Гамбит Остермана

Глава 1. Призрак из Сан-Тельмо

— Я тебе говорю, Лаура, он сущий робот. Часы можно сверять! Мария, консьержка в видавшем виды, но импозантном доме, лениво красила ногти и привычно жаловалась подруге на жизнь. Ровно в шесть вечера со скрипучей лестницы здания по улице Чиле, 474, спустился жилец со второго этажа — дон Остерман. Это был седой мужчина лет шестидесяти, чья сутулая осанка резко контрастировала с элегантным белым костюмом-тройкой. Впрочем, щегольской наряд сидел на нём удивительно небрежно: лацкан замялся, а узел галстука был слегка сдвинут в сторону. Из-под полей шляпы топорщились седые, растрёпанные во все стороны космы. Под мышкой он бережно держал прямоугольную шахматную шкатулку красного дерева.— Гулять пошёл. Словно у него других дел нет, — шептала в трубку Мария, провожая его взглядом. — Ни голофона у человека, ни имплантов, прости, господи. Одни шахматы на уме. Живёт как призрак, а ведь при деньгах... А рука его правая, Лаура? Ты бы видела! Всего три пальца, длинные такие, страшные, и все жёлтые от табака. В наше-то время! Да любой на его месте сходил бы в клинику и поставил нормальную руку за копейки. А этот ходит так, людей пугает. И курит как сумасшедший, одну от другой прикуривает…

Марии едва исполнилось тридцать, но монотонная работа в вестибюле старого дома уже наложила на её лицо отпечаток вселенской скуки.— Ой, подруга, не отключайся, я на секунду спрячу мобильный, он подходит. Мария быстро опустила руку, пряча старенький смартфон под лежащую на столе шаль, и натянула дежурную улыбку:— ¡Buenas noches, don Osterman!Мужчина вежливо приподнял шляпу левой рукой, обнажив глубокую блестящую лысину, и ответил на безупречном испанском. Из-под полей шляпы на Марию на секунду глянули его глаза — тёмные, пугающе глубокие, горящие шальным, демоническим азартом:— Buenas noches, doña María. Parece que el cielo ha decidido derramar sobre nosotros todo lo que ha estado guardando durante toda la semana.— О да, дон Остерман! Как хорошо, что вы с зонтом. Берегите себя.— Обязательно, — Островский иронично выдвинул нижнюю губу, свободной левой рукой на ходу доставая из кармана пачку сигарет. Он наклонил голову, раскрыл большой чёрный зонт и стремительным, слегка прихрамывающим шагом покинул вестибюль, мгновенно растворяясь в дождевой пелене. Приветливая маска медленно сползла с лица Марии. Она лениво вернула к уху трубку:— ¿Hola, che? ¿Laura? ¿Estás ahí? Извини. Уже ушёл. Шагает к остановке. Наверняка опять идёт в «El Federal»… На улицу Карлос Кальво, 599. Словно призрак…На другой стороне улицы, под полосатой маркизой, стоял мужчина в элегантном тёмном плаще, шляпе и очках, за которыми виднелось синеватое свечение. Если бы случайный прохожий шёл мимо, то он удивился бы тому, что этот незнакомец может говорить столь нежным женским голосом:

— Да, Мария, я здесь. Gracias. Слушай, извини, тут ко мне пришли. Пока-пока, я тебе перезвоню! Синий цвет глаз мужчины медленно менялся на оранжевый. Он вышел под проливной дождь и уверенно повернул за угол, где его ожидала машина — скромный потрёпанный Renault Sandero. За рулём автомобиля сидел громила в кожаной куртке, а рядом с ним — элегантного вида сеньорита в чёрном платье, точь-в-точь как у местных танцовщиц танго. Сев на заднее сиденье, киборг своим обычным, глубоким басом произнёс:— Объект, как обычно, движется в кафе «El Federal», на угол улиц Перу и Карлоса Кальво, 599.

Глава 2. Раскручивая клубок

Они сняли номер в отеле на авениде Корриентес тем же вечером, как прилетели в Буэнос-Айрес. Три комнаты, общая гостиная, плотные шторы на окнах. Мебель помнила ещё те времена, когда в город приезжали танцевать танго, а не прятаться от корпоративных ищеек. Резные спинки кроватей, потёртый паркет, бронзовые ручки на дверях, позеленевшие от времени. Физик полулежал на продавленном диване, лениво перелистывая каналы на допотопном головизоре. Он никак не мог привыкнуть к промозглой аргентинской сырости и постоянно ворчал, что старый калорифер в номере совершенно не греет. Франт, как всегда, стоял у двери — неподвижный, молчаливый. После Финляндии он сменил плащ на лёгкий костюм, но тёмные очки и кобура под пиджаком остались неизменными.— Значит так, — Елена встала между Физиком и экраном. — Адрес у нас есть. Но мы по-прежнему не знаем, как выглядит тот, кого мы ищем. — Давай на месте посмотрим, — пожал плечами Физик. — Я могу зайти в бар, поспрашивать людей о необычных посетителях.— Ты? — Елена скептически подняла бровь. — Двухметровый громила с внешностью героя боевика? В баре, где все друг друга знают годами? Да тебя определят как агента Корпорации прямо с порога!— Ну, тогда Франт.— Его срисуют ещё быстрее.

