких прозрачных одеждах, подобных крыльям стрекоз, участники вновь были готовы к продолжению второго дня турнира. Не сговариваясь, Пато, Лочан и Фаолан перенесли свои циновки подальше от Мако, оставив того наедине с его мастером. На такой демарш Тарси и Мако взирали с привычным для их лиц презрением.

— Сопли подберите! — крикнул, глядя в их сторону, Мако.

Вслед за танцовщицами на арену высыпали жонглеры и факиры. Устроители, понимая, как быстротечны схватки участников, старались дать зрителям как можно больше зрелищ. Никто не поспешил их в этом винить. Тем более, подобные выступления не часто увидишь.

— Сейчас будут схватки с тренировочным оружием, Пато, — шепотом сказал Хайко.

— Я помню, ты говорил.

— Возьми копье длиннее обычного. Тебе выпал Лочан, а шогуры знают только короткие копья и дротики.

— Я возьму меч.

— Что? — удивился Хайко. — Ты проиграешь. Он на мечах лучше.

— Проиграю, — спокойно ответил Пато.

Вуртаг отыскав глазами на трибуне Тао, недоуменно пожал плечами, складывая с себя всю ответственность за происходящее.

Жители Города Мастеров были счастливы. Они всегда были счастливы, собираясь вместе, будь то турнир, как сейчас, или же простая ярмарка. Им были чужды ссоры и распри. В такие дни они отдыхали сами и никому не мешали заниматься тем же. Женщин в такой тесной толпе никто не смел отпихнуть и подвинуть со своего пути, толчея наблюдалась только среди мужчин. Да и та обходилась без конфликтов. Как бы больно ни наступили кому-нибудь на ногу, как бы неприятно ни толкнули локтем, все воспринималось с шутками и смехом. Завидев весьма захмелевших, появлялись стражники и уговорами и посулами убеждали выпивоху отправляться в питейное заведение, а лучше так вообще — домой.

«Хорошее место. Почти как мое», — думал Пато.

— Пато, Пато! — Хайко потормошил воспитанника за рукав. — Твой выход, парень.

— Иду.

*****

— …и что его побудило взять меч — я не знаю! — не сдерживаясь, кричал кому-то Хайко.

Глаза открывать не хотелось. Пато чувствовал, что лежит на чем-то мягком и даже укрыт до подбородка. Так же он ощущал, что совсем рядом с ним, на его ложе, расположился еще кто-то, и даже чувствовал прикосновение «соседа». Это кто-то склонился над ним и без устали протирал его лоб чем-то прохладным и влажным.

«Хэльга или Вельга?» — терялся в догадках Пато, и вдруг чуть не подпрыгнул, выдавая тем самым свое пробуждение, как только в его голову пришла мысль, что это может быть Варанга. Нет, ничего плохого в этом не было, но уж лучше жена Хайко, чем его теща.

— Какая разница, — спокойно сказал Тао, — что его подвигло на этот шаг. Главное — для него турнир позади, и он может насладиться зрелищем, а не участвовать в нем.

Хайко не намерен был сдаваться и заходил по комнате кругами.

— Он мог победить, ты это понимаешь? Победить. А теперь… у шогура нет шансов против Мако. Этот… нехороший человек… — сдержался от ругательств Хайко, — я не хочу, чтобы он творил свои безобразия оружием, выкованным моими руками. Но ты не кузнец, тебе не понять. Вот Пато меня бы понял.

— Что ему мешает купить оружие в твоей лавке, Хайко? Пусть он даже и не победит в турнире.

Хайко словно ожидал этого вопроса от друга. Скрипнул стул, это означало, что вуртаг перестал прогуливаться по комнате и уселся. Послышался плеск и позвякивание.

— Тебе плеснуть? — спросил Хайко. — Кому еще налить?

— Всем наливай, пьянь ты этакая! — послышался скрипучий голос Варанги, и Пато с облегчением понял, что голос доносится откуда-то сбоку.

Хайко молча разливал пиво, но сопел до того громко, что становилось понятным — слова про пьянь его не очень-то и устраивают. До ответа на такую «подлую» реплику он не снизошел, а поспешил ответить Тао:

— Распоряжение мое помешает. Тарси Лихо и его люди, а также те, кого можно назвать его другом, в моих лавках не обслуживаются. За исключением харчевни. Тут я бессилен что-либо предпринять.

— Вот как? — удивился Тао. — Я не знал.

Хайко шумно вздохнул.

— Ты и не спрашивал никогда.

В комнате повисло неловкое молчание, изредка разбавленное шуршанием одежды и звуками поглощаемого пива.

Лба Пато вновь коснулась прохлада. Теперь с касанием пришла боль. Судя по всему, на лбу его разместилась шишка. Не удивительно, ведь короткое копье Лочана поразило его именно в лоб. Между бровей.

Глаз открывать, а тем более участвовать в этой милой беседе Пато не хотелось, и он продолжал трусливо притворяться спящим. Не знал, он как ответить на вопросы, которыми его забросают, как только он встанет со своего ложа. А вопросы будут, в этом он не сомневался.

Спасение пришло, как всегда, от мастера Тао.

— Хорошо, — сказал он, обращаясь ко всем. — Идемте спать. Хайко, оставь кувшин на столе. Пато тоже захочет промочить горло. Вельга, его шишка никуда не денется до утра, не волнуйся. Боюсь, что от обильного смачивания она только подрастет.

— Ничего подобного! — возразил голос Вельги, и Пато почувствовал, как дух его воспарил над телом. Это Вельга была рядом с ним.

— Спать, — как отрезал Хайко.

Загромыхали подвигаемые стулья, застучали по полу каблучки. Домочадцы расходились.

Пато почувствовал, как Вельга склонилась над ним, и в тот же миг его щеки коснулись влажные губы.

— Мой победитель, — прошептала Вельга.

Десять ударов сердца, и Пато остался один.

«Надо горло промочить», — подумал он и сел.

Еще один день.

Глава 17

За окном постепенно и не торопясь ночь меняла свой цвет; далеко за городские стены уходили тревожные темные пятна туч. На смену непроглядной темноте явились предрассветные серые тона.

Дворовая кошка деловито прошмыгнула через двор, волоча в зубах добытую ею крысу. Жаль, что никто не увидит — она не зря занимает место на подворье.

— Умница.

Кошка подпрыгнула, от испуга выронив драгоценную ношу. Никого же не было во дворе! Откуда звук?

Забежав за угол харчевни, она несмело выглянула. Ган. Ну, конечно — это ган. Кого еще она способно не заметить? Бояться нечего. Эти существа, в большинстве своем, не представляют для таких, как она, никакой угрозы. Приняв свой самый невозмутимый вид, на который она только была способна, кошка вернулась за законной добычей. Скорее для порядка, чем действительно от недовольства, подергивая кончиком хвоста, вновь вцепилась в убитую ею крысу зубами и уже спокойно продолжила свой путь.

Тао не ложился сегодня спать. Было о чем подумать. Выждав достаточно времени для того, чтобы все в доме Хайко уснули, он вышел во двор и, сняв рубаху, закружился в боевом танце. Это было удивительное зрелище. Послушное тело Тао способно было вытворять немыслимое для простого смертного. Он то ускорялся, превращаясь в размытое пятно, не призывая при этом своего «грифа», то становился подобен водам реки Сур в самом ее широком месте. Плавные взмахи кистей таили за собой мощь, способную дробить камни. Все, кому довелось на себе испытать всю силу Тао, не задавались более вопросом — от чего он Ган с большой буквы «Г».

Ощутив спиной чье-то присутствие, Тао на миг прислушался к себе и, не оборачиваясь, сказал:

— В крайнем левом ведре — вода. Умойся и присоединяйся ко мне, Пато.

Вскоре Пато занял позицию напротив мастера. Никаких вопросов от Тао он не услышал, тем более, упреков за неверно выбранное им оружие на турнире. Тем более, что мастер еще в первый день их прибытия отвел Пато времени лишь до третьего круга турнира, о чем и поведал стражнику Дууру. Чему удивляться? Отсутствию вопросов? Глупо. Тао все знал заранее.

— Это голос во мне, — сказал вдруг Пато. — Он указал, чтобы я взял меч.

— Голос виноват?

— Нет, — поспешил с ответом Пато. — Я не это хочу сказать. Я хочу сказать, что не мог отказать этому голосу. Не хотел. Может, это Боги говорили со мной?

Тао усмехнулся и, склонив голову на плечо, с умилением посмотрел на Пато.

— Голос Машибо?

— Нет. Не знакомый.

— И ты поверил. Как думаешь — ты верно поступил?

Пато задумался, не зная, что ответить. Услышав вчера голос у себя в голове, он не испугался и не подумал, что сходит с ума. За последнее время с ним столько всего произошло удивительного и необъяснимого, что голос этот он воспринял как должное. Почему бы и нет? Если Машибо лично говорил с ним, то отчего бы иным богам не побеседовать с Пато? Он поверил… и проиграл.

— Не знаю — пожал плечами Пато. — Скажу одно — я не жалею.

Пато выбросил первый удар и, разумеется, промахнулся. Тао изящно перетек из одного места в другое и с ленцой оттолкнул от себя ученика, тут же призывая его к новой попытке.

— Выходит, боги обманули меня? Но для чего?

— И Боги лгут, Пато. То, что обманули — неприятно, но не важно. А вот для чего? Тут стоит подумать, — ответил Тао, уходя от новой атаки ученика и наказывая его за нерасторопность затрещиной.

Они покружили еще некоторое время по двору, прежде чем Тао остановил их случайное занятие и сказал:

— Я вынужден вновь оставить тебя, Пато. Не могу государя Турдана одного отпустить встречать царя Куграта. Я надеюсь, ты не станешь возражать?

— Нет, не стану. Вечером?

— Ты будешь рядом со мной сидеть на трибуне.

*****

Царь Эссира, несравненный в мудрости и отваге своей, высокородный, богоподобный Куграт восседал на сером мерине. Не верил он жеребцам, предпочитая им вот таких — спокойных, размеренных меринов и кобыл. Его никак нельзя было назвать человеком глупым. Заносчивый, гордый и несдержанный во всем, Куграт все же был отменным воином и понимал, что злость жеребца, его нетерпение хорошо в бою, но никоим образом не в путешествии.

Немногочисленная, но грозная при случае малая дружина его дремала в седлах. За весь путь так и не нашлось охочих людей, решившихся напасть на этот отряд. Даже вездесущие, ненавистные Кугратом (взаимно, между прочим) дикие горские племена не отважились на попытку раз и навсегда покончить с тем, кто изрядно портил им жизнь.

