Гамаюн - птица сиреневых небес

ГЛАВА 1. Сергей. Роль

- Что-нибудь еще будете?

Официант подобострастно склонился над посетителями. Двое немолодых мужчин посмотрели на него с недовольством. Один даже досадливо махнул рукой, и официант бесшумно отошел.

- Сколько, говоришь, Сереж?

- Год, наверное. Если все по плану.

Второй мужчина посмотрел на Сергея и покачал головой то ли осуждающе, то ли непонимающе.

- Точно год?

- Да ладно тебе, Миха, - усмехнулся Сергей. - Если корректировка плана и будет, то только на самом верху, - и он поднял указательный палец к потолку.

- Шутник, - снова покачал головой Михаил и покосился на коричневую папку, которая лежала на столе рядом с тарелкой. - Моя помощь требуется?

- Разумеется. Но по-тихому. Поэтому встречаюсь с тобой не дома и вне офиса.

- Да-а. Жаль, что по такому поводу. А ведь раньше могли вообще безо всякого повода увидеться.

- Когда это было? – нахмурился Сергей и посмотрел в окно, по которому стекал растаявший снег.

Настроение было отвратительным, ровно под стать этой серой московской слякотной пакости. Серое небо, серые заляпанные дома, серые дороги с разлетающейся из-под колес жижей, серые лица торопливо бегущих прохожих, старающихся не попасть ногой в ловушки с темной водой и крошевом льда. «Этот город Бог оставил давно, - вдруг подумалось ему. - Что ему тут делать? Хотя, нет, возможно, Бог оставил только меня».

Сергею стало зябко, несмотря на то что в ресторане было тепло и уютно. Он перевел взгляд на Михаила, сосредоточено просматривающего бумаги. «Старый Миха. Все такой же надежный друг. Верный оруженосец, готовый всегда подать меч и щит». Что-то вроде ностальгической печали коснулось сердца Сергея.

- Хм, основательно продуманный документ, - наконец солидно изрек Михаил, бегло пролиставший коричневую папку.

- Что? – переспросил Сергей, отрываясь от своих невеселых дум.

- Подробно все обдумано, говорю.

Михаил наконец закрыл папку.

- Я заберу это с собой?

- Разумеется. Подготовь все нужные документы.

- Слушай, это, конечно, не мое дело, - осторожно заметил Михаил. - Но зачем ты опять тащишь все на себе?

- Это мое дело, Миха. А может, это мое искупление.

Сергей снял очки и устало потер веки. Михаил смотрел на него, и кончик языка обжигали язвительные слова, словно давно прибереженные для этой минуты. «Нет, брось, - одернул он себя. - Что за детство?! Прекрати. Иначе все испортишь. В этой игре слишком большие ставки. Потерять все взамен чего? Секундного удовлетворения злорадства? Брось, уже не мальчик!» Он мысленно дал себе пощечину и бережно убрал драгоценную папочку в портфель.

- Хорошо, - сказал он, принимая условия игры. - Когда документы будут готовы, я привезу их тебе в офис, и ты подпишешь.

Сергей равнодушно кивнул головой. Скоро все будет кончено. Осталось доиграть свою роль до конца. Он так решил. Пусть так и будет.

ГЛАВА 2. Марина. Утро ​

На кухне опять громко бурлила музыка. Боже, что такого находят все эти подростки в бессмысленно-крикливых лозунгах, крепко пересоленных ненормативной лексикой, и подергиваниях, в этой техно-агрессивной какофонии? Марина не понимала этого. Ей казалось, что музыка должна быть такой же, как жизнь, – естественной и ненавязчивой, чтобы она сплеталась воедино с душевной канвой и создавала основу для настроения – радостного или грустного.

- Что слушаешь на этот раз? – спросила она, входя на кухню.

Но дочь, как всегда, не ответила, только буркнула недовольно, переключая песню. Непричесанная и неумытая, она сидела за кухонным столом и просматривала что-то в смартфоне.

- Боже, может, тебе его пришить к руке? Или вживить в мозг? – иронично поинтересовалась Марина, покосившись на смартфон, не ожидая, впрочем, от Татьяны никакой реакции.

Она уселась за стол напротив дочери, ненавязчиво разглядывая родное лицо. Нечесаные коротко стриженные волосы рассыпались по шее, по-детски чистой и беззащитной. Прядки были выкрашены в разные цвета и торчали во все стороны.

- А помнишь… - начала была мать и осеклась.

Разве детям интересны детские воспоминания, такие трогательные и дорогие для тебя, и такие банально-прошлые для них? «А помнишь, - хотела она сказать, - как я причесывала тебя в детстве? У тебя были тогда длинные волосы. Ты сидела на диване - еще вялая, с закрытыми глазами, погруженная в свое досонье, в тщетную попытку ухватить за хвостик неотвратимо ускользающее виденье, красочную картинку ночи, - а я расчесывала твои волосы, прядку за прядкой, такие спутанные после ночи, шелковистые и скользкие, собирая их затем в замысловатую прическу на голове: с бантами или с резинками. Иногда ты ворчала и дергала головой, когда зубья щетки застревали в особенно упрямом узелке, а иногда потом – гладко причесанная и аккуратная - ложилась ко мне на колени: «Мамочка, давай еще посидим пять минуточек», - и погружалась в дремоту, вычерпывая до дна последние золотые искорки ночных странствий, а я сидела и гладила тебя по гладкой головке, оттягивая начало суетливого и хлопотливого рабочего дня».

Марине хотелось бы снова взять щетку и провести ею по спутанным прядям дочери. Но разве та позволит? Она уже взрослая! Вырастая, мы сбрасываем с себя вместе со скорлупой детства и милые детские привычки, иногда жалеем об этом в глубине души, но упрямо заставляем себя идти вперед, уверенно хрупая ногами беззащитные осколки.

Таня завтракала «Нутеллой», щедро намазывая ее на ломти хлеба.

- Неужели нельзя позавтракать чем-нибудь более полезным? – снова начала ворчать Марина, но сердито одернула себя. Боже, ну к чему это нудное и никому не важное ворчание, к которому взрослые прибегают ежеминутно, общаясь с детьми? Разве это что-нибудь изменит?

Она сидела и молча смотрела на дочь, которая, не обращая на нее внимания, скользила пальчиком по экрану, как будто отбивая одной ей известный ритм. Бутерброд она держала на отлете, подальше от экрана.

На буфете пробили с хрустальным звоном часы – единственная старинная вещь на этой сверхсовременной кухне – и Татьяна встрепенулась.

- Черт! Опаздываю!

Она сорвалась с места, закружилась по квартире, выхватывая в полете разные вещи и одежду.

- Все! Я побежала! Пока-пока!

Поспешный воздушный поцелуй в сторону буфета и стоящей около него матери, и вот дверь уже захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина, звенящая и давящая на сердце.

- Пока, доченька, - прошептала вслед мать и опустилась на диван в этой остро опустевшей квартире.

ГЛАВА 3. Ксандра. Клиентка

Девочка сидит передо мной, развалившись в кресле и нарочито положив ногу на ногу, как будто черпая в своей наглости и хамовитости недостающую ей уверенность.

- Татьяна, давайте спокойно и еще раз. Что вас беспокоит?

Девочка оглядывается по сторонам и складывает руки на груди. Жест, который психологи трактуют как максимальную закрытость и нежелание контактировать. Она медленно осматривается вокруг.

Комната провидицы в четвертом поколении Ксандры - так я себя называла в объявлении – полностью соответствовала заявленному антуражу. Проходы, завешанные качающимися подвесками, полки, уставленные множеством фонариков, хрустальных шаров, бронзовых с патиной подсвечников и прочей ерундой, якобы являющейся магической атрибутикой. Между прочим, все куплено за три копейки в Икее и художественно раскрашено мною лично. Окна зашторены глухими занавесями и не дают проникнуть ни малейшему лучику света, а тройные стеклопакеты наглухо закрыты: уличный шум, от которого круглосуточно вибрирует город, не должен проникать сюда – в обитель мистического покоя и отрешенности от мира. Как там было у Джерома К. Джерома? «Орлиное гнездо на скале времени, куда лишь едва-едва доносится прибой девятнадцатого… нет, уже двадцать первого века»? Вот-вот, что-то в этом духе, но только без орлиного гуано. Его хватает и за порогом квартиры, стоит лишь оказаться во дворе нашей потертой временем хрущевки, стоящей на отшибе города в окружении высотных человейников современной архитектуры.

Пара торшеров, стоящих в углу, не столько рассеивают, сколько сгущают темноту, царящую в комнате, на столе горит светильник с лампочкой в виде свечи, в воздухе пахнет тлеющими ароматическими палочками, а тихая, почти на гране слышимости медитативная музыка должна создавать расслабляющую атмосферу. Обычно создает.

А если придет откровенный психопат, то для него у меня приготовлен перцовый баллончик, да и тревожная кнопка вызова полиции сработает. Надеюсь, что сработает. К счастью, мне еще ни разу не пришлось идти на такие крайние меры.

В конце концов, от гадалки обычно не требуют стопроцентного результата. Да и всегда можно отбрехаться: «Вы ритуал не в полночь провели, а чуть позже!» – «Как же так, я ровно в полночь!» – «А часы часто проверяете? По телефону «100» давно звонили?» – «Ну-у-у…» - «Вот видите, может, поэтому и не сработало, магия вещь тонкая, любое отклонение имеет значение…» И бла-бла-бла и тра-ля-ля…Короче, язык на что дан? Правильно, чтобы найти отмазку, а не загреметь на больничную койку с травмами большой и средней тяжести.

- Вы можете быть со мной полностью откровенной, Таня, - захожу я на второй круг и подпускаю в голосе доверительные нотки. - Все, что вы мне расскажете, здесь и останется.

- Вы, как адвокат, что ли? - усмехается девочка.

Вот ведь ни грамма уважения к взрослому состоявшемуся человеку, а тем паче к провидице в каком-то там поколении. Что за молодежь пошла! Да-а, с контингентом среднего и пожилого возраста работается легче. А эти еще романтики и максималисты, мир видят в двух красках, и если ты попытаешься им в реальности кисточкой полутона дорисовать, они тебе ее, не дай Бог, еще и засунут… ну, вы догадываетесь куда. Оно, современное поколение то бишь, к тому же и общаться с людьми не умеет. Считает, что поставленный лайк или дизлайк уже является проявлением сверхкоммуникабельности.

- Я не адвокат и не священник, - пытаюсь я донести до Татьяны очевидную вещь, - но тайны тоже хранить умею. Да и кто бы ко мне пошел, если бы я стала трезвонить направо и налево о семейных проблемах и личных неудачах людей.

- А вот у гадалки Земфиры даже блог есть, в котором она рассказывает о разных историях из своей практики.

Ну явно тянет время. Не хочет рассказывать или боится. Значит, действительно что-то серьезное. На это у меня нюх есть. Вот если тетка с порога бросает сумку на стол и кричит: «На меня невестка порчу навела: борщ вчера невкусный получился и в киоске мороженого прямо передо мной любимый пломбир закончился. А сына она, змеюка подлая, приворожила. Он, как дурак, посуду ей мыть помогает и квартиру пылесосит. Помогите спасти сына! Или порчу на нее наведите!» Вот в этом случае сразу понятно, что это типичное весеннее обострение, и от тетки придется после психологической обработки избавляться. А тут…

- Уважаемая Татьяна, - решила я взять быка за рога, - мне не хотелось бы обсуждать методы других коллег. Поэтому коснусь этого вопроса вскользь. Скажите, а вам хотелось бы увидеть историю своей проблемы, растиражированную в Интернете, а?

Качает головой. Ну что ж, хоть на этом сошлись.

- Вот и мне бы не хотелось. А некоторые люди, увидев историю о себе, пришли бы в ярость. Вы знаете, что истории болезней пациентов строго запрещено предавать гласности? Засудить могут. Законы о личной информации еще никто не отменял. А посему прихожу к единственно логичному в этой ситуации выводу, что все эти истории в Интернете, ну, или большинство их, просто напросто… враки.

Девочка задумывается. Ох уж это современное поколение. Интернету больше матери родной верят. Впрочем, их дедушки и бабушки точно так же верят телевизору и радио. Видно, человеку нужна какая-то точка опоры для веры, что-то непреложное, незыблемое, пусть даже условно, на чем он будет строить дальше свое мироздание.

- Но вы же пришли ко мне, - доверительно заглядываю ей в глаза. - Поэтому расскажите мне о своей проблеме. Если я решу, что помочь вам не в силах, то так прямо и скажу. И денег не возьму.

Видно, как девочка начинает расслабляться.

- А вы правда сможете помочь?

Развожу руками. Мне что, еще расписку кровью дать? Девочка моя, если бы я могла людям хоть в одном из ста случаев помочь, то скакала бы от радости до потолка. Какие же они еще наивные в этом возрасте!

- А вы расскажите, там и посмотрим.

Девочка тоскливо оглядывается по углам. Видно, ее что-то явно мучает. Надеюсь, что не приворот на прыщавого парня из соседнего класса пришла просить.

- Ладно, чего там, - Таня машет рукой. - Я не очень верю, что вы мне поможете. Вангую, что дохлый номер. Это я от безнадеги к вам пришла.

- Понимаю, - качаю головой. - На безрыбье и рак рыба. Но ты все-таки попробуй. Вдруг получится.

Таня облизывает губы и смотрит на меня. Боже, какие грустные глаза! Что у этого ребенка случилось? Если родители обижают, то контору закрою и тут же в полицию пойду. Сама через это прошла и поклялась себе, что ни за что равнодушно не пройду мимо ребенка, которого обижают в семье. С деньгами явно проблем нет. Видна дорогая модная одежда, сумка, стильная прическа. Правда, так и хочется сказать этой дурехе, что сейчас волосы в разные цвета красит и портит, а потом, лет через двадцать, губы кусать будет, что испортила такую красоту: до чего густые и шелковистые. Ну да ладно, если уж родители не могут отговорить, то куда мне соваться со своим рылом да в калашный ряд.

- Короче… - девочка снова нервно облизывает губы, - странное у меня происходить в квартире стало. Вещи сами собой передвигаются. Какие-то странные звонки по телефону. И несколько раз со мной чуть не происходили траблзы разные.

Я невольно напрягаюсь. Если девочка не врет, то с ней действительно происходит что-то нехорошее.

- Давай поподробнее.

- А крезой меня считать не будете? – усмехается Таня.

- Ты видела санитара со смирительной рубашкой у входа? – так, очко в мою пользу.

Таня смеется, но смех какой-то нервный, нехороший.

- Ну я предупредила. Короче так. Началось все две недели назад. Родители на отдых свалили. Мать целый год папахену плешь проедала, чтобы он ее в круиз свозил. Папахен не особо рвался. Все отмахивался, но она его допекла. Вот они и отправились в длительный круиз. Кучу бабла на это угрохали.

- А тебя почему не взяли?

Удивительно. Ребенку лет шестнадцать всего. Можно сказать, что взрослая, но я бы ни за что не оставила свою дочь одну на большой срок. Мало ли что.

- Да в гробу я их круиз видала! – сразу ощетинивается девочка. - Чтоб с родаками безвылазно на посудине этой торчать? Подохнуть с тоски можно.

- И что, родители вот так легко согласились тебя оставить одну?

- Не сразу, конечно. Отец поскандалил немножко: «Да другие бы душу продали, чтобы в такой круиз поехать! В двадцать стран корабль заезжать будет! А ты!.. Неужели отцу родному навстречу пойти не можешь? Ты что, смерти моей хочешь?» За грудь стал демонстративно хвататься. Ага, сердце у него, типа, болит. Да жрать надо меньше и за компьютером не сидеть допоздна.

Какие же все-таки подростки жестокие и циничные. Жутко ранимые – до прыжка с четырнадцатого этажа, до шага вперед под колеса, до судорожно проглоченного пузырька таблеток, - но при этом безапелляционно циничные и жестокие. Наверное, это в них заложено природой, и так и должно быть, но все же слушать страшно и неприятно. Хотя у Татьяны сейчас переходный период. Наверное. У одних он уже заканчивается в этом времени, а у других как начнется, так уже никогда и не прекращается.

- И что же? – мягко подталкиваю девушку к дальнейшему повествованию.

- Что-что. Поскандалил, полежал на диване, симулянт несчастный, но потом мать его уболтала: «Не хочет, ну и не надо. Только отдых своим нытьем испортит. Помнишь, как она нам нервы на Новый год вымотала? Ничего с ней дома не случится. Звонить каждый день будем, бабушка будет приезжать проверять, Ирка – это домработница наша - почаще будет приходить. А если что, то шкуру с нее спустим». Короче, дали мне зеленый свет, - Таня осклабилась и поудобней развалилась в кресле.

- То есть тебя оставили совсем одну?

- Аба-са-лю-тна! – торжествующе говорит девочка. - Сначала хотели с бабушкой на дачу отправить, но я отстояла свое право на свободу.

- И не страшно одной?

- Сначала было по кайфу. Представляете – сама себе хозяйка. Никто на мозги не капает. Ешь, что хочешь. Ложись спать, во сколько хочешь. Хоть целый день в «Сталкера» играй, хоть ужастики смотри. Ирка, конечно, пару раз делала замечания, что срач устроила, бабушка тоже пыталась в рамки загнать. Ну а я что – покиваю, посоглашаюсь, и все дела.

- И когда же все изменилось?

- Через несколько дней после их отъезда. Я в первые дни из дома вообще не вылазила, все поверить в свое счастье не могла…

ГЛАВА 4. Таня. Свобода

Глаза уже превратились в две красные точки, но вылезать из-за компьютера Тане не хотелось. В течение года родители не давали мне вволю поиграть, так что теперь можно наконец оторваться, устало радуется она, до сих пор не веря в свою удачу.

…Как же это все-таки здорово – остаться полной хозяйкой! И как достали родители! Ну, отец-то мало вмешивается в воспитание, у него работы невпроворот, но мать хуже кости в горле.

«Пока не сделаны уроки, никакого компьютера! Пока не съешь обед, никакого сладкого! С какой это стати тратить деньги на игрушку! У тебя же их полный компьютер. Что за дурацкая трата денег! Лучше на кружок дополнительный потратить! И в кого же ты такая дура выросла: сплошные тройки. Неряха – за собой бардак разгреби!» и т.д. и т.п.

Отец не особо вникал в суть претензий матери, но в выходные за завтраком всегда согласно кивал, поддерживая ее к вящему раздражению дочери, и равнодушно санкционировал наказания.

Тане казалось, что она уже давно не любила родителей, а только тащила на себе, как баржу, этот груз, называемый семейными узами. И эти узы иногда душили ее не хуже удавки. Мать разговаривала с ней полуприказным тоном, легко переходя на истеричный крик при малейшем выражении неудовольствия или возражения с Таниной стороны.

Как же она достала, эта гусыня! – думает Таня, слыша недовольные выкрики матери: «Что ты обувь разбросала, иди убери! А посуду в посудомойку я за тебя убирать должна?! И на что ты все деньги со школьной карты потратила, я тебя спрашиваю! Девчонок из класса угощала? Ты совсем обалдела? С какой это стати? Так, я на карте все эти пиццы и прочие вредные продукты блокирую. Хочешь – не хочешь, а питаться правильно ты у меня будешь!»

Тане подумалось, что в жизни каждого ребенка приходит момент, когда он понимает, что его родители, как оказывается, не всемогущие мудрые и добрые боги, а всего лишь колоссы на глиняных ногах. Однажды колоссы рушатся в прах, и кумир, видный вблизи, оказывается сплошным разочарованием: то, что ты принимал раньше за мрамор, всего лишь облупленное папье-маше, а в глаза вставлены не драгоценные камни, а тусклое бутылочное стекло с прилипшими остатками заскорузлой пивной наклейки. У кого-то это происходит раньше, у кого-то позже. И этот момент разочарования навсегда откладывается в памяти.

Таня не могла вспомнить, когда она впервые испытала это острое чувство. Когда ее наказали: лишили похода в гости к однокласснику из-за того, что она нарисовала на обоях? Когда мать отлупила ее крапивой за то, что она заигралась с подружками после уроков, а мать искала ее? Когда она обнаружила в мусорном ведре свой рисунок с подписью «Мамочка, я люблю тебя!»? Или когда мать дала ее любимую куклу поиграть приехавшей в гости маленькой дочери подруги? Таня рыдала тогда, сжимая в отчаянных объятиях сломанную пластиковую игрушку, и слышала, как мать иронизировала в соседней комнате, высмеивая инфантилизм дочери. Каждое слово, каждый поступок родителей врезался в память и оставлял кровоточащие метки, которые потом наливались чернилами злой памяти. Сколько таких татушек осталось на обнаженной коже ее души, Таня сказать не могла.

Подросшая Таня и сама стала жестче и циничнее, отмечая каждый промах родителей едкими замечаниями. Несколько раз взбешенная мать давала ей по губам, но по большей части результатом их конфликтов становилась напряженное враждебное молчание, которое длилось днями.

Мать молча швыряла дочери тарелки с едой и деньги, хлопала дверью и каждое слово, слетающее с уст, обдавало холодом Заполярья. Таня стойко боролась, сжимая трепещущее от боли сердце руками упрямства и отчаянья. Но бой был заранее проигран. Ночью девочка рыдала в подушку, чувствуя, как безъязыкая ночь таращит на нее едкие глаза, и беспомощно погружалась все глубже и глубже в ледяную бездну одиночества.

Не выдерживав пытки многодневного презрительного молчания, Таня капитулировала сама, сдаваясь на волю победителю, но в ответ слышала лишь брошенное с высоты материнского авторитета: «давно бы так», «неблагодарная ты все-таки тварь» или другие хлесткие слова, которые только растравляли обиду, и купленная путем унижения возможность общаться снова с матерью тут же обесценивалась.

Позже Таня перестала извиняться, предпочтя добрую ссору худому миру. От матери исходила аура злобы и недовольства, которая не выражалась отчетливо вербально, но каждый ее вздох, движение рук, резкое перекладывание предметов, - все говорило о крайнем раздражении, на которое Таня старалась не обращать внимания, окончательно смирившись с этим неблагополучием. Живут же японцы на своих островах, где каждые десять минут их сотрясает землетрясение, и как-то привыкают. Так же привыкла и Таня.

Последний год был особенно тяжелым. Резко обострившийся конфликт с матерью, выпускные экзамены, прохладные отношения с одноклассниками, - все это давило на Таню, не давая выпустить из рук сжатые в кулак воли нервы. Именно поэтому долгосрочная отлучка родителей была той манной небесной, которую Таня давно вымаливала, пробираясь через сыпучие барханы пустыни ее жизни с семьей.

Сейчас она наслаждалась каждой минуточкой, проведенной в одиночестве. Никто не одергивает, не косится осуждающе, и тишина, звучавшая раньше неприязненно и менторски, стала просто уютной и домашней тишиной….

Таня собрала волю в кулак… нет, не получилось. Она прибила еще пару монстров. Блин, надо сделать усилие. Усилие никак не делалось, а воля валялась на столе растекающейся полудохлой медузой, вызывающей отвращение и гадливость. Черт! Уже три часа ночи. Спать, спать.

…Вчера легла в четыре и потом едва разлепила глаза, когда в двери заскрежетали ключи пришедшей домработницы.

Ира от порога весело пропела:

- Танечка, еще не встала?

И по полу прошелестели энергичные шаги.

- Ну как же так можно! Я уже с утра пришла, продукты принесла. Обед тебе приготовила. Убралась в гостиной, туалете и ванной. Не пылесосила только – тебя не стала будить. Уже и мусор вынесла. А ты все спишь и спишь. Как сурок. Уже час дня. Вставай.

Таня подняла на нее измученный взгляд – лучше сразу убей! – и со стоном попыталась прикрыть голову подушкой. Но ей это не удалось. Ирина разошторила окно и открыла створку, впуская в душную комнату вместе с теплым воздухом уличный гам: детские крики, гудки машин, шуршание шин по асфальту, протяжные крики дворников и гомон птиц, оседлавших шумной стайкой соседний клен. Квартира была на пятом этаже, и все июньские шумы легко проникали в гостеприимно распахнутые руки-окна квартир.

- Ты во сколько спать вчера легла? – укорила Ира, собирая на поднос грязные тарелки и чашки, брошенные прямо около компьютера.

Однако Таня проигнорировала ее вопрос. Голова гудела от недосыпа и от неполезного позднего сна в душной комнате.

- Танюш… - рука ласково легла на взъерошенную голову.

Танюша… Так в далеком и почти не запомнившемся раннем детстве звала ее мать. Танюша. Нютка. «Танюша-сплюша», «Нютка – сладкая минутка». Мать каждый раз придумывала разные веселые и трогательные прозвища. Таня так привыкла к ним в детстве, что так и представлялась взрослым: «Меня зовут Танюша. Или Нютка!» - вызывая этим гомерический хохот.

Нет, Ирка совсем не злая. Она хорошая. Если Тане в последнее время и перепадала минутка ласки и участия, то только от нее.

- Танюш, я тебе блинчиков испекла. Как ты любишь. И какао могу сварить. Давай вставай. Так допоздна спать вредно.

Таня честно попыталась открыть глаза.

- Хорошо, - зевнула она и потянулась.

Ира улыбнулась и вышла из спальни. Пока девочка завтракала на кухне, Ира доубралась в квартире, рассказала о своей красавице-дочери, которая училась на втором курсе института на далекой Украине, попыталась выведать настроение Тани и ушла, пожурив напоследок, что девочка мало ест оставленные в холодильнике суп и мясо, а вместо этого налегает на разные чипсы, стрипсы и прочие неполезные …псы. Таня обещала загладить свою вину и схомячить свежеприготовленный рассольник, который только что сварила домработница. Они дружески попрощались, и девочка снова осталась одна.

Таня облегченно закрыла дверь на замок. Нет, Ира, конечно, мировая тетка и относится к Тане с теплотой и сочувствием, которого ей так не хватает в родной семье, но свобода есть свобода.

Девочка неторопливо дозавтракала, потом аккуратно протерла пятно от какао, которое невзначай пролилось на идеально пустую и блестящую столешницу, и выбросила бумажную салфетку в пустой пакет для мусора. Если бы дома была мать, Таня бы и не подумала этого делать, но ради Иры можно было чуть-чуть пошевелить пальчиком. В кухне, пустой и начищенной до блеска, было неуютно, и Таня снова вернулась к компу.

И снова день прошел как и предыдущий. Немного телевизора, потом початилась и снова засела за компьютер…

Нет, если я не возьму себя в руки, то Ира или кто-то другой так и найдет меня за компьютером, умершую от истощения, подумала Таня. Она с трудом оторвала себя от игры. В воздухе явственно прозвучало чмокание – это душа отрывала от компьютера накрепко приставшие присоски. Так, надо попить на ночь. Девочка распрямила затекшую спину.

Таня прошла на кухню и зажгла свет. Налила себе сок, уселась за барную стойку и чуть не сбила на пол кружку, неудачно попавшую под руку. Черт! Вот же Ирка! Забыла кружку на столешнице. Покосилась на незнакомую веселенькую кружечку и машинально поставила ее в мойку вместе со своей. Все! Теперь спать!

Девочка с трудом дотащилась до спальни, зашторила окна, в которые нагло заглядывал рассвет, сбросила одежду на пол и упала, уже на ходу проваливаясь в глухой сон.

ГЛАВА 5. Ксандра. Чашка со слониками

- Стоп-стоп-стоп! Я не поняла. И зачем ты мне это рассказываешь?

Девочка скупо пересказала мне, чем она занималась в отсутствие родителей. Ничего особенного. Нормально. Я помню, как в моей юности семья тоже однажды свалила в деревню, и я к своему восторгу осталась одна в квартире.

…Лето. Жара. Мать оставила совсем мало денег, наказав на следующий день ехать к ним. Но редкий и потому необыкновенно ценный глоток свободы пьянил.

Деньги я потратила в первый же день, накупив на них разных фруктов на рынке, которые тут же и умяла. На оставшиеся крохи смогла купить только хлеб. В деревню ехать категорически не хотелось. А в квартире было пусто, можно было включить музыку и танцевать, не боясь, что кто-нибудь застукает в самый нелепый момент и отпустит уничижительный комментарий. На следующий день на мягких лапах подкрался голод и начал поскребывать коготком в желудке. После поисков в шкафах и в холодильнике я нашла: пакетики чая, сливочное масло и абрикосовое варенье. Через три дня я все-таки приехала на дачу, потому что диета из чая со сладкими бутербродами оказалась не такой заманчивой, как виделась вначале. Кстати, абрикосовое варенье не переношу на дух до сих пор…

Таня снова взглянула на меня испытывающе.

- Вы только сразу меня в дурку не гоните.

- Я же тебе сказала, что у меня не тот профиль. И сохранить в тайне все, что ты мне тут расскажешь, тоже обещаю.

Таня поежилась.

- Понимаете, Ксандра. Я когда на следующее утро… ну, днем, то есть, проснулась и пошла на кухню, то там снова эту гребаную чашку увидела.

- Где?

- Ну опять на столешнице этой гребаной.

- Подожди секундочку! И что в этом такого? Ну оставила чашку. Подумаешь!

- Да вы меня не слышите, что ли? – взрывается Таня.

Вот только хамить мне, девочка, не надо. Будь другая ситуация, я бы ей грубость, конечно, не простила, но подросток… Для них хамство и грубость – это броня. Сжимаю зубы.

- Можно спокойно объяснить, в чем дело?

- Да не было там этой чашки, не было! Понимаете?

- Нет, пока не уловила твою мысль до конца. Когда не было?

- Блин! Да говорю же вам! Я когда спать пошла, то эту чашку на столешнице увидела. Но я тогда совсем чумная была и не допетрила.

- Что?

- Да что не должна была там эта чашка дурацкая оказаться! Понимаете? Не должна была! Ира все чисто вымыла. Я еще утром, когда из кухни выходила, пятно от какао протерла. Так вот – столешница тогда была абсолютно голая, как задница у бабуина. Это маман такая у меня педантша. Все у нее по полочкам, по ящичкам разложено. На столешнице ничего не стоит и не лежит – не любит она этого. А я полусонная до этого не допетрила.

- То есть ты уверена, что чашку ни ты, ни домработница туда не ставили? Точно?

- Да точно, точно! Пусто там было! Я ела около компа. Не на кухне. А ночью эта чашка там оказалась.

- И куда ты ее дела?

- Кажется, в мойку поставила вместе со своей. Я же говорю: маман сдвинутая на аккуратности. Если оставить чашку на столе, то она сразу орать начинает. Я уже автоматически это делаю.

- Так, допустим. Это все?

- Да не все! – опять срывается в крик девочка.

Определенно надо будет ей пустырничка прописать. Скажу, что это травка отгоняет этих… ну, пусть будет ... короче, потом придумаю.

- Я когда утром встала, - продолжила Таня, - пришла на кухню, а там опять эта чашка стоит. Снова на столешнице. Как в прошлый раз.

Опаньки! Да, это тебе не тараканы к богатству или упавшая вилка к нежданной гостье. Тут чем-то посерьезней пахнет.

- Таня, давай успокойся. Хочешь, я тебе воды налью? Тебе с газом подойдет?

Кивает. В глазах страх. Руки сжимают ремешок сумки аж до побеления. Наливаю воды. Берет, а у самой руки так и трясутся. Смотрю на нее задумчиво. Или психопатка или…

- Прости за вопрос, а ты точно уверена, что чашки не было?

Смотрит на меня сердито, как солдат на вошь.

- Да я даже Ире позвонила, чтобы уточнить. Тоже сначала подумала, что это баг такой.

- И Ира?...

Качает головой. М-да, ситуация.

- И утром снова там стояла?

Кивает.

- А что за чашка такая?

- Да обычная, - пожимает плечами, - Я ее много лет не видела. Кажется, я из нее раньше пила, когда совсем маленькая была. Еще до школы. Она такая потешная, со слониками. Но край отколотый. Ее потом убрали куда-то, и я про нее забыла. Даже не думала, что маман сохранит.

- А чашку, извини, ты куда поставила?

- Убрала на самый верх шкафа. Спрятала.

- Ну хорошо, с чашкой мне понятно, - устало жмурю глаза, которые уже начали уставать, и передвигаю светильник, чтобы не светил прямо в лицо, - А кроме чашки что еще с тобой странного произошло в последнее время?

Таня передергивает плечами.

- Да много еще чего было. Вы ж не думаете, что я из-за кружки этой приперлась.

- Ну так расскажи.

- Во-первых, ко мне в последние дни как будто непруха привязалась.

- Поподробней, пожалуйста.

- Да чего там говорить! – опять начинает раздражаться Таня, - Говорю же – непруха! Деньги в магазине потеряла. С велосипеда слетела так, что еле по частям себя собрала. Телефон зазвонил. Я вдруг изо всех сил на передний тормоз нажала, а на задний нет. Вот с велосипеда ласточкой и полетела.

И Таня, задрав длинный рукав рубашки, демонстрирует содранный локоть.

- Во как! Это я об асфальт шандарахнулась. Рукой и головой. Летела красиво.

- Что еще?

- Потом чуть под колеса не попала, когда по зебре переходила. Водитель сказал, что машину вдруг повело, и он не справился, через переход понесло его. Если бы я его в последний момент не увидела и не свайпнула резко в сторону, не факт, что сейчас с вами бы говорила.

Если честно, несмотря на то, что девочка была реально напугана и растеряна, ничего особенно волнующего я не услышала. Чашка… Странно, но тоже бывает. Или показалось ей. Часами лупилась в свои игры, вот и крыша поехала. А неприятности, они с каждым случаются. И полосы невезения никто не отменял.

- А еще что-нибудь было особенное?

Кажется, в моем голосе Тане слышится то ли недоверие, то ли ненавидимое всеми детьми превосходство взрослого, потому что она вдруг хватает сумку и вскакивает с места.

- Зря я к вам пришла.