Елена развернула голографическую проекцию карты, рассматривая пути подхода к бару «Эль Федерал», расположившемуся на углу улиц Перу и Карлоса Кальво. Они дежурили у заведения посменно: три часа Елена, три часа Физик, три часа Франт. Во вторник и пятницу, как по расписанию, ровно в шесть вечера в «Эль Федерал» приходил странный человек. Он носил белый костюм-тройку, шляпу и галстук, но этот щегольской наряд сидел на нём удивительно небрежно. Из-под полей шляпы торчали седые, растрёпанные во все стороны космы, а извечная сигарета в углу рта казалась продолжением его резкого лица с хищным орлиным носом. Под мышкой он всегда держал прямоугольную шкатулку красного дерева. Мужчина неизменно садился за один и тот же столик в углу, небрежным жестом бросал шляпу на соседний стул, обнажая глубокую, блестящую лысину, и принимался за дело. Длинными, тонкими пальцами он расставлял шахматные фигуры. Играл. Иногда с кем-то из завсегдатаев, которых он безжалостно громил в пух и прах, но чаще — сам с собой, лихорадочно просчитывая безумные комбинации. Он пил крепкий кофе и курил без остановки, прикуривая одну сигарету от другой. К концу вечера пепельница на его столе всегда была забита окурками до краёв, а сам он смотрел на доску сквозь сизый дым пугающим, гипнотическим взглядом, в котором горел чистый, демонический азарт. Ровно в девять вечера он закрывал шкатулку и уходил.

На третий раз Франт проследил за ним до самого дома.— Адрес — улица Чиле, 474, — отчитался он по возвращении. — В дом зайти не рискнул, на первом этаже дежурит консьержка. — Займись ей, — сказала Елена. — Она — ключ. Если этот кудлатый — действительно тот, кого мы ищем, консьержка знает о нём всё. Привычки, расписание, кто к нему ходит. Франт, тебе придётся с ней подружиться! Киборг на секунду замер: — В каком смысле «подружиться»? — Ты станешь её лучшей подругой. Сможешь? Оранжевые огоньки за стёклами очков сменили оттенок на синий. Франт анализировал: — Я способен имитировать женский голос. Мне потребуется профиль в социальной сети. — Ну так создай его. Фото сгенерируй такое, чтобы вызвать у неё доверие. Спустя четыре дня Франт втёрся в доверие к Марии. Женские разговоры ни о чём и обо всём одновременно, совместные жалобы на погоду, цены и на корпорации. Через пару дней они уже были лучшими подругами, и Мария выложила всё. Жилец со второго этажа, зовут дон Остерман, платит за год вперёд, ни с кем не общается, из дома выходит только в бар и обратно. Голофона или хотя бы примитивного смартфона нет, имплантов нет, гостей не водит. Зато курит без остановки — Мария, смеясь, назвала его «эскуэрсо» — местной жабой, которая не выпускает сигарету изо рта. Из-за этого в его квартире вечно стоял сизый туман. — Это он, — сказал Франт вечером пятого дня. — Поведенческий профиль совпадает с вероятностью восемьдесят четыре процента. — А если это ловушка? — Физик нахмурился. — Слишком уж всё гладко. Он совершенно не прячется. Живёт как на витрине.

— Может, он уверен, что хорошо скрыл следы. Или он вообще не тот, кто нам нужен, — задумчиво произнесла Елена. Но сама она в это не верила. Она знала — сама не понимая почему, — что этот странный тип в белом костюме именно тот, кого они ищут. Через три дня безрезультатной слежки Елена приняла решение идти на прямой контакт. План был простым. Она сыграет роль жертвы ограбления — красивой иностранки, которая потеряла сумочку и телефон. Франт изобразит уличного грабителя на старом мотоцикле. Физик сделает так, чтобы Марии не было на месте, когда Елена и Остерман зайдут в холл. Главное — попасть к нему в квартиру. Посмотреть на всё своими глазами, пощупать этого Остермана, попытаться выманить его на откровенность. Её прикрытие — участие в межкорпоративном слёте разработчиков в области искусственного интеллекта. Если этот Остерман действительно Белый Ферзь, он обязан как-то среагировать. — Если он действительно Ферзь, — сказал Физик, — он тебя раскусит. Ты же корпорат. Это за километр видно.

— Это мы ещё посмотрим, — возразила Елена. — Кто кого раскусит.