Миновав земли Эссира, где царю так и не удалось за весь пройденный путь увидеть хоть одно лицо своего подданного, ибо он видел только затылки уткнувшихся лбом в землю крестьян завидевших его отряд, Куграт и его люди ступили на земли Шула.

Хорошее настроение Куграта продлилось недолго — ровно до того момента, как он увидел первое поселение Шула.

— Что это? — спросил он одного из своих советников, болтающегося в седле, как мешок с брюквой.

— Это приграничная деревня, — задыхаясь, словно не верхом ехал, а бежал, проговорил советник, уставившись в хвост лошади царя.

— Деревня? — привстал на стременах Куграт. — Деревня?! — все еще не веря своим глазам, перешел он на крик.

Челюсть его скрутило судорогой. Заскрежетав зубами, в попытке выплюнуть злость вместе со слюной, он повесил на своей бороде липкую сосульку.

— Вы говорили мне, что Шул в упадке, — совладав с собой, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал царь. — Это он и есть — упадок?

Отряд остановился.

Куграт цепким взглядом осматривал то, что его советник назвал деревней. Высокая, в три человеческих роста каменная стена окружала ровным кругом поселение Шула. Из-за стены поднимались в небо тонкие струйки дыма. Четкие прямоугольники вспаханной земли составляли причудливый узор, окаймляющий поселение по внешнему периметру. Редкие строения, вынесенные за пределы стены, не предназначенные для жилья, служили жителям складами для орудий крестьянского труда. Даже эти постройки выглядели многим лучше, чем большинство жилищ его народа.

Куграт молчал, и от того молчания у всех, кто был рядом, волосы вставали дыбом. Хорошо известно, что может таиться под маской спокойствия, натянутой на это скуластое волевое лицо.

— Если приграничная деревня выглядит лучше многих моих владений, то, что ожидает мои глаза при встрече с Городом Мастеров?

Советник Хабор сник.

До этого момента в жизни Хабора было все, о чем можно только мечтать: власть, деньги и полная безнаказанность. За годы службы при дворе он научился многому, в том числе и тому, как без особого риска вкладывать в уши Куграта то, что он, Хабор, считал необходимым. Царь верил ему. Верил по простой причине — в Шуле он никогда не бывал, и сравнивать слова Хабора было не с чем. Теперь вере этой пришел конец. Оправдаться? Как? Оставалась только переложить всю ответственность на чужие плечи. Хабор умел и это. Скатившись с седла, он бухнулся под копыта царского мерина и, уткнувшись лбом в пыль, запричитал:

— О, Куграт! Видят Боги — я не обманывал тебя, я лишь передавал тебе те сведения, которые приносили мне. Как же мог я, червь земляной, предположить, что найдутся бессовестные люди, посмевшие обмануть самого царя Эссира? Я верил им! Я обманут, и невольно мною обманут ты, Куграт. Прошу тебя — казни меня, ибо я не достоин быть твоим слугой.

Куграт, брезгливо скривившись, подал коня назад.

— Живи! — сказал он, глядя на сгорбленную спину советника, и добавил: — Пока.

Прошла неделя с того разговора. Вместо спокойной, размеренной прогулки по землям Шула весь отряд был вынужден перейти вскачь. Куграт самолично решил посмотреть на государство, во всем превосходящее его Эссир. Отказавшись от намеченного плана, он развернул людей на север и отправился к истокам благосостояния Шула. Истоком этим был Великий Залив.

Если посмотреть на залив с высоты птичьего полета, то могло показаться, что исполинское морское чудище отмахнуло изрядный кусок суши, и воды наполнили собой образовавшуюся пустоту.

Таких заливов было несколько и на территории Эссира; пусть не таких больших и удобных, и все же. Но лишь сюда, в Шул приходили торговые морские караваны, полностью игнорируя царство Куграта. Почему? Ответ был прост — присутствие дальнейших торговых путей. В Шуле с таковыми дела обстояли куда как лучше, чем в Эссире. Из залива, на выбор, можно отправиться вглубь страны несколькими способами: перегрузить драгоценный товар на посудины поменьше и плыть дальше по реке Сур, либо по хорошей, каменной дороге, пересекающей всю страну. И так и этак не минуть всех больших городов Шула и не только. Ведь торговые пути устремлялись далее, через весь континент.

И отсутствие, разумеется, непомерных, как в Эссире, торговых пошлин и налогов. В Шуле все было устроено намного проще и удобнее для торговых людей. Вот они и стремились в Шул, присутствием своим обогащая страну и ее жителей.

Пролетела в бешеной скачке неделя, и отряд царя Куграта был близок к завершению своего пути. Еще немного, и они увидят стены Города Мастеров.

— Хэвин! — крикнул Куграт.

Один из дружинников тронул пятками бока своей лошади, и та, отозвавшись на призыв седока, мелкой рысью направилась к царю. Поравнявшись с Кугратом, всадник чуть осадил коня, уступая царю право следовать на несколько шагов впереди.

Куграт оценивающе посмотрел на воина. Статен, выше на голову его самого. Ум острый и пытливый — это в мать. Все прекрасное, что может быть в человеке, этот юноша унаследовал от своей матери. От самого Куграта в его сыне Хэвине были только глаза — синие и холодные, как лед горных озер.

— Да, отец.

— Хэвин. Как думаешь, мы сможем вот так, как в Шуле?

Сын понял, о чем спрашивает отец, и не задержался с ответом.

— Нет.

Куграт нервно хмыкнул и погладил мерина между ушей.

— От чего же? — сохраняя спокойствие и ничем не выдавая своего негодования, спросил он.

Куграт знал, что во всем Эссире и много где за пределами его не сыщется людей, способных сказать ему то, что они действительно думают. Хэвин мог. По одной простой причине — он не боялся отца.

— За всю историю Эссир ничего не создал сам. Мы только отнимаем. И пока мы отнимаем, мы не научимся создавать. Это порочный круг, отец.

— Давай засядем за учебники, — скривившись, дурацким голосом сказал Куграт и добавил уже серьезно и зло: — Мы воины! Начни строить дороги, и по этим дорогам придут те, кто отнимет у тебя все. Надо просто сделать то, что у нас получается лучше всего.

— Забрать себе Шул?

— Да.

— А когда отнимем, что станем делать? Разрушим дороги, чтобы к нам не пришли враги? Убьем всех мудрых, дабы они не могли учить детей? — ноздри юноши трепетали. — Мы превратим Шул в такой же Эссир, что и имеем. Серый и унылый.

Куграт наотмашь хлестнул по морде коня, на котором сидел его сын. Лошадка почти по-человечески закричала и, встав на дыбы, рванула в сторону. Хэвин удержался в седле и, успокоив животное, вернулся на свое место в общей веренице.

— Турдан идет навстречу!

Крик впереди идущих оповестил о том, что пора приводить себя в порядок.

Воины, остановив лошадей, бодро спрыгивали с седел и доставали из переметных сумок чистую одежду и доспехи. Для них эта встреча была не менее важна, чем для их царя. Посмотреть на воинов Шула, оценить их вооружение и доспех. Кто знает, не придется ли им в скором времени сойтись лицом к лицу на поле боя?

*****

— Вот и они, — Турдан, чуть прищурившись, смотрел вдаль, опытным взором отмечая кажущиеся не столь важными для простого человека детали.

Отряд эссирийцев выстроился в непривычном для Турдана порядке. Тщательно запомнив, кто где находится, государь положил себе разобраться в таком построении и отметить в более спокойной обстановке все плюсы и минусы.

— Кто знает, кто знает… — тихо прошептал он сам себе.

Сошлись.

По молчаливому согласию Турдана с Кугратом официальный протокол был опущен, и двое правителей поприветствовали друг друга по-простому. Словно не правители они были, а рядовые воины, встретившиеся в харчевне.

Два отряда смешались, разрушая привычный строй, и вытянулись длинным хвостом, сопровождая правителей. Лишь Тао не отставал от Турдана, оттерев в сторону назойливых советников Куграта, облепивших двух государей, как пиявки.

— Сейчас отдых, Куграт. А вечером тебя ждет незабываемое зрелище.

— Какое? — притворно удивился эссирийский царь.

— Сегодня молодые ганы узнают имя сильнейшего из них. И если повезет, то и непобедимому Тао, наконец, кто-нибудь бросит вызов.

Куграту все было известно про турнир вплоть до мельчайших деталей. И про Тао Гана в том числе. Но открывать все свои карты заранее он был не намерен. Не скажет Куграт этому счастливому (но временному, как он надеялся) обладателю Шула, что того ждет сюрприз сегодняшним вечером. И непобедимость Тао поставится под сомнение.

— Ганы? — скучающим тоном сказал он. — По-моему, это пережиток прошлого. Слишком их превозносят по всему миру. У меня в Эссире нет ни одного, а чудовищ бьют мои воины больше ваших ганов.

— Вот тут готов спорить! — возмутился Турдан.

— Ставка? — коротко бросил Куграт.

— Тпру-у-у… — потянул на себя поводья Турдан, остановив лошадь.

Тао видел, как государю трудно уговорить самого себя не вышибить наглеца из седла. Еще труднее наступить себе на горло и не поддаться на провокацию.

— Нет ставки. Нельзя.

— Если для правителя Шула существуют правила в его государстве, запрещающие ему жить, как он того сам пожелает, то правитель Эссира уважит такой порядок. Я осмелюсь тебе предложить не пари, а нечто необычное. Если так окажется, что мой воин окажется сильнее гана, то ты подаришь мне коня.

— А если нет?

— Я отдам тебе единственного сына, — как ни в чем не бывало, сказал Куграт.

Глава 18

В знакомой уже Тао комнате на последнем этаже дворца, заменяющей иногда Турдану спальню и кабинет, было прохладно и уютно. В косом солнечном луче, очертившем на полу прямоугольник, кувыркалась мелкая пыльца, потревоженная открывшейся дверью. На столе лежали развернутые карты; Турдан, судя по следам воска на столе и огаркам свечей, всю ночь просидел за их изучением. Ярко выделялись свежестью своей на пожелтевшей от времени карте линии, добавленные правителем Шула красной краской.

— Новые границы? — кивнул на творение рук государя Тао.

Турдан уселся за стол и, убрав все лишнее, развернул карту к Тао.

— Ты думаешь, я совсем дитя и ничего не понимаю? Этот прохвост Куграт, будь он неладен, неспроста явился ко мне в дом. Быть войне. Это ясно и глупцу. Вот тут и тут, — он провел пальцем по красным линиям на карте, — нам придется оставить границы и стянуть силы вглубь Шула. Отдадим, временно, — выделил с нажимом Турдан, — часть незначительных территорий, но соединим войска там, где у нас самое уязвимое место. Равнины. Его конница лучше. Противостоять ей мы можем только тут.

— Толково, — согласился Тао. — Надо помощи просить.