Девочка лихорадочно копается в сумке, находит смятые две тысячи рублей и бросает на стол.

- Вот вам! За беспокойство. До свидания!

ГЛАВА 6. Ксандра. Две силы

Я так опешила, что не сразу успела вскочить с места, и догнала Таню только у двери.

- Да стой же ты!

Я хватаю ее за плечо, и вдруг меня пронзает ток такой силы, что я даже ойкаю и отдергиваю руку.

- Погоди, говорю!

Девочка поворачивает ко мне гордо вздыбленный подбородок, и я вижу, что у нее в глазах стоят слезы, а губы дрожат.

- Погоди, Таня, ну что ты вскочила, ты же еще не все мне рассказала. Я чувствую. Погоди, сядь и расскажи обо всем подробно.

Девочка колеблется, но я осторожно обнимаю ее рукой за плечо, веду назад, как упрямого бычка, и чуть ли не силой усаживаю в кресло.

- Все, все, давай не будем пороть горячку. Рассказывай все до конца, и не надо думать, что я тебе не верю или смеюсь над тобой.

Девочка сидит и явно решает, стоит ли ей и дальше раскрывать мне душу или поискать кого-нибудь посимпатичней.

- А можно еще воды? – наконец выдавливает она из себя.

- Может, тебе чая?

- Нет, лучше воды.

Ну воды, так воды. Любые капризы за ваш счет. Две тысячи я, понятное дело, уже в шкатулку спрятать успела. А что? Очень даже пригодятся. Мне б еще квартплату в этом месяце осилить. И так уже задолженность за четыре месяца. Или вы думаете, что я деньги лопатами тут гребу? А от девочки не убудет. У нее с Мамоной явно гораздо более близкие отношения, чем у меня. Взаимная любовь, можно сказать. А у меня неразделенная. Так что угощайся, моя милая, я б тебе не только воды или чая, но еще и кофе налила бы. Вон у меня в укромном уголке кофе-машина стоит.

- Ну давай, давай, рассказывай, - мягко подталкиваю я Таню к дальнейшим излияниям, подождав, пока стакан опустеет.

- Я только два случая вам расскажу, - еле слышно начинает девочка. - А там уж сами решайте, что мне делать.

- Хорошо, хорошо, я тебя внимательно слушаю.

- Короче… слушайте. Сейчас полная жесть будет, - и на меня смотрит.

Ой, моя милая, мало ты жести в жизни видела. Если бы ты, как я, в восемнадцать лет из дома ушла, тогда бы тебе эта жесть драгметаллом показалась. Киваю ей головой: давай, мол, стреляй изо всех орудий.

- Короче, собралась я в магазин пойти. Из квартиры вышла, лифт нажала и по карманам шарю – ключи ищу, чтоб дверь закрыть. Нету. Ругнулась, пошла назад искать их. Благо, квартира не защелкивается. Слышу – лифт приехал, остановился, постоял и вниз поехал. А мне куда без ключей? Я их смотрю везде в коридоре. Нигде нет. Обычно-то я их или под зеркало кладу или в кармане куртки держу. Сейчас лето, поэтому под зеркало кладу. А то куртки разные, и меняю часто. Короче, пока металась по квартире, слышу – бум! Грохот страшный, потом крики. Я дверь открыла, вышла на лестничную площадку. Народ из квартир повалил, вниз бежит, кричат что-то. Короче, лифт упал. - Таня побледнела, посмотрела на меня широко раскрытыми от страха глазами и докончила уже шепотом, - А в нем люди были. Пара пожилая. Оба насмерть. Они у нас на восьмом этаже жили.

Вот ведь блин! Я ж читала об этом происшествии буквально вчера. Мутная история. Меняли все лифты в старых домах. Но в том доме лифт неожиданно рухнул в шахту вместе с находящимися в нем людьми. Производитель клянется, что лифт был новый и исправный. Гарантия на сам лифт и на работы по установке есть. Отчего упал – никто понять не может. Журналист в одной из статей высказывал предположение, что виной всему была самовольная укладка плитки на пол. Это, мол, могло привести к излишней нагрузке. Но так или нет, кто ж знает? Теперь не один год суды будут идти, виноватого, а вернее, стрелочника искать будут. Но каково совпадение, а?

- Понимаете, я тогда в шоке была, - продолжает Таня. - Из МЧС приехали, полиция, «Скорая», телевидение. Всем приказали по квартирам расходиться. Я в полном обалдении вернулась и в коридорчике на пол присела. Вы понимаете? Ведь если бы я ключи не посеяла, я бы в том лифте оказалась.

Действительно, совпадение достаточно неприятное. Не знаю, как девчушка это пережила, но я бы на месте Тани еще бы день себя успокоительными отпаивала, а потом в церковь метнулась бы и все свечки на корню скупила.

- Но это еще не все, - глаза девочки болезненно сверкают в полутьме. - Вы понимаете, Ксандра, я посидела-посидела в коридоре, потом смотрю, а ключи-то на полочке под зеркалом лежат. Прямо перед глазами.

Черт! Вот ведь черт! То чашки, то ключи блуждающие. Есть, есть микроскопический шанс, что все это вздор, но…

- Это все? – невольно вырывается у меня с надеждой.

- Не все, - Таня поджимает губы, опускает глаза и теребит ручку сумки. - Я вам сейчас самый последний случай расскажу. Он со мной вчера произошел. Я после этого и стала искать… Ну, вам позвонила.

Понятно. Мой номер был последним в ее списке борцов с подступающим хаосом и безумием. Все остальные коллеги были надежно обеспечены хлебом насущным и связываться с малахольной малолеткой не захотели. Я тоже не сразу склонилась разумом к тому, чтобы встретиться с девочкой. Помню, как она лопотала по телефону что-то невразумительное, плакала, ругалась и настаивала на немедленном приеме. Это Таня сегодня маленько поуспокоилась, а вчера меня терзали смутные подозрения, что ее кукуха уже в Шереметьево посадочный талон получает. И интуиция настоятельно советовала мне отойти в сторону и прикинуться ветошью. Но… Эх, если бы не мое безденежье и мертвый сезон… А также же доброе сердце, будь оно неладно. Ну да ладно, все, что ни делается, к лучшему.

- Понятно, - великодушно прощаю я Тане ее сомнения относительно моей квалификации. - Так что вчера случилось?

- Полная хрень, - буркает девочка. - Шла себе вчера домой и никого не трогала. Уже к подъезду подходила, как вдруг звонок по телефону. И сразу в трубке орут: «Стой, Таня! Немедленно остановись! Стой!» Я, конечно, от испуга на месте, как вкопанная, застыла. Стала оглядываться, кто это тут мной командует. И вдруг… - губы девочки задрожали, - бутылка. Прямо мне под ноги упала. Как бомба разорвалась. Даже осколками забросало. Один в джинсы впился. А если бы я еще шаг сделала, то… - девочка прижимает руку к губам.

- Чья-то шутка? – неуверенно предполагаю я.

- Я тоже так подумала, - кивает головой Таня. - Посмотрела вверх, но этот урод уже окно закрыл, конечно. Так что фиг его знает, откуда бросали. Это у нас уже не в первый раз такое. В прошлом году какая-то дура подгузники из окна выбрасывала. Нет, ну вы представляете, что в голове надо иметь, чтобы такое проделывать? На собрании жильцов даже хотели камеры поставить, чтобы смотреть, откуда ноги растут. Но так все в песок и ушло.

Согласно киваю головой. Очень знакомая ситуация. Даже непонятно, как это происходит, но почти в каждом доме есть такая свинотища, которая портит всем жизнь. В материнском доме все время канализация забивалась. Общая, на выходе из дома. Вонь такая в подъезде стояла, что ужас. Подвал вообще в поля фильтрации с помесью коровника превратился. Сантехники устали чистить трубы в подвале и материли жильцов так, что все местные таксеры съезжались и выстраивались в ряд с ручкой и тетрадкой в клеточку. Для расширения кругозора, так сказать, и углубления образования. Короче, вся беда была от двух дур. Из которых одна прокладки, а другая наполнитель для кошачьего туалета в унитаз выбрасывала. Не знаю, как там у матери сейчас в доме. К счастью, мне уже ни холодно, ни жарко.

Когда я ушла из семьи и переехала в Москву, то стала снимать комнату. Даже не комнату, а койко-место. Хозяйка пяти разным людям квартиру сдавала. До МКАДа двадцать минут на маршрутке. До центра города часа полтора-два. Но я радовалась низкой цене и хоть какой-то крыше над головой. Сначала радовалась. А потом, как говорится, здравствуйте. Нет, те, что со мной снимали, все нормальные люди были. Без проблем. А вот у соседки над нами явно был сортир в голове. Она, знаете, что делала? Сор и мешки от пылесоса в окно вытряхивала. Придешь домой, а в комнате все грязью засыпано. Одно спасало – окно не открывать. Но на подлодке же тоже жить не фонтан. Я даже ходила к этой женщине, по-хорошему просила. А в ответ столько про себя нового услышала, что мне этих знаний до конца жизни хватит при бережном расходовании. И без толку ходила, главное. Как выбрасывала, так и выбрасывает. Вот честное слово, до сих пор руки трясутся, как вспомню. Веселые ребята, которые со мной снимали, но которым повезло жить в другой комнате, советовали пойти и ей под дверь этого… самого… наложить. Но как меня ни колбасило, воспитание не позволило опуститься до вендетты питекантропов.

Нет, ну вот почему всех этих чудаков на букву «м» в одном месте не собирают? Переселили бы их в одно гетто, и пусть они бы в этом паноптикуме друг другу на голову какали. А так получается, что целый дом нормальных людей от одного страдает…

- Ну бутылка, понятно, откуда взялась, - говорю я вслух. - Бросил кто-то. Один нехороший человек, по которому статья Уголовного кодекса плачет. Но звонил-то тебе кто?

- В этот-то и дело, - разводит руками девочка. - Я была в таком ступоре, что ничего сообразить не могла. Но когда в квартиру поднялась, до меня дошло, почему мне номер телефона знакомым показался.

- Так чей же номер?

- Это наш домашний номер. Мне из квартиры звонили.

Последние слова Таня добавляет шепотом и выжидающе таращится на меня. Ну приехали. Или приплыли. Что не меняет сути того, что залетели мы… в нехорошее место. Господи, Ксюха, тут не надо быть провидицей в этом… как его… шестом поколении, чтобы понять, что все очень и очень запущено. Тут даже третий глаз не нужен для ориентации в пространстве, задница и та ощущает большую жизненную каверзу.

- Тань, а дома точно никого не было? – спрашиваю чуть ли не жалобно, понимая, что ответ не обнадежит.

- Я никого не застала, - качает головой девочка. - Квартира была на сигнализации. Пароль знают только родители, бабушка и я.

- А бабушка не могла?..

- Нет, я ей сразу же позвонила. Она точно дома была.

- А голос в трубке чей был?

- Женский, - уверенно отвечает Таня. - И мне даже чуточку показалось, что я его узнала. Но не уверена. Разве за секунду сообразишь? А потом бутылка эта…

Ну вот что это? Мистификация? Реальное покушение на убийство? Но как? Упавшим лифтом? Полный бред. А чашка? Ключи? Я чувствую, что у меня начинают кипеть мозги.

- Тань, все это очень странно, и я с ходу ничего тебе не скажу. Во всем этом разобраться надо. Желательно спокойно.

- Но вы мне верите?

- Верю, верю, - говорю, уговаривая в этом то ли ее, то ли себя.

Таня чуть слышно выдыхает. Бедная девочка, еще бы: одной на себе все это тянуть. Тут точно свихнешься.

- А что мне делать-то теперь?

Хороший вопрос. Надеюсь, она не ожидает от меня прямо сейчас резких и решительных действий. Нет, правда, вот что она хочет, чтобы я сделала? Наказала распоясавшегося домового, пообещав ему дармовой вай-фай отключить? Или загадочного абонента из телефона путем трения, как джина, вызвала? Или сказала ей, проникновенно глядя в глаза: «Это элементарно, дорогая!» - и выложила имя убийцы песком на тарелочке с голубой каемочкой? Э нет, моя милая, даже Шерлок Холмс выезжал на место преступления. С фамильной лупой и с придатком в виде хромого армейского лекаря. А я тут вообще только примуса починяю. Благородное дело сыска не моя стезя.

- Сядь ко мне поближе, - говорю, - и руки мне свои дай.

Открывает широко глаза, но слушается. Чуть-чуть закатывает рукава.

- Это откуда у тебя?

На руке следы какие-то, давно зажившие, но до сих пор хорошо видные.

- Это с детства, - смущается. - Обожглась, когда маленькая была. Я не очень хорошо помню, но родители сказали. Даже в больнице тогда лежала. Больницу помню: было больно, страшно, и мама все не приходила.

- Понятно. Руки мне дай.

Вот единственное, что действительно у меня получается, так это ауру прочитывать. Особенно через тактильные ощущения.

Таня доверчиво протягивает мне свои руки. Кладу на стол и накрываю ее ладони своими. Закрываю глаза.

Я снова чуть не вскрикиваю и не отдергиваю руки, когда чужая сила обжигает меня. Энергия переливается через край, две стихии, как волны, бьются друг о друга. Одна теплая, легкая, и от нее кончики пальцев щекотно покалывает. Другая темная, вязкая, как расплавленный асфальт, но ледяная. От нее суставы тут же начинает сводить болью. Непреклонная, неторопливая. Такая действует медленно, но верно, засасывая в свой омут все живое. И энергия самой девочки: едва уловимая, сжавшаяся в жалкий клубок беззащитным воробушком, попавшим в эпицентр кровавого боя.

Отпускаю руки Тани, тяжело дышу, шевелю занемевшими кистями, прячу их под стол и потираю руки, стараясь вернуть им гибкость и подвижность.

- Что вы увидели?

Глаза распахнуты, как дверь в надежду. Молчу и собираюсь с мыслями. Рассказать все? А вдруг психанет?

- Танечка, понимаешь…

Блин, ну ведь совсем ребенок еще, кто же ее так? Девочка что-то считывает по моему лицу, потому что суровеет, и ее лицо становится старше и тверже. Она откидывается назад и прижимает к животу сумку, как будто надеясь этим защититься от кого-то. В глазах снова всплывают страх и боль, которые как будто только ждали этого момента, чтобы снова овладеть девочкой.

- Все так плохо? – пытается шутить она, но шутка падает на пол тяжелым стуком ружейной дроби.

- Таня, на тебя навели проклятие смерти, - не выдержав, признаюсь я и сжимаю руки.

Если честно, я такое в первый раз встречаю. Но хоть никогда раньше и не сталкивалась, ошибки быть не может. Слишком отчетливый след. Слишком сильное ощущение. Слишком ледяно стало в душе, когда почувствовала этот черный ветер, стремящийся только к одному – погасить слабо горящий огонек жизни.

- И что же мне делать? – Таня как будто даже ни на секунду не усомнилась в моих словах. Как будто шла и знала, что именно таким будет приговор.

Гляжу с болью на это юное лицо, обращенное ко мне с дикой надеждой на спасение. Жить. Во что бы то ни стало. Жить. Дышать. Держаться за эту проклятую землю всеми силами, всеми руками и ногами. Чувствовать. Любить. Страдать. Жить.

- Таня, мы во всем разберемся.

- Вы хотите денег? Сколько?

- Брось, - бросаю сердитый взгляд. - При чем тут деньги? Если бы это была просто обычная порча или что-нибудь в этом роде, тогда... Но тут посерьезнее. И одна я не справлюсь.

- А с кем?

- Не беспокойся. У меня есть друзья. Они помогут.

Смотрит так, как будто хочет душу во мне прожечь.

- Я вам не верю! Вы ничего не сможете сделать!

- Таня!

Вдруг срывается с места, и дверь за ней захлопывается. А я остаюсь сидеть одна в этой комнате, сразу же ставшей неуютной.

ГЛАВА 7. Марина. Воспоминания

Когда Марина смотрела на дочь, она видела в ней много дочерей. Они наслаивались друг на друга, как кольца на срезе древнего дерева, как подсвеченные солнцем листья на ветке, сквозь которые видны контуры других. И все они были где-то в ее глубине, спрятанные надежно временем и зримые только глазам матери…

…Марина помнила это. Стоило лишь ей затемнить глаза рукой, как она снова видела это, нет, не видела, но ощущала. Снова ощущала, как Танюшка пила молоко, высасывая его мощными рывками. Как дочь хотела жить, а Марина давала ей эту жизнь, и их связь – дающего и принимающего - ничем было не разорвать. Она была так крепка - эта нить, сотканная из белого сладкого нектара любви и нежности.

Глаза дочери закрыты, придавленные тонкими-тонкими веками, запутавшимися в сотне сиреневых венок. Как крылья бабочки, такие же огромные и прекрасные. Она пила, а дом хрупко покачивался в тишине, и Марина чувствовала, что земля медленно-медленно кружится в космосе. Но малышке было не страшно, потому что мать охраняла ее, удерживая от невесомости маленькое беззащитное тело.

Или вечер. Бьющие в стекла шумы улицы, ставшие сразу такими чужими и гулкими. Марина убирается в ванной, развешивает мокрое полотенце на сушке, а потом идет посидеть с Танюшкой и проводить маленького странника в неведомую страну снов. Священный ритуал, отменить который способно только пожирающее пламя всемирного катаклизма. Танюшка возится в кроватке.

- Мама, я кентавр.

- Кентавр?

- Ну, это который наполовину лошадка, а наполовину человек. Посмотри… - со смехом откидывает одеяло, - Я наполовину в пижаме, а наполовину голенькая.

- Ты скорее наполовину балда, а наполовину бестолковина. Короче, балдавр.

- Нет, - со смехом, - мама, пи-пи-пи, я мышавр. Нет, котявр. Мяу, мяу.

- Я думала, ты хомякавр.

- Хомякавром я вчера была. А сейчас я маленький котявр. Погладь меня по спинке. Мур-мур-мур…

- Спи, котяврик. А я тебе песенку спою.

- Тогда ту, про звезду, можно?

- Можно.

Тебе все можно, малыш. Марина обнимает дочь одной рукой, а другой гладит - выводит мягкие успокаивающие знаки на руке и на спинке. Охранительные руны, которые пишут на коже малышей все матери мира. Спать. Спать. Спи, малышка, спи! Пусть магия любви не даст тебе сбиться с пути на таинственной дороге, а ночь благосклонно склонит к тебе все звезды и осветит далекий одинокий путь.

Утро. Марина приходит будить. Таня открывает сонный и недовольный глаз. Но выскользнувшая шустрой мышкой мысль тут же заставляет ресницы вспорхнуть, а глаза распахнуться навстречу дню.

- Мама, я подумала и решила: хочу и Кена, и попугая с клеткой.

Продолжают давний спор. Марина пытается поторговаться.

- Слушай, а давай мы купим тебе Кена и посадим в клетку. Будет у тебя кенарейка в клетке.

- Ну мам!

- А рядом Барби посадишь. Будет кенарейка с барбарейкой.

- Ну мам! Мне нужен и Кен, и попугай.

- Ешь ты, что ли, этих Барби и Кенов?

Марина возмущенно глядит на русое лохматое чудо с отпечатавшимися на щеке полосками. И где это в постели можно найти такие узоры и орнаменты? Хотя если спать поперек, положив подушку на спинку кровати... Вечная история: придешь будить, а в постели запутанный клубок из одеяла. С одной стороны торчат голые ноги, а головы вообще не видать. Ни дать ни взять бабочка в куколе.

- Давай, раскуколивайся, горе мое, вставать пора!

- Мамочка, полежи со мной!

Откуда-то из недр требовательно тянется еще сонная розовая ладошка. Как можно отказать? Этот нежно сопящий нос, уткнувшийся в щеку, Марина проводит кончиком пальца по плечу и по спинке и думает: «Черт с ним, с супом, пусть весь выкипит к чертовой матери!» Только пусть это будет всегда, пусть каждое утро будет вот это: солнечный луч, касающийся щекотливо дергающихся ресниц, горячее тельце, прильнувшее к боку, неторопливый утренний разговор о таких неважных девчачьих делах. И каждая секунда проваливается в копилку времени со звоном золотой монетки.

Марина помнила, как шла по улице, держа в руке Танюшкину крохотную липкую ладошку, как дочь доверчиво держала ее за два пальца, а Марина шла и молилась Богу: пожалуйста, не разорви эту связь, пусть она длится вечно, нет, я знаю, что вечного ничего не бывает, ну пусть не вечно, но я хочу длить это долго-долго, всю жизнь, я знаю, что этого не может быть, ну пожалуйста, ради всего святого, пусть, пусть, пусть…

Да, Марина знала всегда, что рано или поздно это произойдет. Это свершится. И вот оно. Связь разорвалась. Навсегда. Она лишь отработанный материал. Куколка, из которой вылетела сверкающая бабочка. Сухая, отброшенная за ненадобностью ветошь. Тлен и пыль…. Тень, просто тень на стене, к которой можно повернуться спиной, чтобы не видеть боль в глазах… Просто не видеть…

ГЛАВА 8. Ксандра. К чему снится бред?

Я сижу в машине и слушаю длинный бредовый сон, который приснился сегодня Сашке.

- …И вот выхожу я из магазина и вижу, что припаркованный мною трамвай…

- Что-о? Трамвай?

- Ну да, трамвай. Такое экономически-выгодное средство индивидуального передвижения. А что? Экологичненько и миленько. Я его припарковала на рельсах посередине улицы и пошла в магазин. Из-за того, что копалась там долго, мне уже гудеть начали: рельсы-то одни. Смотрю: за мной уже шеренга стоит. Водители трамваев все гудят раздраженно. Ну, я скорее вскакиваю в трамвай и трогаюсь с места. Подъезжаю к перекрестку. А там – мамма миа! – все рельсы сбиты и теряются в траве и гальке. Ну, вышла я из трамвая, держусь за руль и давай его толкать вперед. К счастью, он не такой тяжелый. Трамвай, зараза, естественно, еле в рельсы попадает, буксует, а посему продвигаемся мы медленно. Рельсы доходят до подъезда и идут вверх по лестнице. И тут до меня доходит, что мне его вверх на шестой этаж тащить. Представляешь?

Сочувственно хмыкаю. Ну почему Сашке всегда такие сны снятся? Полная бредь, жуть или детектив с расчлененкой. Нет, я понимаю, что работа у нее тоже непростая – всякую чертовщину разгребать. Но ее сны – это просто поток параноидально-шизоидного воображения. В прошлый раз она рассказывала мне, что луна превратилась в отрезной диск – как у «болгарки» - и гонялась за ней по лесу, пытаясь распилить.

- И чем закончилось? – спрашиваю, искренне надеясь, что кровавая развязка на сей раз меня минует.

- Чем-чем? Посмотрела вверх на ступеньки и… проснулась в недоумении.

Я прыскаю. Саша касается дворников, чтобы смахнуть струи дождя, превратившие ветровое стекло в картину импрессионизма с едва угадываемыми мазками реальности. Дождь льет сегодня с самого утра, как заведенный, и ожидать опаздывающую участницу нашего трио мы решили в тепле и сухости.

- И где это Лу черти носят? – недовольно спрашивает Саша и снова включает притушенный на время пересказа сюрреалистического сна звук радио. - Ведь договорились же на одно время.

Договорились мы встретиться около дома Татьяны и вместе двинуть на разведку. Девочка убежала так быстро, что не оставила никаких координат, но найти ее оказалось делом простым. По крайней мере, Саша управилась с этим на раз, даже, как мне кажется, ни разу не почесав в затылке.

Вчера после разговора с Таней я тут же позвонила Саше, как всегда делала в тех случаях, когда дело приобретало серьезный оборот, и все подробно ей пересказала.

- Понятно. Завтра выдвигаемся. Встречаемся около дома девочки, - не терпящим возражения тоном сказала Саша, которую, похоже, зацепила история Тани. - Возьму с собой Лу. Адрес пришлю. Ждать нельзя – каждый час может стать для девочки последним.

Ну так я же не спорю. Наоборот рада, что Саша сейчас свободна, рвется в бой и готова тащить все на себе, как паровоз. А я и на роль вагончика сгожусь. А если бы в этом вагончике еще удалось тихо присесть к окошечку и вздремнуть чуть-чуть под мягкий перестук колес…

- А зачем Лу? – осторожно спрашиваю я, усилием воли сбрасывая сонливость.

Я знаю, что Лу - подруга Саши, но видела ее всего пару раз, к тому же особого общения не получилось. Лу по большей части молчала, изредка поглядывая на меня прозрачными зелеными глазами, в которых стояла внимательная тишина и легкая улыбчивая грусть. А если и подавала голос, то ее слова всегда звучали спокойно, тактично и ненавязчиво.

Удивительно, что они подруги. Настолько разные. Сашка – солнце: горячее, пылающее, жадное до эмоций, а зазеваешься, то получишь или ожог, или по темечку. В фигуральном смысле. Хотя и в прямом эта девица тоже может. Но при этом люди к ней тянутся, как к солнцу, и рядом с ней хорошо, тепло. А Лу я бы скорее сравнила с луной. Тихая, бледная, за ветками прячется…

- Зачем Лу? Не знаю, Ксюш, - пожимает плечами Саша. - Может, и незачем. Но моя интуиция шепчет, что Лу может понадобиться. А я своей интуиции доверяю. Этот шепот не раз меня из беды вызволял.

Пожимаю плечами. Я разве спорю? По мне так, чем больше народа, тем веселей.

- А тебе что сегодня снилось? – чтобы поддержать разговор и переждать время до прихода Лу, интересуется Саша.

- Ничего не помню. Я обычно ночью как в омут проваливаюсь. Да что тебе дались эти сны! Вот Лу что снится?

- Лу часто мертвые снятся, - спокойно заявляет Саша, и я радуюсь, что сижу в машине, где со стула падать просто некуда. В крайнем случае, можно попытаться сползти на резиновый коврик, но это так неизящно…

- А почему ей они снятся? – спрашиваю дрогнувшим голосом.

- Не знаю, - пожимает плечами Саша. - Ей с детства разная нечисть и мертвые являются. Может, у нее порог чувствительности к таким явлениям высок, а может, они ее любят. Дар у нее такой. Поэтому и пригласила. На всякий случай.

Ничего себе дар! Да я бы от такого дара не только бы отказалась, но еще и за свой счет отправителю отослала. Перевязав ленточкой. Бр-р-р… Надо же – мертвые к ней во сне приходят. Нет уж, извините, мой сон – это моя крепость, моя цитадель, куда я никого не приглашаю, никого не зову, а тем паче жмуриков. Ночью я хочу просто погрузиться в приятное забвение без неприятных визитеров. Чур меня, чур!

- И когда у нее это началось?

- Вроде она рассказывала, что ее в детстве русалки чуть не уморили. А потом подросла, и началось.

- Русалки? Понятно, - даже не пытаясь выудить хоть что-нибудь похожее на смысл в мутной воде этой нелепицы, соглашаюсь, киваю, как болванчик, головой и отчаянно зеваю.

- Не выспалась, что ли? – косится Саша.

- Ага. Домой ночью уже вернулась. Клиентка постоянная позвала на дачу. Потребовала, чтобы я обереги ей новые привезла. Старые, мол, уже не действуют.

- Ну и ты…

Саша хитро щурится. Ненавижу, когда она так смотрит. Ведь насквозь видит, нутром чую. Это я другим могу мистического флера напускать, а Сашку этим не проймешь. Она столько всего в жизни повидала, что от него – флера, то есть – как от комаров отмахнется и дальше пойдет. Но делать-то что прикажете? Как на баранки с маком в жизни зарабатывать? Кто-то икебаны мастерит, кто-то павлинам хвосты крутит, ну а я… Я только одно умею.

ГЛАВА 9. Ксандра. Почему оранжевый пахнет шоколадом?

Способность чувствовать чужие ауры проснулась во мне в раннем детстве. Но тогда я не знала, что это ненормально – ощущать исходящий от человека нефизический холод, тепло, цвет и запах. Я просто думала, что все это чувствуют, и часто пыталась выразить доступными мне словами свои ощущения. Родители смеялись, когда я говорила: «Мама, этот дядя горький. А эта тетя розовая и пузырьковая. А та девочка оранжевая, как апельсин, и шоколадом пахнет. Можно я с ней подружусь?» Позже родители стали меня одергивать и ругать за странные сравнения и формулировки, говоря, что так не говорят, что я все выдумываю, что я, наконец, позорю их, потому что говорить так о людях бестактно. Я перестала высказывать вслух мои наблюдения, но ощущения никуда не делись. При тактильном контакте с человеком они лишь усиливались и становились более четкими.

До сих пор помню свою первую учительницу. Мать привела меня в школу на собеседование. Там были две учительницы. Одна была немолодая, с усталыми морщинками вокруг глаз и в мешковатом костюме, где подмышками темнели влажные пятна. Другая была среднего возраста, худенькая, как сосенка, с высокой сложной прической на голове, из которой торчал светлый длинный хвост, завитый в локоны. Когда она говорила с человеком, то улыбалась, и ее аккуратно накрашенные губы красиво изгибались. Молодая ласково разговаривала со мной, а пожилая внимательно слушала и записывала что-то в тетрадочку.

Я была в детстве достаточно стеснительным и забитым ребенком, поэтому отвечала робко и неуверенно.

- Назови мне, что это, – попросила красивая учительница и, разложив передо мной фрукты и овощи из папье-маше, чуть тронула тонким пальчиком грушу.

Я озадаченно посмотрела на грушу с белой дырочкой в боку. Потом перевела глаза на маму, надеясь на ее помощь, но мать только подтолкнула меня взглядом: говори, мол! Но я молчала. Слово вылетело у меня из головы, я тщетно пыталась вытащить его за шкирку на свет божий, но наэлектризованная атмосфера вокруг меня абсолютно не способствовала активации воспоминания. Я чувствовала, что краснею, а глаза постепенно наполняются слезами.

- А это? – спросила снова молодая учительница, и перед моим носом оказался ядовито-оранжевый апельсин.

Но я продолжала молчать, стараясь изо всех сил, чтобы слезы не пробили дорогу наружу.

- Я думаю, что вам стоит подождать со школой, - мягко заметила красивая учительница. - Девочка не может сказать даже элементарные названия овощей и фруктов. А это ведь программа младшей группы детского сада.

- Да знает она все, - не согласилась мать и слегка ткнула меня в плечо. - Давай Ксения, хватит тупить уже. Говори сейчас же!

Я посмотрела на мать и поняла по ее разъяренному взгляду, что как только мы выйдем из этого кабинета, мне устроят взбучку. Мать будет долго и со вкусом кричать: «Идиотка! Опозорила! Дегенератка! Вся в папашу своего тупого пошла!» - не обращая особого внимания на окружающих. Страх и обида обрушили плотину, и слезы ручьем полились из глаз.

- Подождите, мамочка, - в первый раз вмешалась пожилая учительница. - Вы выйдите пока, а мы с девочкой побеседуем.

Мать прошипела: «Смотри у меня!» - и вышла из кабинета. Я всхлипнула и шмыгнула носом. Ощущение полного провала всегда кажется ребенку концом света, и я уже начала тонуть и погружаться в бездонную Марианскую впадину отчаянья, как вдруг пожилая учительница положила мне на руку свою ладонь и, заглянув в глаза, сказала:

- Ну вот еще из-за чего реветь начала! Все иногда что-нибудь забывают. Я вон тоже недавно пошла в магазин и забыла, как нектарин называется. Представляешь! Так и спрашивала у продавца: «А где у вас тут лысые персики? Ну те, которые не волосатые?»

Молодая учительница сдержанно улыбнулась. Я недоверчиво посмотрела на них, снова шмыгнула и тоже робко сквозь слезы попыталась растянуть дрожащие губы в ответной улыбке.

- Вот и молодец! – сказала пожилая учительница. - Все нормально. Давай вместе вспоминать, - она взяла в руки новый предмет и стала читать стихи: - В огороде у Анфисы урожай большой…

- Редиса… - робко закончила я и смахнула слезинки с ресниц.

- Молодец! – похвалила учительница и взяла следующий овощ. - Ну, а этот? Сколько слез и сколько мук причиняет злющий…

- Лук! – уверенно закончила я и уже радостно показала на следующий овощ: - А это морковь. Про нее загадка есть: сидит девица в темнице, а коса на улице.

- Ну вот видишь! – развела руками пожилая учительница. - Все ты знаешь. Так чего ты молчала?

- Я слово не могла вспомнить, как это называется, - и я указала на овощи и фрукты, лежащие на столе.

- А теперь вспомнила?

- Ага.

- И как?

- Му-ля-жи! – твердо сказала я.

Пожилая учительница и молодая переглянулись и расхохотались. Я не поняла, над чем они смеются, но тоже улыбнулась, и мне стало легко и хорошо на душе. Я быстро справилась с другими заданиями и вышла из кабинета с гордо поднятой головой. А вслед мне раздалось напутствие пожилой женщины:

- Молодец! Будешь на одни пятерки учиться!

Перед школой выяснилось, что мать отдала меня в класс к более молодой и красивой учительнице. На мои робкие замечания, что мне больше понравилась пожилая, пусть и некрасивая, мать недоуменно отвечала:

- Как вообще можно учиться у такой старой кошелки? Она же, как чучело, выглядит. Учительница должна быть красивой. Вот Татьяна Николаевна у вас просто прелесть! И не спорь!

Разве мать поняла бы меня, если бы я сказала, что другая учительница, пусть и некрасивая, внутри вся переливается пульсирующим светом, при каждой вспышке отдавая тепло. И когда она коснулась моей руки, я словно погрузилась в это тепло. Тогда как другая показалась мне холодным желтым лимоном с коричневой корочкой, и запах от ее ауры был такой же: кислый, сухой и неприятный.