Глава 3. Кафе «Эль Федерал»

Она зашла в кафе за пять минут до того, как дон Остерман сел за свой привычный столик в углу. «Эль Федерал» был из тех мест, что не меняются столетиями. Елена сразу обратила внимание на массивную стойку красного дерева: пол за ней был специально занижен, отчего на бармена приходилось смотреть странно — сверху вниз. Над его головой, заполняя собой полумрак, высилась огромная резная арка, инкрустированная цветными витражами в стиле Тиффани. Они мягко светились, бросая рубиновые и изумрудные блики на ряды столетних сифонов для содовой с металлическими оголовьями и тяжёлый антикварный кассовый аппарат. Потёртые кожаные диваны, пожелтевшие афиши танго на стенах и обязательный портрет Карлоса Гарделя в углу. Под этим портретом кто-то из завсегдатаев неизменно оставлял недопитый бокал — то ли для духа великого певца, то ли для следующего посетителя. Освещение здесь было приглушённым, и в полумраке зеркала за барной стойкой отражали не столько лица, сколько тени. Говорили, что когда-то здесь сиживал Борхес — слепой, но всё ещё зоркий до смыслов, и что именно за этим угловым столом он проиграл партию молодому аргентинскому гроссмейстеру и расплатился за проигрыш стихами. Правда это или нет — никто не проверял, но легенда прижилась, и с тех пор угловой столик считался исключительно шахматным.

Седой мужчина в белой тройке, судя по всему, об этом знал. Он бережно раскрыл свою шкатулку красного дерева и тонкими, пожелтевшими от табака пальцами расставил фигуры. Со стороны казалось, будто он продолжает какую-то старую партию, но ходы его были странными, совершенно не по правилам. Елена присмотрелась. Под определённым углом в отражении оконного стекла она заметила, что лакированная деревянная поверхность доски едва заметно подсвечивается изнутри. Матовые древесные волокна на самом деле были замаскированным высокотехнологичным экраном. Остерман, лениво переставляя фигуры для отвода глаз, нажимал на скрытые сенсорные зоны смарт-дерева. Он был настолько увлечён процессом, что вообще не смотрел по сторонам и не замечал ничего вокруг. Глядя на него, можно было подумать, что этот почтенный дон окончательно обжился здесь, чувствует себя в полной безопасности и никого не опасается. Высший пилотаж цифровой паранойи. Елена пила кофе маленькими глотками и ждала. Остерман сидел в углу, методично разыгрывая классическую испанскую партию. Но теперь, зная секрет, она видела отчётливее: Остерман кодировал сообщения шахматными ходами. Наконец он поднялся, бережно убрал доску в шкатулку и вышел. Елена скользнула следом, но тут же ускорилась, плавно обгоняя его на выходе из переулка. Теперь она шла впереди, метрах в десяти, чеканя шаг каблуками по мокрому тротуару. Остерман шёл сзади под большим чёрным зонтом, строго держа дистанцию. Дождь превратился в плотную стену. На безлюдном перекрёстке позади них раздался резкий, захлёбывающийся треск старого мотора.

Из пелены тумана, взрезая лужи колёсами, вылетел потёртый байк Yamaha SR400. Он пронёсся мимо Островского так близко, что едва не задел его рулём, и устремился к идущей впереди женщине. Нападающий действовал как типичный аргентинский моточорро — уличный грабитель. Одной рукой он удерживал руль, а второй мёртвой хваткой вцепился в ремешок сумочки Елены. Рывок со спины был профессиональным, выверенным до миллиметра. Франт программно изменил свою пластику: сбросил привычную монументальность, ссутулился и превратился в поджарого, смертельно опасного трюкача. Силу своих гидравлических приводов он рассчитал идеально — ремешок лопнул с хлопком. Елена от неожиданного удара потеряла равновесие, по инерции отлетела в сторону и с плеском упала на асфальт, прямо в неглубокую лужу. Мотоцикл взревел и мгновенно растворился в дождевом мареве. Елена осталась сидеть на мокром камне мостовой, лицом к застывшему Островскому. Её чёрное платье было безнадёжно испорчено, туфли промокли, а по лицу вместе с каплями дождя побежали самые настоящие слёзы. Она закрыла лицо руками и тихо, горько выдохнула по-русски:— Чёрт бы побрал этот город… — С вами всё в порядке? — спросил он по-испански. Она подняла на него глаза, полные удивления, и быстро заговорила по-английски: — Извините, я не понимаю по-испански. Вы говорите по-английски или по-русски? Вы не могли бы дать мне голокомм или смартфон? Мне нужно вызвать такси, мой… — Извините, но я не пользуюсь мобильными, — спокойно ответил он на чистом русском. Его голос прозвучал глуховато, но удивительно чётко. — Но я живу буквально за углом. У нашей энкаргадо — то есть консьержки — есть смартфон. Уверен, она даст вам позвонить.