— У кого? Да и война еще не начата. Просить заранее? На смех поднимут.

— Не ты просить станешь. Я попрошу.

Турдан задумался. Бегая глазами по карте, сверял что-то по спискам. Достав из вороха бумаг чистый лист, принялся писать на нем размашистым, с наклоном влево почерком. Закончив письмо, протянул его Тао Гану.

— Тут письменное разрешение тебе.

— Разрешение? — удивился Тао.

Турдан устало посмотрел на друга и, кивнув, добавил:

— Можешь брать кого угодно. Любого городского гана, а не только тех, о ком мы говорили. Если быть войне, то от намеченного плана, — он кивнул на карту — я не отступлю. А при таком раскладе отдельные участки отходят на второй план, и я все равно не оставлю там ни одного гана. Все будут здесь, — он ткнул пальцем в условное место. — Нет смысла в лучших там, где будет мясорубка. А ты станешь только сильнее с ними. Не знаю, что за дело у тебя, но верю, что оно не менее важно, чем сохранность Шула.

Тао склонил голову, уважая решение государя и восхищаясь его доверием к нему. Остаться без лучших воинов, уступить их, полагаясь лишь на слова Тао Гана. Это не было похоже на решение бездумное, какими грешат люди азартные. Турдан думал всю ночь.

— Я хочу сохранить Шул не менее твоего, Турдан. Именно поэтому ухожу. Надеюсь успеть раньше, чем твоим людям придется встретиться с конницей Куграта.

*****

Дворец правителя Шула был похож на растревоженный улей. Слуги бегали по этажам, наводя последний лоск на покои, отведенные знатным гостям. На улице, у казарм, было не менее оживленно и шумно. Прибывшие воины располагались на местах, которые им уступили местные дружинники, перебравшиеся к знакомым и друзьям на то время, пока гости будут оставаться в городе. То тут, то там раздавался визг зазевавшихся служанок, прижатых к стене рослыми мужчинами из Эссира. Где-то случались мелкие потасовки; это за женщин Шула вступались местные парни, указывая пришлым, что так поступать негоже. Дальше разбитых носов дело не заходило, и никто на мелкие стычки особого внимания не обращал.

Так прошел остаток дня, и с приближением вечера страсти поулеглись.

Турдан и гость его, царь Эссира, несравненный в величии своем славный Куграт неспешно вышагивали по каменной улице, направляясь к площади Мастеров. Вечер выдался на загляденье хорошим, и снова, не сговариваясь, два правителя решили отказаться от церемоний и отправились на турнир пешком. Турдан с неприятным удивлением отметил, как они похожи с Кугратом: мысли, привычки, умение обходиться без ненужного комфорта. Его злило такое сходство. Единственное, что его успокаивало, так это то, что себя Турдан (и не беспочвенно) считал человеком более гуманным и добрым, а значит и правитель из него лучше, чем царь Эссира. Восхищенное щелканье языком, а иногда и удивленный свист Куграта, заметившего очередную диковинку на улицах Города Мастеров, лишь прибавляли Турдану уверенности в своей правоте.

Придворные с обеих сторон вытянулись длинным хвостом, следуя за двумя правителями. Даже плохо видящий встречный прохожий без особого труда смог бы безошибочно определить знать Города Мастеров от приезжей знати.

Как только слуги и придворные узнали о намерении правителей пройтись, не задумываясь ни минуты, вернулись по своим комнатам и переоделись подобающим для такой прогулки образом, сменив тяжелые неуютные праздничные одеяния на более привычные легкие повседневные одежды. С той лишь разницей, что повседневность эта выглядела чуть наряднее, чем обычно. Женщины, включая жену Турдана, облачились в легкие сарафаны с яркими лентами, ноги спрятали в легкие сапожки. Знать от простолюдинов отличалась только наличием головного убора. Головы Турдана и его жены с сыном, венчали не затейливые, пусть и золотые, короны. Так же в толпе мелькали пушистые шапки знатных людей, чей ранг определялся количеством украшений на головных уборах.

Знать Эссира, даже узнав про пеший поход, не захотела переоблачаться, а стоически несла на себе все тяжести (в прямом и переносном смысле) одежд и украшений. Обливаясь потом, задыхаясь в своих нарядах, люди из последних сил переставляли ноги. Немногочисленные советники и приближенные к царю Куграту люди, прибывшие с ним, не желали менять привычек и устоев своего государства, лицом которого и являлись. А коль они лицо Эссира, то лицо это должно сиять благосостоянием и величием. Вот и несли они на плечах своих ношу тяжелую, но богатую. К удивлению своему, отмечали они, что встречные простолюдины не только не падали перед их царем ниц, но еще и звонко смеялись и подшучивали над ними, указывая пальцем на их потные лица.

— Стыдно… — шептал Хэвин идущему с ним плечом к плечу невысокому горбуну.

— Зато у тебя ноги не кривые, как у отца, — отвечал тот на сетования друга.

Горбун при дворе Куграта занимал самое что ни на есть высокое положение. Это только на первый взгляд шуты при дворе ничего не значили. На самом деле нет ничего такого в государстве, о чем не знал бы шут. И совет его считался если не определяющим, то, во всяком случае, ценностью своей для царя не уступал остальным. Если бы не горбун, то крови в Эссире проливалось ежегодно гораздо больше. Именно он уговорил, убедил Куграта не убивать заложников, купеческих детей и жен, а оставить им жизнь и изредка показывать тем самым купцам, которые невольно вынуждены были посещать Эссир. Убедил, что неразумно казнить целые деревни за неуплату налогов по причине засухи или других природных капризов. Доказал, что таким поселениям необходимо помогать, и более того — освобождать от налогов на несколько лет, пока они не поднимутся на ноги. Скрепя сердце слушал его Куграт и убеждался в последствии в его правоте. Много раз, не счесть, сколько, горбуна пытались отравить. Его поджидали с ножом в темных коридорах дворца, в него стреляли отравленными стрелами и многое, многое другое. Живуч оказался.

Горбун все больше сближался с сыном Куграта, и чем старше становился Хэвин, чем ярче проявлялся его ум и характер, тем ближе они становились. Никто и заметить не успел, как шут и Хэвин стали лучшими друзьями. Именно горбун вложил в понимание наследника, что государство — это не царь и знать, а ничто иное, как народ. И благосостояние народа — это величие и крепость государства. В отличие от советников Куграта, шут прекрасно разбирался в том, что происходит в мире. Вел тайную переписку с различными людьми как на своем материке, так и за его пределами.

— Посмотри на них, горбун, — продолжал Хэвин. — Это сборище уродов, а не люди. Посмотри, как ведут себя жители Шула, как они одеты, как они говорят с простым людом… И эти… Слов нет, веришь?

— А вот это у тебя как раз от отца. Слов нет — это прямо от него, — дурачился горбун.

Все он подметил и так же был огорчен, как и Хэвин. Но что сказать? Любые слова только подчеркнут всю горечь происходящего. Оставалось только покрепче сжать предплечье молодого наследника, хоть так поддерживая его.

— Ничего, — добавил шут. — Придет твое время, и ты вышвырнешь всю эту падаль с земли Эссира.

Хэвин лишь склонил голову, рассматривая или делая только вид, что рассматривает, каменную мостовую.

— Боюсь, многие не доживут, — тихо сказал он.

Горбун поджал губы и согласно закивал. Он боялся того же.

*****

Площадь Мастерской была забита под завязку, как говорили в народе.

Дружным восторженным хором приветствовал народ своего правителя, как только тот в окружении родных и близких ему людей появился на трибуне. Искренне возрадовался Турдан восторгу людей и долго еще не мог заставить себя сесть на свое место, продолжал стоять и приветственно махать рукой.

Узнали люди и Куграта. А как не признать? Хоть и не видели его до этих пор, но спутать царя Эссира с кем-то иным было сложно. Во-первых, нет такого жителя в городе, который не знает о его приезде; во-вторых, он расположился на почетном (справа от Турдана) месте. Отсюда простой вывод — это царь Эссира Куграт. Его так же не обделили вниманием, прокричав общее приветствие.

Турнир заканчивался, сегодняшний день — последний. Мало кто верил, что после финальной схватки Мако с Лочаном последует вызов непобедимому Тао Гану, а посему люди приготовились смотреть на танцовщиц, справедливо пологая, что схватка молодых ганов долго не продлится.

Особенно возбужденными выглядели те счастливчики, коим повезло в первый день поставить деньги на оставшихся двух участников. Сегодняшний победитель изрядно обогатит того, кто выбрал его фаворитом.

Танцы продолжались недолго, и, проводив взглядом танцовщиц в полупрозрачных воздушных одеждах, покидавших арену, вся площадь, тысячами глаз посмотрела на Кариваса, который вышел в центр арены.

*****

Хэвину, как сыну и единственному наследнику трона Эссира, досталось место рядом с отцом и Турданом. Почетное место. Многие из свиты отца вознамерились было пристроиться рядом с Хэвином, но тот пресек всяческие попытки и усадил рядом с собой горбуна. Тот покривлялся для порядка, пытаясь улечься в ногах своего правителя, и с благосклонной улыбкой последнего был отправлен в полное распоряжение Хэвина.

— Если бы он не вытер об кого-нибудь ноги, то настроение его оставляло бы желать лучшего, — оправдался перед другом горбун. — Лучше уж об меня.

Хэвин усмехнулся и задал всеведущему другу вопрос, не дававший покоя молодому наследнику последнее время:

— Ради чего они сражаются? — кивнул он в сторону арены.

— Как, ты не знаешь?

— Знаю, но так до конца и не понял. Они же уже ганы. Неужели ради оружия и какого-то пояса? — недоумевал Хэвин.

Он много слышал о высоких достоинствах ганов, и представить себе, что такие люди готовы сражаться за оружие и амуницию, для него было немыслимым.

— Что ж… И за оружие, не без этого, — ответил горбун и, чуть замешкавшись, продолжил: — Ганы делятся на кланы, как любая армия делится на роды войск. Скажи, в чьих рядах тебе бы хотелось сражаться? В пешем строю или в конном?

— На коне, разумеется. Это лучшие воины! — без тени сомнения ответил Хэвин.

— Вот видишь? Победит, скажем, сегодня клан «черепахи», и в мире ганов скажут, что их клан подготовил лучшего бойца. Это статус, признание мастерства, высшего мастерства, если хочешь. На два года, до следующего турнира, клан «черепахи» будет считаться сильнейшим. И такого гана наймут в первую очередь. Все просто. А про оружие и амуницию я тебе так скажу, — подождав пока Хэвин переварит то, что услышал, горбун предложил: — Посмотри во-о-он туда, — он указал немытым пальцем своим в сторону, и взгляд Хэвина, проследивший за этим движением, уперся в добродушное бородатое лицо здоровенного мужчины, о чем-то оживленно болтающего с очень красивой девушкой. — Это Хайко Косматый, вуртаг, непревзойденный кузнец. Тот нож, который у тебя на поясе — его работа. Именно его творение и получит победитель. Любое, на выбор. Есть вопросы?