Не знаю, за что Татьяна Николаевна меня невзлюбила, но доставалось мне в начальной школе немало. Я научилась читать до школы, много читала и была в классе одной из первых по чтению. Но ни разу, ни разу за все годы она не похвалила меня, удостаивая похвалой других учеников, которые под ее чутким руководством научились читать по слогам или, сбиваясь ежесекундно, могли прочитать худо-бедно один-другой абзац.

На каникулах устроили конкурс, кто прочитает больше. Я освоила толстенную книгу в четыреста страниц и ожидала, что меня похвалят, но победителем стал мальчик, который прочитал пять сказок Андерсена.

- Татьяна Николаевна! Но я же больше других прочитала! – попыталась я с дрожью в голосе добиться справедливости.

Ледяной взгляд учительницы поставил меня на место:

- Гладышева! Ты только одно произведение прочитала, а Миша целых пять! Пять! Что тебе неясно?

Мой мозг отказывался принимать такую математику. Пусть пять, но ведь каждая сказка по три, ну максимуму десять страниц, а я… Но спорить я робела, и осталось только щемящее чувство беспомощности перед несправедливостью взрослого.

Постоянные придирки, иногда обидное высмеивание перед классом, снижение отметки за любую помарку, двойка, если забыла и не сделала хотя бы одно из десяти заданий, - все это превратилось для меня в рутину школьной жизни, от которой я не могла ни защититься, ни сбежать. Меня ругали за потерянную тетрадь, которую сама же учительница забывала мне отдать, а когда вспоминала, ругала снова меня, что не настояла и не напомнила. Аккуратно написанное сочинение, над которым я трудилась полдня, перечеркивали рваной красной чертой и приписывали: «Плохо думала! Двойка!» Могли забыть, что у меня День рождения и не поздравить. И лишь день или два спустя Татьяна Николаевна, спохватившись, отдавала мне на перемене забытый подарок, не находя нужным ни извиниться, ни добавить хотя бы пару пожеланий.

Глупая маленькая девочка, я снова и снова, глотая слезы, чего-то ждала, надеялась, что несправедливость рассосется, как мрачная дождевая туча, старалась изо всех сил, но уже понимала или догадывалась, что ничего не получится, потому что внутри Татьяна Николаевна такая – жесткая, холодная, желтая и кислая, как лимон.

Мать ни за что бы не стала меня слушать, даже если бы я попросила перевести меня в другой класс. Да еще бы и отругала за жалобы. Поэтому мне приходилось только терпеть. Как часто перед сном я перебирала в памяти полученные за день душевные царапки и плакала, отвернувшись к висящему на стене ковру, плакала беззвучно, чтобы никто в комнате, где спало пять человек, не услышал мои жалкие детские всхлипывания.

А по коридору школы проходила та, другая учительница, одаривая окружающих теплотой взгляда, и ее питомцы жались к ней, как цыплята к матери-наседке, стараясь не выходить из благодатной сени ее защиты и любви.

ГЛАВА 10. Ксандра. Роковой запах

Умение считывать людей, разумеется, срабатывало не всегда одинаково и в полной мере: иногда я чувствовала сильнее, иногда слабее. Но все же это умение помогало мне выбирать друзей, сторониться неприятных людей и чувствовать ложь и притворство. Я знала, что сосед по парте Антоха добрый и даже наивный парень, несмотря на его задиристость и хамоватость. Знала, что глазная врачиха в детской поликлинике ненавидит и своих коллег, и своих пациентов: ее аура горела гневным темно-лиловым цветом, выплескивающим порой на поверхность венозно-бардовые всполохи. Я знала, что соседка тетя Вера веселый и милый человек, аура которого всегда пахнет яблоками и карамелью. А вот сосед с первого этажа неприятный человек, от которого исходят жаркие сухие волны злости и зависти.

Особенно гадким для меня было ощущение ауры другого нашего соседа, вернее жителя соседней пятиэтажки, высокого худощавого мужчины, которого во дворе называли дядей Борей.

Дядя Боря имел располагающую к нему внешность, фигуру подтянутую и манеры самые подкупающие. В выходные, а иногда и в будни его можно было увидеть во дворе, где он в спортивном костюме отжимался от земли или подтягивался на единственном турнике, стоящем рядом с детской площадкой. Дядя Боря всегда был безукоризненно вежлив с соседками, которые дарили ему ответные улыбки, с удовольствием помогал ребятам накачать спущенное колесо велосипеда, порой угощал ребятню на площадке конфетами или другим - пусть недорогим, но для некоторых детей все же редким - лакомством.

Одна я не любила и избегала его угощений. Если я и брала подарок под давлением подруг, то старалась не касаться руки дяди Бори, но, выхватив конфету, поскорее отходила подальше, зажимая ненавистный леденец в потной ладошке, и потом тайком выбрасывала его или отдавала кому-нибудь другому.

В тот серый сентябрьский день я возвращалась из школы чуть позже обычного. Школьный год еще только начался, а настроение уже было донельзя гадким.

Сегодня Татьяна Николаевна вызвала меня к доске и отчитала перед всем классом за то, что весной я не сдала учебник по естествознанию.

- Гладышева, потерянный учебник ты должна компенсировать школьной библиотеке. Передай родителям, чтобы они связались с библиотекарем.

- Татьяна Николаевна, я сдавала этот учебник вместе с другими, - только и смогла пролепетать я, уже чувствуя, как губы начинают предательски дрожать, и размышляя с ужасом, чем может мне грозить страшное слово «компенсировать».

- И где же он тогда? - презрительно поджала ярко-красные губы учительница. - Все учебники лежали летом в классе, я понесла их в августе в библиотеку, но твоего учебника там не было.

- Я же вам их в мае принесла, - почти шепотом попыталась отстоять свою версию я.

- Ты из меня дуру-то не делай, Гладышева. И врать некрасиво. Садись, и чтобы родители немедленно связались с библиотекой.

Я не нашла, что ответить, и пошла на свое место под перекрестным огнем насмешливых, сочувственных, ехидных, зловредных или просто равнодушных глаз.

Я понимала, что доказать свою правоту не смогу. Что будет значить мое слово – слово бесправного ребенка, когда в противовес ему будет слово учителя? И родители заступаться за меня не будут. Мать, услышав, непременно надает мне пощечин. А если впадет в истерику, то будет рвать мои рисунки, ломать поделки или еще каким-нибудь жестоким образом вымещать на безвинных вещах свою злость.

Я шла домой, как на плаху, не надеясь ни на жалость, ни на милосердие. Путь мой пролегал, как обычно, по задам больницы, потом через сквер, через заброшенные ржавые рельсы узкоколейки, а потом мимо магазина и через полупустые гаражи. Возвращаться домой страшно не хотелось, я оттягивала миг казни как могла до последнего и направила заплетающийся шаг к родным пенатам только тогда, когда осознала, что своим опозданием еще больше усугублю ситуацию и увеличу амплитуду материнского гнева.

Я почувствовала это, когда дошла до середины гаражей. Чувство было подобно удару в грудь, так что я резко остановилась. Все тело закололо иголками, дыхание сбилось, а по спине пробежала дрожь. Я никогда не испытывала такого раньше. Ощущение было таким пугающим, что мне захотелось сразу же убежать с этого места. Но одновременно проснулось и подняло голову другое чувство, властно приказавшее остаться и узнать, в чем дело.

Я робко оглянулась по сторонам. Гаражи – жалкое наследие ушедшей в небытие советской эпохи - пустовали в это время. Часть боксов с проржавевшим металлом была давно заброшена: перед вросшими в землю воротами был навален мусор и рос нетронутый бурьян. Часть превратилась в свалку неважных и ненужных вещей, которые рука хозяина, дрогнув, не донесла до помойки, и эти боксы посещали по редким календарным датам ностальгии по барахлу. Автовладельцев тоже сейчас не было по той простой причине, что рабочий день был в разгаре.

Я посмотрела на ржаво-коричневый бокс в паре шагов от меня по правую сторону. Раньше этот бокс был заперт, но сейчас трава перед входом была затоптана, замок на двери отсутствовал, а между дверью и гаражом чернела узенькая кривая щелочка.

Я замерла, прислушиваясь. Вокруг было тихо, и только ветер шевелил пакетами мусора, громоздящимися в контейнере. Жизнь города проходила вдалеке от этих гаражей, которые я и другие ребята использовали в качестве кратчайшего пути от школы до дома, и прохожих здесь обычно было мало.

Тогда я осторожно сделала шаг к боксу. Остановилась. Сердце билось уже не в груди, а где-то в горле, вызывая удушье. Еще шаг. Теперь я была рядом с боксом.

Кривая трещина зияла стылой жутью. Из нее исходили неведомые мне доселе волны чего-то черного, вязкого, и оно временами взрывалось зелеными ядовитыми брызгами, отдающимися в сердце. Я протянула руку к двери и медленно потянула холодный, истончившийся от ржавчины металл на себя.

Дверь, скуля, подалась, и черный провал стал шире. Внутри по-прежнему царила абсолютная тишина, доводящая меня до спазмов в желудке. Тогда я толкнула дверь пошире, впуская лучи скупого осеннего солнца, и замерла.

Увиденное вонзилось в меня и ударило обухом по голове, заставив глаза вспыхнуть кровавым туманом, а ноги подкоситься. Я рухнула на ватные колени и стала отползать от бокса, наступая на подол юбки и пугаясь от этого еще больше.

Через пару секунд я уже неслась по знакомой дороге домой, не видя ничего и желая только одного – забраться, как улитка, в спасительную раковину квартиры.

Когда я ворвалась домой – измазанная слезами, соплями и с пятнами грязи на лице, - мать сидела перед телевизором. Она смотрела свой любимый сериал и чистила картошку к ужину. Увидев меня, она неодобрительно сверкнула глазами – первый признак надвигающейся взбучки. Но мне было все равно.

- Мама! – завыла я. - Мама! Мамочка!

- Что случилось? – спросила мать и брезгливо отстранила меня, бросившуюся к ней на шею.

- Там! Там! – зубы стучали, не давая выговорить страшную информацию.

- Да что такое? – мать начала заводиться. - Нормально, как человек, можешь сказать? Что ты мямлишь?!

- Там… Там… Настю убили.

- Что-о-о? - мать уронила картофелину в кастрюлю, вызвав этим небольшой фонтанчик грязной воды, и грозно воззрилась на меня. - Что ты мелешь, дурища? Кого убили?

- Настю-ю-ю, - провыла я, и слезы хлынули потоком.

- Где?

- Там. В гаража-а-ах… А-а-а! Я видела-а-а-а… А-а-а!

- Кого ты там видела?

- Настю-ю-ю. Она там ме-е-е-ертвая лежит. И кро-о-овь…

Попытав меня еще немного с пристрастием, мать поколебалась, но все же позвонила в полицию.

- На! Говори! – швырнула она мне трубку. - Сама объясни толком, что ты видела!

Я испуганно взяла телефон и в течение нескольких минут объясняла незнакомому мужчине, что я видела и где, постоянно срываясь на плач, путаясь в адресе и давая ненужные подробности.

- …А портфель в углу валяется. У-у-у… И гольфы все в крови… У-у-у. Да, знаю ее. Это Настя из первого подъезда. Я ее куртку узнала-а-а... У-у-у… Нет, не подходила. Нет, она мертвая. Совсем мертвая-а-а... У-у-у… Приезжайте пожалуйста-а-а…

Дежурный принял вызов и велел нам сидеть дома. Время, пока мы ждали полицию, не было потрачено зря: мать спешно переодевалась и одновременно с чувством орала на меня. Она допытываясь, какого черта я потащилась в гаражи, и объясняла популярно, что таких безмозглых дур, которые шляются по разным гаражам, чердакам и подвалам, там и следует убивать, и странно, что я, идиотка, еще жива, но если я буду продолжать таскаться куда не следует, то вселенная исправит это досадное упущение…

Но я не слышала ее криков, потому все это заслонял недавний ужас, вморозившийся в память траурным негативом снимка: скорчившаяся на бетонном полу жалкая фигурка с нелепо распяленными руками, выпученными навеки глазами и растрепавшимися волосами. И кровь, кровь везде. А также удушающие волны, исходящие от того места, - смерть, ужас умирающей Насти, ее отчаянье, ее страдания. Они больно ударили по моей оголенной страшным предчувствием душе, и этим воспоминаниям не дано было отныне стереться. А кроме прочего я почувствовала в гараже присутствие еще одного человека. От остатков его ауры тоже исходили отчетливые флюиды: с металлическим привкусом, доводящие меня до рвоты и головокружения.

Полицейские приехали быстро и, не тратя лишних слов, послушно потопали за мной и матерью в гаражи.

- Вон там, - издали шепотом показала я на открытую дверь.

- Стойте здесь! – строго приказал немолодой мужчина в форме и пошел с напарником к боксу. Я хотела ему ответить, что никакая сила в мире не заставит меня сейчас сдвинуться ближе к тому месту хоть на миллиметр, но только молча кивнула головой.

Заглянув в бокс, полицейские пару раз в сердцах упомянули чью-то мать и стали названивать по телефонам, вызывая на подмогу коллег из убойного отдела, криминалистов, труповозку и других причастных к этому действу лиц. Мне и маме было приказано остаться на месте, что мы и сделали.

Я слушала, как полицейские переговаривались, жаловались на то, что такое убийство видят в первый раз, что свидетелей, судя по всему, нет, что если не найдут совпадения образцов по ДНК в базе данных, то пиши пропало: будет глухарь.

- Дяденька, а убийцу найдут? – с надеждой спросила я, когда пожилой полицейский записал мои показания и велел идти домой.

- Конечно, найдем, девочка, - уверенно кивнул головой мужчина, но я почувствовала, что он врет.

Его аура источала насыщенно серый цвет, в котором мешались разные чувства: гнев, усталость от работы и жизни, грусть и обреченность.

- Идите домой, - сказал полицейский и закрыл папку.

- А вы мне не дадите?.. – вдруг всколыхнулось в моей отупевшей от переживаний и чувств голове воспоминание из фильма: полицейский протягивает визитку и бодро говорит: «Если что вспомните, звоните!»

- Что дам?

- Ваш номер телефона. Вдруг я что-нибудь вспомню, - подавленно закончила я и сникла под недовольным взглядом матери и удивленным полицейского.

- А, конечно, - легко согласился тот, написал на клочке бумаги свой номер телефона, имя и протянул мне.

- Возьми. На всякий случай. Зовут меня Вадим Михайлович.

Я тут же спрятала бумажку в карман понадежнее и дала матери увести себя домой.

Я думала об этом целую ночь, которую провела в полусонном-полусознательном состоянии. В короткометражных ночных видениях я пыталась выкарабкаться из какой-то ямы, куда-то ползла, срывая ногти и царапая руки о камни, пока не оказалась около небольшого бочажка, полного затхлой черной воды. Как зачарованная, смотрела я на воду, чувствуя заходящимся в бешеном ритме сердцем, что сейчас произойдет что-то страшное. И когда гладь воды подернулась от встающего из глубин нечто, я страшно закричала и перепугала всю семью. Разбуженная мать поворчала, но в виде исключения разрешила перелечь к ней в постель, где я и провела остаток ночи, прижимаясь к родному телу, обливаясь холодным потом и до рези в глазах вглядываясь в мучительно медленно сереющее окно.

Я думала об этом целый день, стараясь не выдать свою излишнюю осведомленность о трагедии, но настороженно прислушиваясь к перешептываниям взрослых и разговорам одноклассников. Город бурлил слухами и пересудами, тут и там раздавались гневные причитания женщин и проклятия мужчин. Однако во всем этом разноголосом хоре не прозвучало ни единого намека на то, что полиция близка к поимке человека, совершившего злодеяние.

На четвертый день я решилась. Придуманная мною ложь была тщательно подвергнута всестороннему испытанию на прочность и наконец обрела твердость кристалла. Открыться матери я решилась бы только в горячечном бреду, поэтому пришлось прибегнуть к помощи одноклассника.

Сосед по парте Антон был на перемене загнан в угол, где я вкратце шепотом доверительно поведала ему о своем затруднении, предварительно взяв клятву молчать и никому не рассказывать. Антон округлившимися глазами посмотрел на меня и безропотно протянул телефон, ради которого собственно и был мобилизован в ряды отряда по противодействию преступности.

Скрывшись от любопытных взглядов под лестницей и строго-настрого приказав Антону стоять на страже моей приватности, я постаралась укрыться от школьного гвалта под курткой. Потом набрала дрожащими пальцами номер телефона, коряво написанный на смятой бумажке. Каждый гудок в трубке отзывался в сердце, заставляя кровь новым рывком устремляться по венам. Но вот трубку взяли, и, услышав на том конце знакомый усталый голос, я испытала облегчение человека, который смог, балансируя, донести до конца комнаты стопку хрупких стаканов и тарелок.

- Вадим Михайлович, это я, Ксюша. То есть Ксения Гладышева, - голос сорвался и дал слабину. Я испугалась, что мужчина не помнит меня и мне придется объяснять ему, откуда у меня его номер телефона, но полицейский опередил меня.

- Я помню, девочка. Что у тебя случилось?

- Вы нашли преступника? Ну того, который сделал это с Настей? – произнести слово «убил» было страшно, к тому же короткое и емкое слово не могло вместить весь размах крыл ужаса, который я испытала, увидев дело рук неизвестного палача.

- Нет, деточка, пока нет. Но ты не волнуйся, мы обязательно его найдем…

- Я не поэтому звоню, - торопливо перебила я мужчину, боясь, что он не даст мне сказать самое главное, и просто отобьет мой звонок, закончив говорить привычную фразу.

- А зачем же?

- Понимаете, я вспомнила очень важное. Очень важное, - этими повторениями я словно пыталась заразить собеседника своим жаром. - И мне надо с вами поговорить. Это не пустяки. Это очень важно, - продолжала я повторять, как попугай, заготовленную фразу в надежде на отклик.

- Хорошо. Я приеду. Когда ты будешь дома?

- Ой нет! Только не домой.

- А куда?

- Вы можете подъехать к школе? Я заканчиваю в 13.20.

- Хорошо. Буду ждать тебя около входа в школу.

- Спасибо.

Телефон выскользнул из потных рук и вернулся к своему законному владельцу. В глазах Антона стоял невысказанный вопрос.

- Он приедет, - кивнула я головой, и Антон поднял вверх большой палец.

Я увидела Вадима Михайловича сразу же, как только вышла из школы. В своей синей ветровке и джинсах он ничем не выделялся из толпы встречающих первоклашек родителей, но в отличие от них его лицо не озарилось радостью встречи, а скорее стало более сосредоточенным.

- Вадим Михайлович! Это я, Ксюша, - снова повторила я ту же фразу, робко подходя к мужчине, и махнула Антону, чтобы он не ждал и уходил домой.

Друг послушно кивнул и пошел, ежесекундно оглядываясь.

- Где у вас тут можно присесть и спокойно поговорить? – спросил мужчина.

- Давайте за школой. Там скамейки есть.

И я, волнуясь, повела Вадима Михайловича за собой. Мы уселись на облезлую скамейку за кустами боярышника, и я сбивчиво и путано поведала полицейскому свою домашнюю заготовку. Дома мне казалось, что моя ложь будет отскакивать от зубов, а голос звенеть колокольчиком, но не тут-то было: в колокольной толще были скрытые от глаз тайные раковины, поэтому он звучал надтреснуто и фальшиво. Я мучилась, краснела и бледнела, однако упрямо продолжала идти по намеченному пути. К счастью, мое волнение и сбивчивость в конечном итоге пошли мне на пользу, поскольку Вадим Михайлович принял их за волнение искренности. Он достал блокнот и стал делать пометки, уточняя еще раз детали.

- Так ты говоришь, что видела, как он из гаража выходил?

- Да. Я за углом присела, чтобы гольф подтянуть. Он меня и не заметил. Оглянулся по сторонам, дверь притворил и быстро пошел.

- А ты уверена, что узнала его?

- Конечно. Там близко было. Можете сами проверить.

- А почему сразу не сказала?

- Испугалась я. И растерялась. Но это точно он был.

- Ну хорошо. Я проверю все.

- Вы только маме не говорите, пожалуйста. Заругает.

- Хорошо.

Дядю Борю взяли через двое суток. Весь двор наблюдал, как его посадили в машину и увезли в полицию. Соседки возмущенно обсуждали, как можно было вообще подумать на такого милого человека. Такой, дескать, безобидный и добрый человек. С ребятишками возился, угощал постоянно. Видимо, эти полицейские совсем отчаялись найти настоящего преступника, вот и взяли первого попавшегося невинного человека. А убийца уже давно за тридевять земель от нашего города.

Однако вскоре страшная правда прогремела во всеуслышание: образцы ДНК, оставшиеся на теле девочки, совпали с образцами дяди Бори, в его квартире нашли какие-то вещи Насти, измазанные в крови, и вина мужчины была неоспоримо доказана. И тут же двор взорвался в крике искреннего возмущения противоположного свойства. Дескать, всегда Бориса подозревали в нехорошем: и рядом с детской площадкой специально, мол, терся, чтобы за девчонками подглядывать, и конфетами подманивал, и вообще взгляд у него был подозрительный, да и не женат – короче, полный набор признаков маньяка.

Престарелая мать дяди Бори долго не хотела верить, что ее замечательного сына обвиняют в таком ужасном преступлении, но когда осознала чудовищную правду, попала в больницу с инфарктом, после которого еле оправилась и уехала куда-то из города. Их брошенная квартира зазияла выбитыми стеклами, а дверь всю измазали граффити. Кажется, жилье потом долго продавали, пытаясь копеечной ценой завлечь не особо брезгливого покупателя.

Я умолила Вадима Михайловича не выдавать меня и не говорить никому, что это я навела полицию на убийцу, которого без моей помощи вряд ли когда-нибудь смогли бы вычислить. Мне не хотелось привлекать к себе лишнего внимания, даже вообще говорить на эту тему мне было неприятно. К тому же обман, на который я пошла, все еще тянул за подол мою совесть.

Но разве могла я сказать Вадиму Михайловичу настоящую правду? Разве поверил бы мне взрослый человек, полицейский, если бы я призналась, что никакого дяди Бори я у гаража не видела. Зато сразу же, как только приоткрыла гараж, почувствовала на месте убийства присутствие знакомой ауры - этот мерзкий, с металлическим привкусом запах, запах беды и кровожадного вожделения. Запах, который я так хорошо помнила и который всегда вызывал во мне тошноту и ужас. Этот подспудно ожидавший своего подтверждения ужас давно валялся в дальнем ящике моего сознания недописанным листком, и только теперь был окончательно завершен и увенчан оттиском кровавого штампа.

ГЛАВА 11. Сергей. Противостояние

Сергей отошел подальше в сторону от лежащих в шезлонгах людей и достал телефон. Ветер трепал рубашку: то просовывал свои ласковые прохладные пальцы под ткань и игриво оглаживал кожу, то облеплял ткань вокруг тела, чтобы через секунду попытаться сорвать одежду с детской непосредственностью. Море едва заметно колыхалось густой синей массой воды, а солнечные блики мельтешили в глазах даже при опущенных веках.

Сергей поставил ногу на нижнюю планку бортика, или как там его называют на корабле, – это он не знал и, если честно, не испытывал ни малейшего желания узнать. Если бы не жена, Сергей ни за что не поехал бы в этот дурацкий круиз по Средиземноморью. Больше всего ему хотелось сейчас уехать на дачу, завалиться там в траве среди тоненьких березок и лежать, слушая, как листья о чем-то перешуршиваются между собой на языке облаков, ветра и дождя. Глядеть, как вершины деревьев в плавном танце то соединяются друг с другом, то разъединяются, открывая в прорехе теплое, как парное молоко, небо, ласковое-ласковое, а не жгучее и пронзительное, как здесь. Возникшее вдруг желание прикоснуться рукой к гладкой, облезающей белыми лоскутами березке было таким сильным, что Сергей даже сжал руку в кулак.

Сергей усмехнулся. Старый дурак! Так удивлялся стойкому нежеланию Тани принять этот драгоценный подарок (да если бы Сергею в ее годы предложили в круиз поехать, то на голове бы скакал от радости!). Так кричал на дочь, когда она окончательно и бесповоротно отказалась, отрезав резкими и больно отдавшимися в сердце словами любые пути уговорить ее. А вот поди ж ты: сам он тоже не особо и рад баснословно дорогой каюте с прекрасным видом, изысканной еде, ежедневно открывающимся видам на новые города, которые лежат, как драгоценные фарфоровые игрушки, среди гор и зелени. Даже добродушная вежливость иностранцев и вышколенность обслуги стала раздражать. Даже ежедневная хорошая погода и ежечасно меняющее оттенки цветов прозрачное море надоело хуже горькой редьки.

Солнце обожгло плечо. Сергей ругнулся и подвинулся правее, чтобы снова оказаться в благословенной тени.

Кой черт он обещал жене год назад заказать круиз на следующую годовщину и тем выполнить ее заветное желание?! Но жена, сорвавшая обещание с его противящихся губ, ни за что не дала бы ему пойти на попятные. И вот теперь Сергею приходилось сопровождать ее в ежедневных экскурсиях, рыскать по магазинам, таскаться по раскаленным булыжным улочкам старинных городов, растягивая лицо в гримасе показного интереса. И чувствовать, что сердце колотится в груди, как набат, а рубашка становится насквозь мокрой от пота. Сергей сжал зубы в бессильной ярости. Эх, если бы не жена!..

Но нет, нет, супруга безусловно заслужила эту поездку, о которой мечтала так давно, и он бы считал себя последним подлецом, если бы не выполнил ее заветное желание. И может быть, даже и к лучшему, что Таня не поехала с ними, и они могут хоть немного отдохнуть друг от друга. Особенно жена.

Боже, как она устала, бедная! Он-то уходил каждый день на работу, общался там со множеством людей, был озабочен разными проблемами, загружающими его голову, а она… «Я на тебе, как на войне…» Эти слова известной песни как нельзя более подходили к ситуации в его семье. Ад кромешный, а не жизнь! Возвращаясь домой, Сергей иногда даже замирал перед входной дверью, не решаясь нажать на кнопку звонка, потому что знал, что там его ожидает все то же – ожесточенное противостояние двух близких людей: истерика жены и хамство дочери.

Таня смотрела на родителей исподлобья, как смотрит затравленный волчонок, и так же, как волчонок, скалила зубы и огрызалась. Огрызалась на все. Сергею даже казалось, что она полностью утратила способность нормально реагировать на слова и разговаривать в спокойном тоне.

…Сергей осторожно стучит в дверь, за которой слышатся звуки компьютерной игры и стук по клавишам.

- Можно войти?

Стук прекращается.

- Неужели нельзя меня хоть на минуту оставить одну?

- Таня!

Звук отодвигаемого кресла. Дверь резко распахивается, и Сергей едва не отшатывается от полоснувшего его ненавистью взгляда дочери.

- Ну чего еще? – бурчит она, опуская бунтующие глаза.

- Я могу с тобой поговорить?

Сергей старается держать себя в руках и говорит спокойно, но чувствует, как грудь стесняется, а сердце начинает покалывать.

Таня садится в кресло и скрещивает на груди руки. Наушники она не вынимает из ушей и постукивает ногой в такт музыке, булькающей в ухе.

- Ты могла бы хоть наушники из ушей вынуть?

Таня выдергивает наушники и бросает их, не глядя, на замусоренный стол, где среди книг и тетрадок стоят стаканы с недопитым соком и грязные тарелки, которые девочка не удосужилась донести до кухни. Рядом на полу валяется брошенная в кучу школьная одежда, которую жена покупала в дорогом бутике. Таня прослеживает взгляд отца, слегка смущается и перебрасывает ворох мятой одежды на неубранную кровать. Сергей морщится.

- Ты говори, пап, - подгоняет его Таня, - а то через пятнадцать минут у меня с одноклассниками в Майнкрафте игра на сервере начнется.

- Обождут твои одноклассники, - строго говорит Сергей. - Мне с тобой обсудить кое-что надо.

Таня нехотя кивает головой.

- Танюш, - мягко начинает Сергей, - мы с мамой договорились поехать летом в круиз по Средиземному морю.

Таня кидает быстрый взгляд на отца и поджимает губы.

- А мне-то что? – спрашивает она. - Я как бы в лагерь собиралась.

- Танюш, а может, ты с нами поедешь? Мне бы очень хотелось взять и тебя, и маму.

Таня смотрит на отца, и Сергей поражается, какой у нее отчужденный взгляд. Как будто это не его родная дочь, а подменыш, который заменил дорогого ему человечка. Но нет, это же она, Нютка, как он называл ее в детстве. Он сам выбрал ей это имя. Он это хорошо помнит.

…Вот он идет встречать Марину в роддом, волнуется, протягивая сестричкам одеяло и купленные розовые ленты. Ходит, мается, нервно поглядывая то на часы, то на телефон, вместе с другими такими же бедолагами, чувствующими, что жизнь перешла какой-то Рубикон, но еще не до конца осознающими всю эпохальность этого перехода.

Через час к нему выходит побледневшая и осунувшаяся, но счастливая Марина со свертком в руках. Сергей машинально сует деньги в ждущие руки, не понимая, кому и сколько он дает, и даже толком не видя лиц в крутящемся калейдоскопе поздравлений. Улыбки, фотографии. И вот наконец он остается наедине с семьей.

Сергей осторожно заглядывает в сверток, боясь даже взглядом напугать или разбудить. Боже, какое все крохотное и нежное! Причмокивает губками. И кто сказал, что все младенцы страхолюдины? Нет, это дитя - его дочь - прекрасно почти неземной красотой.

- Держи! – ласково шепчет Марина.

Сергей пугается.

- Ну что же ты! – смеется Марина. - Держи!

- А вдруг уроню?

- Не уронишь!

Сергей принимает сверток и обхватывает его руками, которые сразу же становятся неуклюжими. Держит осторожно, как драгоценную хрустальную вазу, наполненную живым теплым весом.

Глаза, еще мутно-голубые, с не до конца определившимся цветом радужной оболочки, смотрят на него удивленно.

- Танюшка! – говорит умиленный Сергей. - Нютка-незабудка.

- То есть прерогатива выбора имени – вся твоя? А вдруг у нее глаза будут не голубые, а карие – как у тебя? – лукаво спрашивает Марина и прижимается к его плечу.

- Нет, они будут голубые, как у тебя, - уверенно говорит Сергей.

Пальцы больно сводит от боязни не удержать эту хрупкую бабочку, каким-то волшебным ветром занесенную в его раскрытые навстречу чуду ладони…

…Вот Тане три с половиной года. Залитое небом июля лето на даче. Солнце пытается наспех высушить дорожку и зажигает золотые искры в мокрой после короткого дождя траве и листьях сирени. Сергей пробирается по тропинке сквозь густые кусты смородины, где гроздья ягод уже наливаются сочной чернотой. Тишина врачует измученные городским шумом уши благословенным бальзамом птичьего пения, стрекота кузнечиков и вздохов воды, которую впитывает земля.

Марина читает, сидя на веранде. Эта картина заставляет Сергея ускорить и без того широкий шаг. Он торопится. Ему не терпится поскорей обнять своих загорелых девчонок после целой недели разлуки.

- А Нютка где? – спрашивает Сергей, чувствуя, как на лицо сама собой наползает расслабленная улыбка нежности.

- Она в нашей постели лежит. Ест арбуз и смотрит мультики на планшете.

Радостная Марина встает, чтобы обнять мужа и принять из его рук пакеты с продуктами.

Отворяется дверь и появляется она, Нютка, измазанная по уши арбузным соком. Уверенным тоном с порога она заявляет:

- Папочка, я ела арбуз на кровати и пролила арбузный сок тебе на одеяло и простыню. Очень много. Извини. Так получилось, и с этим уже ничего не поделаешь.

Марина ахает, но Сергей начинает так смеяться, что она тоже не выдерживает педагогической позы, машет рукой и присоединяется к нему. Сергей разводит руками. Вот уж точно. Так получилось, и с этим уже ничего не поделаешь.

Эта фраза становится семейной легендой и определением любых жизненных невзгод…

Как же так получилось, думает Сергей, глядя на ставшую ему чужой дочь. Кто виноват? Он? Жена? Дочь? Или жизнь, расставившая все согласно каким-то своим приоритетам? И что - теперь уже совсем-совсем ничего не поделаешь?

- Я не поеду с ней! – категорически заявляет Таня. - Ты ей обещал, вот и выполняй обещание. А мне ваш круиз нужен, как кролику Виагра.

- Татьяна! – ахает Сергей.

- Ну что «Татьяна»! – взрывается дочь. - В гробу я этот ваш круиз видала. В белых тапках! И ее тоже!

Сергей хватается рукой за сердце. В комнату вбегает жена, которая подслушивала за дверью.

- Ты что делаешь, мерзавка?! – шипит она злобно на Татьяну. - Тебе отца совсем не жалко? Ты его в гроб вогнать хочешь?

Танино лицо белеет, но становится еще более упрямым.

- Да отстаньте вы от меня! Целый год меня изводили. Дайте хоть летом отдохнуть по-человечески! Без вас!

Сергей слышит в ее истеричном крике близко подбирающиеся слезы и обреченно встает. Поговорю с дочерью потом, решает он. Нет, ну вот зачем жена вмешалась?! Как будто нарочно, ну честное слово! Если бы она не вошла, он смог бы как-нибудь еще убедить Таню. Но сейчас… Это же, как красная тряпка для быка.

Сергей машет рукой и выходит из комнаты. Руки дрожат, и он никак не может набрать воды из кулера, чтобы запить таблетки, которые пьет украдкой от жены.

А из комнаты слышатся крики, кромсающие на неровные лоскуты тишину и мирный покой вечера.

- Ты!.. Дрянь!.. Неблагодарная!.. Да мы для тебя!..

- Достали!.. К черту!.. Подавитесь!..

Звук пощечины, от которого Сергею становится нехорошо. Потом рыдания Тани. Хлопает дверь. Выбегает разъяренная жена.