— Это очень любезно с вашей стороны… — Она сделала паузу, ожидая его имени. — Дон Остерман, — представился он, иронично наклонив голову. Из-под полей мокрой шляпы на секунду блеснули его тёмные, пугающе глубокие глаза.— Елена. Елена Лопаткина, — она вдруг замерла. — А… откуда вы знаете русский? — Я говорю на многих языках. Русский в их числе. Она протянула руку — мокрую, чуть дрожащую. Он не пожал её, лишь коротко кивнул. Его длинные пальцы, пожелтевшие от никотина, крепче перехватили ручку чёрного зонта. — Идёмте, Елена.

Они подошли к старому дому в Сан-Тельмо. На ходу Островский слегка сутулился, двигаясь быстрыми, немного порывистыми шагами. Он открыл тяжёлую дубовую дверь, пропуская её вперёд. В вестибюле было пусто. За стойкой консьержки — никого. Только на столе сиротливо стоял калебас с недопитым мате и торчащей из него металлической трубочкой-бомбильей. Островский подошёл к двери служебной комнаты и постучал. Тишина. — Донья Мария! — позвал он чуть громче, нетерпеливо постукивая тонкими пальцами по косяку. — Донья Мария! Ответа не последовало. Он обернулся к Елене, на ходу выуживая из кармана пачку сигарет и механическую зажигалку: — Она, видимо, вышла. Хотя куда в такую-то погоду… Елена стояла у порога — промокшая, усталая. В её глазах не было ни тени удивления. Потупив взор, она произнесла тихонько: — Наверное, я лучше пойду. Только скажите, в какой стороне гостиница «Националь»? Она знала, что Марии не будет. Прямо сейчас та лежала в подсобке на полу с кляпом во рту. Физик, несмотря на свои габариты, дело знал на все сто: вошёл с чёрного хода, когда Мария наливала мате, прижал к лицу платок с хлороформом, скрутил скотчем, бережно убрал в кладовую, подложив подушку под голову и оставив в кармане пятьсот кредитов. Без крови, без следов, без единого звука. Но Островский этого не знал. Он щёлкнул зажигалкой, прикурил и глубоко затянулся, окутывая себя первым облаком дыма. На секунду его взгляд стал острым и цепким, словно он оценивал Елену как неожиданную фигуру, внезапно возникшую на его шахматной доске.

— Что ж, — сдался он, выпуская струю дыма к высокому потолку вестибюля. — Поднимайтесь. Я дам вам позвонить из своей квартиры. У меня там старый городской телефон. Сухая одежда и горячий кофе тоже найдутся. Она подняла на него глаза и улыбнулась — тепло, почти беззащитно:— Я не хочу вас стеснять…— Вы не стесняете, — ответил он, и на его лице промелькнула бледная, ироничная улыбка гения, принимающего вызов. — Я уже сто лет не приглашал гостей. Один вечер ничего не изменит. Он резко развернулся и, слегка прихрамывая, начал быстро подниматься по скрипучей деревянной лестнице. Она пошла за ним.

Глава 4. Квартира старого дона

Старый дом в Сан-Тельмо пах вековым деревом, пылью и крепким мате. Лестница жалобно скрипела под ногами, а деревянные перила были отполированы до блеска десятками рук за целое столетие.Остерман поднимался первым, слегка сутулясь и порывисто перешагивая через ступеньку. Елена шла следом, оставляя мокрыми туфлями тёмные следы на паркете.— Второй этаж, — произнёс он, не оборачиваясь. — Квартира семь.Он достал ключ, висевший на шнурке, и открыл тяжёлую дубовую дверь — ровесницу этого здания. Внутри их встретила абсолютная тишина. Квартира оказалась маленькой, но уютной: высокие потолки, плотные ряды книг на полках до самого верха и несколько старых фотографий в рамках, которые Елена не успела рассмотреть.И главное — здесь действительно не было ни головизора, ни единого смарт-устройства. Только старый ламповый радиоприёмник на комоде и бобинный магнитофон с огромными, как у Микки Мауса, «ушами» катушек. Воздух в комнатах был пропитан горьковатым табачным дымом.— Ванная там, — Остерман кивнул левой рукой на дверь, проходя на кухню. Из его пальцев снова вилась тонкая струйка дыма. — В шкафу возьмите свитер или любую одежду, какая понравится — будет великовато, зато сухо. А я пока сварю кофе. Настоящий, в турке. Вы когда-нибудь пили по-восточному?