Нож свой Хэвин ценил выше любого другого оружия своего. Некогда заточенный, он по-прежнему резал толстую кожу с такой легкостью, словно то не кожа была, а тонкий камышовый лист. Сказать по правде, за меч такой же работы Хэвин и сам готов был биться с кем угодно и когда угодно.

— А пояс? Тоже он сделал?

— В поясе другая сила. Видишь старика на арене, который сейчас нам что-то скажет? Это Каривас — старейшина в совете ганов. Будучи молодым и полным сил, он колесил по свету, прославляя имя ганов не хуже, чем Тао, который сидит сейчас сразу за спиной Турдана.

Хэвин не удержался и посмотрел на того, чье имя слышал так много раз.

— Говорят, не знаю, правда или нет, но Каривас умел остановить монстра словом, а не только железом. Так вот, пояс победителя будет заговорен им лично. И говорят, что еще ни один из прошлых победителей такого турнира не погиб. Списывают это именно на Кариваса и его умение заговора. Вопросы еще есть?

Вопросов больше не было, и Хэвин вновь посмотрел на Тао Гана.

Нечто в облике этого человека было успокаивающим. Казалось, что рядом с Тао пройдут все тревоги и печали. И ничего не должно случиться дурного, пока он рядом.

*****

Старый Каривас устал.

С каждым днем все сложнее куда-то идти и что-то делать. Ему очень хотелось покоя, в любом его проявлении. Смерть рассматривалась им как высшая точка умиротворения, и он ожидал ее со дня на день уже не один десяток лет. Смерть все не шла…

Еще один турнир позади. Остался последний шаг — и все. Можно будет подумать о другом, отложенным до поры, на время суматохи, связанной с турниром. Как кстати появился Тао Ган. Вот бы уговорить его занять место старейшины в совете ганов, а самому сесть на первый попавшийся корабль и умчаться за горизонт. Не согласится. Тем более, не успев явиться — убегает. Вечный подбил Тао на очередную авантюру. Чем думает этот шаман? Какие цели он преследует? Неужели все еще мечтает найти «Лучезарный»? Наивный. Но наивность его заразительна, коль, пошептавшись с ним, Тао срывается и бежит не пойми куда…

Все, танцовщицы убегают. Пора.

*****

— Жители и гости Города Мастеров! — в наступившей тишине голос Кариваса скользил поверх голов людей и устремлялся дальше, на трибуну. — Приветствую вас на последнем дне турнира. Сегодня мир узнает, кто лучший из новых сынов нашего братства, раскинувшего узы свои по всему миру.

Площадь отреагировала дружным: «Узнаем!».

— Кто бы это ни был, я смею надеяться, что не посрамит он честного звания своего, а пронесет по всему жизненному пути с гордо поднятой головой. И там, где ступит нога его, навеки исчезнут ненавистные Итку! Да будет так!

— Будет так! — дружно поддержали люди.

Каривас немного помолчал, переводя дыхание. Годы все-таки берут свое. Отдышавшись, он продолжил:

— Сегодня необычный день! Сегодня наши участники сражаются излюбленным оружием своим.

Площадь ахнула.

— Для того, чтобы уберечь жизнь каждого участника, по кругу арены встанут лучшие ганы, дабы в случае, коль кто-то из двоих забудет, что сражается не с Итку, а с братом своим, не совершил самого ужасного, что только может произойти между двумя ганами — убийства.

— Да! — взревела площадь, и тут же выдала имя того, кого хотела видеть в этом круге. — Тао Ган! Тао Ган! Тао Ган!

Шагающие к арене ганы, выбранные советом старейшин, приостановили свой ход. Каждый из них готов был с радостью уступить свое место в круге Тао. Каривас взглядом отыскал виновника волнений и призывно помахал ему. Тао покинул место за спиной Турдана и поспешил к арене, но перед уходом обратился к сидящему рядом Пато:

— Жди меня под трибуной. Помнишь, как туда спуститься?

— Да, — ответил тот.

— Хорошо. Ступай сейчас. Поединок ты и оттуда увидишь.

Площадь ликовала.

Подойдя к ганам, Тао, о чем-то пошептавшись с ними, утвердительно кивнул и направился к Каривасу.

— Мы потеснимся, если совет не против, — сказал он, обращаясь к старейшине.

— Дело ваше, — пожал тот плечами и продолжил говорить, обращаясь к площади и трибуне. — Лочан, земля Шогур!

Люди приветственно закричали, встречая первого участника.

— Мако! Безродный! — провозгласил Каривас, и ответом ему было молчание.

Вести в Городе Мастеров разносились с удивительной скоростью, и уже каждая прачка знала, кто такой Мако. Любви в этом городе он не найдет.

Мако лишь кривил рот в привычной уже для его лица брезгливой улыбке.

Двое сошлись в центре арены.

Глава 19

Пато опомниться не успел, как, спустившись по лестнице трибуны, очутился за стеной, отделяющей Город Мастеров от Мастерской.

Под трибуну, в тот самый зал, где начался для Пато турнир, можно было попасть двумя способами: спуститься на площадь и попытаться пробиться сквозь плотный строй зрителей, либо так, как он сейчас. Юркнув в неприметную калитку, он прошел вдоль задней стены трибуны и очутился у той самой двери, через которую два дня назад (Боги, целую жизнь назад) его вводил Хайко. Разумеется, она была заперта. Подергав большое металлическое кольцо, заменяющее дверную ручку, и убедившись, что дверь действительно заперта изнутри, а не просто рассохлась и туго открывается, заколотил кулаком по струганным, плотно подогнанным друг к другу доскам. Пато показалось, что минула целая вечность, прежде чем он услышал лязг запора, и дверь распахнулась. Прямо перед его глазами возникло улыбающееся лицо знакомого стражника Дуура.

— Здравствуй, Дуур, — кивнув, сказал Пато. — Я могу пройти?

Дуур часто и мелко закивал.

— Ты ган, Пато, и тебе не следует спрашивать разрешения на вход в вашу святыню. Территория Мастерской — ваш дом. Но ты удивишься, когда узнаешь, кто кроме тебя сегодня еще спрашивал меня о том же!

— Кто? — спросил Пато скорее для того, чтобы не обидеть Дуура, чем действительно эта история вызывала хоть какой-то интерес для него. Сейчас необходимо пройти внутрь и найти место, откуда можно посмотреть поединок. Вот что действительно важно.

С одной стороны, Пато надеялся на победу Лочана. Хороший малый. Хороший ган. Но и Мако, при всем его отвратном поведении, был не чужим. В общем, Пато пребывал в некой растерянности. Ему все казалось, что срази Мако Лочана, и как только ему вручат заветный пояс, то перевернется в душе у него нечто, и он осознает, как непростительно гадко вел себя последнее время. Распрощается с Тарси Лихо и останется в Городе Мастеров, нося не менее достойное звание городского гана.

С такими мыслями Пато вошел в просторный зал и, не замечая никого вокруг, поспешил к воротам, отделяющим его от площади, где, судя по восторженным крикам, вот-вот начнется поединок.

— Пато! — послышался оклик Дуура, полный недоумения. — Посмотри, кто здесь!

Пато обернулся и никого, кроме стражника, по началу не заметил. Дуур глупо и восторженно улыбаясь, смотрел куда-то в сторону. Проследив за его взглядом, Пато заметил человека, усевшегося прямо на пол, несмотря на наличие циновки на расстоянии руки, и прислонившегося к стене. Понятно, почему он сразу его не заметил. Человек сидел в углу, чуть дальше пылающего факела, бьющего светом своим по глазам. Пять ударов сердца, и вот Пато смотрит на него уже не своими глазами, а глазами грифа.

То, что этот человек был ганом, угадать можно было только по наличию широкого пояса из бычьей кожи. Одежда на нем унылого серого цвета, и определить, к какому народу принадлежал человек, было невозможно. Оружия Пато так же не заметил. Резко бросались в глаза места грубой штопки на куртке и штанах. Будь у этого гана сапоги, то и они уж наверняка так же были бы покрыты рубцами крупных стежков, стягивающих дыры. Что-то подсказывало Пато, что если заглянуть под куртку, под эти неумелые мужские швы, то на коже незнакомца рассмотришь точно такие же, никудышно зашитые раны.

Непонятно почему, но Пато вдруг захотелось поклониться этому незнакомцу в ноги, что он и сделал. Подобные порывы на его памяти посещали Пато только при встрече с отцом Тао — Гоаном Ганом. Хотя, в случае с вождем все предельно ясно. Это вождь, и не уважить его поклоном глупо и некрасиво. Это традиция. А этот?

— Кто ты? — спросил Пато незнакомца.

— Важнее то, кто ты? — открыто улыбаясь, ответил он.

Пато никак не ожидал такого поворота. Неловкую паузу прервал Дуур.

— Ты не знаешь, кто это? — он схватился за голову, будто испугавшись, что она вот-вот лопнет. — Я не верю, что бы ган не знал самого…

— Хватит, Дуур, — звонко рассмеявшись, оборвал стражника на полуслове незнакомец. — Не бойся, ученик славного Тао Гана, мы успеем насладиться последней схваткой турнира.

Пато обернулся на закрытые ворота, за которыми слышался гул. Этому человеку верилось.

— Как ты узнал, что я ученик Тао? Ты понял это, когда Дуур назвал меня по имени?

— Имя твое мне ни о чем не говорит. Я просто вижу в тебе его работу.

Пато задумался. Наверное, нечто смешное отразилось на его лице, иначе чем объяснить заливистый смех стражника и незнакомого гана?

— Начинается, — прислушавшись к гулу за воротами, сказал незнакомец.

Пато, так же прислушавшись, не нашел ничего нового в этом глухом рокоте тысяч голосов, но спорить не стал. Надо было срочно найти место, откуда можно наблюдать за поединком. К воротам? Найти щель и попытаться что-либо рассмотреть. Не выйдет. Сквозь толпу ничего не увидишь. Пато почувствовал легкое прикосновение к своему плечу и обернулся. Незнакомец указывал на что-то, что было над головой Пато. Присмотревшись, он увидел площадку над воротами, к которой подведена была лесенка. В следующий миг, Пато и незнакомец стояли плечом к плечу на этой площадке и смотрели в аккуратное окошко, из которого открывался изумительный вид на арену. Пато вспомнил про Дуура и обернулся в поисках стражника. Неужели тому не хочется увидеть, чем кончится турнир?