- Я так больше не могу. Я сойду с ума, - плачет она и бросается на диван. Ее плечи вздрагивают.

Сергей выходит на широкий балкон, прижимается затылком к прохладной кирпичной стене и замирает, невидяще глядя на скопление вечерних огней. За что это ему? Господи, ну вот за что ему это все? Впрочем, нет, он знает за что. Он слишком хорошо знает это. Слишком хорошо.

ГЛАВА 12. Сергей. Разговор

Мимо проходит стайка о чем-то весело галдящих испанцев. Они едва не задевают облокотившегося на бортик Сергея.

- Сорри!

Сергей подвигается, чтобы пропустить их, смотрит им вслед и наконец открывает телефон. Пробегается по разным чатам, не особо вчитываясь в сообщения и просто пытаясь этим ненужным действием оттянуть момент, ради которого он и пришел сюда: подальше от криков у бассейна, от людского гула и веселой музыки поговорить с дочерью. Сергей находит номер телефона Тани и звонит. Эта обязанность, которую они с женой по очереди исправно выполняют каждый день, не то чтобы тяготит его - ведь они реально переживают за оставшуюся в Москве дочь, - но все-таки исторгает из глубины души от самого себя тщательно скрываемый вздох.

Чаще всего Таня дает односложные и неохотные ответы, превращая их диалоги в некое подобие дежурного рапорта. Поела? – Поела! – Умылась? – Умылась! - Здорова? – Здорова! – Все нормально? – А то! И стул, кстати, папочка, тоже нужной консистенции.

Иногда отвечает с длинными паузами и невпопад, что сразу же приводит к провалу резидента: Таня явно играет на компьютере и не желает тратить ни одной драгоценной секунды компьютерного времени на общение с «любимыми» родителями. Но в ответ на прямой вопрос тут же замыкается, не желая сдавать явки и пароли.

Пару раз Сергей нарывался на прямое хамство и грубость и выныривал из пучины разговора, задыхаясь от злости и с бьющейся у виска жилкой. Ему хотелось расколошматить о палубу телефон, перенеся на него свой гнев, но вовремя подключалось рацио, и он только раздраженно убирал в карман ни в чем не повинный гаджет.

Сергей даже пытался обижаться и заменял разговор по телефону сухим общением в мессенджере, но подобные уловки не срабатывали. Таня по полдня игнорировала его сообщения, хотя посиневшие галочки и указывали, что послания дошли до адресата и были успешно прочитаны. И тогда снова приходилось звонить и этим обрекать самого себя на Сизифов труд: тащить в гору тяжеленный камень отцовской любви, надеясь, что он когда-нибудь достигнет вожделенной вершины – ответной ласки и внимания, - однако снова и снова с горечью видеть, как камень рушится вниз, в черную пропасть безразличия и неблагодарности.

Таня взяла трубку тут же, как будто ждала звонка, и пока звучало ее привычное «Привет, па!», Сергей попытался угадать по интонации, по какому из сценариев будет развиваться сегодняшний диалог, не смог этого сделать и удивился. Танин голос звучал непривычно мягко, чуть ли не ласково.

- Танюш, у тебя все в порядке?

Секундная задержка.

- Да, у меня все хорошо.

Однако Сергею что-то не нравится в этом искусственно бодром голосе дочери. Он хмурится.

- Ирина приходила?

- Да, конечно. Холодильник скоро треснет от еды, которую она мне наготовила.

Сергей улыбается. Да, с Ирой им повезло. Она и в самом деле относится к Танюшке с участием и вниманием.

- Бабушка навещает?

- Конечно. На дачу уговаривает ехать, но что мне на даче делать? Тут у меня друзья, занятия по фотошопу и вообще…

Сегодня Таня находится в каком-то необычно размягченном состоянии, и Сергею хочется и дальше лепить податливый разговор, но он не знает, что сказать, настолько давно они нормально не общались.

- А чем ты занималась сегодня?

- Да ничем, - чувствуется, что дочь пожимает плечами. - Па-а-ап…

- Что?

- Слушай… Я тут от скуки захотела пересмотреть наши семейные альбомы. Нашла все, начиная со школы, с первого класса. Но почему-то не вижу совсем детских. Когда я маленькая была.

На лбу Сергея, несмотря на иссушающую жару, вдруг выступает пот.

- Па-а-ап…

- Да-да, Танюш, извини. Я не понял. Какие альбомы?

- Ну, фотографий. Ты разве не фотографировал меня, когда я была совсем маленькой? У всех такие есть. Всякие там мимимишные младенцы в соплях с выпачканными лицами. Колясочки-фигасочки, игрушки-погремушки. Дитё на горшке в фас и в анфас. Встреча из роддома. И все такое, - несмотря на пренебрежительный сарказм человека, считающего себя безумно взрослым, в голосе Тани звенит странное нервное натяжение. - Я нашла фотки только с первого класса. И где более ранние? Я посмотреть хотела.

Сергей мнется. Мозг лихорадочно придумывает, что сказать. Если честно, Нютка первый раз спрашивает его об этом, и Сергей не знает, что говорила ей на этот счет жена, поэтому боится попасть впросак.

- Па-а-ап?

- Извини, Нютка, тут ходят всякие, разговору мешают.

Сергей нервно косится на проходящего мимо стюарта и переводит взгляд на дальний горизонт, где искрящееся море как будто испаряется прямо в голубое небо.

- Ты знаешь, - начинает он осторожно, - это давно было, поэтому я толком не помню. Когда мы переезжали из старой квартиры в эту, часть коробок грузчики потеряли. Мы тогда это не сразу обнаружили. Пока распаковывали коробки, пока вещи разбирали, много времени прошло. Короче, кое-чего по мелочам не досчитались. Предъявлять претензии было уже поздно, да и некому. Сами виноваты, что проморгали.

Удачно придуманная ложь окрыляет его, и он уже более уверенно продолжает.

- И самые первые альбомы, кажется, тоже там были. Твои дошкольные. Но я не уверен. Ты у мамы спроси. Она, может, лучше помнит, как дело было. Ты ей позвони и спроси.

- Ладно. Потом. А почему я не помню переезда? Совсем не помню.

- Ты? – Сергей стирает рукой пот со лба. - Да ты же тогда в больнице лежала. Не помнишь, разве?

- Да, помню, - задумчиво соглашается Таня. - Помню. И старую квартиру помню. Там окна на институт выходили.

- Точно, - вздыхает с облегчением Сергей. - Ты тогда в больнице лежала, а мы переездом занимались. А после больницы повезли тебя сразу же в новую квартиру. Мама тебе пирог испекла. Мороженого тебе накупили, игрушек. Ты помнишь?

- Нет, не очень, - с сомнением говорит Таня. - Я тогда маленькая была. Значит, ничего не осталось?

Сергей изо всех сил прислушивается к далекому голосу дочери, пытаясь понять причину, побудившую ее с такой настойчивостью расспрашивать об этом.

- Танечка, у тебя все хорошо? Точно? Что-то голос какой-то не такой, как обычно. Ты как будто в нос говоришь. Ты не простудилась случайно? Кондиционером тебя не продуло?

- Какой кондиционер, пап?! – усмехается Таня. - Сегодня в Москве всего 23 градуса. И дождь вот-вот пойдет. Это у вас там жара.

- Ах да! Конечно.

- Пап, а вы когда приедете? Какого числа? Я забыла.

Сергей снова удивляется. Неужели скучает?

- Нам тут еще десять дней плавать.

- Понятно.

Сергей слышит в голосе дочери явное разочарование.

- Танюш, да что у тебя случилось такое? Тебя кто-нибудь обидел?

- Никто меня не обидел. Вот еще! – огрызается Таня, но тут же снова смягчает голос: - Не бери в голову, па. Все у меня путем.

Ее нарочито бодрый голос не убеждает Сергея.

- Танюш, я тебя, знаешь, о чем попросить хотел?

- Говори.

- Я договорился с дядей Мишей, что он зайдет тебя проведать. Ты не возражаешь?

- Дядя Миша?

Молчание.

- Он ненадолго зайдет. Хорошо? Будь с ним любезна, пожалуйста. Ну для меня, котенок.

- Хорошо, - бурчит Таня, и Сергей снова удивляется ее покладистости.

- Тогда до завтра?

Снова пауза.

- Хорошо, папочка, - и почти на гране слышимости, как будто ветер шелестит в трубке: - Я люблю тебя.

- И я тебя, малыш. Очень сильно.

- Пока.

Сергей выключает телефон и стоит в задумчивости, нахмурясь. Потом набирает номер друга.

- Слушаю! – говорит Михаил.

- Миш, привет! Не отвлекаю?

- Да ты что?! Когда это ты меня от чего отвлекал? Вот вовлекал – да! Дело было. И привлекал. Факт. Не раз. Отрицать не буду.

Голос друга звучит весело и бодро. Заметно, что у него хорошее настроение, и он не прочь похохмить и поболтать.

- Я на минуту, по делу.

- Если ты о сертификации, то я все держу под контролем. Сейчас доделываем…

- Я не об этом, - морщится, перебивая его, Сергей. - Я же сказал: во время моего отсутствия ты всеми делами руководишь. Приеду – расскажешь.

- Да-да, конечно. Ты же отдыхаешь. Жене привет!

- Передам. У меня к тебе личная просьба.

- Слушаю. Говори, что надо. Все сделаю.

- Да тут даже и не дело, в общем-то. Просто съезди к Танюшке. Проведай ее. Что-то она там захандрила, похоже.

- Что-нибудь серьезное? - голос друга меняется, становится сосредоточенней.

- Да нет, не думаю. Но ты все равно проведай. Заскочи на минутку, поговори с девочкой.

- Конечно. Обещаю.

Сергей чувствует, как начинает расслабляться. Если Михаил сказал, то он это обязательно сделает.

- Ты меня очень обяжешь.

- Да о чем речь. Отложу дела и прямо сейчас поеду.

- Спасибо, Миш. И мне сразу же перезвони.

- Договорились. Ну будь здоров.

- Ты тоже. До связи.

ГЛАВА 13. Сергей. Все будет хорошо, да?

Сергей медленно обходит палубу по кругу, стараясь унять взбаламученную душу, потом идет назад к жене. Она сидит в кафе на носу судна в компании с парой пожилых иностранцев и оживленно болтает. Вот жена – да! – она точно получает бездну удовольствия от их путешествия. Активно знакомится с пассажирами, предпочитая исключительно иностранцев и настороженно обходя вниманием своих соотечественников, бегает, высунув язык, за гидом по городам, накупает кучу нужных и ненужных вещей в каждой забытой Богом лавке и только иронически изгибает тонкие брови, видя растущее в Сергее глухое раздражение.

- Oh, it’s my husband! Come here, come here! (О, это мой муж! Иди сюда, иди сюда!) - она весело машет рукой мужу.

Сергей подходит и знакомится с иностранцами - пожилой супружеской парой из Лиона. Французы говорят по-английски так же плохо, как и жена Сергея, время от времени совещаются друг с другом относительно того или иного трудного слова и постоянно вставляют французские выражения. Однако несмотря на языковые преграды, общий незамысловатый разговор легко струится по руслу светских тем: погода (собственно, о чем тут говорить, если погода каждый день одна и та же, как будто запрограммированная на долгий срок), впечатления от новых городов, легкое прощупывание друг друга на предмет социальной среды. И точно так же осторожно обтекает темы скользкие и могущие поставить всех в неловкое положение диаметральностью взглядов.

- …Ах нет, не говорите, Санторини меня совсем не поразил. Конечно, красиво: эти белые дома, вырезанные в пещерах, голубые крыши, - не поспоришь, да. Но эти толпы туристов! Вот уж удовольствие – толкаться локтями, чтобы увидеть хоть краешек неба. Я думала, что сойду с ума. Да и больше одного дня там делать абсолютно нечего.

- Вы не правы, милая Марианн, - французская дама мягко качает головой. - Просто на Санторини надо приезжать на несколько дней, брать машину и ездить по нетуристическим тропам. Мы с Жаном были там в молодости, - доверительно накрывает морщинистой ладонью француженка руку своего мужа. - И у нас остались совершенно восхитительные воспоминания. Мы останавливались в маленьких деревушках, ели в домашних тавернах, где лично для нас готовили огромных свежевыловленных рыб и креветок. Ах, это было бесподобно – закаты, пляжи с черным песком… Ты помнишь, Жан? N’est pa? ( Не так ли?)

- Oui ma cheri. (Да, моя дорогая.)

Старички улыбаются друг другу и своим воспоминаниям.

Сергей подмечает брошенный его женой завистливый взгляд и слегка поджатые губы. Ну вот, с усмешкой думает он, следующий маршрут путешествий ею уже выбран и обжалованью не подлежит. Ну нет, ма шери, на эту козлиную тропу ты меня не затащишь, с неожиданным ехидством решает Сергей, ничего у тебя не получится.

Французы вежливо откланиваются, машут рукой и доверительно сообщают, что теперь идут на массаж. Сергей остается наедине с женой. Ее лицо, долго изображавшее приторную любезность, разглаживается, сбросив утомившую его маску, и становится обычным повседневным лицом.

- Ну как там Таня? – с холодком в тоне спрашивает она и проводит пальцем по запотевшему стакану с коктейлем.

- Кажется, нормально, но мне показалось, что она то ли расстроена, то ли начала скучать по нам.

- Скучать? – жена рассмеялась с горечью. - Скажешь тоже - «скучать»! Да когда нас с тобой зароют, она придет сплясать на могиле.

- Ты к ней не несправедлива. Она же еще ребенок.

- Я достаточно натерпелась от этого «она-ж-ребенка». Наверное, нет такой грубости, какую я не выслушала в свой адрес. И это в ответ на все, что я делала для нее. Возила на кружки, помогала делать домашнее задание, в школе даже вступила в родительский комитет и занималась всякой фигней, чтобы только учительница была к ней полояльней. Но куда там! – жена досадливо машет рукой. - Все равно в конце концов на тройки скатилась. Лентяйка и бездарь!

- Прекрати! Как ты можешь так говорить? Ты понимаешь, через что она прошла?

- Да-а? – глаза жены становятся злыми. - И теперь нужно всю жизнь из-за этого с ней сюсюкаться и носиться как с писаной торбой? А она в ответ чуть ли не матом тебя кроет! Господи, сколько сил я угробила на все ее дополнительные занятия, которые потом ей разонравились, на теннис, который она бросила, на организацию ее дней рождения. Танечка, вот тебе блинчики, Танечка, дай я поглажу кружавчики, Танечка, то, Танечка, се! Вертелась, как юла. И швец, и жнец, и на дуде игрец! А в ответ – что? Нет, ну ты мне скажи: что в ответ? Спасибо? Держи карман шире! Не благодарность, а шиш с маслом! А ведь была таким чудным ребенком. Я так сильно… - губы жены начинают дрожать.

Сергей с сочувствием смотрит на нее.

- Ты позвони ей. Мне кажется, она с матерью откровеннее будет. Надо все-таки выяснить, что с ней происходит.

- А почему ты думаешь, что с ней что-нибудь происходит?

- Не знаю. Просто так показалось.

- А ты спрашивал ее об этом?

- Спрашивал.

- И что она сказала?

- Да нахамила опять, кажется, - покаянно признается Сергей.

- Вот-вот, - задумчиво кивает головой жена. - И снова здорово. Нет, Сереж, я звонить не буду. Позвоню, как обычно, завтра.

- Но как же так?! Тебе что – трудно позвонить? - Сергей начинает закипать.

- Ты знаешь… трудно. Устала биться о каменную стену. Уже такую шишку набила, что…- она машет рукой. - Извини, но перегорела. Переживала, бесилась, плакала, а потом взяла и перегорела.

Сергей молчит, не зная, что сказать. Да и что тут скажешь?

- Кстати… - вдруг вспоминает он. - Танюшка вдруг стала меня об альбомах фотографий спрашивать.

- Каких альбомах?

- Не знаю зачем, но она стала копаться в наших семейных фотоальбомах. Не нашла дошкольных и стала меня пытать, куда они могли запропаститься.

- И что ты ответил? – взгляд жены становится резким и требовательным.

- Соврал, что при переезде потеряли грузчики. А что мне еще оставалось? – он разводит руками.

- Правильно. Молодец, - кивает головой жена. - Хорошо, что ты тогда от них избавился. Не дай Бог Таня на них натолкнулась бы.

Сергей открывает рот и тут же захлопывает его. «Я не избавился от них, - едва опрометчиво не произносит он. - Я их оставил в квартире у мамы».

Как я мог вообще избавиться от них? – хочет возразить он. Это же наше прошлое. Это его прошлое. Его заплетенное в солнечные лучи прошлое. Пусть оно приобрело на фотографиях эффект засушенного листка из гербария, превратилось в жалкий трупик наколотой на иголку укоров совести мертвой бабочки, рассыпалось беспомощными частичками плоти заложенного между страниц и забытого на годы цветка… Пусть так! Но избавиться от него, поднять на него кощунственную руку, самому занести молот на возведенный в душе саркофаг памяти… Нет, это выше его сил, выше его сил! Вы-ше!

Однако вслух Сергей ничего такого не произносит и только послушно кивает головой.

- Слушай, а не может так быть, чтобы Таня… начала вспоминать… - осторожно предполагает он.

- Исключено, - поджимает жена губы. - С ней поработал высококлассный психолог. Как ты помнишь, очень и очень дорогой. Уникальный в своем классе. Просто гений. Исключено. Абсолютно.

Сергей соглашается. Да, этот человек сотворил просто чудо, но…

- Но может быть, со временем… - сомнения продолжают его терзать, и он робко высказывает свою боязнь.

- Ис-клю-че-но! – еще раз безапелляционно заявляет жена и, как бы подчеркивая окончание дискуссии на эту тему, берет в руки журнал, до этого втуне валявшийся рядом.

Что ж… Если она так уверена. Дай Бог, дай Бог! По крайней мере, они сделали тогда для Танюшки все, что могли. Все, что было в их силах и даже больше. Сергей откидывается на удобную спинку кресла, снимает очки и закрывает глаза. Ладно, ладно, все будет хорошо, - уговаривает он завозившееся в душе бесформенным хаосом волнение за дочь. Вот Миха сходит и проведает ее. И доложит ему. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо. Сергей повторяет это, как мантру, как припев навязчивой песни, как заклинание, как молитву. Господи, пусть все будет хорошо! Пусть будет!

ГЛАВА 14. Ксандра. Голь перекатная

Эпизод, которому суждено было направить мою жизнь по извилистому руслу с берегами, кишащими крокодилами, случился в средней школе, вернее, уже ближе к концу оной. Мне было тогда примерно столько же лет, сколько сейчас Тане.

Когда я перешла в среднюю школу и с облегчением распрощалась со своей первой учительницей-мучительницей, многое изменилось. У нас появились разные педагоги, каждый со своим подходом, порой со своими тараканами, но и отношение ко мне как к ученице тоже изменилось. Я смогла наконец распрямить согнутую от унижений спину и попыталась заново протянуть ниточку доверия к учителю, которую так жестоко и резко оборвали в первые школьные годы.

Учеба мне скорее нравилась, чем не нравилась, хотя особых способностей к наукам у меня не открылось. Мой ровненький табель не вызывал придирок со стороны классного руководителя и, к счастью, также не вызывал особого нарекания в семье. Мать к средней школе окончательно уверилась в моей беспросветной серости и махнула рукой, не желая тратить время на поиски зарытых в землю талантов.

Единственное, что я делала с увлечением, - это читала книги, отдавая предпочтение любовным романам и приключенческим книгам со счастливым концом. В отличие от различных платных кружков и секций, эту мою страсть можно было удовлетворить без материального поощрения, и с благословения матери я стала завсегдатаем школьной и районной библиотек, методично прочесывая полки в поисках новых фолиантов.

К средней школе в классе произошло окончательное расслоение на «богатеньких» и «нищебродов» с тонкой прослойкой в виде ни-то-ни-сейных середнячков. «Богатенькие» щеголяли модной одеждой, с увлечением обсуждали новые марки телефонов, компьютерные игры, хвастались планшетами, а их сочинения «Как я провел лето» запросто могли лечь в основу прекрасных рекламных брошюр.

Я, увы, относилась к противоположной категории. Мне не удосужились купить даже простенький и дешевый кнопочный телефон. Доступный другим детям поход в кино или кафе казался мне чем-то из ряда вон выходящим и был объектом тоскливой мечты. А планшет и компьютер даже не значились в моем списке детских вожделений, поскольку обладание ими приравнивалось к полету на луну и лежало за гранью реальности.

Я понимала всю затруднительность материального положения нашей семьи и не высказывала матери никаких претензий. Отец через пару лет после рождения моей младшей сестры Нины ушел от нас. Счел ли он увеличившуюся семью непосильной для себя обузой или устал от постоянных истерик матери и левитирующих предметов домашнего быта - сложно сказать. Однако в один прекрасный день отец собрал чемодан и спешно скрылся из вида. Как выяснилось позже, запасной аэродром родитель начал готовить загодя, живя некоторое время на две семьи, и его бегство было отнюдь не экспромтом, а стратегическим маневром.

Мать не стала уговаривать отца вернуться. Найдя ренегата, предавшего веру в незыблемость супружеских клятв, она не стала растекаться мыслью по древу, а выразилась лаконично: прокляла отца и пожелала ему сдохнуть в приюте для бомжей от продолжительной и мучительной болезни. Потом собрала оставшиеся вещи, которые он не успел забрать с собой при поспешном отступлении, и отнесла их на помойку. Бабушка, крестясь, схватила меня и Нину в охапку и отвезла на пару дней к тете Ане, старшей дочери, чтобы мы переждали в укрытии бушующий ураган.

Я сочувствовала матери, сопереживала ее боли, даже разделяла ее гнев и негодование, но не понимала, почему они должны были снова и снова безжалостной лавиной обрушиваться на нас, на безвинных детях, которые в недобрую минуту напоминали матери своим лицом ли, своими жестами или чем другим предателя-отца.

- Мама, почему ты злишься на меня? В чем я виновата? – задала я, став постарше, мучающий меня вопрос.

Мать застыла с занесенной рукой, и ее лицо окаменело, увидев в моих глазах ясно выраженный укор.

- Вырастешь – поймешь, - угрюмо пробормотала она и ушла в другую комнату.

Мама, я выросла теперь. Я уже давным-давно взрослая, пережившая не одно предательство и обиду на людей. Но я так и не понимаю до сих пор, зачем ты вымещала на мне и на Нинке свою обиду на отца и ненависть к нему.

Ко всему прочему, мать была горда и хотела казаться независимой. Даже ради детей она не соизволила подать в суд на скрывающегося от алиментов отца. На все робкие замечания бабушки о «клоке шерсти с паршивой овцы» она отвечала презрительным фырканьем и добавляла, что лучше с детьми умрет с голода, чем протянет руку за иудиными деньгами. Помощь окружающих мать также принимала в штыки. Я помню, как однажды она чуть не спустила с лестницы добросердечную соседку, которая пришла с пакетом детских колготок, не подошедших ее дочери. Бойтесь данайцев и дары приносящих. Боюсь, что это изречение мать воспринимала в гипертрофированном виде, считая любое проявление милосердия изощренным издевательством над ее сиротским положением. Помощь мать принимала только от близких родственников, да и то на определенных условиях.

Поэтому неудивительно, что мы влачили убогое и жалкое существование. Дядя Костя, живший в деревне, привозил нам несколько раз в год мешки с картошкой, которую мы активно помогали ему сажать, окучивать и собирать и которой нам преимущественно и предстояло питаться до лета. Также он снабжал нас домашней засоленной капустой, огурцами и помидорами. Мясо – жареную курицу - мы ели лишь несколько раз в год по праздникам, а в остальное время основным рационом питания становились щи, сваренные на бульонных кубиках, макароны с майонезом, вареная картошка и изредка сосиски.

Подросла и пошла в школу младшая сестра Нина, и перемена в ее жизни потребовала определенных материальных расходов. К счастью, большая часть моей одежды и обуви доставались сестре в наследство в почти неизношенном виде.

На меня же у матери почти не оставалось денег. В школе я целый год ходила в одной и той же юбке и блузке, успевая освежить их во время выходных и каникул. Поношенная куртка, доставшаяся от кого-то из родственников, и лиловое пальтишко на тонком пуху, сначала непомерно большое, но потом напротив становящееся все более и более куцым, составляли почти весь мой гардероб. К скудному списку можно было бы еще добавить джинсы и пару свитеров.

Обувь мать ездила покупать на дальний рынок, куда привозили недорогую белорусскую обувь. С обувью следовало обращаться крайне осторожно, поскольку она в дальнейшем должна была перекочевать к сестре. Любая царапина или ободранная кожа на сапогах приводили мать в ярость, поэтому во избежание лишних упреков я старалась ходить по земле, как по минному полю, уберегая обувку от любых угроз и изо всех сил жалея, что не умею летать.

Я помню, что однажды мать достала из коробки мои туфли с тем, чтобы отдать их сестре, и увидела, что кожа на мыске правой туфельки порезана до дыр. Я пришла в ужас, не понимая, откуда взялись такие страшные порезы. Однако мать не стала особо долго вслушиваться в мой жалкий лепет и дала мне основательную затрещину на глазах испуганной сестренки, сразу же залившейся слезами.

Лишь спустя годы Нина призналась мне, что она нарочно испортила туфли, чтобы ей купили новые. Бедная Нинка! Она находилась в еще более тяжелом по сравнению со мной положении. Если я носила хотя бы более или менее новые вещи, то ей доставались в жалкое наследство обноски и стоптанные сапоги и ботинки. Какое унижение для ребенка, особенно, если этот ребенок – будущая женщина.

Теперь, когда сестра стала взрослой и может сама позволить себе покупать одежду, те детские комплексы вылились в неумеренный шопоголизм. Сестра не может зайти в магазин одежды или обуви без того, чтобы не купить себе какую-нибудь вещь, которая по приходу домой будет надежно погребена на дне шкафа под ворохом таких же ненужных и бездумно купленных обновок.

А та жалкая попытка испортить туфли в надежде на покупку новых была жестом отчаянья. И эта отчаянная попытка, кстати, провалилась, поскольку мать не пожелала ничего слышать о новых туфлях, а просто зашила порезы и заклеила их сверху кусками кожи, превратив и так не слишком симпатичные туфли в апофеоз уродству. Бедная Нинка! Как она, должно быть, мучилась и ненавидела эту несчастливую пару обуви!

- Ничего вы не понимаете, - ворчала мать, яростно вонзая иголку в беззащитную кожу туфель и сама, видимо, страдая от беспросветного нищенства, которое, унаследовав от родителей, теперь передавала, как редкую генетическую мутацию, своим детям, - Вот у меня в вашем возрасте даже юбки не было. Не верите - спросите бабушку. Нас три сестры было, и брат четвертый. Откуда столько одежды напасти? У нас была одна юбка на троих. Ее обычно старшая носила, тетя Аня. А нам давала только на праздник какой или в гости. Помню один случай. Пошла я с подругами гулять. Ну гулять-то легче было. Особенно зимой, осенью и весной. Надела рейтузы на колготы, а сверху пальто. Ничего и не понять – в юбке я или нет. Вдвоем с подружкой гуляли и встретили на улице нашу одноклассницу и одноклассника. Я тогда в этого мальчика влюблена была. Тайно, разумеется. И вот эта одноклассница и говорит вдруг: «Пойдемте ко мне в гости. К нам родственники из Ленинграда приехали. Они много вкусного привезли. И конфеты «Раковая шейка». Пойдемте ко мне. Угощу». Соблазн великий! Вам, нынешним, не понять…

Ха-ха, не понять, - посмотрела я на зареванную сестренку. Не слишком много сладкого мы и видели в жизни. Но сказать о этом матери мы с Ниной не посмели.

- Ну, все, разумеется, с радостью согласились, - продолжила мать, меняя нитку в иголке, - И я с ними пошла. Когда стали подходить к ее квартире, меня как обухом по голове ударило. На мне же юбки нету! Позор какой! В чужой дом идти, а я в колготках одних. А тут еще и мальчик рядом, который мне нравится. А придумать ничего не могу: от стыда и ужаса язык к гортани прилип. Короче, все раздеваться стали, одна я столбом стою. Красная, как рак. Думаю: лучше сейчас сквозь землю провалиться или умереть, чем раздеться. Хорошо, что у этой одноклассницы бабушка оказалась мудрым человеком. Подошла ко мне, осторожно расспросила, в чем дело, и тайком юбку дала. Чужую. Боже! Я этот случай до сих пор забыть не могу. Так что ты, Ниночка, не серчай на меня. Я бы и рада тебе туфельки купить, да нет возможности.

Заплаканная сестра только кивала, широко раскрывая страдающие глаза, и прижималась ко мне.

Разумеется, в этой ситуации и речи не могло идти о том, чтобы пригласить в дом кого-нибудь из одноклассников или даже друзей во дворе. Да и крошечный метраж нашей однокомнатной квартиры, заставленной убогой обшарпанной мебелью, не способствовал гостеприимству.

Так постепенно разрывались связи с друзьями в классе, возникшие в ранние детские годы. Других одноклассников сплачивали общие кружки, обоюдные приглашения на дни рождения, походы в кино и в магазины. Но для меня все это было недоступно по материальным соображениям. Выкинутая из ближнего круга, я не была изгоем, но и протянутой руки дружбы не дождалась. Высокомерные взгляды нарядных одноклассниц, подсмеивание одноклассников или же полное игнорирование, - все это в целом не тянуло на буллинг, но ранило и угнетало. К счастью, хотя для травли и была питательная среда, ее злые побеги начисто выпалывали заботливые и внимательные руки учителей. Школа была старая, с традициями, и она еще не успела к тому времени растерять свою воспитательную функцию, которой лишены нынешние школы.

Из всех одноклассников только Антон остался, в общем и целом, лоялен ко мне, но в то же время немного стеснялся нашего знакомства, а посему предпочитал не выказывать на людях свое покровительство «нищебродке». Кроме него, мне некого, пожалуй, и вспомнить с теплом и улыбкой.

Школьные годы лежат в моей памяти бесприютной серой каменистой дорогой с рытвинами и колдобинами, по которой я брела, глотая сухой острый ком в горле. Они навсегда оставили в моей душе горькое послевкусие и болезненные, лишь недавно совсем зарубцевавшиеся раны, которые тем не менее готовы в любой момент воспалиться при контакте с прошлым.

ГЛАВА 15. Ксандра. Чудная анкета ​

Переломное событие, прочертившее мне светящимся в темноте мелом взлетную дорожку в будущее, случилось в обычный школьный день на уроке истории.

После звонка, приглашающего к началу урока, вместе с учительницей по истории в класс вошли двое: высокий широкоплечий мужчина и совсем молоденькая девушка в строгом костюме с гладко собранными в пучок светлыми волосами.

Девушка была худощава, подтянута, и ее свежее лицо сияло открытостью и доброжелательностью. Она вошла в класс вслед за историчкой Натальей Александровной и остановилась у доски, внимательно оглядывая класс серыми лучистыми глазами. Мои не особо зашоренные правилами этики одноклассники тут же возбудились, и по классу пронеслись слабо притушенные шепотки:

- Ой, какая няшка!

- Молоденькая!

- Хороша телочка!

- Хороша Маша, да не наша.

Забегали смешки.

Мужчина, вызвавший невольные ассоциации с Халком или на худой конец с Терминатором, вошел вслед за коллегой, тоже рассыпая вокруг взволнованный шепот, но уже иного толка, однако не прошел дальше в класс, а остался подпирать стену у двери. Там он достал бумаги из тоненького файлика и начал их просматривать, время от времени одаривая окружающих широкой улыбкой. Учительница было предложила ему стул, но мужчина так потешно воззрился на сей предмет мебели, и его лицо выразило до того явное недоумение, что первые ряды прыснули, уже не стесняясь. Я тоже улыбнулась, поскольку представила себе, как гротескно будет смотреться этот гигант, оседлавший низкий школьный стульчик. Учительница смутилась и поставила стул к стене, сделав вид, что так и было задумано. Потом обвела класс строгим взором, пытаясь подавить в зародыше проклевывающийся смех, и звонким голосом сказала:

- Ребята, сегодня вместо урока истории будет проведен психологический тест. Район прислал к нам двоих специалистов для его проведения.

Ее взгляд невольно скользнул по мощной фигуре мужчины, выдавая выражением лица когнитивный диссонанс между представлением о внешности психолога и этим «шкафчиком», улыбающимся на все тридцать два зуба. Потом она перевела взгляд на девушку в строгом костюме, поколебалась, немного успокоилась и уселась на свое место, готовая помогать по мере своих скромных сил в проведении коллективного мозгокопания.

- Меня зовут Александра Станиславовна, - быстро и веско заговорила девушка-психолог, параллельно доставая из пакета кипу приготовленных распечаток. - Тест, который я буду проводить, отличается новаторством и неординарностью, и точно такой же неординарности я ожидаю и от вас. Пришпорьте свое воображение, откройте третий глаз, - тут она весело нам подмигнула. - Но пожалуйста, ответьте на все вопросы, какими бы странными они вам не показались. Отвечайте со всей искренностью и открытостью. Тесты никто, кроме нас, то есть специально аккредитованных на это психологов, читать не будет. Даю честное пионерское слово.

И она приложила руку ко лбу.

- Ну да, ответишь со всей искренность, а потом за тобой карета приедет и повезет в учреждение для скорбных главою, - раздался насмешливый голос записного шутника нашего класса, и многие подобострастно захихикали.

- Карету мне, карету! – закричало сразу несколько одноклассников, не удержавшихся от демонстрации своих основательных познаний в русской литературе.

- Маркин! – хлопнула книгой по столу историчка.

- А что, Наталь Санна? – сделал дурашливое лицо Маркин. - Я же со всей искренностью.

Класс снова заржал.