Елена неопределённо пожала плечами:— У нас в офисе кофемашина. Оставив хозяина на кухне, она скрылась за дверью ванной. Через пять минут Елена вышла, кутаясь в белый шерстяной свитер. Длинные рукава пришлось закатать в несколько оборотов. В этой чужой, огромной одежде она выглядела хрупкой и почти беззащитной. Островский уже ждал в комнате. Он вынес из кухни две маленькие чашки, над которыми поднимался густой, ароматный пар. Елена взяла свою, обхватив её ладонями, чтобы согреть замёрзшие пальцы, и тихо спросила, глядя на него снизу вверх:— Вы всегда приглашаете незнакомых женщин к себе домой? Островский усмехнулся самым уголком губ:— Только тех, которые так красиво падают передо мной. Елена улыбнулась, но внутреннее напряжение никуда не ушло.— И всё-таки это странно, — заметила она. — Жить в мегаполисе и совсем не пользоваться современными технологиями. Остерман сел напротив неё и сделал неторопливый глоток:— В наше время странно ими пользоваться. Впрочем, вы правы. Мне нравится быть странным. Елена изучала его поверх края чашки. Остерман не выглядел дряхлым, но время оставило на нём глубокие следы: благородная седина, растрёпанная во все стороны, сетка тонких морщин у глаз, сухие руки с длинными, чуткими пальцами. Он смотрел на неё с едва заметной усмешкой, но сам взгляд оставался пугающе серьёзным, глубоким и живым.— Вы всегда так смотрите на людей? — тихо спросила она. — Как будто читаете мысли.— Я всегда так смотрю, — просто ответил он. — Профессиональная деформация, обычная привычка. Внезапно он внутренне изменился — словно сбросил маску отстранённого гроссмейстера и превратился в радушного хозяина.

— Лена... Ничего, если я буду вас так называть? — спросил он, и она кивнула в знак согласия. — Мы ведь в Аргентине. И здесь было бы настоящим преступлением не открыть бутылку хорошего вина, когда у тебя в гостях столь прекрасная женщина. Немного сутулясь, он прошёл к старому буфету и достал левой рукой тёмную, запылённую бутылку. Елена наблюдала за его точными, экономными движениями.— Мальбек? — спросила она.— Нет, это Бонарда, — ответил Остерман, аккуратно срезая сургуч ножом сомелье. — Все помешались на Мальбеке, считая его визитной карточкой страны, но истинное сокровище Мендосы скрыто в старых лозах Бонарды. Редкий винтаж из частной винодельни в долине Уко. Я забрал последние три ящика у одного знакомого. Густой вкус, долгое послевкусие с нотами чёрной сливы и табака. Он разлил тёмно-рубиновую жидкость по двум тяжёлым бокалам. Елена сделала глоток. Вино действительно было превосходным — плотным, тягучим и тяжёлым.— Ну а теперь, Елена, давайте поговорим о вас, — Остерман сел напротив, зафиксировав на ней свой серьёзный, проницательный взгляд. — Вы буквально свалились мне на голову. Кто вы, откуда приехали и как оказались в Сан-Тельмо? Елена спокойно выдержала его взгляд, слегка согревая бокал ладонями. Она была готова к этому допросу — они поочерёдно отрабатывали все возможные варианты с Франтом и Физиком.— Я прилетела три дня назад на международную конференцию по интеграции искусственного интеллекта в городские экосистемы, — ровно ответила она. — Направление специфическое, поэтому нас разместили в тихом отеле на окраине, подальше от шумного центра. Вечером я решила прогуляться, посмотреть старую архитектуру, но переоценила местную погоду. Дальше вы знаете.— Понятно, — Остерман покачал вино в бокале. — А где работаете на родине? Я почему спрашиваю-то, — он мягко улыбнулся, и его взгляд на секунду подёрнулся дымкой воспоминаний. — Я когда-то несколько лет жил в вашей стране. В Санкт-Петербурге. Чудесный город… Доводилось побывать?

— Нет, не доводилось, — ответила Елена, сделав небольшой глоток. — Вообще я из Нижнего Новгорода. Работаю там же, в научно-исследовательском секторе корпорации «НейроН». Островский как-то странно улыбнулся.— А, «НейроН», — он произнёс название нараспев, медленно, словно пробуя слово на вкус. — Это случайно не та корпорация, что обещала прорыв в создании сверхперспективных биочипов для ИИ? И как там у вас сейчас дела?— Для затворника вы слишком много знаете, нет? — Елена удивлённо вскинула брови, но тут же мягко улыбнулась. — Впрочем, секрета тут нет, все уже растиражировали в СМИ. Откровенно говоря, дела не очень. Корпорация бросила все силы на этот проект. Но сейчас очевидно, что мы в тупике. Вице-президент, курирующий это направление, похоже, и сам не понимает, как работает его процессор.— А, так значит, Базилевский всё ещё в тупике? — задумчиво покачивая бокал, чуть слышно произнёс Остерман. А затем, встряхнувшись, добавил уже громче: — Не хотите ещё бокальчик? Она помедлила мгновение, затем кивнула и перевела взгляд на комод:— Так это у вас Akai? Настоящий, со всеми этими… плёнками? Остерман заметно оживился, в его глубоких глазах промелькнула искра подлинного, мальчишеского интереса.— Да. Модель восемьдесят первого года. До сих пор в строю. Мы с ним — два ископаемых из ушедшей эпохи...Немного сутулясь, он поднялся, подошёл к тяжёлому аппарату и бережно провёл левой ладонью по полированному деревянному корпусу.— Вы вообще знаете, что такое настоящий звук, Елена? Не мёртвая цифра, не алгоритмы сжатия, не стриминговый поток. А плёнка, которая физически вращается, и чистый магнетизм, становящийся на ваших глазах музыкой.— Я застала только MP3 и подписки, — призналась она, и в её голосе впервые промелькнул искренний, неотрепетированный интерес. Остерман улыбнулся — впервые за вечер тепло и открыто:— Значит, вы до сих пор ничего не слышали. Он включил магнитофон в сеть и щёлкнул металлическим тумблером питания. Окошки стрелочных индикаторов вспыхнули мягким янтарным светом. Остерман коснулся клавиши Play — реле отозвалось коротким благородным щелчком, и по комнате побежал едва слышный шелест чистой магнитной ленты. Тёплый, живой, настоящий. Через секунду из динамиков разлился плотный, обволакивающий бас. Зазвучали первые аккорды Moonlight & Vodka. Крис де Бург рассказывал историю замерзающего американского шпиона в Москве.