Дуур стоял внизу и, заметив, как на него смотрит Пато, лишь отмахнулся:

— Я видел больше, чем какой-то там поединок. Я видел гана, который не знает, кто такой Шат.

Разбираться, что именно этим хотел сказать стражник, не хотелось. Пато уставился на арену.

Лочан отразил первый выпад. Легкость, с которой он прочел задумку Мако, поражала. Если бы Пато не знал, кто и как обучал его соплеменника владению мечом, то подумал бы, что тот ничего не умеет.

Теперь Пато видел, что против копья в умелых руках меч мало что может. Так же он видел, что короткое копье Лочана слегка отличалось от тех, к которым привык сам Пато. Во-первых, оно было короче тех, что делали оружейники Калатов и непревзойденный Хайко. Во-вторых, имело более длинное и узкое лезвие наконечника и скорее напоминало короткий меч. В-третьих — его длинна диктовала свои правила хвату рук и положению ног.

Необходимо отдать должное Мако. Он быстро понял, что без щита мало на что может рассчитывать в этой схватке, но искать пути к победе не перестал.

Правая рука Лочана лежала на комельке копья, левая выше центра, чуть ближе к наконечнику. Медленно переставляя ноги, Мако двинулся по кругу в левую сторону, заставляя Лочана поворачиваться вслед за ним, отражая назойливые короткие взмахи меча.

Этот танец становился скучным и однообразным, негодующий гул и свист, доносившийся из толпы, указывал на это более чем явно. Ганы и воины, наблюдавшие за поединком, не разделяли мнение зрителей и смотрели очень внимательно.

*****

Мако лихорадочно перебирал все возможные варианты атаки. Ничего подходящего, к своему ужасу, он не находил. Оставалось только не подпускать к себе шогура, постоянно постукивая по наконечнику его копья мечом. Желательно, сбоку, заставляя того хоть на краткий миг отводить жало копья, неприятно нацеленного прямиком между глаз Мако, в сторону. В эти краткие моменты Мако пристально следил за движениями ног Лочана, надеясь, что тот сменит шаг на более широкий. Что это даст Мако? Он сам не знал, но был уверен, что это ему каким-то образом поможет одержать верх над шогуром. Толпа гудела. Редкие бранные окрики из общего гула были обращены именно к нему. Лочана поддерживали и хвалили.

— Давай, Лочан! Не выпускай цепей из рук! Собаке место на цепи!

Мако не мог оторвать глаз от противника, иначе он запомнил бы каждого крикуна и уж точно заставил бы пожалеть о сказанном. Оставалось только ждать. Хотя… Кто сказал, что ждать надо молча?

— Эй, вонючка! — обратился он к Лочану. — От тебя разит так же, как и от твоего недотепы мастера. Его еще не съели свиньи, приняв за объедки?

Лочан не изменился в лице. Казалось, он просто не слышит того, что говорит ему Мако. Многие шогуры славились своей сдержанностью и умением не обращать внимания на раздражители. Слова, брошенные Мако, не дали того результата, на который он рассчитывал. С таким же успехом можно бросать горох о стену в тщетной попытке ее сломать.

Мако думал. И нашел-таки выход. Решение лежало на поверхности. Он успел даже упрекнуть себя за глупость — как это раньше он не видел очевидного? Ведь его соперник мнит себя благородным и честным, не способным на подлость человеком, а стало быть, не ожидает от брата гана ничего дурного. Смешные тупицы! Вы сами делаете себя слабыми. То, что прочие называют подлостью, Мако называет военной смекалкой. Что бы убедиться в правоте своей догадке, Мако опустил меч и сделал осторожный шаг к Лочану. Тот отступил, направляя наконечник копья в землю.

*****

— Вот и все, — Шат отвернулся от окошка и, взглянув вниз, обратился к Дууру: — Иди к воротам, сейчас шогура притащат!

Пато, недоумевая, посмотрел на Шата. С чего он взял, что Лочан проиграет? Лично он, Пато, видит, что Мако, при всем своем умении никак не может дотянуться до шогура. Лочан хоть и уступает его соплеменнику в мастерстве, но с копьем своим обращается как надо и не подпустит соперника на расстояние удара.

Шат, обратив внимание на немой вопрос в глазах Пато, снизошел до объяснений:

— Шогур думает, что сражается с честным человеком, привыкшим следовать правилам и условиям. Твой соплеменник к таким людям не относится. Он умен и уже догадался, как победить. Смотри, сейчас он бросит меч.

Шат указал на окошко, при этом сам не удосужился проверить свою догадку. Пато, не веря, посмотрел на арену.

Мако, эффектно рассекая воздух восьмеркой, красовался перед толпой. Несколько раз крутанул мечом над головой, с силой воткнул острие меча в землю у своих ног.

— Он сдается! — не веря своим глазам, воскликнул Пато. — Мако понял, что ничего не сможет поделать, и сдается!

Шат посмотрел на него как на больного.

— Ты либо спишь и видишь чудесный сон, либо сумасшедший, — спокойно сказал он, и тут же обратился к стоявшему на месте Дууру: — Иди же.

Тем временем, Мако смело направился в сторону Лочана, обойдя торчащий у его ног меч. Шогур не видя угрозы, опустил свое копье. Мако протянул руки вперед, как если бы хотел обнять и поздравить с победой соперника. Пато охватило неприятное ощущение, что сейчас произойдет нечто непоправимое, и, не сдерживая себя, закричал:

— Нет! Лочан, не верь!

Его крик ожидаемо утонул в общем рокоте голосов на площади, и Лочан его не услышал, шагнув навстречу Мако, так же желая обнять того.

Когда они сблизились, Мако ударом в колено заставил Лочана одернуть ногу и опустить руки для защиты, тем самым оставляя голову без всякого прикрытия. Мако рысью бросился на шогура и обхватил его ладонями за лицо, упираясь большими пальцами в глазницы.

Такого крика Пато не слышал никогда. Казалось, все слилось в нем: недоумение, сожаление, отчаяние. Все, кроме боли — так от боли не кричат. Лочан сожалел о том, что доверился сопернику, видя, что честь для того не является добродетелью.

Меньше самого краткого мига продлилось это, и вот размытое пятно сбивает с ног Мако. Тао Ган отреагировал первым из числа ганов, стоящих вокруг арены. Остальные, зазевавшиеся, подхватили Лочана и потащили его к воротам под трибуной.

Тао Ган склонившись над лежащим у его ног Мако, выговаривал тому все, что о нем думает. Мако нагло улыбаясь, смотрел прямо в глаза Тао. На арене появился Тарси Лихо, и надо отдать ему должное, без видимого испуга оттер Тао от своего ученика плечом, протянул руку и помог Безродному подняться на ноги.

Зрители зароптали, заулюлюкали. Из толпы в сторону Тарси и Мако полетели мелкие предметы и объедки. Лениво, как медведь от назойливой мухи, учитель и его воспитанник отмахивались от брошенного в них мусора. Мако вызывающе огрызался в сторону особенно ретивых защитников Лочана, предлагая любому встать против него с оружием. Охотников не нашлось.

В центр арены вышел невозмутимый старейшина ганов — мудрый Каривас. Площадь, завидев главного устроителя турнира, притихла, ожидая его слов. И он заговорил.

— Подобного не помнит площадь Мастерской! — негодуя, выкрикнул он. — Мако Безродный поступил как бесчестный человек, и победу его признать совет не в силах!

Одобряющий гул площади нарастал с каждым новым словом, сказанным Каривасом.

Но, были и такие, кто не счел поступок Мако бесчестным. Рядом с правителем Турданом, громко аплодируя победителю, встал во весь рост Куграт. Вся свита его, видя, что их царь всецело на стороне Мако, поспешила подняться вслед. Воины Эссира так же не усмотрели ничего противоречащего их пониманию чести и одобряюще потрясали сжатыми кулаками над головой, выкрикивая имя победителя.

Рядом с Каривасом появился шаман. Бесцеремонно встав впереди главы Мастерской, он начал говорить. Рев толпы сошел на нет, стоило только Вечному произнести свое первое слово. Не потребовалось призывать к порядку. Никто не желал навлечь на себя немилость шамана. Волей-неволей приходилось ловить каждое его слово. И посмей только упустить что-нибудь! Не удивляйся после, что все коровы в стойле твоем занемогут, а дети станут мочить постель.

— Я помню, что сказано в правилах турнира! — скрипучим, режущим слух голосом выкрикнул шаман. — В правилах турнира ничего не сказано про то, каким образом должен быть повержен один из участников главного и решающего поединка!

Громко говорить Вечному было непривычно, и он стал задыхаться. Сделав вынужденную паузу, он со злорадством отметил, как потухли глаза Кариваса, пламенеющие до сего момента праведным гневом. В своде правил действительно не говорилось о методах борьбы в финальном поединке. Прописано лишь одно условие — без смертоубийства.

Выплеснув такую правду на горячие головы зрителей, Вечный, с удовольствием потирая руки, закончил:

— Лочан жив! Правила не нарушены!

Каривас долго шептал про себя проклятья, копался в памяти своей в тщетных поисках того, что может помочь избежать позора и позволит не признавать победу Мако. Ответ не приходил. Глубоко вздохнув, глава Мастерской с сожалением в голосе объявил:

— Победил Мако Безродный. Отдайте собаке его ошейник!

Услыхав, что именно сказал Каривас, люди вначале охнули, а затем захохотали, сбрасывая напряжение. Мудрый Каривас нашел-таки, чем уколоть Тарси и его щенка.

— Как ты смеешь? — взбеленился Тарси Лихо, угрожающе приближаясь к главе Мастерской. — Никто, слышишь, никто так не будет говорить со мной!

Каривас посмотрел на него как на раздавленную жабу.

— Я уже говорю с тобой, — склонив голову набок, тихо сказал он. — Может, ты хочешь сказать мне, что ты не пес, а твой Мако не щенок?

Тарси взял себя в руки. Признавать, что ты стыдишься того, кто является твоим незримым помощником, значит признать, что ты им недоволен. Отвернется «Небесный», и что тогда делать? Заскрипев зубами, Тарси отступил.

— Где наш пояс? — только и смог произнести он.

Каривас не оборачиваясь, ткнул пальцем в сторону. Тарси проследил взглядом за его жестом и увидел пояс гана. Как ненужная, надоевшая вещь, валялся он в невесть откуда взявшейся на камнях пыли. Два гана, весь поединок державших драгоценный символ, с отсутствующим видом разговаривали в стороне, делая вид, что никоим образам не причастны к этому падению.

— Ган берет все сам, — сказал Тарси и поднял пояс, чтобы вручить его своему ученику.