- Уважаемые! – повысила голос девушка с пучком, и класс замер, пораженный необычностью обращения. - Никто не посягает на ваши гражданские свободы и тонкую душевную организацию. Тест вообще не об этом. Он совершенно уникальный. Спущен сверху, - тут девушка указала куда-то вверх, намекая то ли на администрацию, то ли еще выше. В классе кто-то присвистнул. - Не хотите писать правду – ваша воля. Однако искренность в ответах может послужить вам в будущем большим подспорьем, если вы вдруг вознамеритесь сделать серьезную государственную, административную, деловую либо какую другую карьеру. Я не шучу.

Тут девушка сузила глаза и медленно пробежалась ими по всем рядам, не выпуская из прицела ни одну цель. Ее взгляд пробрал меня до печенки, и мне вдруг показалось, что даже будь на моем месте бегемот, крокодил или какое другое трудно поддающееся дрессировке животное, оно бы по ее команде не отказалось прямо сейчас станцевать польку-бабочку, а то и канкан. Видимо, мои одноклассники испытали схожие ощущения, потому что класс выдохнул и присмирел. И только неугомонный Маркин, не желая терять лицо перед публикой, заметил:

- Тогда мне первому дайте. Я в президенты баллотироваться собираюсь.

Хлипкие и единичные смешки были недостаточным вознаграждением его сольному выступлению, поэтому Маркин на время взят тайм-аут и, последовав всеобщему примеру, вооружился ручкой.

Девушка прошлась по рядам и раздала листки бумаги с вопросами. Она потребовала убрать телефоны, и ее тихий голос почему-то так подействовал на ребят, что никто не стал спорить, даже Маркин.

Я взяла тест и просмотрела по диагонали. What the …? – чуть не прибегло к английской ненормативной лексике прущее из моей души недоумение. Рядом раздавались похожие возгласы.

- Э… э… - Маркин тянул руку.

- Да? – девушка-психолог подняла вверх тонкую бровь.

- Я могу уточнить?

Царственный кивок головой поощрил его на дальнейшее словоизлияние.

- Простите, вот тут пунктом десятым значится: «Опишите цвет, запах, вкус или другую стойкую ассоциацию, которую вызвал у вас интервьюер, в скобочках – анкетер, который проводит опрос». Это о ком идет речь, простите?

- В данный момент времени опрос провожу я, а посему речь идет обо мне.

- То есть мне писать, какие вы у меня вызываете ассоциации? – хищно прищурил глаза Маркин.

- По-видимому, да, - твердо ответила психолог.

- А если я напишу… - начал Маркин.

- Смелей, Маркуша, - бухнул басом Климовцев. - Пиши, чем душа озабочена. За порно-отзывы несовершеннолетних не сажают.

Класс грохнул. Даже здоровяк у дверей спрятал свою будку-лицо в бумаги, стараясь скрыть слабое похрюкивание.

Историчка побагровела и снова грохнула книгой по столу, но класс уже лежал в лежку, и стук книгой не возымел ожидаемого эффекта. Тогда историчка в надежде на помощь посмотрела на психолога. Из всего класса одна девушка даже не повела бровью.

- Пишите, что хотите, - отчеканила психолог, и ее голос не утратил ни на микрон своей титановости. - Отведите душу, ежели кроме психологического опросника вы не можете найти другого объекта для применения своего острословия и чувства юмора. Только помните: в жизни важна любая мелочь. Знаете, как бывает? Вот человек проливает сок на брюки… - легкий недоуменный шепоток по классу, - ну, он, понятное дело, ругается, потом торопливо меняет одежду или, может быть, быстро замывает пятно и проглаживает его утюгом, спешит, поскальзывается на льду, опаздывает на автобус, ждет на морозе следующего, негодует, а потом узнает, что это досадная задержка спасла ему жизнь, поскольку автобус попал в аварию, и все пассажиры погибли, - психолог сделала паузу, чувствуя, что полностью завладела вниманием класса, и понизила голос: - А может быть и наоборот.

Теперь класс наполняла мертвая, почти осязаемая тишина. Даже историчка, кажется, никак не могла поднять челюсть, которую уронила на парту.

- Я вас не запугиваю, не поймите мои слова превратно. Я просто хочу сказать, что порой любая мелочь может иметь серьезные жизненные последствия.

- Это как Аннушка с ее подсолнечным маслом? – вдруг спросила я и сама испугалась невольно вырвавшегося вопроса.

- Совершенно верно, - девушка сузила глаза и посмотрела мне прямо в лицо. - Очень верное сравнение. Помня о значимости каждой мелочи, пишите честно, пишите от души, от сердца. В вашей жизни это может иметь важные последствия. А лично вы, уважаемый…

- Маркин! – подсказал кто-то из задних рядов.

- А вы, уважаемый Маркин, - кивнула благодарно девушка и обратилась к застрельщику балагана. - Можете в работе над анкетой кроме основных задействовать и другие органы… м-м… чувств, коли вам так неймется.

Класс снова грохнул, но уже над Маркиным, который покраснел, что-то невнятно пробурчал и склонил голову над партой, поняв, что в этой словесной баталии его войскам нанесен гораздо больший ущерб, чем противнику, отделавшемуся лишь царапинами от картечи.

Теперь, когда сила и перевес оказались на стороне педагогического коллектива, историчке легко удалось восстановить пошатнувшийся порядок. Класс послушно погрузился в чудный тест, лишь изредка перешептываясь, когда замешательство от вопросов анкеты достигало своего апогея.

Анкета была чудная в прямом смысле этого слова. Вот, например, как вам это, а? Пункт двадцатый:

«Как часто вы видите во сне умерших родственников (других людей)? Какими они вам являются (настроение, вид, ощущение)? Кто из родственников снится чаще?»

Или:

«Ощущали ли вы, находясь в каком-либо помещении или на улице, внезапное и с виду беспричинное изменение температуры, как то: резкое похолодание или напротив резкое повышение температуры?»

И таких вопросов был вагон и маленькая тележка. Вокруг раздавалось задумчивое постукивание ручкой по парте и сосредоточенное пыхтение моих озадаченных одноклассников.

Хм, а действительно интересно, что Маркин напишет в пункте про впечатление от интервьюера? Представила, как он описывает свою эротическую фантазию и поржала про себя. Тайком скосила глаза на листок соседки по парте. Та, отгородившись от меня локтем, что-то быстро строчила. Вытянув шею, подсмотрела десятый пункт. Так. «Интервьюер вызвал у меня ассоциацию с Наташей Ростовой и…» Соседка покосилась на меня и перевернула листок.

Чуть не хмыкнула вслух. Наташа Ростова, значит. А у Маркина не иначе, как Леди Гага будет.

Хм, а мне-то что писать? Разве что… Посмотрела на девушку. Та стояла у окна и задумчиво поглядывала то в окно, то на склоненные головы одноклассников. Какая интересная аура! Но если не дотронуться, толком не поймешь. Подняла руку.

Девушка очнулась, кивнула и подошла ко мне.

- Что такое?

- Я тут не совсем поняла…

Нарочито показываю на какой-то пункт. Уловка срабатывает. Девушка наклоняется ко мне. Тайком прикасаюсь к ней. Потом задеваю рукой ее запястье. Как бы случайно. Ощущения переполняют меня.

Психолог что-то объясняет мне тихим голосом, но я ее уже не слышу, вся во власти своих ощущений. Молча киваю. Девушка отходит от меня.

Поразительно! Первый раз такое встречаю. Ни одного ярко выделенного цвета. Цвета мелькают, сменяя друг друга в стремительном хороводе. От этого аура кажется белой, даже не белой, а сверкающей, ослепительной для глаз. Запах? М-м-м, и не подобрать. Разве есть запах у, скажем, солнца или молнии, у нетоптаного ногами снега, покалывающего глаза мириадами крохотных бликов? Нет. Зато есть ощущение праздника, ощущение свежести и радости. Так бывает весной, когда вдыхаешь насыщенный юной, рвущейся в рост жизнью воздух, и радость просто быть окатывает тебя волной. Так бывает, когда просыпаешься ранним воскресным утром от ворвавшегося в окно непрошенным гостем луча солнца и смотришь в полной тишине еще не проснувшейся квартиры на хоровод золотых пылинок в луче света. Так бывает, когда в деревне услышишь летом на рассвете, как неуверенно пробует голос первая птица, а за ней весь мир вдруг взрывается радостным многоголосьем птичьего мира. Это как… Эмоции переполняли меня.

Но что писать? Вот это? «Пишите искренне, это важно!» - вдруг слышу я снова голос девушки. Колеблюсь буквально секунду и уверено берусь за ручку. Будь что будет, но писать про Наташу Ростову тоже не собираюсь. Это же не сочинение, в конце концов.

Быстро и сумбурно пишу, стараясь не думать об уже написанном, чтобы не сбиться с настроя. Заканчиваю анкету и протягиваю психологу. Не перечитывая, ничего не правя, как будто бросаюсь с разбега в холодную воду. Пусть!

Психолог смотрит, подписана ли анкета, и кладет странички к тоненькой стопке уже готовых. Собираю вещи в сумку и выхожу из класса вслед за счастливчиками, успевшими отстреляться раньше меня. Прощаюсь, киваю «шкафчику», который бросает на меня чуть насмешливый, но доброжелательный взгляд. Закрываю дверь класса и застываю на секунду в пустом коридоре. Вот ведь блин! Чудны дела твои, Господи! Чего только не напридумают!

Хорошо, что этот урок последний. Можно наконец расслабиться и домой пойти. Медленно спускаюсь по ступенькам, еще вся под впечатлением от чудного опросника. Но Маркин… Снова хихикаю. Ай да Маркин, ай да сукин сын! Готова отдать свой грядущий обед – гречку с капустой – за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на его опус, а также на лицо психологини, когда она будет его читать. Кино и немцы! Вздыхаю от невозможности увидеть этот шедевральный кадр, выбрасываю из головы всю сегодняшнюю нелепицу и радостно выбегаю из школы.

ГЛАВА 16. Ксандра. Путевка в жизнь

Когда я вышла из ограды школы на следующий день, меня уже поджидали.

- Ксения! Гладышева!

Я обернулась на незнакомый голос и увидела девушку, которая спешила догнать меня по обледенелой улице. Я подождала, пока она подойдет ко мне.

- Здравствуйте!

Сегодня я ее едва узнала. Куда делась строгая прическа? А костюм? Сегодня психологиня была одета в удобную курточку с капюшоном и джинсы, а волосы свободно лежали на плечах, выбиваясь из-под вязаной шапки.

- Здравствуй, Ксения, - сказала мне психологиня. - Ты сможешь уделить мне полчаса?

Я с подозрением поглядела на нее. Вот ведь чувствовала во всем этом действе какой-то подвох, ведь чувствовала. Слова Маркина невольно всплывают в памяти. Я затравленно озираюсь по сторонам, как будто ожидая, что меня тут же повалят в грязный сугроб, свяжут и повезут, чтобы запереть в какой-нибудь комнатушке с небьющимися стеклами и пружинящими стенами.

- А где ваш… - с языка чуть не срывается «шкафчик», но я вовремя прикусываю бескостного болтуна и заканчиваю, - коллега?

Девушка морщит нос, как будто пытаясь удержаться от смеха.

- Я ему сегодня выходной дала. Он тут третьим лишним будет. В нашу компанию не вписывается.

- А-а, понимаю, - глупо отвечаю я, ничего не понимая, но все же вздыхаю с облегчением: пока, по крайнем мере, этот костолом не будет меня хватать, вязать и в психушку везти.

- Ксюш, мне с тобой посекретничать надо, - доверительным тоном говорит психологиня. - Где бы это поудобней сделать?

Я пожимаю плечами. О чем нам с вами секретничать, тетя? Хотя… На тетю она явно не тянет. Ненамного старше меня самой. Ну, может, ей лет… Но не старше двадцати, двадцати трех уж точно.

- Слушай, - вдруг оживляется девушка. - А давай в кафе пойдем. Посидим, поговорим, чего-нибудь сладенького съедим. Я тебя угощаю, разумеется.

Увидев мое окаменевшее лицо, она тут же с беспокойством уточняет.

- Что-то не так?

Я сурово качаю головой. Вы знаете первое правило бобового клуба? Вот то-то же. Первое правило бедности – никому не говорить о своей бедности. Второе правило… Второе правило – вовремя отдернуть руку, если кто-то вознамерился вложить в нее подаяние. Да, мы нищие, но гордые. И ваши подачки нам не нужны. Мы, если понадобится, и сами можем вас в кафе позвать. Нам просто сейчас недосуг. Нас на приеме ждут. В этом, как его… Ну там, где бордовый ковер на лестнице, где зал сверкает от хрустальных люстр и мраморных полов.

- Мама запрещает мне куда-либо идти с незнакомыми людьми, - строго выговариваю я психологине. - Вы разве не знаете элементарных правил безопасности?

Гордо задираю подбородок. Знай наших! Ишь ты, возомнила тут себя птицей дальнего полета. В кафе она меня, благодетельница хренова, приглашает. А то я без нее сходить не могу. И в кафе, и в ресторан, и вообще…

Психологиня снова морщит нос и на секунду прячет лицо в шарф. Я смотрю на нее с подозрением. Она что, смеется надо мной, что ли? Но девушка уже выныривает из шарфа, и ее лицо безмятежно, как у младенца.

- Извини, Ксения, это я, не подумав, предложила. Мне просто показалось, что ты совсем взрослая – как-никак уже среднюю школу оканчиваешь, поэтому и позвала. Но да, ты, разумеется, права, правил безопасности никто не отменял. Извини, не подумала.

- Я уже взрослая, - снова обидевшись, отвечаю я.

Тоже мне ребенка нашла. Да я уже такая взрослая, как вам и не снилось. Да я…

- К тому же я ведь не с неба свалилась, - уговаривает девушка. - Ты меня уже видела в школе. Какие тут могут быть подозрения на мой счет?

- Никаких…

- Тогда лады?

Психологиня в ожидании согласия молчит, чуть наклонив голову. Внимательно присматриваюсь к ее ауре. Нет, точно не обманывает. Когда врут, глядя в глаза, то… Нет, эта точно не врет. Немного расслабляюсь.

- В кафе не пойду. Но поговорить согласна.

- Вот и прекрасно!

Девушка вдруг расплывается такой улыбкой, что я невольно улыбаюсь в ответ. Вот дал же Бог кому-то обаяние и шарм! Честное слово, даже мне захотелось для этой фифы что-нибудь сделать. Представляю, как мужики от нее дуреют. Дуреют, падают к ногам и в штабеля укладываются. Эх, мне бы хоть малую толику таких природных данных.

- Раз в кафе ты не хочешь, пойдем в сквер? От мороженого ты же не будешь отказываться?

- Не буду, - неуверенно киваю я головой. - Но я его сама куплю.

- Как скажешь.

Иду и вспоминаю, сколько мелочи у меня за подкладку запрятано. В нашей семье только так: учет и контроль каждой копейки. Вот и приходится прятать крохи. Хотела сестренке чупа-чупс купить. Ну да ладно. Иногда и на себя, любимую, можно толику тугриков потратить. Главное, чтобы хватило.

Купив мороженое, присаживаемся на спинку скамейки, как школьницы. В сквере малолюдно. Вороны каркают. Вдалеке слышно, как дворники скребут свежевыпавший снег. Кошусь на психологиню, поедающую мороженое. Вот как ей удается его так эстетично вкушать? Я, что бы ни ела, непременно обтявкаюсь по уши. Из-за того, что отвлеклась, еле успеваю в последний момент поймать языком вытекающую из дырки внизу струйку мороженого и шумно всасываю. От стыда вжимаю голову в плечи. Однако психологиня даже ухом не ведет.

- Ксюш, а ты секреты хранить умеешь? – вдруг спрашивает она тихим голосом.

Застываю с приоткрытым ртом. Смотрю на нее. Похоже, серьезно говорит. Киваю и задеваю мороженое в стаканчике. Торопливо отворачиваюсь и вытираю кончик носа. Краснею.

- Ты знаешь, - доверительным тоном продолжает вещать психологиня, не глядя на меня, - мы ведь к вам в город не для тестов приехали.

- А зачем?

- Понимаешь, у нас с напарником работа особая, необычная.

- Какая работа?

- Работа у меня такая, о которой на каждом углу трубить нельзя, - строго замечает психологиня и наконец поворачивает лицо ко мне.

Вот тебе и поворот сюжета! Сейчас-сейчас! Знаю! Она скажет, что она на секретном задании и шпионов ловит. А один шпион в нашу школу затесался. И она не может его поймать без моей помощи. Yes, yes, yes! Горячая волна воодушевления поднимается и затапливает меня. Разумеется, я не откажусь помочь. Я его разоблачу, ох как разоблачу! Вы же тут все просто так, а я… Я - Ксения Гладышева. И потом меня наградят! Прямо перед школой награду вручат. Какая школа?! Меня в Кремль пригласят, и там сам прези…

- Ну так что, обещаешь все в тайне сохранить? – глядит на меня испытывающе.

Отвечаю преданным взглядом.

- Конечно. Вам подписку о неразглашении подписать?

- Зачем? Мне и твоего честного слова достаточно.

- Да я… Я никому! Клянусь здоровьем… отца, - вовремя вспоминаю я жертву семейного остракизма. А что? Даже если и проговорюсь потом, отцу уже терять нечего. Ему после материнского проклятья и так свой век с повышенным холестерином доживать. Пусть радуется, если проклятье на простату не перекинется.

- Верю, что не выдашь, - с улыбкой говорит разведчица, и я уже начинаю всерьез размышлять над вопросом, что бы такое приличное надеть на прием в Кремль. В голову приходит разве что только бабушкино парадное платье, которое она отложила для своих похорон. Колеблюсь буквально секунду и с сожалением отметаю этот вариант.

- Так что делать-то надо?

- Тебе? А почему ты решила, что тебе надо что-то делать? – девушка смотрит на меня, и я ясно вижу, как ее губы подрагивают, готовые вот-вот изогнуться в улыбке.

Вот тебе раз! А я уже и дырку себе для ордена провертела.

- Так зачем вы меня позвали? Разговоры разговаривать? – надуваюсь я.

- Ага, - бессовестно соглашается девушка. - Я тебе одну историю рассказать хотела. Послушать не откажешься?

Молча киваю головой. Вот так всегда. И в кафе не отвела, и мороженое за свой счет пришлось покупать, а теперь еще и всероссийская слава с пожизненным бесплатным проездом на городском транспорте мимо меня просвистели. Се ля ви. Ну ладно, ладно, вещайте, истории я люблю слушать. Вешайте ваши макаронные изделия, благо уши-то у меня большие и развесистые.

- Работа у нас с напарником необычная, - снова начинает девушка. - Есть такие люди, которые разбираются со странностями всякими.

- Со странностями? – морщу лоб.

- Да, ведь ты не можешь не согласиться, что не все в нашей жизни так просто и очевидно, как описывают в учебниках. Есть уйма вещей, которые лежат за пределами линейных закономерностей. И ладно бы они там лежали и никого не беспокоили. А они таки иногда беспокоят. Людей беспокоят. Пошаливать порой начинают. И всерьез так.

- Они? – непонимающе переспрашиваю я.

- Они, - смотрит на меня строго и веско.

Ну… По мне так, это странность нашего разговора уже превышает всякую линейную… всякое вероятие. Ой! – вдруг пугаюсь я. А вдруг она психованная? Свихнулась на почве анализа своих безумных тестов? Точно! Это ее Маркин так доконал. Подтолкнул к черте. Довел до точки кипения мозгов. Невольно отодвигаюсь подальше. Смотрю: вроде глаза, как у нормальной. Хотя кто ж их разберет? Говорят же, что не существует нормальных, есть только недообследованные.

- И вот в нашей работе, - продолжает психическая, - используются разные нетривиальные методы. А также привлекаются люди, имеющие не совсем обычные способности.

Девушка кидает на меня быстрый взгляд, и я начинаю чувствовать себя неуютно. О чем это она?

- Ты про экстрасенсов ведь слышала? – спрашивает в лоб.

- Да враки это, наверное, - неуверенно говорю я, боясь, что голос выдаст меня, и ерзаю на месте. Что-то как-то холодать начало. Не пора ли нам на зимние квартиры?

- Да нет, Ксения, это все чистая правда, - замечает девушка. - Такие люди есть, и я с некоторыми из них знакома. По работе.

- Ни фига себе, - стараюсь изо всех сил выжать из себя удивление.

- А кроме прочего, нам приходится контактировать с органами.

- Какими… органами?

Этот разговор мне нравится все меньше и меньше, но как прервать его и уйти с гордо поднятой головой, я не знаю.

- Ну, с полицией, например. Не со всей, а лишь с некоторыми конкретными людьми, которых поневоле приходится посвящать в наши секреты.

Да не нужны мне уже ваши секреты. Отпустите душу на покаяние. Робко кошусь на собеседницу. Как там ее историчка назвала? Старательно припоминаю имя. Алевтина? Алиссия? Нет, там что-то попроще было. Александра, кажется. Отчество не помню.

- Мне летом пришлось по работе пересечься с одним очень умным полицейским, - как ни в чем не бывало продолжает Александра. - Его по службе из вашего города в областной центр перекинули. Там мы и столкнулись, когда пришлось одно дело расследовать.

- Какое дело? – спрашиваю чуть ли не шепотом.

Александра хмурится.

- Да нехорошее это дело было. Кровавое. Тебе о нем знать незачем. К счастью, все уже в прошлом. Убийцу поймали и обезвредили. Дело не в этом. Следователя, который вел это дело, звали Вадим Михайлович.

Вздрагиваю и тут же старательно прячу глаза. По спине пробегает озноб.

- Ты его знаешь, Ксюша?

Мягко стелете, уважаемая Александра, но и мы, знаете, тоже не лыком шиты.

- Не, не помню, вряд ли, - отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно безразличнее.

- Странно. А вот он тебя очень хорошо помнит.

Тщательно рассматриваю обтянутые в перчатки пальцы. А сама лихорадочно прикидываю возможности ухода по-английски. Вот, скажем, если я прямо сейчас с места без предупреждения стартану и рвану наперерез через сугроб и заборчик, догонит? А если очень быстро? Потом вспоминаю «шкафчика» и сдуваюсь. Нет, такой, если надо, дверь нашей халупы одной бровью вышибет. И даже глазом не моргнет. Да и адрес мой у них наверняка имеется, подсказывает мне всхлип разума.

- И рассказал мне Вадим Михайлович прелюбопытную историю, - продолжает Александра. - Как одна девочка помогла ему поймать маньяка, жестоко расправившегося с ребенком. Школьница эта сказала ему, что якобы видела, как убийца уходил с места преступления. Однако Вадим Михайлович на человеческой лжи собаку съел. И вранье девочки той сразу же раскусил. Решил проверить и проследил ее путь от школы до гаражей. Подсчитал, сколько времени ей понадобилось бы, чтобы столкнуться там с убийцей. И получилась в результате несостыковочка. Ну никак не могла она на том месте в момент убийства оказаться. Врала та девочка...

Старательно разглядываю следы от рифленой подошвы сапог на снегу. Вот оно, значит, как. Раскусил меня Вадим Михайлович. А я-то, дура, думала, что уболтала его, убедила. Полицейского. Который почище любого психоаналитика в людях разбирается. Вот тебе, Ксюха, щелчок по зазнавшемуся носу. Думала, ты умнее других?

- И что этот полицейский сделал? – едва удается пропищать мне внезапно истончившимся голоском.

- Вадим Михайловича рассудил так. Разумеется, девочка могла с чужих слов рассказывать. Кто-то видел, но сам побоялся признаться. И ее попросил. А могла и специально на невиновного человека наговаривать. Все в жизни бывает. Только вот излагала та девочка так убедительно, с таким жаром, так упирала на то, что уверена в виновности убийцы, что Вадим Михайлович дрогнул. «Такая правда в ее глазах горела, - рассказывал мне следователь, - что я невольно заразился этой уверенностью. Может, сама и не видела, но в том, что убил именно этот человек, была убеждена на все сто поцентов. И я решил ей поверить. Стал подозреваемого проверять. И что вы думаете? Ведь права она оказалась. Действительно, сосед тот, на которого она указала, убийцей оказался». А теперь вопрос…

Ладно, добивайте. Ваша взяла. Хотя могли бы и без барабанной дроби обойтись.

- А вопрос такой, - голос Александры доносится как будто издалека. - Как эта девочка смогла понять, кто убийца?

Я давно уже перестала думать о бегстве. Зачем? Куда? Если даже прошлое догнало меня. Оно поймало меня врасплох, когда я забыла о нем и думать. Сижу, отвернувшись, и смотрю на серую урну с валяющимися вокруг нее окурками. Старательно молчу.

- Я приехала в город по работе, Ксюш, но решила немного задержаться, чтобы найти ответ на этот интригующий вопрос.

- И как? Нашли? – вяло спрашиваю я.

А что тут юлить? Я же уже догадалась, как они меня с этими анкетами обвели вокруг пальца. Я же сама, дура, голову в петлю сунула. Сама расписалась в своей тупости. Вот, оказывается, кто я – самонадеянная дура.

- Ксюша, у тебя уникальный дар. Такой бывает у одного на сотни миллионов.

- Разве? – криво усмехаюсь. - И что с того? Сову мне пришлете из Хогвардса?

- Ну, чего нет, того нет, - разводит руками Александра. - Такому нигде не обучают. Это врожденное. Так что тебе и обычного среднего образования за глаза хватит. А вот как использовать твой дар, это другое дело.

- Не надо меня использовать, - тут же пугаюсь я, и воображение услужливо рисует шокирующие картины: как меня похищают и увозят в тайные лаборатории, где ко мне присоединяют разные датчики, ставят эксперименты и…

- Никто тебя и не собирается использовать, - досадливо машет рукой Александра. - Твое дело, как жить. Можешь растрачивать свой талант втуне, а можешь людям помогать. Как того маньяка помогла вычислить.

- Это чистая случайность была, - говорю на автомате, понимая, что этим уже никого не проведу и не обману.

- Ксения, никто тебя ни в чем убеждать не собирается, - строго говорит Александра. - Твой дар, твоя жизнь, твой выбор и твоя ответственность за него.

- Опять про важность мелочей втирать будете? – потухшим голосом спрашиваю я.

- Какая мелочь, - задумчиво говорит Александра, - увидеть приоткрытую дверь, заглянуть за нее, а потом набраться смелости и заявить об этом в полицию. Какая мелочь, но какой огромный шаг храбрости. Ты сделала правильный выбор и спасла многих людей, которые, смалодушничай ты, струсь и отступи, погибли бы в будущем от руки маньяка. Но ты смогла остановить это чудовище. Ты герой, Ксюша.

- Да ладно вам, - вяло открещиваюсь я, чувствуя тем не менее, как уши становятся горячими.

- А представляешь, сколько еще ты смогла бы сделать? Скольких спасти?

- Да не хочу я никого спасать! – огрызаюсь я. - Я хочу жить нормально. Хочу свою комнату, одежду красивую, питаться нормально. Денег хочу много, чтобы и сестру вытащить с этого дна. Вот что я хочу. А на других мне…

- Плевать?

- Ну пусть не плевать. Но они-то для меня ничего не делают. Почему я должна?

- Да, ты не должна, - тут же соглашается Александра. - Никому и ничего. Но если сама вдруг однажды захочешь?..

- Не захочу, - упрямо говорю я. - Мне и одного раза хватило. Знаете, сколько лет я заснуть от кошмаров не могла? Да мне запах этот тошнотворный повсюду чудился. Снилось, что он лезет ко мне изо всех темных мест. Открою шкаф, а оттуда этот смрад, и руки ко мне тянутся. Или… Да я до сих пор из-за него темноты боюсь.

- Понимаю, - говорит Александра, - поэтому и не настаиваю. Это действительно не всем под силу. Хотя ты сильная.

- Это я – сильная?

- Сильная, сильная. И смелая к тому же. И для людей много чего хорошего сделать сможешь.

- Да чего я смогу-то? – горько усмехаюсь я. - Вы, может, себе вообразили, что я невесть на что способна? Да если хотите знать, я ничего особенного такого и не могу.

- А что ты можешь?

- Что? Ну… ауру у человека прочитать. Понять, какие чувства им в данный момент владеют. Какой он по характеру. Еще могу, взяв в руки предмет, понять, кто его держал в руках. Это если времени почти не прошло с того момента. Еще… Да все, пожалуй.

- Это потрясающе!

Смотрю на неподдельное восхищение в глазах Александры. Что, удивила? Знай наших. Распрямляю спину.

- Ты представляешь, что можно сделать с такими способностями?

Да представляю я, представляю. Я только пока не придумала, как это монетизировать можно. Тру замерзшие руки. Что-то мы засиделись. Смотрю на часы. Мама дорогая! Это столько времени прошло?!

- Что, уже пора тебе? – участливо спрашивает Александра. - Извини, что задержала так сильно.

- Ничего, - фальшиво отвечаю я. Ох, и будет мне от матери, если ужин не успею сготовить. А еще уроки. И прибраться бы неплохо было. Бабушка уже несколько дней в больнице лежит. Так что все на мне.

Мы поднимаемся со скамейки.

- Ксюш, я тебя больше беспокоить не буду. Сама решай, как жить. Никто за тебя дорогу не выберет. Но я почему-то уверена, что ты правильный выбор сделаешь. И по какой бы ты дороге ни пошла, ты не сможешь пройти мимо человеческой беды и горя. Непременно остановишься и подойдешь. И тогда, возможно, применишь свой дар. Но вот о даре своем ты лучше помалкивай. Разные люди есть. Плохих тоже немало. Так что будь осторожней.

- Хорошо. Обещаю.

- И вот еще что…

Александра роется в сумке и достает листок бумаги. Протягивает мне. Вопросительно смотрю на бумажку.

- Это тебе контакты мои. Если помощь потребуется. Ни к чему не обязывает. Сохрани на всякий случай. Как спасительный круг на судне. Висит, висит десяток лет, а потом вдруг, да и пригождается.

Смотрю на бумагу.

- А что за телефон такой странный?

- Это код города. Московский номер. Стационарный. Не поменяется. А это мобильный.

Верчу неуверенно в пальцах.

- Ксюш, ты мне очень понравилась. И я очень хочу, чтобы у тебя все счастливо сложилось. Но если что… Звони. В любое время дня и ночи. Ты мне веришь?

И руку протягивает. Беру руку, и меня снова пронзает то чувство. Смущенно убираю руку, как будто стыдясь своих подозрений. Зачем вы сами с полиграфом обнимаетесь-то? Я и так вам…

- Я вам верю, - говорю.

Убираю бумажку в дальний кармашек сумки. Ладно, сохраню на всякий случай. Убудет от меня, что ли?

- Ну тогда давай прощаться.

Киваю головой и смотрю, как Александра уходит от меня по скверу. Почему-то щемит сердце. Как будто друга потеряла. Но разве можно подружиться за каких-то полчаса? Наверное, нельзя. Тогда почему так одиноко и грустно?

Иду домой и думаю о нашем разговоре. Ловко она меня просчитала и на чистую воду вывела. Вызывает уважение своим нетривиальным подходом к вербовке. А может, и правда к ним податься? Нет. Качаю головой. Ни за что. Конечно, мимо человека в беде не пройду, тут и говорить не о чем. Но не более того. Я хочу простого человеческого счастья. И достатка. Которого у меня никогда не было. Разве я этого не заслуживаю? Еще как заслуживаю. Не меньше других. И я этого добьюсь. Раньше вот не уверена была, а теперь знаю, что у меня все получится. Как будто разговор с Александрой придал мне уверенности в себе. Подарил веру в свои способности. Как там говорилось в старых советских фильмах? Путевка в жизнь? Да, именно она. Александра своим неподдельным восхищением, своей верой в меня подарила путевку в жизнь. И я знаю теперь, что смогу идти дальше. Идти, не боясь, не сомневаясь, не оглядываясь, забыв прошлые обиды и горечи, веря в удачу, веря в счастье, веря в людей. Спасибо вам, Александра. Я пойду вперед. И может… когда-нибудь… однажды… судьба снова столкнет нас. По крайней мере, я буду на это крепко надеяться.

ГЛАВА 17. Михаил. Лестница в прошлое

Михаил совсем запыхался, пока поднялся на пятый этаж Таниного дома. Здание сталинской постройки было всем хорошо: высокие потолки, широкие коридоры, просторные кухни и высокие окна, но такая роскошь, как второй лифт в подъезде, там предусмотрена не была. Сейчас шахта лифта на первом этаже была огорожена щитами, и оттуда доносились голоса рабочих, которые разбирали последствия неожиданной катастрофы, унесшей жизни двоих людей. Было понятно, что как минимум на полгода жильцы были лишены привычного удобства, и вне зависимости от комплекции, здоровья и степени нагруженности продуктами, взбираться им придется вверх на своих двоих.

«Знатная зарядочка! - думал Михаил, останавливаясь на каждом этаже и утирая пот. - Совсем утратил форму. И ведь каждый год уговариваю себя: надо заняться собой, надо ходить в спортзал, но где там… То одно, то другое… А там и жизнь закончится».

Он вдруг вспомнил, как легко бегал по ступеням в молодости. Боже, кажется, что это было лишь вчера! Вчера или в далеком-далеком прошлом? Прошлом, провороненном хмельными июнями, оплаканном июльскими ливнями, отпетом хриплыми голосами осенних ветров и навсегда похороненном стылыми зимними рассветами. Да, пусть так, но все же, все же… оно ведь было?..

…Солнце, заливающее сочно-зеленую бухту, немилосердно жжет плечи. Неужели за сутки сгорел? – морщится Миха. Жилые корпуса «Буревестника», пансионата для студентов и преподавателей университета, раскинулись высоко на горе. Корпуса преподавателей в два раза ближе к морю и пляжу, чем студенческие корпуса. Но никому и в голову не приходит обижаться на такую несправедливость. «Буревестник» в Вишневке! Попасть сюда мечтает каждый студент, но удается далеко не всем. Мише и его однокурснику Ленчику повезло.