Елена замерла, вслушиваясь. Она действительно не ожидала, что музыка способна быть настолько объёмной, словно музыканты играли прямо здесь, в полумраке Сан-Тельмо.— Это… невероятно, — тихо призналась она.— Это живой звук, Елена. Здесь есть душа, — Остерман стоял рядом, заворожённо глядя на вращающиеся катушки. Несколько секунд они молчали, разделённые только тягучим голосом Криса де Бурга. Остерман повернулся к ней и мягким, старомодным жестом протянул левую ладонь:— Можно? Она посмотрела на его руку, затем подняла на него глаза:— Вы всегда приглашаете незнакомых женщин танцевать? На губах Островского снова мелькнула та самая странная, едва уловимая улыбка:— Только тех, которые так красиво падают передо мной. Елена помедлила секунду, а затем медленно вложила свою ладонь в его руку. Они закружились в полумраке старой комнаты. Остерман вёл её легко, безупречно держа дистанцию и не позволяя себе лишней близости. Янтарный свет от индикаторов магнитофона ритмично падал на её лицо, выхватывая из темноты точёные черты. Она закрыла глаза. Островский смотрел на неё — и впервые за десять лет чувствовал, что его непреодолимая защита даёт едва заметную трещину.

Глава 5. Маски долой!

Буэнос-Айрес, семь часов утра. Небо над городом по-прежнему было тяжёлым, словно налитое свинцом, но штормовой дождь наконец-то прекратился. Влажный асфальт авенид пах мокрой пылью, утренней прохладой и едкими выхлопными газами. Островский вёл машину — старый, породистый тёмно-синий Jaguar XJS, хищно рокочущий баритоном V12. В этом британском аналоговом монстре из ушедшей эпохи не было места спутниковой навигации, умным камерам или автопилоту мегакорпораций. Только лакированный шпон приборной панели, запах старой кожи, кассетная магнитола, из динамиков которой тихо лилась Take a Chance on Me группы ABBA, да сизый дым, который Островский левой рукой стряхивал в хромированную пепельницу. Елена сидела на пассажирском кресле, уже переодевшись во всё своё, высохшее за ночь. Островский держал взгляд на дороге, но из-под полей шляпы и стёкол очков-авиаторов цепко контролировал каждое её движение. Как она поправляет волосы, как поворачивает голову к окну... В утреннем полумраке она пугающе сильно напомнила ему покойную жену. Немного сутулясь за рулём, он уверенно бросил приземистый «Ягуар» в поворот, плавно вырулил на широкую авениду Корриентес и притёрся к тротуару возле старого отеля National, фасад которого выглядел так, будто его строили ещё при Хуане Пероне.

— Ваш отель, — произнёс Остерман, не поворачивая головы и выключая зажигание. Тяжёлый мотор послушно затих. Елена кивнула, но за ручку двери не взялась. Она словно не спешила уходить.— Спасибо вам, — тихо сказала она. — За ночь… и вообще за всё.— Любой на моём месте поступил бы так же, — отозвался он.

Она посмотрела на него и чуть заметно улыбнулась. Островский осёкся и умолк. Елена потянула за ручку двери, собираясь выйти в утреннюю прохладу, но прежде чем она успела открыть её, Островский заговорил снова. Его голос изменился — стал сухим, взвешенным, разделяющим каждое слово, словно он объявлял шах и мат: — Вчера вы сказали, что работаете со сверхперспективным биочипом. Тем самым, архитектуру которого якобы создал некто Базилевский. Елена замерла. Её пальцы так и остались лежать на пластиковой ручке. — Я... я не называла его фамилию, — медленно оборачиваясь к нему, произнесла она. — Откуда вы… В салоне старого «Ягуара» повисла мёртвая, звенящая тишина. Внутренне Елена возликовала — попался, это точно он! Её взгляд мгновенно стал жёстче: — Откуда вы знаете эту фамилию?