И вот на арену уже выбегают девы в полупрозрачных нарядах и начинают свой магический танец. Люди успокаиваются, глядя на них, и прекрасное вытесняет из душ их подлое и отвратительное. Впереди еще один ритуал. Бой, который не состоится. Тао Гану никто не посмеет бросить вызов. Уже много лет как Тао является сильнейшим из ганов, и в этот год ничто не изменится.

Остается только насладиться танцами и представлением за ними. Турнир можно считать завершенным. Еще два года ожидания, до следующего праздника с его новыми участниками и героем. Остается надеяться, что подобных Мако площадь больше не увидит.

Глава 20

За ропотом площади и трибуны скрыл свое недовольство Хэвин, сын Куграта — царя Эссира. Как и большинство людей, он не признавал победу Мако над Лочаном и счел такой грязный прием подлостью.

— Тише, друг мой, тише, — уговаривал товарища горбун. — Посмотри, как ликует твой папаша. Ему по душе, что и средь ганов есть те, кто не гнушается приемов гиены.

— Мне не по душе! — Хэвин покраснел.

Горбун сочувствующе улыбался и поглаживал наследника по плечу. Что еще он мог сказать или сделать? В этом мире не все радужно, и лишь юность его друга извиняла его наивность. Пройдут годы, прежде чем Хэвин поймет, как устроено все в этом мире. Если только у Хэвина есть эти годы…

Куграт устал аплодировать победителю и уселся на свое место. Оглядевшись по сторонам, он отметил, что сын его ожидаемо недоволен. Юнец! Что станет с Эссиром, когда сын сменит его на троне? Такая слабость, как вера в абсолютную честь, присущая его отпрыску, до добра не доведет. Это слабость. А слабый царь — мертвый царь и погибшее царство. Все чаще Куграт, по мере взросления сына, задумывался о будущем. Сможет ли Хэвин если не преувеличить, то хотя бы сохранить то, что имеет сейчас Эссир? Может, правду говорят советники его о том, что Хэвин — это погибель Эссира? Не стоит ли задуматься о другом наследнике, пока есть еще сила в чреслах Куграта? Во всем виновата мать Хэвина. Слишком многое Куграт позволил ей в воспитании ребенка. Надо было самому за него взяться и не доверять сына женщине. Вот и вышло не пойми что. Вроде и мужчина, и воин отменный, и умен не по годам. Только слаб характером. Все в облаках витает и мечтает о мире светлом и пушистом.

— Я так понимаю, турнир окончен?

Турдан перевел потяжелевший взгляд на царя Эссира и молча кивнул. Как хотелось стереть эту улыбку с надменного лица Куграта, желательно даже не кулаком, а эфесом верного меча. Что бы зубы в горле застряли. Нельзя.

— А когда мы увидим поединок Тао Гана?

Турдан усмехнулся.

— Я вижу, тебе не терпится оставить в Шуле своего сына?

— Это в случае, если ваш непобедимый Тао останется таковым. Кто знает, какие еще сюрпризы уготовил нам день сегодняшний? — Куграт указал на арену, где в тот момент Тарси передавал пояс своему ученику.

— Подлость на площади Мастерской — большая редкость, — буркнул Турдан. — Нет таких, кто, бросив вызов Тао, остался бы на ногах. Ни один ган не посмеет выйти против Тао. Только если… Но нет, его сейчас нет в городе. А даже если и есть, то не станет он…

Турдан и не заметил, как перешел на шепот, и последние его слова так и не услышал царь Эссира.

— Готовь коня! — Куграт веселился вовсю. — Тебя и всех жителей Города Мастеров ждет еще один сюрприз.

Турдан встряхнул головой, отгоняя нахлынувшие мысли и воспоминания, и не менее весело ответил:

— Мой конь всегда готов! Так и быть, — он сочувствующе покивал головой. — Когда Тао так и останется непобежденным, то я позволю царю Эссира насладиться скачкой на моем коне. В знак дружбы и доверия, но только до ворот замка!

Куграт улыбнулся, оценивая шутку. Турдан не желал видеть гостей в своем городе после турнира и тонко на это намекал.

*****

— Лочан! — тихо позвал Пато, склонившись над неподвижным телом.

Как только бой закончился, и Лочана притащили под трибуну, Пато скатился кубарем со смотровой площадки и помог уложить шогура на циновку около стены. Дуур и тот, кого он назвал Шатом, заметались по залу, собирая факелы и светильники. Закрепив на стене все, что удалось собрать, Шат склонился над Лочаном.

— Правый глаз цел, — сказал он после недолгого осмотра. — А левый не спасти.

Шат уступил место Пато, и тот пристально следил за вздымающейся грудью Лочана, убеждаясь, что тот все еще жив.

Пато показалось, что только он расслышал сказанное этим странным ганом. Остальные, как завороженные, уставились на Шата, боясь произнести хоть слово.

Заметив на себе пристальные взгляды, Шат мило улыбнулся и попросил:

— Никому, друзья мои, пока не стоит говорить, что я в городе. Хорошо?

Никто не возразил.

— Дуур, милый братец, — обратился он к стражнику. — Молнией за лекарем. Сдается мне, что турнирный врачеватель не поспешит нам на помощь.

— Почему? — поинтересовался Пато.

— Так это Вечный у нас за лекаря. А у него найдутся дела и поважнее.

Дуур побежал было к двери, но вернувшись, схватил за плечо Пато.

— Хайко на турнире? Семья его где, на трибуне?

— Да.

— И дочь его, Вельга?

— Д-да, — чуть заикаясь, ответил Пато.

Дуур посмотрел на Шата, и тот, кивнув, произнес:

— Годится. Ее не знаю, но вот теща у Хайко знатная лекарка была. Почему бы его дочке не быть таковой?

Дуур исчез.

*****

— Вы слишком преувеличиваете значимость ганов, Турдан. Мои воины убивают монстров без их помощи, а, как тебе известно, в Эссире куда больше Итко, чем в Шуле и других землях. Несмотря на это мои деревни и города защищены от нападения зверя ничуть не хуже, но плачу я за это гораздо меньше. Во сколько тебе обходится содержание городских ганов?

— Не дороже денег, — ответил Турдан, уже понимая, к чему клонит Куграт. — Позволю заметить, что в дела Эссира я не лезу и казну твою не пересчитываю. Что тебе до дел наших?

— А я не делаю тайны вокруг своей казны. Эссир не так богат, как Шул, к примеру. Но такое положение дел не означает, что царь Эссира глупый правитель. Все дело в том, что Шул не пускает купцов на мои земли.

Турдан недобро взглянул на собеседника.

— Ты в чем-то обвиняешь меня? Или мне показалось? — поднявшись с места, он угрожающе навис над царем Эссира.

Купеческая тема являла собой одну из причин бессонницы Турдана. Куграт — бездарный политик, окруженный такими же бездарями, как и он, не видящий дальше своего носа, не придумал ничего лучшего, как использовать те же инструменты завлечения купцов в Эссир, что применяли и его предки. Правдами и не правдами его люди завлекали к себе купцов. Одним из таких способов заключался в банальном похищении купеческих детей с последующим принуждением самих купцов привозить чуть ли не за бесценок товары в Эссир. Десятки таких историй слышал Турдан лично. И откуда знать Куграту, что часть своей прибыли от торговли Шул отдает таким купцам, дабы они могли продолжить дело свое и не разориться? Скольких похищенных отбили его вольные отряды, курсирующие по свободным водам морским — не сосчитаешь.

— Что ты? — замахал руками Куграт. — Я пришел к тебе как друг. И надеялся в Шуле встретить друга. Давай забудем о моих словах. Коль обидел чем — извини меня, Турдан, государь славного Шула.

Помолчали.

Каривас на арене провозгласил о скором завершении турнира, и поинтересовался, как всегда, найдется ли охотник бросить вызов Тао Гану. К всеобщему удивлению такой охотник нашелся. Им оказался один из воинов Эссира.

— Кто это? — вскинулся Турдан, тщетно пытаясь рассмотреть воина, выступившего в центр арены и вставшего напротив Тао.

Куграт, делано вздохнув и сокрушенно покачав головой, сказал:

— Ломак это. Сотник моей личной охраны. Горяч не по годам. Вроде и седина в голове, а все хорохорится.

— Зачем все это, отец? — не таясь особо, обратился к Куграту Хэвин. — Зачем?

Турдан переводил взор с одного на другого, и тут его осенила догадка.

— Не совсем это честно, «друг» мой. Ты же знаешь, что Тао не станет биться с простым человеком. Такой спор я сочту не действительным.

— В правилах не сказано, что охотник должен быть ганом, я узнавал.

— У кого?

— Вы называете его Вечным, — ответил Куграт и указал на шамана. — Он сказал.

Турдан бранил шамана на чем свет стоит и выражений не выбирал, пока его не остановило легкое поглаживание по плечу.

— Что?

Жена Турдана, ласково улыбаясь мужу, указала на человека, вышедшего из-под трибуны, и направившегося прямиком к арене.

— Посмотри, кто идет.

— Вот так сюрприз! — воскликнул государь. — Шат!

Куграт недоумевающее уставился на оборванца, идущего к арене. Люди, мимо которых он проходил, склоняли перед ним головы в большем почтении, чем подданные царя Эссира перед своим господином.

— Так он действительно существует?

*****

Коль впервые ты окажешься в столице Шула и, остановив первого встречного, спросишь, кто такой Шат, то неизменно услышишь в ответ: «Оберег Города Мастеров!»

Каждый ребенок знает, что с появлением этого гана в городе можно ничего не опасаться. Если нависла над крышами столицы невидимая угроза, то так же незаметно для всех ее устранит Шат.

Так было двадцать лет назад, когда дикие горские племена, объединившись, скрытно подобрались к границам Шула и кровавой волной прошли по его землям. Ничто не могло остановить их. Любое сопротивление подавлялось быстро и беспощадно. И лишь подойдя к стенам Города Мастеров, горцы познали горечь поражения. Когда у молодого тогда Турдана уже опускались руки, и он не в силах был воодушевить воинов своих, в окруженный свирепыми горцами город неведомым образом пробрался оборванец, называвший себя именем Шат. Он прошел по притихшим улицам столицы, утирая слезы вдов и сирот, и те на глазах изумленных соседей начинали улыбаться. Шат говорил с ранеными, и те спокойно засыпали, боль оставляла их в покое. Он утешал тех, кто получил настолько серьезные раны, что жить им оставалось несколько часов. Умирающие с благодарностью сжимали руки Шата и просили не оставлять город.

Больше всех удивлен был Турдан, когда, проснувшись в своих покоях, увидел незнакомца у своей постели. Шат тихо сидел в сторонке и пристально изучал молодого государя.

— Кто ты и как попал сюда? — ничуть не испугавшись, спросил Турдан.

— Шат. Это мое имя.