Единственный минус пансионата – его легендарная лестница, испокон веков служащая прекрасным тренажером для ног десятков поколений преподавательского и студенческого состава. В лестнице целых 204 ступеньки, даже не так – не ступеньки, а ступенищи! Высокие, каменные! Лестница уходит далеко вверх и время от времени заворачивает, снисходительно даруя для отдыха уютные терраски, на которых можно остановиться, перевести дыхание и полюбоваться темно-синим, масляно блестящим на солнце морем и обрамленной высокими горами бухтой. Июньское солнце палит нещадно, и тень от глянцевых листьев южных деревьев и лиан манит блаженством прохлады. Но с лестницы на пересушенную землю лучше не сходить: обколешься колючками, поцарапаешься сухими ветками. Нет, дорога к дому, то есть своему корпусу, одна: вверх и вверх по лестнице.

- Девчонки, постойте!

Миха с Ленчиком пытаются догнать Марину и ее подругу Ольгу, легко бегущих по ступенькам. Ребята приехали только пару дней назад и еще не привыкли к многоразовым подъемам и спускам, тогда как девчонки здесь уже больше недели и скачут по лестнице с проворством горных коз.

- Давайте, ребята! На обед опоздаем!

Марина останавливается на площадке и смотрит с прищуром сверху вниз на еле ползущих Миху и Ленчика. Ветер обнимает ее, прижимает легкий белый сарафан к животу и бедрам, отчетливо вырисовывая высокую грудь с влажными пятнами из-за неснятого мокрого купальника. Марина прижимает рукой подол, который готов в любой момент взлететь под порывом ветра и чрезмерно заголить аппетитно загорелые ноги. Миха с трудом отрывает глаза от стройных ног девушки и переводит их на лицо Марины. Девушка вздевает милый носик, слегка подрумяненный загаром, и ее серые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, искрятся смехом. Для нее не является секретом впечатление, которое она производит на Миху.

- Девчонки, давайте хоть минуту передохнем! – отчаянно взывает Ленчик, но в ответ ему слышится только задорный смех подруг, которые едва дождавшись ребят, снова принимаются карабкаться вверх по лестнице.

- Миха! – бросает на друга измученный взгляд Ленчик, но Миха только подмигивает ему и устремляется вслед за Мариной. И снова вверх по ступенькам, несмотря на колотящееся сердце, несмотря на мокрую от пота спину – кажется, что и не купались три часа в море, - сквозь зеленое буйство кавказской растительности. Как можно отказаться от этого: идти, погружаясь в сладкую усталость, бороться с искушением поймать рукой и погладить изящные лодыжки в легких босоножках, видеть перед собой танцующую фигурку с мокрыми извивами волос, которые оставляют на белой ткани и на серых камнях сорвавшиеся темные капли. Идти, без стеснения окидывая взглядом упругие формы, иногда ловить насмешливый, но все понимающий взгляд девушки, все вверх и вверх, в звенящий от цикад воздух, среди ароматов цветущих магнолий, как будто поднимаясь вслед за мечтой, вслед за счастьем к хрустальным неведомым вершинам гор…

Михаил досадливо морщится. То вчера давно отзвенело и затихло. Оно давно растеклось по ладоням и врезалось канавками навек неизменных линий жизни, судьбы и любви. Эти тонкие канавки, выйдя из одной точки между большим и указательным пальцем, бесповоротно разбежались в разные стороны, как радиальные линии метро. И нет той силы, которая снова могла бы заставить их пересечься в какой-то немыслимой и нереальной точке пространства.

Мужчина наконец достигает пятого этажа и останавливается перед знакомой дверью. Когда он был тут в последний раз? Да лет пять назад, кажется. В последние годы в тех редкими случаях, когда ему надо было встретиться с Сергеем не по работе, они предпочитали встречаться на нейтральной территории, например, в ресторане. Сергей не звал Михаила домой. Нехотя упоминал какие-то семейные неполадки, в чем-то извинялся, отводил глаза. Михаил не вникал и не настаивал. Жизнь неумолимо разводила и их тоже, переводя дружеские отношения в деловые. А вот сегодня попросил. Надо же! Значит, действительно беспокоится о дочери.

Михаил нажимает звонок и внимательно прислушивается. За дверью тишина. Нет дома? Зря приехал? Он морщится. Потратить час времени на пустое катание по пробкам – это неслыханная роскошь для занятого человека. Михаил снова звонит и снова прислушивается. Но разве что услышишь? По лестнице снуют люди, из шахты лифта слышатся голоса и звуки инструментов. Михаил едва удерживает себя от детского искушения приложить ухо к двери. Глупо, как глупо!

- Таня, ты дома? – не выдерживает мужчина и спрашивает громким голосом.

За дверью тут же раздается скрежет ключа, как будто девочка за дверью только и ждала этих слов, и дверь распахивается.

- Здравствуй, Таня! – говорит Михаил и тут же чувствует удар в сердце.

Боже, как же она похожа! Если бы Михаил не знал, что перед ним дочь Сергея и Марины, он решил бы, что это сама Марина. Та Марина, из его далекого прошлого, может, немного моложе той, но почти та. Те же огромные серые глаза, опушенные длинными ресницами, тот же изящный носик, чуть вздетый в милой заносчивости.

Когда Михаил видел Таню несколько лет назад, она еще пребывала в неопределенно-невзрачном состоянии подростка, состоянии, которое предшествует чудесному преображению в женщину. Но вот – вуаля! – это чудо произошло, и, несмотря на угловатость движений, на такую популярную среди подростков одежду унисекс, прячущую женские выпуклости, под всеми этими не до конца стесанными слоями камня уже видна прекрасная статуя, которой до совершенства осталось всего несколько крошечных ударов резца.

Таня смотрит на Михаила, нахмурив брови и слегка наклонив голову, и в этом милом жесте он снова видит ее – Марину из его далекого прошлого.

- Танечка, ты меня не узнала? Это я, дядя Миша.

Облегчение, которое отобразилось на ее лице, заставляет Михаила улыбнуться.

- Ой! Простите! Конечно же, меня папа предупреждал.

- Пройти можно?

- Да-да, разумеется.

Таня смущается, отступает назад, и Михаил переступает порог квартиры, в которой он давно не был.

- Вы чай будете?

- Не откажусь, - решает Михаил и снимает ботинки.

- Где? В большой комнате?

- Да зачем нам такой официоз? На кухне уютней.

Таня уходит на кухню, и оттуда доносится звон посуды и шуршание пакетов. Помыв руки, Михаил идет знакомым коридором и усаживается на стуле за барной стойкой. Он поглядывает на хлопочущую девочку и ищет в ней теперь уже не сходство, а отличия от матери. Их тоже немало, и его сердце постепенно успокаивается, возвращаясь к привычному ритму.

- Как же ты выросла, как изменилась, - не выдержав, признается он. - Я тебя сто лет не видел.

- Да, я тоже, - легко соглашается Таня без особого сожаления и ставит перед Михаилом чашку дымящегося чая и вазочку с конфетами, печеньем, мармеладом и пастилой.

- Я смотрю, ты тут с голода не пропадаешь, - кивает Михаил с улыбкой на горку сладкого.

- У меня много еды, - пожимает плечами Таня.

Михаил смотрит на замкнутое лицо девочки и не знает, как строить разговор. Да, задал ему Сергей задачу. Вряд ли Таня будет с ним откровенничать, даже если у нее и возникли какие-нибудь девчачьи проблемы. Да и какие проблемы могут быть? Поссорилась с подружками? Помирится. С парнем разругалась? Ну, об этом она точно не расскажет почти не знакомому ей другу отца. И вот что тогда Сергей от него хотел?

- Папа почему-то решил, что у тебя могло что-то приключиться, и попросил навестить, - решает он пойти напролом и пристально вглядывается в лицо девочки.

Таня меняется в лице и бросает на Сергея пронзительный взгляд. Господи, и взгляд такой же, как у Марины! Да, генетика великая вещь, но как же странно видеть одного человека в другом!

- Так у тебя все нормально?

Таня опускает глаза и нервно стучит ложечкой по блюдцу. Не отвечает. Сам черт этих подростков не разберет. Ведь наверняка же какая-нибудь чушь на постном масле.

- У меня все в порядке, - отчеканивает ровным голосом Таня. - Так папе и передайте. Все у меня хорошо.

- Ладно. Так и сделаю.

Разговор не вяжется. Михаил пьет чай и мучительно выискивает темы для разговоров. Но все его попытки разговорить Таню натыкаются на стену… нет, не равнодушия, а чего-то другого… Она как будто не слышит его, прислушиваясь к одной ей ведомым мыслям, но при этом не высказывает ни поспешности, ни желания избавиться от нежданного гостя. Однако через полчаса Михаил сдается. Выполнил просьбу друга, проведал и хватит с него.

- Ну тогда я поехал, Танечка, - говорит он.

Таня пожимает плечами. Провожает гостя до входной двери, стоит, прислонившись плечом к стене коридора, и наблюдает, как Михаил завязывает шнурки ботинок.

- А я вас помню, дядя Миша, - вдруг говорит она без всякой связи с предыдущим.

- Прости. Не понял.

- Я вас помню, - упрямо повторяет Таня. - В детстве. Я тогда совсем маленькой была. Однажды просыпаюсь утром, а рядом с постелью стоит огромная коробка, полная зеленых мандаринов. И кукла в них лежит большая. Я ее потом Соней назвала. А мама и говорит: «Это тебе дядя Миша привез с юга».

Михаил расплывается в улыбке.

- Точно. Было такое. Я тогда в Абхазию в командировку ездил. И привез тебе в подарок мандарины и куклу. Неужели помнишь?

Таня кивает головой. Глаза ее в полумраке горят болезненным блеском. Такой бывает у людей, долго болевших и уставших душой, которых долго качало над черной бездной, перевешивая гири судьбы то в одну, то в другую сторону.

- Дядя Миш…

- Что, моя дорогая?

- Дядя Миш, а вы не скажете, где находилась та квартира, где мы с папой и мамой до переезда сюда жили?

Михаил старательно наклоняется и заново распускает уже завязанный шнурок. Он медлит в попытке придумать ответ, в попытке скрыть свое перекошенное лицо и вспыхнувшую в глазах растерянность.

- Какая квартира, Тань?

- Я помню, - упрямо повторяет девочка, глядя в затылок Михаилу. Он чувствует это по тому, что руки вдруг стали потными, и шнурки скользят, не желая завязываться как надо. - Я помню, что мы жили в другой квартире. У нее окна выходили на институт.

- На институт?

- Да. И когда в институте раздавался звонок, ну, на перемену, я его слышала. А в окно был виден маленький двор с клумбой, и посередине двора огромный тополь и деревянный домик-горка.

- Зачем тебе эта квартира сдалась?

- Не знаю. Захотелось туда поехать. Вспомнить. Вы не скажете, где этот дом?

Михаилу не хочется выкручиваться, но и говорить правду тоже нельзя.

- Танечка, я уже толком не помню. Где-то на Таганке, кажется.

- А поточней?

- Извини, не помню, - разводит мужчина руками, - Ты родителей спроси. Уж они-то точно должны знать. А я там пару раз всего был. Да и давно это было.

- Значит, не помните?

В ее голосе звучит непонятное ему упорство и разочарование, и Михаил удивленно вглядывается в вопрошающие глаза.

- Может, все-таки скажешь, что ты хочешь узнать. И зачем тебе та старая квартира.

Таня молча смотрит на него, потом, не выдержав напора, опускает глаза.

- Да так, вдруг вспомнила. Делать сейчас особо нечего, вот и подумала: съезжу посмотреть.

- Танечка, ты, если что, звони мне, - растерянно говорит Михаил. - Я тебе сейчас номер продиктую.

Таня равнодушно кивает головой, идет за телефоном, послушно вбивает цифры, но Михаил ясно видит, что звонить она не будет и записывает номер телефона только для проформы, только потому, что не хочет спорить.

- Ну… тогда я пошел?

Девочка снова, не отрываясь, таращит на него глаза, как будто пытаясь выразить что-то недоступное словам, и молчит.

Михаил чувствует себя неловко.

- Таня, ты точно ничего не хочешь мне рассказать? Или может, маме позвонить?

И тут же видит, как девочка снова замыкается в себе, ожесточение накатывает на ее лицо приливной волной, делая глаза враждебными.

- У меня все чики-пуки, дядя Миша! – резким и ерническим тоном отрезает она. - Все пучком! Так им и передайте! Всего хорошего!

И дверь резко захлопывается перед лицом Михаила.

Вот и поговорили. Вот тебе и сходил, вот тебе и удружил старому другу, с досадой качает головой Михаил и оглядывается. На лестничной площадке никого нет, только темные дыры дверных глазков холодно и подозрительно косятся на него в неодобрительном молчании.

Михаил начинает спускаться вниз. Достает из кармана телефон и едва не задевает локтем медленно поднимающуюся вверх молоденькую девушку. Девушка неторопливо ставит ноги на каждую ступеньку и легко ударяет пальцами по перилам, как будто в такт звучащей в ней и ей одной слышной музыке. «Какая красотка!» - успевает подумать Михаил, потом неодобрительно косится на выкрашенную белым цветом прядку в темных волосах девушки и тут же сосредотачивается на разговоре.

- Да, Сереж, я сходил к Тане… Нет, ничего такого не заметил. Хотя ты знаешь… Она стала меня вдруг расспрашивать про вашу квартиру на Таганке, ту, старую. … Да ничего я ей не сказал. … Что ты кричишь? … Как будто я сам не понимаю, что нельзя говорить. … Откуда я знаю, что ей в голову пришло? … Да вроде все в норме. … Ага, спрашивал. … Да кто же их разберет, этих подростков?! … Да не бери в голову. Ну что с ней может случиться? Все ребячество. … Да не за что, не за что! … Вот еще! … Ага, до связи. Ну бывай!

Михаил быстро добегает до машины, захлопывает дверцу и откидывается на сиденье. Дождь льет, как из ведра. Все лобовое стекло усыпано обрывками листьев и цветов сирени, безжалостно сорванных ураганным ветром с ветвей.

Нет, пожалуй, он подождет, пока хоть чуть-чуть утихнет. И на работу уже не поедет. Черт с ней, с этой сертификацией. Дело запущено, идет помаленьку, от него уже почти ничего не зависит. Сергей пузо греет на югах. Ну понятно - белая кость! Это Михаил тут то ласковым зайчиком, то белым котиком круги нарезает. А Сергею-то с чего жилы рвать?

Мужчина откидывается на сиденье и закрывает глаза. Боже, как она все-таки похожа. Другая прическа, другая одежда, чуть другие губы и подбородок – тут в Сергея пошла - но глаза! Боже мой! Ее глаза! Глаза Марины из той невозвратимой юности, которая была так давно, что когда он вспоминает прошлое, ему кажется - смотрит художественный фильм о самом себе. Но ведь это было? Да, было.

Прошлое отзывается болью, эта боль зовет его, как дальний плавучий маяк, как заржавелый бакен, протянувший облепленную кораллами цепь в бездонную глубь. Бакен качается на темных волнах раскаянья, он манит светом издалека, но не подсказывает безопасный курс, нет, напротив, этот маяк хочет утянуть в бездну. Бездну вины, бездну сожаления о том, что он сделал, о том, что мог бы не делать. И как заставить погаснуть этот маяк? Как усмирить и утишить эту безбрежную боль, которая временами настигает Михаила, окатывая темной волной, вырывает штурвал из уверенных рук и хочет заставить изменить курс ловко и удачно направленной в счастливое будущее жизни? Как?..

ГЛАВА 18. Михаил. Лето несбывшихся надежд

Конец третьего курса. Миха, как и его однокурсник Ленчик, только что сдали сессию, и впереди целое лето счастливого ничегонеделанья. Ребята не поверили своим глазам, когда получили путевки в вожделенный Буревестник. И даже когда они торопливо собирали вещи, даже когда махали провожающим рукой со своих боковых плацкартных мест – мать Михи наотрез отказалась остаться дома и поехала провожать сыночка до поезда - их не оставляло ошеломляющее чувство удачи, нежданно упавшей в шальные руки.

Тогда тоже бушевал июнь, в Москве шли ливни, но на Черном море погода сияла ясной улыбкой. Михе повезло сдать сессию без «хвостов», повезло получить путевку, повезло купить недорогие билеты, повезло, что море почти не штормило. Да и с Мариной тогда тоже повезло познакомиться. В первый день приезда. По крайней мере, тогда Михаилу это показалось невозможной удачей, счастьем. Так он тогда думал…

-… Строго в двадцать три ноль ноль двери в корпус закрываются, - строго выговаривает администратор.

- Комната на первом этаже? – Ленчик хитро подмигивает другу.

Миха подмигивает в ответ. Зачем им двери, если, чтобы забраться в номер, достаточно перешагнуть через перила балкончика, и ты в дамках?

- Девчонки! – внезапно кричит администратор и застывает на месте, воздев осуждающий взгляд вверх. - Сказал же вам, чтобы вы на балконе все вместе не скакали, и на перила не облокачивались! Ну рухнет же! Совсем обветшалый корпус.

Девчонки машут рукой незагорелым парням с вещами в руках и веселой хихикающей стайкой тут же улетают с балкона на втором этаже к себе в номер. Ленчик с улыбкой кота, объевшегося сметаной, смотрит на Миху, а тот на него. Да, отдых обещает быть наипрекраснейшим.

- Все молодые люди живут на первом, а девушки на втором, - объясняет администратор. - Душ на этаже. Прочие удобства тоже. Проходите. Располагайтесь. Ваша комната в углу. Номер на пятерых. Еще трое заедут завтра.

- Спасибо! – в один голос говорят ребята и затаскивают тяжелые сумки.

В первый день они плавали до посинения. Море не отпускало их. Миха висел посреди огромного соленого пространства, и оглушительное счастье качало его вместе с волнами. И даже после ужина, несмотря на резко упавшую на землю чернильную темень южной ночи, они снова отправились на пляж.

Шум волн, набегающий издалека, как предвкушение счастья. Огромные звезды, пронзающие душу тоской о неведомом, но чудесном. Серая полоса прибоя, особо заметная в ночи. Ш-ш-ш – слуш-ш-шай наш-ш-шу тайну – ш-ш-ш – молчи и слуш-ш-шай, слуш-ш-ш-шай. Может, в мире и есть что-нибудь более прекрасное, но ни одно лето и ни одно море не западало Михе в душу так, как то июньское, заветное и теперь невозвратно-далекое. Они шли с Ленчиком, почти не разговаривая, просто впитывая теплый морской ветер, оседающий на коже микроскопическими частицами далеких глубинных тайн Черного моря.

- Пойдем до конца бухты?

- Пойдем.

Ребята услышали голоса, когда отошли уже метров на сто от середины пляжа. Звуки сначала показались странными, не похожими ни на что, и только подойдя поближе, Миха и Ленчик стали разбирать смех и отдельные слова.

- …Ой, сейчас умру!

Дикое ржание в ответ.

- Я думала, что это… А это белый камень был…

- Я сейчас утону от смеха. Но делать-то что?

- Что-что? Все то же! Мы же не морские котики, чтобы здесь всю ночь…

- И как это вообще получилось?

- Ну тебе-то простительно. У тебя зрение минус пять. А я-то как?..

- Как представлю сейчас, что мы в корпус вот так пойдем…

- А мы по зеленке…

- Ночью по колючкам! - и снова дикий смех.

Похоже, двое. Миха с Ленчиком переглядываются. Темнота адская. Не видно ничего уже в десяти метрах.

- Эй, девчонки, вы в норме?

В ответ мертвая тишина. Только плеск черных волн, с шипением разбивающихся вспененной полосой о гальку. И вдруг снова взрыв смеха.

- Это же я их испугалась. И как чесанула…

- Все, Марин, надо сдаваться…

Ленчик усмехается.

- Ау-у, девчо-о-онки! Ну так что - нужна помощь, или мы пошли?

Пара секунд горячего перешептывания, и наконец робко:

- Нет-нет, мальчики, помогите, пожалуйста!

- Да вы где?

- Мы в море.

Михаил и Ленчик приглядываются. И правда. Двое. Плавают совсем рядом с берегом. Только головы видны.

- У вас что-то случилось? Помочь вам?

- Да, помогите, пожалуйста, - жалобно-жалобно, но голос так и дрожит от смеха.

- Что, вытащить, что ли?

- Ой нет! Ни в коем случае! - и снова двойной смех, уже почти со стоном. Ржут, как лошади. И фыркают, кажется.

- А чем помочь-то?

- Вы нам одежду найдите. Если не сложно. Мы ее положили на камень. Сверху белый сарафан. Чтобы в темноте увидеть. А пока плавали, теченьем, видимо, в сторону отнесло.

- Что отнесло? Одежду?

- Да какую одежду? Нас отнесло. И теперь не можем найти.

- Вот чудные, - удивляется Ленчик. - Вышли бы и искали себе.

Миха толкает его в бок.

- Ты не просек, что ли? Они же голые. Ночью не видно, вот и купаются нагишом.

Ленчик, до которого дошел комизм ситуации, прыскает.

- А может?..

- Не смей и думать. Пошли их одежду искать.

Преисполненные рыцарских чувств, развеселившиеся ребята быстро находят одежду. Девчонки и правда ее на камень положили. На видном месте. Только их течением метров на пятьдесят отнесло в сторону. Миха улыбается, представив, как эти голые дурехи по берегу метались, от каждого мимо проходящего кидаясь в спасительные волны. Ну и вот как они планировали домой вернуться? По склону в обход лестницы и корпусов по колючкам?! Смех и слезы.

- Девчонки, вот ваша одежда! На камень кладем.

- Ур-ра! Мальчики, а вы не могли бы?..

- Может, помучить их? – шепчет Ленчик.

Миха берет его за локоток и отводит в сторону. Друзья стоят, благородно отвернувшись, пока жертвы легкомыслия торопливо вылезают из пен морских и натягивают на себя одежду.

- Мальчики, вы наши спасители!

Ребята поворачиваются. В темноте толком не разобрать, симпатичные или нет. Но голоски и фигурки ничего себе так.

- Ой спасибо вам!

- Спасибо не булькает!

- Да ладно, мы проставимся, если что. Не вопрос.

- Да ну что вы! Это шутка! Вы с какого, девчонки?

- Мы с биологического. Первый курс закончили. Я Марина. Это Оля.

- Миха и Ленчик. Мы с юрфака. На четвертый курс перешли.

Даже в темноте видно, как девчонки переглядываются и корчат друг другу рожицы.

- Да ладно. Мы не придурки, - усмехается Ленчик.

- Да-да. Мы хорошие. Давайте дружить! – поддерживает его Миха.

Для ребят не секрет, какое у юрфаковцев реноме среди других факультетов.

- Угу, - замечает Ольга. - Такие же хорошие вчера пьяные в душе торчали. И не уходили. А душ, между прочим, один на всех. Мы помыться не могли.

- Прошу принять искренние извинения от лица всех юристов. И даже от лица тех идиотов.

- Ну что с вами будешь делать? Вы же наши спасители. Прощаем.

- Так мы теперь на хорошем счету?

- До первого нарекания - да, - снисходит к ним Марина.

- Будем стараться, ваш-бродь!

Ленчик выпучивает глаза и подносит ладонь к голове. Девчонки машут на него рукой и прыскают.

- Давайте проводим вас до корпуса, - предлагает Миха. - А то вдруг еще что-нибудь с вами приключится?

- Ой, не надо нам больше приключений! На сегодня норму перевыполнили.

Девчонки снова закатываются от смеха.

…Тусклый свет преломляется на тонких чертах и смуглой в ночи коже. Глаза кажутся сияющей бездной. Странные тайны бродят в ней, вспыхивая серебряными искрами – отсветом далеких звезд. Легкая ладонь доверчиво ложится в твою руку – Осторожно! Тут скользкий валун! - как прибой доверчиво ложится на берег и снова отступает назад, оставляя в душе обрывки водорослей, ракушки и другие сокровища моря, бескорыстно отданные земле.

Ночью так легко и бесстыдно думается и говорится о сокровенном, о том, в чем никогда бы не признался в безжалостном свете полудня! Смех летит над притихшим полночным берегом, переплетаясь с солеными брызгами, и оседает на сумрачно примолкших горах.

Марина идет по кромке воды с босоножками в руках, не боясь оступиться или поломать ноги на гальке. Волны – такие теплые ночью – с нежностью омывают белые узкие ступни и уползают назад, утягивая мелкую гальку и песок. Ш-ш-ш – слуш-ш-шай на-ш-ш ш-ш-шепот, слуш-ш-шай! – ш-ш-ш – все не случ-ч-чайно, все нарош-ш-шно, слуш-ш-шай, слуш-ш-шай! Конечно, все не случайно, как неслучайно это огромное счастье, эта вдруг сбывшаяся мечта о невозможном, о немыслимо прекрасном…

Пока болтали, пока еще погуляли по берегу, пока поднялись вверх по нескончаемой лестнице, уже и время вышло. Входная дверь в корпус девчонок закрыта.

- Как же вы попадете к себе? – смущаются ребята. Миха тут же начинает придумывать разные способы спасения барышень, причем один вариант джентльменистей другого. Однако Марина только снисходительно улыбается и машет рукой.

- Ой, какие проблемы. Да не берите в голову!

Марина с Ольгой проходят вдоль корпуса с заинтригованными кавалерами в арьергарде и, увидев в одном из окон на первом этаже горящий свет, без стеснения перемахивают через перила балкона. Они машут на прощанье рукой Михе и Ленчику, проскальзывают в чужой номер, и ребята уже слышат громкий в тиши южной ночи разговор изнутри.

- Мальчики, можно через вас на второй этаж пройти?

- О! Какие люди! Леди, присоединяйтесь!

- Прекрасные незнакомки! Давайте с вами зна… знакомиться.

Судя по полупьяным голосам, пирушка в номере в самом разгаре. Миха невольно напрягает кулаки, готовый в любую секунду прийти на помощь. Но девушки с легкостью выкручиваются.

- Завтра, мальчики, завтра. А сейчас мы устали.

- Да, ребят, уж извините, но мы к себе.

- Да без проблем. Только на чела не наступите у дверей.

- А его нельзя немного оттащить? Ага, вот так… Спасибо!.. Вот буквально еще на десять сантиметров подвинуть… О! Гранд мерси!

И Миха с Ленчиком видят, как девушки легко протискиваются в образовавшуюся щелку и исчезают в полумраке.

- Вот это девчонки! – усмехается Ленчик и качает головой.

Но Миха молчит.

…Разве он видел кого-нибудь кроме нее? Разве рука сможет теперь забыть касание тонких пальчиков и пряди волос, которые шевелил ночной ветерок. Разве их души не связала навек тайна, которую им нашептали колдовские волны? И разве он готов доверить и высказать кому-нибудь эту тайну? Разве эта тайна не погрузилась на дно его души, мягким ударом о песок всколыхнув всю вселенную? И разве она не осталась навеки там, среди обломков кораблей, останков доисторических чудовищ и в сплетениях глубинных водорослей, лежать неприкосновенным для кощунственных глаз смертных сокровищем? Да, пусть так и лежит…

Не прошло и пары дней, как Миха влюбился в Марину окончательно и бесповоротно. А по словам Ленчика, не просто влюбился, а фатально одурел от своей любви. Ленчик безусловно имел право на недовольство: увлечение полностью поглотило и переварило друга, выплюнув лишь жалкие ошметки, которыми и приходилось довольствоваться партнеру по отдыху. И никакие другие увлечения, никакие другие знакомства Миху уже не могли заинтересовать. Бедный Ленчик, который планировал на отдыхе оторваться по полной, оказался предоставлен неприкаянной участи одинокого флибустьера.

Михе хотелось каждую минуту проводить с Мариной, начиная с раннего завтрака и до самой ночи. Он искал ее глазами в столовой, где в несколько смен проходили довольно однообразные в питательном плане трапезы, на пляже, протянувшемся широкой серой полосой гальки от одного конца бухты до другого, на дискотеке, регулярно устраиваемой для увеселения университетской молодежи.

Хотела ли девушка того же, оставалось для Михи загадкой. Однако если даже это было и так, демонстрировать свои желания Марина явно не спешила. Девушка была неуловима, как ветер. Михе то и дело приходилось вылавливать ее из гущи различных мероприятий. То подруги в Сочи спозаранку с мехматовцами уехали, то пошли в кафе на трассу шашлыки есть, не особо беспокоясь о собственной безопасности, то на экскурсию в горы записались, то «Тридцать три водопада» отправились покорять. И приходилось нажимать на горло собственной гордости и напрашиваться в компанию к Марине и Ольге. И снова, и снова, и снова.

Экскурсия на водопад Девичьи слезы. Жгучее солнце проникает яркими брызгами сквозь пышную листву высоких деревьев. Словно орошенные слезами, зеленые листья лиан сплошь обволакивают каменные отвесные стены. Экскурсовод, с трудом стараясь скрыть безразличие к тысячу раз повторенной истории, вещает:

- …такая вот красивая легенда. И с тех пор возникло поверье, что пить из водопада нельзя. Будет несчастливая любовь. Однако если есть желающие проверить это на себе, то пожалуйста… Та-ак, уважаемые туристы. Десять минут на отдых. Потом едем дальше. Желающие могут поплавать, но предупреждаю, что вода очень холодная.

Марина тут же начинает раздеваться. Под сарафаном купальник, ведь их заранее предупредили о возможности окунуться.

- Марин, ледяная же вода, - Миха пытается образумить девушку.

- Ну и что? – говорит та и с визгом бросается в воду, рожденную высоко в горах. - Бр-р! Ну и водичка! Оль, иди сюда.

Но подруга только отрицательно качает головой. Долго в воде не удается поплавать никому: ни Марине, ни еще одному парню, который осмелился к ней присоединиться. Ровно через три минуты покрытая мурашками девушка выскакивает из воды. Миха галантно набрасывает на плечи Марины предусмотрительно захваченное подругами из дома полотенце. Он едва справляется с собой, чтобы удержаться и не обнять свое неуловимое счастье. Но руки послушно выпускают махровую ткань, промедлив на девичьих плечах не дольше допущенного приличиями мгновения.

- Моя группа, уезжаем! – кричит издалека экскурсовод, и все послушно идут к автобусу. Миха тоже делает шаг вперед и оборачивается к девушке, которая зачем-то задерживается возле водопада. Он видит, как Марина набирает в пригоршню струящуюся по зелени воду и глотает ее.

- Ты что? – удивленно спрашивает Миха.

- Сладкая! – говорит Марина, и ее огромные серые глаза искрятся от удовольствия. - А ты что - в суеверия веришь?

И она лукаво улыбается.

- Не особо, - отвечает Миха, не желая признаваться в своей слабости. Ну и что такого, что он верит в приметы? Это всего лишь мера разумной осторожности, разве нет?

Марина подходит к Михе так близко, что он, кажется, видит каждую перламутровую точку в глубине ее глаз. Девушка подносит губы к его уху и шепчет:

- А я совсем не верю! – и, рассмеявшись, бежит догонять недовольную задержкой подругу.

Будь его воля, Миха утащил бы Марину на дальний безлюдный пляж, где можно лежать у берега и покачиваться в прозрачной воде, расслабленно держась за гладкие валуны. Или загорать в тишине под парящими криками птиц, глядя, как вершины гор тают в голубой дымке. А можно даже получить неслыханную привилегию - намазать девушке спину защитным кремом и наслаждаться несколько минут, скользя дрожащими пальцами по предплечьям и спине, где под атласной кожей изящно вырисовывается каждая косточка.

Однако Марина не спешила облагодетельствовать Миху своим особым вниманием, принимая его покровительство как бы нехотя, с легкой гримаской полублагодарности-полусмущения, и ничем не показывала, что ценит его заботу и внимание выше других. И Михе приходилось довольствовался хотя бы малыми крохами.

Дни бежали взапуски, будто торопясь обогнать друг друга в стремительном беге. Они обрушивались то жгучим солнцем, то грохочущим штормом, то теплым ливнем, который превращал на несколько минут дорожки в ручейки, а запахи делал еще более пряными и густыми. И когда день отъезда Марины и Ольги неотвратимо приблизился, Михаил сам пришел в ужас от понимания того, настолько необходимой стала ему эта сероглазая девушка, о существовании которой он еще пару недель назад даже не подозревал.

То лето в Москве тоже было знойным, даря душные вечера, когда отчаянные гудки машин плыли над раскаленными крышами домов и плавящимся от жары асфальтом, а деревья, недополучая живительной влаги, заворачивали листья в истомленные трубочки. Ночами Миха задыхался от бешеных снов, и единственной мыслью по пробуждении было: когда я снова увижу ее, и куда еще мне ее пригласить?

В августе Миха вместе с родителями должен был поехать в Прибалтику к родственникам. И если раньше он всегда радовался этим поездкам, то теперь расставание с Москвой - а читай с Мариной - представлялось ему сущим несчастием.

- Мих, поедем в субботу ко мне на дачу? Ты мне вещи кое-какие поможешь перевезти, а потом мы…

Миха смотрит на Сергея и качает головой.

С Сергеем он дружил со школы, и нельзя сказать, чтобы эта дружба давалась ему всегда легко. «Завидовать некрасиво» - этот постулат вбивали в Миху с детства, но порой так трудно, если не сказать - невозможно - ему следовать.

Вот, скажем, Миха. Он с детства трудится, не покладая рук. «Помни, Миша, - говорили ему родители, - никто в жизни, кроме тебя самого, тебе не поможет. У нас нет никаких связей. Конечно, мы приложим все усилия, чтобы ты поступил в университет, но учиться там, искать работу и пробиваться в жизни тебе придется самому». И Миха очень хорошо усвоил эту незамысловатую мысль. Спасибо родителям хотя бы за то, что они нашли репетиторов и платили им огромные деньги, отказывая себе в последнем. Зато как мать плакала от счастья, когда Миха поверг близких в радостный шок известием о том, что нашел свою фамилию на доске в списке зачисленных абитуриентов. Однако с этого момента учеба и дальнейшая карьера были только в его руках.