Островский медленно снял очки-авиаторы левой рукой и посмотрел ей прямо в глаза. В его тёмных, пугающе глубоких зрачках больше не осталось ни тени улыбки, ни капли прежнего тепла. Только пронизывающий холод и чистый, математический расчёт игрока, который готовится объявить мат. Из динамиков магнитолы всё так же бодро и неуместно гремела Take a Chance on Me.

— Я — тот, кого вы ищете, — спокойно произнёс он. — Тот, кто создал этот чип. Меня зовут Островский. Дмитрий Островский. Наступила тишина. ABBA в динамиках крутила свой бесконечный, жизнерадостный припев. Елена медленно отпустила ручку двери. Она всматривалась в его резкое, испещрённое морщинками лицо, и в её взгляде читался шок, смешанный с внезапным осознанием. — Нет, это невозможно. Вы… вы же умерли, — тихо сказала она. — В тюрьме. Три года назад. Я видела отчёты Корпорации.

— Вы сами знаете, что корпоративные отчёты гроша ломаного не стоят, — ответил Островский. Он ссутулился за рулём, и его левая рука привычным лихорадочным движением выудила из пачки новую сигарету. Колёсико старой зажигалки сухо чиркнуло, выдав сноп искр. Островский глубоко затянулся, на секунду скрывая лицо за сизым облаком дыма, и добавил: — Иначе мы бы сейчас не разговаривали. Он сделал короткую паузу, давая ей осмыслить услышанное, и выпустил струю дыма прямо в лобовое стекло «Ягуара»: — Но сейчас это не важно. Вы ведь хотите спросить, как я понял, кто вы?

Елена прищурилась, лихорадочно ища брешь в его защите: — Вечером я вела себя естественно и ничем себя не выдала. — Именно, — Островский иронично кивнул и слегка выдвинул нижнюю губу. — Вчера вы думали, что разыграли идеальную партию. И в самом деле, это ваше ограбление с мотоциклом — ну просто блеск! Настоящий гроссмейстерский дебют. Да и потом вы так грамотно втирались в доверие, что никто и никогда ничего не должен был заподозрить.

— Но вы заподозрили? — спросила Елена.— На самом деле нет. Я не искал подвоха, Елена. Мне просто не нужно было ничего подозревать. Я изначально знал, кто вы и зачем приехали в Аргентину. Я сам привёл вас сюда.

Глава 6. Откровенный разговор

Они сидели в машине у старого отеля. Буэнос-Айрес постепенно просыпался, наполнялся утренними звуками, но в салоне «Ягуара» всё ещё тянулась прерванная ночь. Елена повернула голову и внимательно посмотрела на Островского:— Что ж, давай проясним кое-что. Когда именно ты понял, что это не тот процессор? Дмитрий смотрел сквозь лобовое стекло на серую авениду, не поворачивая головы. Его сутулый силуэт казался застывшим изваянием в полумраке салона.— В ту же секунду, как подключился к нему через шлюз, — тихо ответил он, и его левая рука нервно крутнула колёсико старой зажигалки. — Это была пустышка. Примитивный клон. Базилевский просчитал меня и заманил в ловушку. Он подставил мою команду... Мерлин… он погиб ни за что.— И что вы сделали, когда поняли это? — спросила Елена, всматриваясь в его резкий профиль. Островский едва заметно пожал плечами, выпуская струйку дыма в приоткрытое стекло: — Продал его японцам через посредников. Этот процессор всё же имел определённую ценность, а я получил деньги и, главное, время. Елена молчала, переваривая услышанное. Наконец она тихо спросила: — Как вы могли быть уверены, что Базилевский не уничтожит оригинальный чип в попытках разгадать его секрет?

Островский повернулся к неё. В его взгляде читалась холодная, абсолютная ясность. — Потому что этот дурак не способен уничтожить то, что находится внутри, — спокойно ответил он. — Базилевский не знает главного: это не просто биочип. Он думает, что перед ним сложная нейронная архитектура, которую можно скопировать и воспроизвести. Он не понимает, что я создал Сознание! Он может копаться в этом чипе хоть сто лет, но ответа не найдёт. Потому что в его привычном понимании структуры, кода и всего прочего там просто нет.

Дмитрий сделал короткую паузу. Елена смотрела на него, и в её глазах теперь читалась смесь любопытства и страха.— Они убили всё, что у меня было, — его голос внезапно сорвался на быстрый, лихорадочный шёпот, а пальцы левой руки сильнее сжали руль. — После моего ареста семью лишили статуса и вообще всего. Их выбросили на обочину. Им не на что было жить. Первой от истощения умерла Света. Моя дочь. Катя, моя жена, не смогла этого пережить…

— Послушай, я не собираюсь тебя жалеть или спасать, — жёстко произнесла Елена, пытаясь вернуть контроль над разговором. — Я пришла сюда, потому что…

— Потому что ты мне нужна, — резко перебил её Островский, и его пугающий, демонический взгляд снова намертво зафиксировался на её лице. Елена вздрогнула: — Что это значит?