— Что нужно тебе, Шат?

— Не мне, Турдан. Это тебе нужно. Встань, и мы поднимемся на стену. Там все скажу.

Шат молча вышел. И Турдан, проглотив гордость свою, вышел следом.

Поднявшись на стену, Шат указал на войско горцев.

— Выйду к ним. Я возьму с собой трех ганов.

— И что сможете вы вчетвером? Четверо против такого войска?

— Разве ты смог сделать что-то, имея войско большее, чем четыре человека?

Помолчали.

Турдан был зол. Нет, не на этого странного человека, сумевшего пройти сквозь стан горцев, а затем и незамеченным никем оказаться у его ложа. Он был зол на самого себя. Вера в свои силы, силы полководца и правителя, пошатнулась. Слишком много времени он уделял забавам и очень мало — вещам действительно важным. Стоило больше уделять внимания границам своим и войскам. Больше времени в делах государственных быть, а не на озорной охоте. Так он думал тогда и сдержал слово, данное себе стоя на стене и смотря на вражеское полчище — государство прежде самого себя. С того самого дня Турдан перестал быть мальчишкой, наделенным властью, и стал государем. И благодарен такому превращению был именно Шату.

— Если бы со мной были три моих брата, то я, государь, не потревожил бы тебя, а справился с этим сам, — произнес Шат. — Но, братья мои далеко, а ты близко. Я вырву сердце у горцев, а ты добьешь тело. Там, в шатре с красным вымпелом, находится тот, чей злой гений помог им захватить Шул. Без него это всего лишь куча диких горцев, а не армия. Нас хватит четверых для этого. Армию врага оставляю твоим заботам.

Не дожидаясь ночи, Шат отыскал троих ганов, и они, спрыгнув прямо со стены, подобно молнии, разрезающей грозовые тучи, пронзили стан врага, сея на своем пути смерть, и добравшись до цели, уничтожили вождя горцев.

Турдан, не теряя ни мгновения, сразу после сумасшедшего прыжка ганов со стены отдал должные распоряжения, и не успел еще сбитый чьим-то мечом красный вымпел коснуться земли, как воины Шула, высыпав из всех городских ворот, отчаянно ударили в засидевшихся обленившихся горцев и разметали армию противника, как медведь ставшую ненужной весной берлогу.

Шат исчез, не успели люди еще перевести дух после сражения, и появился вновь лишь спустя два года, когда город накрыла чума. Явился все в той же ветхой одежде, без оружия, но с двумя сумками чудодейственного зелья, спасшего Город Мастеров от черной смерти.

Тогда чуть ли не силой Каривас вручил ему пояс гана. Вместо благодарности мудрейший услышал в свой адрес столько дурных слов, что вознамерился было покарать наглеца, но все обошлось. Люди встали на защиту Шата, как тот в свое время встал на защиту Шула.

Еще несколько раз приходил Шат в Город Мастеров и в последний свой визит привел с собой Тао Гана, ставшего впоследствии любимцем горожан. За свою прямоту, за отсутствие хитрости и чванливости, за непримиримость к несправедливости любили Тао. За то, что он, как и Шат, не оправдывал ничьей глупости, в том числе и глупости ганов и их совета. Эти двое были очень похожи друг на друга, но все же Тао, хоть и немного, но уступал Шату, и последнего любили чуть больше.

И снова, как много лет назад, эти двое стояли рядом, и ликующая тысячами голосов Мастерская приветствовала их.

— Здравствуй, малыш, — улыбнулся Шат, глядя на Тао. — Ты вырос.

— Здравствуй, Шат, — склонил голову Тао. — Ты здоров?

— После поговорим.

Шат шагнул в сторону Ломака и, взглянув поверх его головы, обратился к площади и трибуне.

— Знаете меня?

— Да! — ответил город. Даже те, кто находился за пределами площади Мастерской.

Город Мастеров — маленький город. Так любили говорить все его жители. Новость о появлении Шата разнеслась с такой скоростью, что не успел он еще дойти до арены, выйдя из-под трибуны, как со всех городских площадей люди устремились к стенам Мастерской. Те, кто помоложе, взобрались на стену и деревья и передавали все, что видят, тем, кто не мог сам лицезреть происходящее.

— Я хочу сразиться с Тао!

Первым в себя пришел шаман и, схватившись за голову, прошипел:

— Дьявол. Сущий дьявол.

Люди недоумевали — неужели Шат бросил вызов Тао?

Но так продлилось недолго. Вот кто-то сообразил, что к чему, и шепотом поведал соседу о своей догадке. Тот, покивав, передал другому, и через минуту площадь Мастерской дружно кричала:

— Пусть Ломак и Шат сразятся, и мы узнаем, кто достоин сражаться с Тао!

Ломак, лучший воин Эссира, несравненный в искусстве боя на мечах, с брезгливостью уставился на Шата.

— Я должен биться с этим крестьянином? Шул желает оскорбить меня?

— Как ты назвал меня, о, величайший? — с иронией обратился к нему Шат.

— На нем пояс гана, гость. Прояви уважение! — встрял Каривас.

— По мне что ган, что крестьянин. Без разницы. Я убью тебя, невежа, а голову скормлю свиньям.

— Вот оно как! — рассмеялся Шат. — Ну, коль я крестьянин, то и биться буду как крестьянин. Дайте мне жердь!

Из-под трибуны сломя голову несся Дуур, неся шест, подобный тем, что были закреплены на подвижных бревнах «карусели». Поравнявшись с ганом и его противником, Дуур шепнул:

— Лочан в порядке, если тебе интересно.

— Спасибо, дружок. Мне интересно, — ответил Шат и крутанул лесиной, что была в два раза толще древка копья, но тоньше обычной жерди.

Не дожидаясь команды к началу боя, Ломак атаковал Шата быстро, решительно, доведенными до совершенства приемами. Шат мог только отражать удары, никак не атакуя в ответ. Любой на месте гана попятился бы назад, но Шат не суетясь, продолжая отбивать удары, пошел по кругу, уводя за собой противника. Почти каждый выпад Ломака основывался на глубоком переносе клинка — стоило только Шату попытаться концом шеста подбить клинок, как тот едва заметным движением кисти подкидывал кончик вверх, и тяжелая лесина, не встретив сопротивления, проносилась мимо. После каждого промаха Шата Ломак заканчивал выпад, и клинок его устремлялся то к груди, то к неприкрытому ничем горлу гана. Лишь неимоверная быстрота движений спасала Шата от гибели.

Ломак совсем уж поверил в свое преимущество в силе над противником и решил покрасоваться перед своим царем и публикой, доказывая всем свое непревзойденное мастерство, которому ничего не мог противопоставить даже один из ганов. Он пододвинулся, снова выбросил руку с клинком. Шат попытался отбить меч влево — клинок описал понизу петлю и оказался в следующий миг у груди гана, напротив сердца. Площадь ахнула. Чудом Шат увернулся от удара, на этот раз отступив назад, а воин Куграта сделал новый выпад и… Для него все было кончено. Шат шагнул навстречу отгородившись от клинка вертикально поставленным шестом. Краткий миг — они встретились глазами, и Шат резко опустил правую ладонь на ключицу Ломака. Ребро ладони Шата по крепости своей не уступало вуртажской стали, и нет ничего удивительного в том, что бронь Ломака прогнулась под этим ударом, и за лязгом метала спрятался звук ломающейся кости.

— Стоило взять еще один меч, — спокойно заметил Шат, переступая через поверженного противника. — Теперь навсегда ты останешься с одним мечом, второго тебе уже не поднять никогда.

Ломак, лежа на спине, схватился за поломанную ключицу. Он прекрасно понял, что хотел сказать ему этот странный оборванец. Нет, рука его не утеряет подвижности, но что-то подсказывало ему, что прежней силы и уверенности уже не будет.

— Победил Шат! — воскликнул Каривас, и в победном кличе соединились тысячи голосов жителей Города Мастеров.

На арену ворвался Вечный. Негодующе засопел он, глядя на поверженного Ломака, и устремил взор свой на веселящихся ганов и Кариваса.

— Где ваша честь воинская? Вся эта штука — поединок Шата, это нелепица! Вы обманщики!

— Тише, тише старик, — урезонил его Шат. — Или тебя уложить рядом? Что ты каркаешь, как ворона? Про честь вспомнил?

Шат угрожающе навис над шаманом, напоминая тому, что ни он, ни Тао не воспринимают его персону, как неприкосновенную, и в случае надобности вполне могут напомнить Вечному, что он не бессмертен.

— Ты видно забыл, старик, что негоже кусать руку, приласкавшую тебя. Берегись! Я еще докопаюсь до истины и пойму, к чему ты задумал все это представление.

Шат отвернулся от Вечного, давая понять тому, что разговор окончен, и за благо шаману покинуть арену немедля.

— Станешь ли ты биться с Тао Ганом? — громко, что бы слышали все, спросил Шата Каривас.

— Что я, слабоумный? — не менее громко ответил Шат, и под дружные приветственные крики людей они все трое направились под трибуну.

Турнир закончен.

Глава 21

Луна выплыла на небо, озаряя серебряным светом крыши домов. В эту ночь многие жилища остались покинутыми хозяевами своими — почти все жители Города Мастеров намеревались встретить рассвет за шумным весельем на площадях и в трактирах. В домах оставались лишь немощные старики и совсем малые дети. Люди пели задорные песни, и веселые компании кочевали с одной улицы на другую. Юноши уводили подруг своих в укромные места и с жаром шептали им на ухо, открывая самые сокровенные мечты.

У самого края купеческого разъезда, там, где заканчивалась Дворцовая площадь и начинался район богатых торговых домов, в эту ночь особенно выделялся один из них. Богатым фасадом своим он не уступал в красоте самым изысканным строениям города. Многочисленные окна сияли мягким светом, исходившим от немыслимо дорогих стеклянных светильников, даривших обладателям своим не только приятное освещение, но и изумительный аромат драгоценного масла, служившего для них горючим. Дорого, но в этом доме денег не считали, тем более, экономить на таких гостях, которые соизволили посетить хозяев в этот час, себе дороже.

За заставленным всевозможными яствами столом восседали трое. Во главе, на месте хозяина, в расслабленной позе полулежа застыл Куграт, царь Эссира. Колючими злыми глазами прожигал он тех, кто находился рядом. Много вопросов накопилось у Куграта к этим людям. Многое обещали они и не исполнили почти ничего. Хотелось наказать бестолочей, но понимал Куграт, что, зайдя так далеко в этой опасной игре, без этих двоих ему никогда не выиграть в ней. Правила этой игры определяли именно они.

— На кого мне сердиться? — прервал он молчание и в упор посмотрел на одного, а затем перевел тяжелый взор свой и на другого.

Никто не спешил с ответом.