А вот Сергей… Сергей словно и не прикладывал никаких усилий, чтобы двигаться вперед. Единственный сын обеспеченных родителей, он привык всю жизнь снимать одни сливки.

Сергей не прошел на бюджет и поступил на платное отделение в Плешку. Институт был выбран с прицелом на будущее: у отца Сергея был свой бизнес, который он планировал передать сыну, когда тот получит профильное образование.

Уже с первого курса института у Сергея была своя машина, и даже не «Жигули», а «Волга», которую отец отдал сыну, купив себе взамен более престижную «Вольво». Это сейчас «Волга» кажется ерундой, а в те времена, когда машины далеко не у всех, и иномарки в стране можно было пересчитать по пальцам… Да Миха в то время готов был пожертвовать несколькими годами собственной жизни ради того, чтобы получить во владение хоть какую-нибудь машину, а не то что сияющую «Волгу» цвета «баклажан» с кожаными сиденьями, заменившими заводскую комплектацию, и тонированными стеклами.

- «Откройте рты, сорвите уборы, по улицам едут…» - насмешливо напевает Миха, глядя на друга, небрежно облокотившегося на крыло машины.

- Если ты только вякнешь про мальчиков-мажоров, Миха, то в следующий раз за город поедешь на большой машине с мощным мотором, то есть автобусе, - добродушно улыбается Сергей. - Так что насчет дачи? Поможешь мне? А потом на водохранилище махнем. Погода просто шикардос!

- Нет, извини, есть планы, - пытается увернуться Михаил.

Конечно, он привык к тому, что друг использует его для своих целей, и обычно не заставляет себя уговаривать, но в этот раз цена неоправданно высока.

- И какие у тебя планы? – с недовольством спрашивает Сергей.

- Да я тут в Звенигород решил махнуть. Со знакомыми.

- Я ее знаю? – ехидно интересуется Сергей. - Ладно-ладно, можешь не шифроваться, я тебя насквозь вижу. С кем едешь-то?

- С Мариной и ее подругой.

- О как! Значит, нашу пассию зовут Мариной?

- Никакая не пассия. Просто знакомая, - смущается Миха.

- Ну пусть так. А может, мне с вами махнуть? Старого друга не хочешь пригласить в компанию? Я вас с ветерком довезу. Не на электричке же трясись.

- Хорошая идея, - нехотя соглашается Михаил.

- Ну тогда так и договоримся. Дача и предки подождут. А подруга-то хоть симпатичная? А то я, как ты понимаешь, за рулем буду, выпить не смогу. К тому же, может, там и бутылкой не обойдешься? - подмигивает он.

- Симпатичная. Не беспокойся, - ворчит Миха.

- Тогда уговорил.

Сколько раз потом Михаил ругал себя за то, что согласился на ту совместную поездку. Хотя кто знает, что было бы, если бы он отказался? Никто. К тому же говорят, что от судьбы не уйдешь. И ведь он так или иначе, раньше или позже, но все равно познакомил бы свою девушку с лучшим другом.

- Мадам, месье, прошу садиться!

Сергей открывает дверцу машины перед Ольгой и Мариной и приглашает их сесть назад.

Девчонки устраиваются на мягком сиденье, причем Ольга едва не повизгивает от удовольствия. Она совершает ряд несложных математических действий: сложение Марины и Михи и добавление новой переменной в виде Сергея, - и явно приходит к выводу, что в этой поездке Сергей будет ее визави, поэтому отчаянно кокетничает, посылает улыбки и заигрывает с парнем. Сергей не пытается развеять заблуждения Ольги, однако с большим интересом поглядывает на молчаливую сероглазую Марину. Марина же не спешит пустить в ход свое обаяние, уступая первенство подруге, но ее глаза, пару раз наткнувшись на заинтересованный взгляд высокого симпатичного парня, становятся задумчивыми.

Сергей уверенно рулит, с ехидными репликами обгоняя разных тихоходов, и его хохмы заставляют подружек то и дело расплескивать в машине звонкий смех. На фоне Сергея Миха кажется себе скучным и нудным. Он пытается подстроиться под тон Сергея, острословить, но сам чувствует, что его шутки звучат блекло и неестественно, и от этого еще больше злится и стушевывается.

В Звенигороде они погуляли по центру, зашли в кафе, посетили полуразрушенный монастырь. Нет, Миха не заметил, чтобы Сергей оказывал особое внимание Марине. Он был одинаково галантен и с ней, и с ее подругой. Но почему тогда у Михи каждый раз сжималось сердце, когда он видел их стоящими рядом?

- О! Вон в том магазинчике раньше продавались вкусные пирожки, - показывает рукой Сергей. - Девчонки, ударим по пирожкам?

Ольга и Марина радостно соглашаются.

- Мих, сбегай, а? Я от машины не хотел бы отходить. А то тут стоянка запрещена.

Михе так и хочется раздраженно заметить: какого черта тогда Сергей под запрещающим знаком вставал, если заметил его, - но ему не хочется выглядеть еще большим занудой, чем он является.

Миха отходит на пять минут. Очередь в магазине ползет медленно, и парень нервничает, сам не понимая, от чего. Не уедут же ребята без него? Он возвращается назад и растерянно застывает. Около машины стоит одна Ольга. Черт! Где же Марина и Сергей? Миха сердито оглядывается, ища глазами друзей.

- Мих! Марина с Сергеем решили на смотровую площадку подняться. С нее обзор красивый. Они вперед пошли. А я тебя ждала, - объясняет Ольга и улыбается.

Миха старается убрать раздражение с лица, ведь девушка ни в чем не виновата и не обязана терпеть его перепады настроения. Он послушно идет за Ольгой, копя гнев в душе. Марина с Сергеем! – больно стучит в виске мысль. А его они подождать не могли? И что – Сергей уже не так боится оставить без присмотра свою ненаглядную «Волгу»? Злость кипит в нем, но Миха сдерживается изо всех сил. Ольга что-то весело щебечет, не замечая или делая вид, что не замечает настроения Михи, и ему приходится невольно отвечать, хотя его ответы и звучат односложно и резковато.

Он замечает Марину и Сергея издали, стоящих на берегу реки, откуда и правда открывается изумительный вид. Но не этот вид, а другое впивается Михе в сердце, заставляя кровь прильнуть к лицу, а кулаки сжаться.

Он видит, как Сергей набрасывает Марине на плечи свою куртку. Казалось бы, что такого? Но в этом безобидном жесте и в улыбке Марины, которая обращает к Сергею вспыхнувшее радостью лицо, Миха читает так много, что яма его души моментально наполняется жгучей жидкостью ревности и обиды.

- О! Пирожки! Супер! – как ни в чем ни бывало замечает Сергей и протягивает к пакету руку.

- Спасибо, Миш, - светло улыбается Марина, но Миха, который смотрит на друзей уже через черные фильтры своих подозрений, не верит этой улыбке и отводит глаза, не в силах ни взорваться в упреке, ни развернуться и уехать, открыв своим порывом тщательно подавляемые эмоции.

Он протягивает пакет друзьям.

- А ты сам? – удивляется Ольга.

- Не хочу, - бурчит Миха, и его поведение кажется ему самому детским и глупым.

Уезжая с родителями в Прибалтику, Михаил ощущал некую обреченность, некое предвкушение провала, окончательного проигрыша судьбе.

Нет, Сергей не спрашивал у Михи телефона Марины или ее адрес. Он развез девчонок по домам и вернулся домой вместе с Михой. Они ведь жили на соседних улицах.

…А Марина на Таганке, услужливо подсказывает вдруг противным голоском память. Маленький двор с клумбой и высоким тополем посередине.

Сколько раз, когда Михаил проезжал в последние годы мимо того места, его тянуло заехать снова в тот уютный дворик, остановиться и посмотреть на темные окна квартиры. Окна, в которых как будто навеки застыли призраки-отражения: юная Марина, совсем молодой Сергей и маленькая Нютка-незабудка. Но нет, как глупо поддаться такому порыву. Зачем? Разве можно воскресить умершее? Разве можно поймать в том дворе шарахающиеся от него тени прошлого? Разве можно искупить прошлую вину? Нет, нельзя...

Сергей и Марина поженились через год после той знаменательной встречи. Сергей уже перешел на пятый курс. Ему предстоял впереди диплом, но он уже тогда начинал работать вместе с отцом, постепенно перенимая бизнес и полезные связи из родительских рук. Ответственный период жизни, но ни он, ни Марина не хотели больше ждать.

Свадьба была веселой, студенческой. Хорошо, когда у тебя есть богатые родители, которые могут оплатить любой каприз любимого сынули. Миха смутно помнил украшенное шариками кафе, тосты гостей, еду, развязного тамаду, придумывавшего дебильные конкурсы и задания. Он, не отрываясь, смотрел из-за спин других гостей на радостно возбужденное лицо невесты, и еще никогда Марина не казалась ему такой желанной и недоступной, как в тот день. И еще никогда он не хотел ее так сильно.

По-хорошему, ему надо было бы набить морду Сергею и уйти в закат. Но… Но… Вот эти «но» и приковывали его к месту, эти «но» натягивали на лицо улыбку, от которой сводило скулы, желающие вызвериться в хищной гримасе ненависти и боли.

Но… разве Марина что-то обещала ему? В чем-то обманула его? Нет, - с болью признавался себе Миха. Он даже не говорил с Мариной о своих чувствах. Он так и не посмел признаться в том, о чем кричало, нет, вопило его сердце, о чем ему так сладко грезилось теми душными июньскими ночами.

Почему он не сделал этого? Может, потому что где-то в глубине души боялся непоправимого – слов, которые бы навсегда перечеркнули надежду? Надежду, которая так, без окончательных объяснений, без яростно вонзенных в ее плоть точек над «и», еще продолжала жить, покачиваясь в воздухе неясным и робким силуэтом. И Миха позволил ситуации плыть по волнам судьбы, надеясь, что однажды в будущем эти волны каким-то волшебным образом пригонят его и Марину в заветную и желанную гавань.

А Сергей… Да, с его стороны, может, и была некоторая вина, которая проскальзывала во взглядах, в интонации, но не более. Баловень судьбы, он не привык особенно заботиться о чувствах окружающих, изначально не считая права других равными его правам. Да и что мог Миха противопоставить харизме Сергея, его удачливости, обеспеченности, даже его машине? Действительно, что?

Да, говоря начистоту, Сергею надо было бы начистить морду за его… пусть не предательство, но подленькую возможность, которую он не захотел упустить, великодушно оставив другу хотя бы этого журавля в небе. Да, надо было бы. Но…

Но… здравый смысл, который был всегда присущ Михе, подсказывал ему, что раскаяньем друга можно теперь воспользоваться. Ведь ясно же, что пробиться самому в жизни у Михи нет никаких шансов. Или же на это уйдут годы и годы тяжелой рутины. Тогда как Сергей обладает связями. Да и бизнес отца скоро перейдет к нему в руки. Неужели он не найдет для друга детства хотя бы одно тепленькое местечко? Конечно, найдет. Тем более сейчас, когда он искренне преисполнен желания загладить свою невольную вину. Так зачем же портить с ним отношения? Зачем резать эту зарвавшуюся золотую курицу, еще способную в будущем снести яйца высшей пробы? Нет, Миха не считал себя настолько идиотом. Пусть. Он подождет. Он будет ждать, сжимая разрывающееся сердце рукой, он будет терпеть. А там посмотрим.

…Вы знаете, как копится месть? В глубинных пещерах души, сдавленная многотонной тяжестью боли. Она лежит там миллионами и миллионами лет, постепенно превращаясь в черные залежи каменного угля, и так же, как уголь, зловеще поблескивает острыми гранями беды.

Она извлекается из кровоточащих недр под зубовный скрежет и гулкие удары сердца, пока ее запасы не начинают выситься черными горами, закрывая от усталых глаз печальное небо. И однажды… И однажды рука не успевает потушить зардевшуюся искру, способную в один проклятый миг вздеть пламя до небес и превратить убегающую до горизонта цветущую дорогу жизни в пахнущую гарью черную проплешину.

ГЛАВА 19. Таня. В путь налегке!

- …Хорошо, папочка, - говорит Таня, секунду медлит, превозмогает себя и, наконец, преодолев стесненным сердцем горные хребты обид и больных воспоминаний, еле слышно шепчет: - Я люблю тебя.

- И я тебя, малыш, - раздается в трубке растроганный голос отца. - Очень сильно.

- Пока.

Таня нажимает на кнопку отбоя. На экран падает слезинка, которую девочка раздраженно стирает рукавом. В горле стоит ком, никак не хочет уйти и мешает дышать.

Блин, еле договорила. Еще чуть-чуть, и она бы разрыдалась, рассказав все отцу. Как глупый несмышленыш. Как полная идиотка. Но нет. Этого делать нельзя. Нельзя вешать это на отца.

Таня стоит на балконе и наблюдает за черной тучей, закрывшей полнеба и неотвратимо надвигающейся на нее. Туча задевает отвисшим брюхом за крыши домов и угрожающе рычит. Бешеный ветер – предвестник грозы – яростно раскачивает верхушки тонких берез, сгибая их дугой, и обнажает перед глазами Тани непривычные куски пейзажа. Птицы испуганно примолкли, а люди внизу спешат укрыться от подступающего ненастья. Слышны заполошные крики мамаш на детской площадке: «Сынок, скорее, скорее, Бог с ней, с формочкой! Потом заберем!» «Галочка, садись в коляску!» «Ваня! Я кому сказала: живо слезай с качелей! Сейчас гроза будет, а нам до дома далеко бежать!»

Глухой шум, летящий издалека, быстро переходит в крещендо, и вот – пара испуганных ударов сердца – сверху обрушивается поток дождя, тут же превращающий асфальт в зеркального двойника неба. Внизу взвизги пойманных врасплох пешеходов, далекие гудки машин, но все это тонет в протяжном гуле, заполнившем весь мир до линии дальних крыш.

Таня, которую успела мазнуть по лицу сырая пощечина ветра, в последний миг заскакивает в квартиру и захлопывает дверь прямо под носом оглушительного раската грома, от которого сердце проваливается в пятки. Теперь, соорудив между собой и грозовой вакханалией надежную преграду в виде оконного стекла, девочка наконец чувствует себя в безопасности и наблюдает, как крутится водоворот ливня, а ветер треплет край накидки, укрывающей на балконе ее велосипед.

Таня отворачивается от окна и смотрит в глубь ставшей ей ловушкой квартиры. Еще совсем недавно такая уютная и расслабляющая, тишина теперь кажется полосой отчуждения, защищающей от страшного неведомого. Нейтральной полосой, которую незримо скрадывают осторожные шаги подкрадывающейся к ней беды - хищника, готового вцепиться в беззащитную жертву. Даже знакомые стены, знакомые предметы излучают опасность и внушают животный страх: фотографии на стенах, книги на высоких стеллажах, тени за занавесками. Откуда ждать нападения, Таня не знает, поэтому старается лишний раз ничего не трогать. Она забирается в свою комнату, сжимается комочком в постели и замирает, слушая, как гулко бьется сердце.

…Когда ты ребенок, смерть стоит где-то там, далеко-далеко. Тебя защищают от нее и мама с папой, и бабушка с дедушкой. И вообще не верится, что она может наступить.

- Мамочка, я тоже умру?

- Да нет, родная, что ты! Ты - нет. Когда ты вырастишь, люди уже обязательно изобретут лекарство от смерти. И ты будешь жить всегда, вечно, и никогда не умрешь.

И ты успокаиваешься, решаешь, что эта черная стена, за которой самое страшное – ничто – если и существует, то где-то там, в необозримо далеком будущем, она чисто гипотетична и обращаться с ней можно так же, как с задачей в учебнике – понимая умом, но не принимая сердцем.

Но потом умирают бабушка с дедушкой. И эта черная стена вдруг приближается к тебе. Так, вдруг, сразу. А ты и не верил в это. А это оказывается и правда бывает. Но как? А вот так. И ты невольно начинаешь беспокоиться, потому что теперь тебя защищают от этой стены только родители. Но и они начинают сдавать. Стена наваливается. Движется. Все ближе и ближе, ты уже видишь ее. Она совсем рядом. И вот проглатывает родителей. И все. Ты – на краю. А все они уже на той стороне, за черной стеной. А она рядом. Ты идешь, а она бежит рядом. Ты останавливаешься, а она застывает угрозой на пути. Ты спишь, а она возвышается до небес. И никто-никто уже не может защитить тебя от нее. Никто…

До вчерашнего дня такие или похожие на них мысли даже не приходили в голову Тане, совершенно уверенной в невозможности умереть, как не верят в это все дети и подростки. Как это – я умру? Разве это возможно? Что за чушь? Но передумав и перечувствовав многое со вчерашнего дня, Таня ощущает себя повзрослевшей на миллионы лет.

«Значит, все-таки умру? Как умер мой попугай несколько лет назад? Я держала его холодное и безвольно обмякшее тельце с болтающейся головенкой в руках и не могла заставить себя отдать это тело земле. Я с отчаяньем смотрела на своего любимца и все надеялась, что жизнь возвратится: глаза снова загорятся огнем, крылья затрепещут, а скрюченные лапки снова станут уютно-теплыми. Как же так? Почему? Душа и тело ведь были слитными, но вдруг их связь распалась. Значит, я тоже… Я отделюсь от своего тела… И что тогда? Куда я пойду?»

Таня с недоумением оглядывает ставшие вдруг ненужными вещи, окружающие ее. Сколько барахла вокруг! Сколько разного барахла нужно живым людям! На уроках истории им рассказывали, что уходящие в загробную жизнь древние люди брали с собой до невозможности много различного скарба, домашних животных, а иногда прихватывали до кучи даже слуг и близких людей.

Таня горько усмехается. Может, взять с собой в дальний путь смартфон? С музычкой-то по-любому веселее будет? Она решительно смахивает с ресниц слезы. Да пошел он! И телефон, гневно отброшенный решительной рукой, летит в ворох одежды на полу. Поговорила с отцом, да и ладно. Мать позвонит только завтра. У них, видите ли, на нее очередь установилась. Чтобы лишний раз себе настроение не омрачать на отдыхе. Таня чувствует, как темная гневливость снова поднимается из глубины души. Прекрати! Довольно! Не об этом надо думать! А о чем? О чем?

Вспомнила! Пусть! Она уйдет в путь налегке! Она оставит свои обиды, злость на них здесь, на земле. Ей не нужен весь этот нелепый и дурацкий скарб гнусных и болезненных воспоминаний. Она захватит с собой в дорогу только самое светлое, самое прекрасное. Только самые чистые мазки, только самые светлые краски. Надо вспомнить и забрать только самые прекрасные воспоминания. Они были. Они должны быть.

…Таня лежит в кроватке с деревянными прутьями. Болеет. Мама уговаривает принять лекарство. Таня капризничает и не соглашается. На стене висит сверкающее пришитой серебряной мишурой платье Снегурочки. Девочку выбрали на роль Снегурочки в детском саду. Какое счастье! Она так мечтала об этом, так гордилась и радовалась! Каждый день тренировала вместе с мамой свою роль и стихи. Они вместе обсуждали, как замечательно Таня выступит. И вот пожалуйста! Заболела перед самым праздником. Высокая температура, сухость в горле, встревоженные глаза мамы, тихое перешептывание с врачом на кухне: «Доктор, а что у нее?» - «Не беспокойтесь, ничего опасного. Я вам выпишу лекарство, и все через несколько дней пройдет!»

Таня капризничает.

- Нюткин, надо выпить лекарство, малыш. Это для твоего больного горлышка. Ты выпьешь и скоро поправишься. Обещаю тебе.

Но Таня сопротивляется. Все так обидно и несправедливо. Она так хотела пойти на этот праздник. А теперь… Платье тоже унесут. Таня слышала, как мама договаривалась с матерью другой девочки, которой передали ее роль. Эта тетя должна зайти вечером и забрать Нюткино платье Снегурочки. Не хочу! Почему она должна отдавать свой праздник кому-то другому? Это жестоко! Это несправедливо! Подушку заливают горькие слезы обиды на жизнь.

Мягкая рука касается спины девочки и начинает ласково поглаживать. Таня сбрасывает в ожесточении руку матери.

- Отстань!

Но рука упорно возвращается, гладит по спутанным волосам, по шее, ласково пробегает по ушку, снова по шее, по спинке, по ногам. Она играет с Таней, лечит ее боль, вытягивает ее из девочки, забирает себе.

- Ты знаешь, что сказал один слоник, когда мама-слониха предложила ему пойти вместе с ней на реку в гости к дяде жирафу?

Таня сдерживается изо всех сил. Потом ворчливо, не отрывая головы от подушки:

- Что?

- Я сейчас тебе расскажу. Слоник был вот такой.

Мать роется в коробке с игрушками и достает оттуда серого слоника и желтого жирафа.

- А случилось вот что…

Не выдержав, Таня начинает подглядывать в щелочку волос. Мама, словно не замечая этого, продолжает рассказывать и изображать на обоях, где нарисованы деревья и цветы, историю в красках. Таня забывается, начинает смеяться.

- …А иначе произойдет страшное, сказал ему дядя Жираф. И вот он, этот смелый маленький слоник, выпил волшебное лекарство. Давай, Нютка, вместе со слоником.

Девочка послушно глотает лекарство, которое мама растолкла в порошок, чтобы дочь смогла его выпить.

- Умница, малыш. Так вот, слоник выпил лекарство и почувствовал, как…

Почему она совсем не помнит ее тогдашнего лица, удивляется Таня. Даже голос слышится из дали памяти неясным эхом. Говорят, что все люди помнят себя с разного возраста. Она почему-то почти не помнит маму до школы. Только разрозненные воспоминания. Больше всего помнит глаза: то усталые, то веселые, то грустные, но всегда излучающие свет и любовь. Хотела вернуть себе эти воспоминания, рылась в шкафах в поисках альбомов, думала, может, они помогут ей рассеять тьму, в которую погрузилось прошлое. Как вода, брызнутая на волшебные раскраски, бывшие у нее в детстве, проявит спрятанные цвета, сделает белую страничку яркой. Но и тут облом. Оказывается, этих альбомов нет. Они пропали так же, как и Танины воспоминания. Обидно. До слез.

Почему у нас так все разладилось в последние годы? Почему мать стала такой раздражительной, язвительной, так холодно разговаривает с ней? А может, в этом, по большей части, Танина вина? Она понимает, что делает родителям больно, хамит, огрызается, растравляет себя, как будто извлекая из своей злости черный яд, которым мажет стрелы для ответных ударов. Испытывает злорадство, когда попадает в цель и видит, как стервенеет лицо матери. А потом они начинают кричать друг на друга, уже не сдерживая льющейся из души отравы.

Нет, Таня тоже не сахар, она понимает это. Но ведь это же мать! Почему она не хочет пойти навстречу, простить Танину грубость, удержаться, пропустить удар, дать дочери фору? Почему они стали такими абсолютно чужими друг другу людьми? Неужели та мама, которая разыгрывала для Нютки сценку со слоником, навсегда исчезла? Куда она ушла? Где она? Ау, мама, ау! Как она нужна Тане сейчас! Ей ведь так плохо! Почему она не чувствует это? Она же всегда чувствовала раньше! Она говорила, что, когда кормила Таню молоком, даже глубокой ночью, даже из омута самого глубокого сна она выныривала ровно за несколько секунд до того, как Таня начинала плакать, прося еды. Мать удивлялась этому и говорила, что, видимо, между матерью и ребенком существует незримая, но такая крепкая связь, разорвать которую не может ничто в мире. Ничто! Так где же она сейчас? Мама, мама, где ты? Я, Таня, зову тебя!..

Таня давно перестала рыдать и лежит, тупо уставившись в стену, когда слышит звонок в дверь. Девочка подскакивает. Кто это? Или, может, что? Это оно пришло за мной? Страх снова возвращается к ней.

Таня торопливо сморкается, вылезает из кровати, где она лежала, скрючившись в жалкий комок, и на цыпочках идет к двери. Смотреть в глазок страшно: а вдруг она увидит там его, страшного монстра, пришедшего по ее душу? Таня стоит, стараясь почти не дышать, и чего-то ждет.

- Таня, ты дома? – вдруг слышит она смутно знакомый голос, и облегчение окатывает ее с ног до головы.

Вот дура-то! Отец ведь предупреждал, что дядя Миша зайдет. Это же он, наверное? Секундная заминка, биение сердца. Таня решается, торопливо отмыкает дверь и распахивает ее…

ГЛАВА 20. Лу. Загадочная… соседка?

Лу забыла взять зонт, поэтому от метро пришлось бежать опрометью. Хорошо, что она примерно знала, куда бежать, поэтому не было потрачено ни одной драгоценной секунды на ориентацию в пространстве. Она сразу догадалась, в какой подъезд нужно войти. Дверь подъезда была настежь распахнута и прижата кирпичом, видимо, чтобы не мешать рабочим, снующим туда и обратно. Обрывки красных-белых лент, которыми огораживали место трагедии, яростно раздувал шквалистый ветер. Он волочил полосы по траве, путал в кустах, и полосы раздувались и блестели влажным блеском ядовитых змей, лишь притворяющихся неодушевленными предметами.

Запыхавшаяся и промокшая Лу задержалась на пороге подъезда, пропуская вперед пару с пакетами, которые супруги впопыхах вытащили из припаркованной машины. Потом торопливо встала под козырек и достала телефон. Господи, сколько пропущенных звонков от Саши!

- Где ты пропадала? – раздался в трубке чуть недовольный голос подруги. - Мы с Ксюшей тебя уже давно дожидаемся. А телефон вне доступа.

- Я в метро была. Потом бежала и звонки не слышала, - начала оправдываться Лу. - Извини, пришлось немного припоздниться из-за работы. Но я на месте.

- Ладно, все нормально. Где ты?

- Вошла в подъезд.

- Хорошо. Мы тоже идем.

Лу убрала телефон и начала неторопливо подниматься по ступенькам.

В каждой лестнице живет своя музыка. Надо лишь расслышать ее. Узкие винтовые лестницы звучат, как скрипка, истончаясь и забираясь все выше и выше в небо. Широкие мраморные ступени музеев и театров сразу вздымают тебя басом органа. Лестницы, ведущие в сад или парк, рассыпаются звуками рояля, качая на выщербленных плитах листья и капли дождя. В старых поместьях лестницы перебегают тайком из комнаты в комнату и из крыла в крыло то веселой полькой, то обрывком джазовой мелодии. Бывают лестницы-флейты: деревянные, скрипучие, но певучие каждой ступенькой. И даже лестницы метро гудят бесконечной мелодией далекого доисторического моря, доносящейся отзвуком ледниковых эпох в розовой спирали раковины.

Лу шла и прислушивалась к музыке этой лестницы, которая вела ее на пятый этаж. Старинная, с проволочными ловушками на каждом этаже, со стертыми ступенями, она гудела литаврами рабочих инструментов, хором голосов поднимающихся и спускающихся жителей подъезда. Лу шла и осторожно била кончиками пальцев по крашенным деревянным перилам, пытаясь попасть в такт звучания лестничных маршей. Иногда она заглядывала в глубокий колодец между витками лестницы, и каждый раз пустота, жестко обвитая каменной змеей, заставляла сердце ухать и подпрыгивать.

В районе четвертого этажа спускающийся вниз мужчина едва не задел Лу, успев в последний момент перехватить рукой чуть не выскользнувший из его руки телефон, и, недовольно скосив взгляд, продолжил разговор.

- Да, Сереж, я сходил к Тане… Нет, ничего такого не заметил. Хотя ты знаешь… Она стала меня вдруг расспрашивать про вашу квартиру на Таганке, ту, старую. …

Лу остановилась и с интересом посмотрела ему вслед. Таня. Это имя она запомнила. Они ведь тоже идут к Тане. Та это Таня или другая? Странное совпадение. Девушка внимательно проводила взглядом мужчину, стараясь запомнить на всякий случай его лицо, фигуру и походку.

Вдруг Лу почувствовала, как мурашки забегали вдоль позвоночника. Так было всегда, когда кто-то в упор смотрел ей в спину. Лу резко повернулась, и ее взгляд столкнулся с глазами миловидной девушки, стоящей на площадке пятого этажа. Наклонившись над перилами, девушка смотрела вслед мужчине, изо всех сил вслушиваясь в медленно уходящий вниз разговор. Лицо девушки было напряжено, сжато и нахмурено. Застигнутая врасплох, девушка вдруг резко отпрянула назад и скрылась из вида. Лу, за пару секунд преодолевшая остающиеся до пятого этажа ступеньки, уже никого не застала. Лестничная площадка пятого этажа встретила ее полной тишиной. Ни одна дверь ни открывалась и не закрывалась: хлопанье дверью или клацанье замка Лу бы услышала – в этом она могла поклясться. Тусклые дверные глазки безразлично таращили свои бельма на непрошенную гостью. Лу взглянула вверх, но там тоже было тихо. Так куда же убежала любопытница? Вверх? Скорее всего. Но почему она так испугалась? И почему подслушивала? Соседка? Или нет?

Лу так и не придумала удобоваримого объяснения и решила не забивать голову. Мало ли на свете людей, испытывающих неожиданное любопытство к чужим делам? Лу сняла куртку, стряхнула с нее капли дождя и приготовилась ждать Сашу и Ксению.

Через пару минут Лу услышала веселый голос Саши, непринужденно взбегающей вверх на пятый этаж и жалкое пыхтение Ксении, время от времени уговаривающей притормозить и дать ей отдышаться.

- А вот и мы! – пропела Саша, радостно улыбаясь Лу и встречая ответную улыбку.

- Нет, надо спортом заняться, - проворчала запыхавшаяся Ксения и прислонилась к стене. - Какая квартира?

- Вот эта, - указала Саша, показывая на блестящий металлический номерок на красивой коричневой двери.

Ксения подошла к двери и приложила палец к кнопке звонка, с робостью глядя на своих подруг. Саша подбадривающе кивнула ей головой, и девушка утопила палец в медный кругляш.

Буквально через несколько секунд за дверью раздался тонкий голосок, вопрошающий с подозрением и боязнью.

- Кто там?

- Таня, это я, Ксандра, - поспешно заговорила Ксения и посмотрела прямо в глазок.

Глазок пару раз затмился, потом дверь распахнулась, и Лу увидела молоденькую девушку, почти девочку, с удивлением взирающую на них.

- Вы как здесь? – недоуменно спросила Таня.

- Таня, ну ты же не думала, что я… что мы тебя бросим в беде. Это мои подруги, Александра и Лукьяна.

Девочка посмотрела на Лу и не удержалась от комментария.

- Ни фига себе у вас имечко – Лукьяна.

Лу приветливо кивнула.

- Ты можешь называть меня Лушей.

- А меня Сашей, - тут же вмешалась Александра и ослепительно улыбнулась. - Смотри, как прикольно: Саша, Луша и Ксюша.

- Как имена героев Мурзилки, - фыркнула девочка.

- Я вообще-то Ксандра, - с прохладцей заметила Ксения.

- Да мне один хрен, - сказала Таня и скрестила руки на груди.

Саша бросила на Ксению недовольный взгляд, и Лу закусила губу, стараясь не рассмеяться.

- Очень рада с тобой познакомиться, Таня, - продолжила Саша, снова обратив все свое очарование на девочку. - Мы можем войти? А то на лестничной клетке не очень с руки говорить о твоей… беде.

Таня невольно кинула взгляд вниз и вверх, потом на соседские двери.

- А вы квартиру-то не обнесете? – спросила она с подозрением.

Ксения сдавленно кашлянула, слегка фраппированная детской непосредственностью, однако Саша лишь насмешливо улыбнулась.

- Скажи, а это тебя вот действительно так сильно волнует? Когда на кону стоит твоя жизнь. Или ты рассчитываешь на помощь кого-нибудь другого?

Таня хмуро посмотрела на Сашу, и на ее лице явно читались смятенье, подозренье, упрямство и надежда.

- Ладно, проходите, - недовольно буркнула она и отступила.

Ксения вошла первой, а за ней в квартиру проскользнули Саша и Лу.

Лу задержалась на пороге и с тревогой оглянулась. Ее не отпускало чувство, что за ними наблюдают, скрытно и недружелюбно.

«Интересно, но почему Таня показалась мне знакомой? - вдруг поймала она себя на мысли. - Я же никогда ее раньше не видела. Тогда почему?..»

Она на секунду закрыла глаза и старательно припомнила. «Ну конечно же! Вот почему мне так показалось! Девушка в подъезде! Та, что следила за мужчиной, который спускался вниз. Как же я сразу не поняла? Они действительно похожи. Похожи, как сестры, у которых разница всего в каких-то шесть-семь лет. Но есть ли у Тани сестра? Это надо уточнить. Ведь не может же быть такое сходство просто так…»

- Лу, ты входишь или нет? – вывел ее из размышлений голос Саши.

Лу торопливо извинилась и вошла внутрь. Дверь захлопнулась, отрезая шум подъезда от тишины квартиры.

ГЛАВА 21. Ксандра. Гамаюн

-…опять нашла эту чашку, - пересказывает в подробностях для Саши и Лу свою историю Таня.

Серое небо и дождь, струящийся за окном, не вызывают у меня ни малейшего желания уходить из этой уютной кухни, освещенной яркой вычурной лампой. Таня не только угостила нас троих чаем, но и поставила на стол большую вазочку, полную различных сладостей. У меня разгорелись глаза, но взять хоть одну конфетку или мармеладку я посчитала совершенно неприличным, поэтому сидела, горестно попивая пустой чай. От сахара я тоже отказалась. Знаю ведь, что они в Москве считают чай с сахаром каким-то атавизмом и признаком провинциальности. Вот и мучаюсь теперь, ненавидя сама себя.