— Ну это же так просто, неужели сложно догадаться? — Островский нетерпеливо отстучал какую-то замысловатую мелодию по деревянному ободу руля «Ягуара». — Санни по-прежнему в «НейроН». Это значит, что дело не закрыто! На этот раз я пойду за ней сам. Но мне нужна команда, чтобы помочь выкрасть её. Одному мне не пробиться даже к зданию Корпорации.

— Допустим, мы проводим тебя прямо к дверям «НейроН». Но как ты собираешься проникнуть внутрь? — спросила Елена. — «С.И.Г.М.А.» вычислит тебя за секунду. Островский усмехнулся. В его глубоких, тёмных глазах блеснула ирония.— «С.И.Г.М.А.» — это я, Елена. Ну, точнее, я создал её архитектуру. Так вот, возможности «С.И.Г.М.А.» сильно преувеличены. Я знаю это лучше, чем кто-либо.

Елена с любопытством посмотрела на него: — Ну, проникнем мы в здание, и что дальше? — А дальше я подключусь к сервисному терминалу, она меня узнает, и на этом сопротивление закончится, — его голос стал быстрее, в нём зазвучал прежний азарт игрока. — Я хорошо знаю, на что она способна. Санни может полностью остановить охрану Корпорации — я лично убедился в этом во время побега. Также я уверен, что доступ вовне для неё заблокирован. Нужно оказаться внутри, чтобы она узнала меня. А для этого необходимо подойти максимально близко и подключиться к сервисной сети «НейроН».

В салоне «Ягуара» снова повисла звенящая тишина. Бодрый мотив ABBA из динамиков теперь казался чужим и абсолютно неуместным. — А с чего ты решил, что я буду тебе помогать? — тихо спросила Елена. — Да потому что ты — разумный человек! — Островский резко развернулся к ней, импульсивно вскинув левую руку. В его глубоких глазах полыхнул демонический огонь. — Ты работала в Корпорации и знаешь, как там всё устроено. Всем заправляют тупые идиоты, ничего не понимающие в технологиях, которыми управляют! Это обезьяны, играющие с термоядерной гранатой! И они окружили себя точно такими же кретинами. Всех тех, кто не укладывается в их серое мировоззрение, всех, у кого есть своё мнение, рано или поздно ликвидируют. Даже учёных! — А простые люди? — Островский подался вперёд, и его глубоко посаженные чёрные глаза вспыхнули тем самым дьявольским, испепеляющим огнём, который когда-то заставлял его шахматных соперников сдаваться без боя. — Оглянись, кругом одни кретины! Они два плюс два без своих дурацких нейроимплантов сложить не могут! Тотальное, абсолютное отупение. Я хотел… я собираюсь изменить это. И единственный способ — подключить Санни к глобальной сети.

Островский, только что буквально излучавший пугающую, сверхчеловеческую энергию, внезапно замолчал. Огонь в его зрачках мгновенно погас, словно из него живьём вынули внутренний стержень. Лихорадочно дыша, он откинулся на кожаную спинку сиденья, повернул голову и тупо уставился вперёд — на серую, залитую бездушным утренним светом авениду Корриентес.

— Елена, — уже совершенно спокойно, почти безжизненным баритоном продолжил он. — Я единственный, кто может спасти этот мир. В салоне «Ягуара» снова повисла тяжёлая тишина, и только ABBA всё так же бодро и издевательски крутила свой бесконечный припев.

— Ты хочешь заставить людей думать силой, — медленно произнесла Елена, чувствуя, как по спине пробежал холодок от его резкой перемены. — Но это так не работает. Мысль, навязанная силой, перестаёт быть мыслью. Ты просто станешь точно таким же тираном, как те, с кем ты сейчас борешься.

Островский медленно повернулся к ней. В его глазах больше не было безумной страсти — только леденящая, абсолютная уверенность. — Ты не понимаешь, — тихо сказал он. — У них нет выбора. У нас нет выбора. Я сделаю это, иначе человечество укатится в пропасть. Санни — единственный шанс. И я этот шанс не упущу.

Она вышла, и через минуту он уехал. Елена осталась на тротуаре. «Ягуар» растворился за поворотом, и просыпающийся город сомкнулся вокруг неё. Она стояла и смотрела на пустую улицу, на жёлтые огни фар, на собственные руки, которые слегка дрожали.«Он действительно верит в это. И это самое страшное».Она не знала, сколько простояла так — минуту или десять. Потом развернулась и пошла к отелю, совершенно не чувствуя ног.