Веселые огоньки плясали в своей прозрачной темнице из тонкого стекла, музыкой для них служили тяжкие вздохи провинившихся и тихий шелест их одежды, когда те решались пошевелиться.

— Кто ответит мне за сына?

Не дождавшись ответа и на этот раз, Куграт, более не сдерживая себя, дал волю гневу. Уперев ногу в край стола, он с силой оттолкнул его от себя. Звон посуды разорвал тишину, и огоньки в лампах заплясали еще веселее. Кувшины опрокинулись и окрасили пролитым вином белоснежную скатерть, оставляя на поверхности ее замысловатый узор. Хозяин дома не шевелясь наблюдал за тем, как со стола летит прямо на пол самая драгоценная вещь в его доме — стеклянный сосуд изумительного зеленого цвета. Воспоминание о том, сколько было отдано за него денег, отозвалось в душе отчаянным криком, но попыток к спасению он не предпринял, стоически наблюдая за гибелью прекрасной вещицы.

— Сейчас я иду спать, — Куграт, наклонившись вперед, подхватил с блюда у края отодвинутого им же стола половинку жареной птицы и, впившись зубами в румяный бок, оторвал изрядный кусок. — Завтра на рассвете, перед тем как я тронусь в путь, желаю услышать от вас двоих план дальнейших действий.

Куграт отбросил в сторону недоеденную половину птицы и, отерев руки о край скатерти, резко встал, от чего резной стул, на котором он восседал, опрокинулся. С треском впечатывая каждый свой шаг в пол, он покинул зал. За дверью громко пискнула домовая девка, явно попавшая под горячую руку царя Эссира, и он по привычке проверил на ощупь все ее тайные места.

— Чертов Шат! — в сердцах крикнул Тарси Лихо и бросил в стену серебряный кубок.

Тот отскочил и, жалобно позвякивая, покатился по полу.

— Что делать станем? — сохраняя спокойствие, спросил его Вечный.

Тарси уставился на шамана.

— Ты шутишь? Ты меня об этом спрашиваешь? Это же твоя идея была. Не только с турниром, а вообще!

Тарси била нервная дрожь. Он боролся с желанием отделить эту нагло улыбающуюся рожу вместе с головой от туловища шамана и выбросить свиньям.

— Это же ты меня подбил на все это! — схватившись за нож, лежавший на столе, выкрикнул он.

— Ты не особо сопротивлялся, — тихо, но с нажимом произнес Вечный. — Не верещи, Тсоа нам поможет.

*****

— Если ты хочешь спросить о чем-нибудь, то не томи себя, спрашивай.

Шат стоял у колодца и, в очередной раз окатив себя из ведра ледяной водой, с улыбкой на лице обратил взор свой на Пато.

С самого рассвета пожилой, но все еще невероятно подвижный ган занимался тренировкой, и увиденное поразило Пато до глубины души. Такой небывалой легкости в движениях не знало даже его юное тело, а то, как он станет двигаться, дожив до лет Шата, представлялось плохо. Невероятные прыжки и кульбиты чередовались с резкими молниеносными выпадами руками и ногами. Попади таким ударом Шат в любую точку на теле Пато, и тот не удержался бы на ногах. Да что там на ногах! Пато точно был уверен, что просто-напросто распрощался бы с жизнью. Тонкие жгуты жил, заменяющие мастеру Шату мышцы, казалось, связывали между собой все части тела, а не просто разместились на костях. Веревки, или же канаты, скорее. Грубая кожа даже на взгляд не уступала толстой шкуре степных быков, из которой шились пояса ганов, и была повсеместно иссечена, разукрашена рубцами былых ран. Если есть в тебе хоть капля неба, дающая полет мыслям, то непременно увидишь ты странную гармонию в расположении рубцов на этой коже. Рисунок. Фантастический рисунок, начертанный на живом человеке страшным художником — вот с чем можно сравнить то, что открывалось взору, стремящемуся расшифровать причудливую вязь.

— Это как? — ничего умнее Пато не смог придумать и просто указал пальцем на рубцы.

Шат звонко засмеялся, откинув голову назад.

— Это еще что? Ты взгляни на мою спину! — он развернулся и ткнул себе между лопаток пяткой.

Пато задумчиво почесал свою спину, с презрением посмотрев на ногу. Ему подобное провернуть со своей пяткой получится только во сне.

Если шрамы на руках и груди Шата переплелись в узор, то спина была одним сплошным уродливым рубцом со штрихами разного оттенка. Там можно рассмотреть и угольно-черные стрелки мелких порезов, приобретших свой цвет благодаря присыпке золой, и белесые бугры, подобные тем, что оставляют плети, и стеклянные полосы ожогов. Как этот человек оставался до сих пор жив — непонятно.

— Где же тебя так? — ужаснулся Пато.

Шат поднял левую штанину, оголяя ногу.

— Там.

На худой лодыжке гана красовался самый страшный шрам, который только может носить человек — шрам, оставленный кандалами. Не просто уродство — натертое железом на живой плоти. Такие отметины оставляет только раскаленный добела металл. Кто, какое чудовище додумалось приковывать людей именно таким извращенным способом? У кого хватило могущества пленить такого, как Шат?

— Пато, тебе никто не говорил, что ты слишком…

— Громко думаю? — перебил Пато. — Говорили. И довольно часто. Просто я слишком туго соображаю и никак не расстанусь с привычкой громко думать.

Шат нисколько не переживал по поводу того, что его столь бесцеремонно прервали, и, снисходительно похлопав парня по плечу, продолжил:

— Думать полезно. С этой привычкой не расставайся никогда. Даже в случае неминуемой мгновенной смерти, когда голова твоя вот-вот слетит с плеч — воспользуйся этим последним мгновением и не переставай думать.

Шат вернулся к колодцу и поднял с колоды, стоявшей рядом с поилкой, рубаху. Встряхнул и неспешно надел многократно латаную одежку. Что заставляло его хранить столь потрепанные вещи, оставалось одной из многочисленных загадок. Казалось бы, купи новую, тем более, в городе Шату готовы отдать все, что он только пожелает, даром, а эту старую и негодную отправь в канаву, курам ноги вытирать. Нет! Не расстанется он с этими вещами.

— Ты видимо решил, что достиг того заветного места, о котором тебе твердил Ган? Город Мастеров — сколько надежд ты разбил! Ганы лучшие из людей, думал ты. В Городе Мастеров нет месту подлости и предательству… Скажи, что чувствует человек, еще вчера уверенный в том, что отыскал ответ, а сегодня понимает — нет. Не отыскал.

Пато пожал плечами.

— Да, так я и представлял себе то самое место. Не о Городе Мастеров думал я, сидя на обрыве. Я думал о том, как создать такое место, если не найду его. Что думаю я сегодня? Ничего не изменилось: ганы по прежнему лучшие из людей, а главными чувствами человека являются верность слову и отсутствие гордости. Я перестал равнять гордость с чувством достоинства и с каждым новым ударом судьбы готов мириться, коль удар этот пропущен мной.

— Все еще изменится. И ты по новому взглянешь на вещи. Тао многое вложил в тебя, но и он может ошибаться.

Шат, прищурив один глаз, с интересом наблюдал за Пато. Ему нравился этот парень, а то, с какой непоколебимостью он взирает на самого себя и свои убеждения, лишь прибавляло ему очков.

— Ты, конечно же, отправишься с нами в поход.

— Конечно, — утвердительно кивнул Пато. — За Тао я отправлюсь и под землю, и в горы. Я верю ему, и коль он счел, что этот поход необходим — так оно и есть.

— А то, что тебе придется встретиться с Итку, тебя не пугает?

— Встречались уже, — отмахнулся Пато.

— Нет! — голос Шата вдруг стал тверже гранита, из которого слеплен Аскалат. — Ты еще никогда не видел Итку, ибо тот, кто видел его, руками не машет. Все ганы думают, что сражаются с Итку, но в действительности они убивают неразумных детей их. С таким же успехом можно ловить гусениц, и выдавать их за бабочек.

Пато в недоумении уставился на говорившего гана. Он сошел с ума? Какие бабочки, какие гусеницы? Обливание ледяной водой не пошло ему на пользу.

— Ладно, — Шат как-то сник, плечи его опустились. — Как бы ни относились ко мне люди и ганы, ни один еще не воспринимал меня всерьез. Сами все увидите.

Он неспешным шагом отправился в сторону харчевни. Поднявшись на крыльцо, толкнул дверь и крикнул:

— Гуся и пива!

Пато остался один. Присев на колоду, он посмотрел на дом, который за последнее время стал для него чуть ли не родным. В этом доме жила та, без которой он не мог уже представить своей дальнейшей жизни. Как он перенесет скорую разлуку? Дождется ли Вельга его и станет ли ждать вообще? Ведь она ничего не обещала ему.

За спиной кто-то нарочито громко засопел, выводя Пато из задумчивости. Обернувшись, парень увидел переступавшего с ноги на ногу Хайко.

— Привет, малыш! — громко, слишком громко, что бы казаться непринужденным, поздоровался здоровяк. — Я тебе тут кое-что принес.

Хайко протянул на вытянутых руках пояс гана. Сшитый лучшими мастерами города, он казался не просто предметом одежды и символом приобщения к мастерам ганам, но являл собой нечто живое. То, что не только способно защитить тебя в минуту опасности, но и дает чувство защищенности всем тем, кто видит его.

— Посмотри, — вложил он в руки Пато пояс. — Там и Вельга расстаралась. Вышивала что-то, все пальцы исколола.

Окинув взглядом пояс, Пато ничего особенного не заметил на лицевой части его; широкий, с тремя петельками под каждое из колец гана, насыщенного коричневого цвета, пояс приятно оттягивал руки к земле. Приятная тяжесть. Стоило только посмотреть на внутреннюю его часть, как сердце Пато наполнилось неописуемой радостью. Летящий гриф и надпись «Выше гордости» обрамлял традиционный узор племени Калат. Вельга, ограниченная одной ночью, смогла нанести непривычный для нее узор лишь вокруг незримого помощника. Но как же это много!

— Малыш, мы уходим через два дня, — Хайко волновался. — Это твои два дня. Ваши два дня.

Пато с благодарностью смотрел в глаза Хайко. Не сдерживая себя более, он рывком поднялся с места и обнял его.

— Ну, что там… ты не то что бы… я же кто? А вы то, вы то!

Хайко волновался и, как всегда в минуту волнения, терял слова, смешивая все эмоции в кучу.

— Все, фить-мить, хватит.

— Это не два дня, Хайко! Это целая жизнь!

Пато обернулся и в окне второго этажа увидел Вельгу, она наблюдала за ним и отцом. Вельга улыбалась.

Улыбался и весь мир.

Конец