Как обычно, меня выручила Саша. Не знаю, каким образом, но она всегда успевает все понять и обо всех подумать. Саша первая, не особо стесняясь, взяла конфету из вазочки и хитро сощурила на меня глаза.

- Танечка, положи, пожалуйста, Ксении сладкого на отдельную тарелочку, - попросила она девочку ласковым голосом. - У нее с сахаром в крови проблемы. Ей надо побольше есть сладкого.

- Ничего себе! Первый раз о таком слышу, – округляет глаза Таня, но послушно достав еще одно блюдце, горстью наваливает мне щедрой рукой всяких вкусняшек из вазочки, не слушая моих неуверенных протестов. - Угощайтесь, пожалуйста, Ксандра. Не стесняйтесь. Прошу вас.

- И чтобы все съела, - говорит бесстыжая Саша, - а то еще в обморок упадешь, а мне с тобой возиться.

- Да-да, Ксандра, пожалуйста, - присоединяется к ее просьбе Таня.

Я краснею, и мне даже кажется, что готова прибить ухмыляющуюся Сашку прямо тут, на этой сверкающей кухне. Я чинно благодарю девочку и кидаю убийственный взгляд на подругу. Ни за что не буду есть! Что Таня обо мне подумает?! Ладно, одну только, самую дешевую на вид. Кладу в рот конфету, обещая себе, что как только смогу прижать Сашку в темном углу, то…. А ничего себе конфета. Такая даже… Ладно, еще мармеладку попробую, раз уж… М-м, не ела такого никогда. Это не та дешевка, которую я себе могу позволить. А какая печенька вкусная! Покосилась на всех. Но Саша, нахмурив лоб, внимательно слушает Таню и делает какие-то пометки у себя в блокноте, в то время как девочка взахлеб делится с ней перипетиями своих приключений. Лу вертит в тонких пальцах ложечку и легко скользит взглядом по безделушкам на полках. Та-ак. Кажется, никто на меня не смотрит. Возьму еще вон ту трубочку с шоколадом из вазочки. Все равно не заметят. Я такие в магазине видела. Но выбросить две сотни рублей за маленькую коробочку, которую я в два… какое там два!.. да я за один присест такое могу умять. Ладно, Сашка, так уж и быть, помилована. Но если она меня опять так позорить будет!..

Оглядываюсь вокруг. Какая красивая кухня! Это сколько же деньжищ надо, чтобы вот так здорово все обустроить! Очень все современно и стильно. Вот разве что часы на буфете… Как-то они не вписываются в общий интерьер.

- Ну вот и все, - заканчивает Таня и снова хохлится, как воробей под дождем. - А Ксандра сказала, что… - голос девочки прерывается, не в силах повторить страшное.

Сердце пронзает укор совести. Я тут плюшками балуюсь, а Таня живет под дамокловым мечом, готовым в любую секунду сорваться и перерубить тонкую нить ее жизни.

- Ксандра, посмотри тут все, пожалуйста, - просит Саша.

Да не вопрос! Киваю, отряхиваю от крошек руки и встаю. Начну с кухни, что ли. Раз уж здесь какая-то чертовщина происходила. Сосредотачиваюсь и начинаю медленно водить руками по предметам в кухне, не касаясь их. Если что-то тут есть, я обязательно уловлю это. Медленно обхожу кухню, двигаясь по часовой стрелке. Это мне, конечно, безразлично – посолонь или противосолонь, - но вдруг кто заметит и в черном колдовстве меня обвинит? А потом доказывай, что ты не верблюд, а добропорядочный налогоплательщик, у которого в трудовой книжке стоит прочерк в графе «участие в черных мессах».

Дохожу до часов на буфете и останавливаюсь. Какие красивые!

- Старинные? – спрашиваю.

Подходят Лу и Саша.

- Что с ними?

Пожимаю плечами. Едва касаюсь кончиками пальцев. Черт! Вот не знала бы, что это часы, поклялась бы, что они живые. Может, их часто касаются, правда, поэтому на них много остатков человеческой ауры?

- Это мамины, - объясняет Таня и легко поглаживает часы кончиками пальцев. - Им лет двести, если не больше. Мама рассказывала в детстве, что эти часы принадлежали еще ее прабабушке. Они по наследству переходят от родителей к детям. Когда-нибудь мне перейдут. Когда я одна буду жить. Хорошо бы поскорей это случилось, - добавляет она сквозь зубы.

Мы все разглядывает антиквариат. Часы действительно необычные. Маленький круглый циферблат с изящными римскими цифрами. Сверху и с боков его обнимает какая-то птица. Ее почти человеческое лицо пронзительно смотрит на нас. Лап не видно, а все тело окутано облаком перьев, но понять крылья это, или что другое, невозможно.

- Это, наверное, что-то из сказок, - уверенно заявляю я, тыча в птицу, но на этом мои познания в области фольклора заканчиваются.

- Да, ты права, - задумчиво говорит Лу. - Интересные часы с необычным украшением. Явно сделаны русским мастером, и им не менее ста лет. Судя по облику, птица из славянской мифологии.

- Алконост? – предполагает Саша. - Сирин?

- Сложно сказать, - качает головой Лу.

- Это Гамаюн, - уверенно заявляет Таня. - Мне мама так в детстве говорила.

- Гамаюн? – удивляюсь я. - Никогда о таком не слышала.

- Да, ты, наверное, права, - соглашается Лу и цитирует. - «Гамаюн птица, инокоже манкория, еяже и райскою птицею именуют».

- Ни фига себе! Ну вы даете! – брякает Таня.

- Лу у нас знаток древних легенд и мифов, - разъясняет Саша. - Так что там говорится о Гамаюне, Лу?

Лу задумывается.

- Ну… Само слово, как и предание об этой птице пришло к нам, по мнению ученых, из иранского языка. Так что птицу мы эту, получается, импортировали, - Лу светло улыбается, и я невольно отвечаю ей тем же. - Смоленск, например, активно торговал не только с Византией, но и с Востоком, что подтверждается как различными иранскими письменными свидетельствами, так и археологическими раскопками. И в самом Смоленске, и рядом с ним ученые находили немало персидских украшений и арабских монет. Кстати, изображение Гамаюна вошло в герб Смоленского княжества. Да и в других русских гербах можно встретить изображение именно этой птицы.

- Так Гамаюн не наш, в смысле - он не из славянской мифологии? – с некоторой долей разочарования спрашивает Таня. - А мне казалось…

- Ну точно-то уже никто не скажет, - задумчиво говорит Лу. - Вот некоторые ученые, например, считают, что мифология волшебных птиц Востока была унаследована персами напрямую из протоарийской культуры, к которой и мы имеет прямое отношение. Возможно, что произошло множественное заимствование из одной культуры в другую и снова в первоначальную.

- Лу, а можно попроще? – робко прошу я, чувствуя, как мозги в голове начинают слипаться в желе.

- Да, конечно, - спохватывается Лу. - Короче, персы верили, что на земле есть такая волшебная птица. Звали ее Хумай или Хума. Согласно легенде эта птица могла принести человеку величие, почет и удачу. Тот, кто увидит Хумай, над кем она пролетит или на кого падет ее тень, мог обрести власть, богатство, стать шахом или царем. Алишер Навои в одном из своих стихотворений называет Хумай обитателем поднебесья, жителем мира ангелов. Это достаточно логично, ведь через Хумай проявляется высшая воля, воля небес…

Однако номенклатурная птичка, подумала я. Просто Синяя птица карьериста. Надо бы ее… это… рисовать в административных учреждениях. И вешать рядом с портретом президента. А еще можно баллотирующихся в депутаты, мэров и губернаторов под чучелом Гамаюна строем прогонять. Вдруг тень птицы поспособствует пробуждению резкой симпатии электората к кандидату и как результат увеличению количества голосов. О! А можно услугу такую ввести в прейскурант! Где бы мне…

- Так Гамаюн – это персидский Хумай? – решила уточнить Саша.

- Почти, - кивнула головой Лу, - мы не знаем точно, когда миф о Хумай, то есть Гамаюне, закрепился на Руси, но в Средние века и это слово, и мифы о нем были уже повсеместно распространены. Изображение Гамаюна использовалось в гербах, он рисовался на флаге сокольничих Алексея Михайловича Романова, его можно было увидеть в росписях древних палат. Он вдохновлял оружейников, ювелиров и других мастеров. Так, например, царю Михаилу Федоровичу Романову был преподнесен посеребренный сосуд в виде птицы Гамаюн, украшенный жемчугом. Этот образ мастера использовали для изготовления и оружия, и шкатулок…

- …и часов, - вставила Саша.

Лу кивнула и продолжила.

- Из слова «гамаюн», кроме всего прочего, возникли некоторые русские топонимы, а также произошли дворянские фамилии. Однако образ Гамаюна, его мифологическая составляющая видоизменилась с течением времени.

- Да? Вот как? То есть персидский Хумай и наш Гамаюн все-таки разные? И что же представляет собой продукт отечественной переработки? – поинтересовалась Саша.

- Он достаточно необычен, - заметила Лу. - Начиная с забавной внешности. В книгах семнадцатого века описание Гамаюна встречается неоднократно. Там он описывается птицей размером чуть больше воробья с ярким, очень красивым оперением. Не имеет крыльев и ног и непрестанно носится по воздуху, управляя хвостом.

Мы все вчетвером уставились на часы и попытались разглядеть, есть ли у птицы на часах вышеперечисленные части тела. Я даже не поленилась заглянуть Гамаюну за спину. Факт: лапы у Гамаюна на часах отсутствовали.

- Это придет же кому-то в голову такое! – искренне удивилась я.

- Возможно, - продолжила объяснять Лу, - что такую… скажем… нетривиальную внешность наши предки выдумали под влиянием реальной птицы. Их сейчас называют райскими птицами.

- Они что – без ног? – усомнилась Таня.

- Да нет. Они птицы как птицы. Райских птиц стали завозить в Европу с начала семнадцатого века с островов Новой Гвинеи в виде чучел. Причем без ног и крыльев. Впоследствии оказалось, что туземцы отрезали эти части птиц и использовали как обереги. Но это выяснилось потом, а сначала европейцы действительно поверили россказням торговцев, что райские птицы летают с помощью хвоста и хвостовым же оперением цепляются за ветку во время сна. Карл Линней даже внес вид этой птицы в свои справочники под названием Paradisaea apoda, то есть буквально «райская безногая».

Тут мы прониклись юмором ситуации и дружно рассмеялись. Не знаю, кто такой Карл Линней, но я представила, какое выражение лица у этого важного дядьки должно было быть, когда мистификация вскрылась. Ай да новогвинейцы! От души над напыщенными европейцами поиздевались.

- И когда вскрылась правда? – спросила Таня.

- О! Довольно быстро. Через каких-то лет шестьдесят-семьдесят, - усмехнулась Лу. - но в России образ Гамаюна уже к этому времени, видимо, сформировался. В Средние века считалось, что эта бескрылая и безногая птица прилетает из рая, никогда не спит, а носится беспрестанно по воздуху. И падение ее может служить несчастливым предзнаменованием смерти царской особы.

- Луша, а как Гамаюн связан с раем? И почему его перепутали с райской птицей? – поинтересовалась Таня.

Я взглянула на девочку. Теперь она уже не выглядела такой безнадежно несчастной и напуганной. Возможно - вдруг пришло мне в голову - Лу с Сашей и затеяли этот бесконечный экскурс в историю с целью отвлечь девочку от грустных размышлений?

- Ну смотри, - стала объяснять Лу. - В Персии считалось, что Хумай посылали сами небеса, когда хотели наградить человека богатством и царским величием. Туземцы Новой Гвинеи верили, что эти птицы прилетают с небес, поэтому и дали им такое название – райская птица. По-другому «небесная» или «солнечная птица». Славяне тоже связывали птиц с раем. Наши предки считали, что над землей находится девять небес...

- Точно, - воскликнула Таня. - Поэтому мы и говорим по-русски «небо» и «небеса». Никогда об этом раньше не задумывалась.

- Ты совершенно права, - улыбнулась ей Лу. - Так вот, по верованиям наших предков, на седьмом небе находился ирий. Есть версия, что современное слово «рай» произошло именно от слова «ирий». Ирий был волшебным островом, куда после смерти уходили души умерших. А также туда каждый год улетали перелетные птицы. Вообще связь птиц и небес, птиц и богов, птиц и рая существует у многих народов. Достаточно вспомнить орла Зевса, гадание по полету птиц у авгуров и многие другие мифы и предания.

- Да, это логично, - согласилась Таня. - Рай или боги всегда на небе. А птицы туда летают. В древности люди не понимали, куда птицы улетают осенью. Вот и могли себе придумать, что они улетают прямо на небо.

Я согласно кивнула. Как Лу интересно рассказывает! Слушала бы и слушала. Пока все отвлеклись, стащила еще одну конфетку и быстро засунула в рот. Потом продолжила кивать с умным видом, стараясь незаметно прожевать сладость.

- А мне мама в детстве совсем другую сказку о Гамаюне рассказывала, - задумчиво сказала Таня, глядя на часы.

- Это возможно, - согласилась Лу. - Со временем образ птицы стал мешаться с образами Алконоста, Феникса, Сирина и других волшебных птиц. Самые большие метаморфозы произошли в девятнадцатом веке. Тогда под воздействием художников и поэтов Гамаюн стал превращаться в вещую птицу, которая пророчит о печальном будущем. Достаточно вспомнить картину Васнецова «Гамаюн. Птица вещая».

- Ой! Я ее видела! В Третьяковке, – обрадовалась Таня. - Она там сидит на картине вся такая печальная, грустная. И у нее человеческое лицо.

- Вот. А Александр Блок под впечатлением от этой картины написал о Гамаюне такое стихотворение… - и Лу продекламировала тихим проникновенным голосом:

На гладях бесконечных вод,

Закатом в пурпур облеченных,

Она вещает и поет,

Не в силах крыл поднять смятенных…

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью!..

Боже, как прекрасно! Мое сердце сжалось, и даже слезы, кажется, на глаза навернулись. Отворачиваюсь к окну, пока никто не заметил, и быстро дожевываю конфету.

- Постепенно разница в представлении о различных волшебных птицах: Алконосте, Сирине и Гамаюне, - стала исчезать, - продолжила Лу. - Одни их них пророчили о добром, другие о злом. Но все считались райскими птицами, то есть доставляющими сведения от самих богов. Причем как Сирину, так и Алконосту с Гамаюном с древних веков приписывали также чудесную силу пения, которая была способна очаровать человека. Например, одна древняя притча, сохранившаяся в рукописях и проиллюстрированная в том числе на старинной лубочной картинке тринадцатого века, рассказывает об одном иноке. Увлекшись пением райской птицы, он стал ходить за ней и проходил, как ему показалось, не более трех часов. Однако вернувшись в монастырь, он никого не узнал, так как оказалось, что прошло уже более трехсот лет.

- Очень интересно, - твердо заявила Саша, незаметно посмотрев на время. - Короче, если обобщить, получается, что Гамаюн – сладкоголосая птица с ярким оперением, прилетевшая из рая, которая обладает даром видения будущего, однако чаще всего трагического характера.

- Краткость – сестра таланта, - улыбнулась Лу и отошла от часов.

- Часы, конечно, любопытные, - перехватив инициативу разговора, Саша уже не была намерена выпускать бразды правления из своих рук. - Но мне хотелось бы увидеть кроме них еще одну вещь. Ты говорила о какой-то блуждающей чашке, Таня. Где она? Надеюсь, ей не приделали снова ноги?

- Нет, что вы! – встрепенулась девочка. - Я ее хорошенько запрятала. Должна быть на месте. Я сейчас!

Таня подставила стул и залезла на барную стойку. С самого верха шкафа девочка достала сверток и водрузила на стол.

- Вот! Спрятала подальше ото всех. И в пакет завернула. На всякий случай.

С некоторым опасением и стараясь не касаться чашки рукой, Саша развернула целлофановый пакет и поставила на стол веселенькую чашку со слониками, у которой был отбит один край.

- Это моя чашка, - объяснила Таня. - Я даже удивилась, как я смогла ее позабыть. В детстве она была моей любимой, и я отказывалась пить из другой посуды. Когда мы переезжали на дачу, я всегда возила чашку сама в своем рюкзачке.

- Понятно. Ксюш, давай, - кивнула мне Саша.

Я подошла поближе и окинула критическим взглядом желтую безобразницу, без всякого зазрения совести шарахающуюся по квартире. Девчонки смотрели на чашку с опасением и идти на близкий контакт не спешили. Ну вот так всегда. Саша сама боится в руки брать, а мне - давай, рискуй, - ворчу про себя по-стариковски. Нет, ну вот почему я должна одна из окопа навстречу неприятелю выскакивать? А они будут меня из блиндажа криками подбадривать: вперед, за Ктулху?!

Тут я вспоминаю, сколько раз Саша рисковала ради других жизнью, и мне становится стыдно. Ну ладно, ладно. Я, конечно, к Саше несправедлива. Она за чужими спинами не прячется. Не такой человек. Просто иногда поворчать хочется. Сажусь за стол и разминаю пальцы под пристальными взглядами окружающих. Девчонки, кажется, даже дышать перестали.

Осторожно касаюсь керамической поверхности и застываю. И снова то чувство пронзает меня. Тягучее, ледяное, неотступно гибельное. Как будто черные щупальца касаются моих рук, сразу задеревеневших от ужаса. Сердцебиение учащается. Время как будто застывает. Я пытаюсь вдохнуть ставший вязким стеклом воздух и не могу. Когда я уже начинаю задыхаться, с трудом отрываю от чашки вспотевшие руки и убираю их под стол.

Поднимаю глаза. Все трое смотрят на меня, не мигая. Таня с ужасом, Лу с сочувствием, а Саша вопрошающе.

- Ну что? – спрашивает она, уже догадываясь об ответе.

- Это она, - отвечаю я и обессиленно откидываюсь на спинку стула.

- В смысле «она»? – требует объяснений Саша.

- Через эту чашку на Таню проклятие смерти навели, - виновато кошусь я на девочку.

- Почему через чашку? – спрашивает Таня побелевшими губами.

- Понимаешь, - я неохотно пускаюсь в объяснения. - Наводить подобные проклятия очень опасно. Черная энергия может вернуться и ударить по человеку, выпустившему ее. Надо добавить, что вообще любое магическое воздействие имеет последствия. Любовный приворот, например, плохо влияет на привороженного. А если его еще и повторить... Такой человек не только не будет счастлив и будет тяготиться навязанной ему ролью, но, возможно, даже начнет болеть. Но и привороживший очень часто расплачивается за свой грех. Как он расплатится, один Бог знает! – я развожу руками.

- А заговор на смерть? – перебивает меня Таня.

Мрачно киваю головой. Правильно: нечего отвлекаться на посторонний треп. Без ликбеза, милочка! Тут ребенок в опасности.

- Проклятие на смерть - один из самых мощных и опасных заговоров. Мне рассказывали о том, как его проводят. Ведьма подготавливает наговор, а потом дает наговоренные предметы и инструкции тому, кто хочет наслать смерть на врага. Сама ведьма тоже может это сделать, если она, например, заинтересована лично, но обычно ведьма работает с клиентами, поэтому рисковать своей жизнью и здоровьем ей не с руки. Проклятие на жертву накладывают через частицы тела человека – волосы, ногти, что-то другое. Раньше иногда снимали слепок с отпечатка его ноги. Однако в городских условиях это стало невозможным. А также проклятие можно навести через личную вещь жертвы. Эта вещь должна быть только его, в идеале много лет была в использовании, то есть имеет сильный отпечаток ауры этого человека. Как в твоем случае.

- А я вот почитала в Интернете, - тихо говорит Таня, как бы извиняясь. - Так там много способов навести смерть описано. И свечами, и иголками и еще много чем.

Бедная девочка! Наверняка вчера весь вечер сидела и лазила в Интернете, пытаясь найти способ спастись.

- Тань, - говорю очень мягко. - Ну ты же понимаешь, что это ерунда. Да, такое бывает, что негативная энергия, ненависть окружающих плохо действует на человека. Особенно, если он ослаблен духовно. Но если бы можно было вот так просто людей убивать… Тогда и киллеров бы не осталось. Зачем подвергать себя риску, если достаточно на иголку пошептать?

Таня понуро кивает головой, признав справедливость моих слов.

- Для действия заговора нужна огромная сила, сила ведьмы, - продолжаю я давать объяснения. - А таких людей не так много. В Интернете же в большинстве своем просто аферисты.

- А вы, Ксандра? – Таня глядит мне прямо в глаза, требуя честного ответа.

- Я не ведьма. Я такого и не писала в объявлении.

- И что же теперь делать? Я умру? – у Тани дрожат губы, и в глазах начинает скапливаться влага.

- Вот еще! – уверенно заявляет Саша. - Мы нашли предмет, через который был сделан заговор, и теперь ситуация уже не выглядит так безнадежно, как раньше. Вот если бы мы его не нашли, тогда да… Пришлось бы посуетиться.

Таня поднимает на Сашу глаза с надеждой и опасением.

- Так что же теперь делать?

- Теперь мы возьмем эту чашку и отдадим ее нашей хорошей знакомой. Вот она в отличии от Ксандры действительно сильная ведунья и сможет провести обряд, отгоняющей проклятие. По крайней мере, я на это надеюсь. Или сама проведет, или тебе придется.

Девочка пугается.

- Я не смогу.

- Жить захочешь – сможешь, - резко возражает Саша. - Мы с тобой рядом будем и во всем поможем.

Таня садится на стул и обхватывает голову руками. В ее позе столько беззащитности, что мне хочется обнять ее. Но Саша предостерегающе качает пальцем.

- Однако это еще полдела, - говорит она.

- Полдела? – Таня поднимает на нее страдающие глаза.

- Разумеется. Даже если мы отразим это проклятие, что помешает твоему недругу снова попробовать навести на тебя другое? Или даже просто устранить тебя?

- Устранить?.. – девочка подносит руку ко рту.

- Таня, но ведь тебя пытались убить. Ты же умный человек и уже догадалась, что кто-то сильно желает твоей смерти. Пусть и таким экстравагантным способом. Надо найти этого человека.

В кухне повисает молчание. Мы все четверо смотрим друг на друга, пытаясь переварить информацию. Стоит такая тишина, что, кажется, стоит сейчас упасть на пол чайной ложечке, и мы закричим от ужаса. Поэтому когда вдруг раздается звонок в дверь, Таня подпрыгивает на месте, Лу нервно дергается, а я больно прикусываю язык. Одна Саша невозмутима, как слон.

- Кто это? – интересуется она спокойным ровным голосом.

ГЛАВА 22. Ксандра. Георгий

Пару секунд Таня напряженно молчит, потом понимание проступает на ее лице подобно фотографии в емкости с проявителем.

- Ой! Я совсем забыла, - вспоминает она. - Ко мне же Георгий должен прийти! – и, видя непонимание на наших лицах, торопливо объясняет: - Это преподаватель мой по фотошопу. У меня с ним занятие должно быть сегодня. Хотела отменить, но забыла.

Она срывается с места и бежит открывать дверь.

- Так, Ксюша, - быстро и безапелляционно говорит мне Саша. - Мне нужно еще немножко попытать Таню.

- О чем? – удивляюсь я.

- Господи, Ксения! Да обо всем. Cui prodest Кому выгодно? и все такое. Чем семья владеет? Кому это достанется в случае смерти Тани? О родственниках надо узнать.

Лу встрепенулась.

- Саш, надо спросить еще, есть ли у нее брат… или старшая сестра. Может, двоюродные. Или сводные.

- Брат или сестра? Хм, да, это многое бы объяснило. Хорошо. Об этом тоже спросим. Еще целую кучу информации, короче, надо добыть, а тут этот Георгий нарисовался. Так что преподавателя, Ксюш, будешь отвлекать ты.

- Я? – изумляюсь я.

- Ты! А мы с Лу быстро опросим Таню. И ехать домой надо. Уже вечер на дворе. Хорошо хоть, что дождь перестал. Но пробки скоро будут адские. Так что надо здесь заканчивать. Ты поняла? Займи этого Георгия минут на двадцать, ладно?

Закатываю глаза к потолку. Как будто Саша моего согласия когда-нибудь спрашивала?

В кухню входит Таня, а за ней появляется высокий, чуть сутуловатый молодой мужчина в джинсах и серо-голубом свитшоте с перекинутой через плечо сумкой.

- Это мой преподаватель Георгий, - представляет девушкам новоприбывшего Таня. - А это мои… подруги. Александра, Лукьяна и Ксандра.

Молодой человек, неожиданно попавший в беспросветно дамское общество, немного тушуется. Он скидывает сумку с плеча, хочет было протянуть руку для пожатия, вовремя вспоминает о неуместности своего жеста и только смущенно кивает.

- Танечка, - ласково пропевает Саша. - Нам с Лукьяной еще буквально десяток минуточек надо с тобой наедине пошептаться. Молодой человек может чуточку обождать?

И Саша ослепительно улыбается Георгию. Тот растерянно и молча кивает головой. Надо ли говорить, что и этот бандерлог уже стал жертвой Сашиного очарования и, небось, готов сам влезть в пасть к удаву, только тапочки снять осталось. Ну просто бесят меня такие бесхребетные мужики!

- Ксандра, вы не нальете Георгию чая, пока мы говорить будем? – просит Таня.

А я что? Я всегда готова услужить. Подать, принести, шнурки, если что, погладить.

- Беспременно, - шиплю сквозь зубы, но мой змеиный шип теряется в пространстве.

Лу и Саша уходят с Таней в другую комнату, а мы с Георгием остаемся наедине. Я наполняю чайник водой, включаю его и достаю пакетик чая из коробочки.

Гость слегка кашляет, но начать разговор, видимо, робеет. Я тоже молчу. О чем мне с ним разговаривать? Высокий, симпатичный. Вон делом каким сложным занимается. Программист. А я… Техника и я – вещи несовместимые. Компьютер для меня до сих пор тайна за семью печатями и иногда вызывает даже суеверное чувство. Нет, я, конечно, научилась кое-чему с Сашиной подачи, но боюсь, что уже достигла своего интеллектуального потолка и прыгнуть выше головы не смогу. Поэтому люди, которые с техникой не просто на «ты», но еще и умудряются вести с ней задушевные беседы на своем абракадабрском языке, в первой строчке моего списка кумиров.

Молча смотрю на закипающую воду и кошусь на мужчину. Георгий пристраивает свою сумку в углу кухни и садится за стол, при этом неловко смахивая на пол чайную ложечку. Нагибается и снова садится, весь розовый от смущения. Приоткрывает рот в попытке что-то сказать и снова смыкает челюсти. Я тоже молчу. А почему я первая должна начинать разговор? Он мужчина, вот пусть и придумывает тему для светской беседы! А я молчать буду, как рыба в аквариуме.

- Ничего себе летняя погодка, да? – спрашиваю я Георгия, подвигая в его сторону сахарницу и вазочку с оставшимся от моего легкого перекуса сладким. - Вам такая чашка подойдет? Не слишком большая? Может помельче поискать?

- Нет, премного благодарен. Я как раз люблю пить из больших.

А у него приятный тембр голоса. Георгий напряженно улыбается мне, смахивает с лица челку, и его лицо становится таким открытым и милым, что я отворачиваюсь. Еще и глаза голубые, прямо как в моих грезах об идеальном мужчине. Все-все, не раскатывай губки, Ксюха. Лучше посиди-ка ты тихо-мирно в стороне, а на этого симпатягу даже лучше не смотри. Он-то на тебя уж точно смотреть не будет.

Иногда мне кажется, что мужчины и я живем в двух разных половинах земного шара, и нас разделяет незримая стена. Нет, мы, конечно, пользуемся одним и тем же транспортом, ходим по одним и тем же улицам, но… Но смотрят они на меня всегда, как на пустое место. Не верите? Ладно.

Классический пример соприкосновения мужчины и меня в быту.

Место действия – супермаркет.

Он: мужчина моей мечты. Высокий, небрежно одетый, но с той изюминкой, которая невольно заставляет взгляд задержаться. Одинокий (в данный момент), что является уже само по себе намеком, если не сказать вызовом.

Я: … ладно, не будем сейчас поднимать эту больную тему, чтобы не тормозить ход повествования.

Он: стоит в очереди прямо за мной.

Я: пытаюсь заставить себя не поворачиваться, и только ухо, как у собаки, выгибается назад в пароксизме любопытства. Вот и глаза тоже непроизвольно начинают коситься. Нет, этак я скоро косоглазие заработаю. Могу разглядеть только его тележку. Боже, какие брутальные продукты! Сыр с плесенью, дорогущая ветчина со странным названием «хамон», еще какие-то мясные деликатесы в аппетитных упаковках и коробочках. А в придачу бутылка хорошего вина. Я такое только в бульварных романах читала. Да, такой мужчина не будет на пятиметровой тараканьей кухоньке яичницу жарить. У него во лбу все три мишленовские звезды горят.

Делая вид, что интересуюсь ассортиментом жевательной резинки столетней давности, оборачиваюсь. Боже, он еще и моего типажа! Глаза модного оттенка стальной голубизны. Небрежная челка, свисающая на лоб. Неужели такие и взаправду бывают? А я думала, их только в специальных питомниках ради экстерьера выращивают и на выставках показывают за деньги. Неужели в дикой природе тоже имеется узкий ареал обитания?

Он: бросает на меня мимолетный взгляд, заставляя сердце прокричать троекратное «Ах!» и попытаться подбросить вверх несуществующий чепчик.

Я: шагаю вперед и начинаю дрожащими руками выкладывать продукты на движущуюся ленту. Стараюсь замаскировать туалетную бумагу бананами, плавленые сырки яйцами, купленные по акции сосиски из хомячьего мяса хлебом, а вокруг пачек Доширака возвожу такой замок, что Гауди рыдал бы от восторга. Женские тампоны намертво зажимаю в руке, планируя в последний момент тайно и стыдливо вложить их в руку кассира как ключи от женской масонской ложи.

Кассир: параллельно пробиванию продуктов громогласно перечисляет хозяйке соседней кассы непримиримые противоречия, возникшие между ней и ее мужем в процессе выбора плитки для ванной, и с гневом обрушивается на лоббируемый супругом комплементарный вариант цветовой гаммы. Наконец одаривает меня толикой своего драгоценного внимания и, выпалив сакраментальное «пакетнада», начинает пробивать продукты.

Он: уже собирается выкладывать на ленту свои деликатесы и тут замечает, как мой шедевр испанской архитектуры кренится и рушится, явив миру стыдливо прячущееся среди развалин цивилизации лицо Доширака.

Я: визуализирую в голове эмодзи с рукой, закрывающей глаза, краснею и делаю вид, что злополучная пачка просочилась ко мне в корзинку по роковой ошибке и чуть ли не заставила взять ее под дулом пистолета.

Он: наклоняется ко мне и обдает умопомрачительной смесью никотина и парфюма, которые дурманят мое и без того гибнущее сознание.

Я: представляю вместо голых стен с фотографиями морковки и капусты то ли безлюдный остров с белым песком, то ли роскошное кресло его машины…

Он: «Девушка, а где вы Доширак брали?»

Я: ватной рукой машинально указываю на дальний стеллаж.

Он: моментально и окончательно теряет ко мне всякий интерес и торопливо рысит к стеллажу, чтобы не пропустить свою очередь в кассу.

Я: … тут подходит любой мем, который вы считаете удачным вставить.

Нет, ну серьезно? Изо всех моих разнообразных талантов и достоинств он умудрился заметить только Доширак? Не лицо, не глаза? Доширак, Карл? Почему хотя бы не гель для душа с экзотическим ароматом этого… как его… который я придирчиво выбирала десять минут, проведя на корточках в отделе «Гели и шампуни» серию научного тестирования различных комбинаций отдушек. И в итоге выбрала по моему скромному разумению самый умопомрачительный запах. Запах, который будет красноречиво указывать на мою неординарность и неклишированность сознания, тонкий вкус и что-то вроде «какой сорт вина вы предпочитаете в это время суток?» Да, Ксюха, ты могла сколько угодно зачитываться Шопенгауэром, но наклейка «Доширак» на лбу у тебя, похоже, видна за версту.

Не знаю, что со мной не так, но с мужчинами мне отчаянно не везет. Нет, я, конечно, знаю, что внешность у меня не выдающаяся. Так себе внешность. Волосы жидкие и цвета какого-то несуразного. Я их чуть-чуть хной подкрашиваю, чтобы хоть какой-нибудь оттенок придать, но особого эффекта это не имеет. Глаза у меня маленькие, а нос уточкой. В подростковый период я жутко страдала от прыщей, и те детские комплексы так до сих пор и остались. Прыщи помахали ручкой и ушли навек. И всего-то надо было начать питаться нормально, без гадких бульонных кубиков, майонеза, а кроме Доширака и сосисок хоть иногда добавлять в рацион настоящее мясо, а также свежие овощи и фрукты. Прыщи ушли, а вот комплексы остались и даже решили свить в моей голове свое родовое гнездо. Еще и походка у меня немного странная. И ноги чуть-чуть кривоваты. Я знаю, как нужно встать правильно, чтобы на фотографии не был виден этот недостаток, но в жизни очень из-за этого тушуюсь и начинаю краснеть, стоит мужчинам бросить взгляд ниже талии.

Поселившись в Москве, я решила, что можно попробовать как-нибудь устроить личную жизнь. Все-таки здесь более широкий рынок, на котором может возникнуть спрос даже на модели с нестандартной комплектацией. Неужели на моем торном пути не попадется хоть один человек, на которого я смогу накинуть лассо надежды и который оценит во мне что-нибудь кроме Доширака?

Но дело не продвинулось ни на шаг. Умом я, конечно, понимала: кому может быть интересна бездомная приезжая без нормальной работы, машины и большой перспективы в будущем. Но ум – это одно, а душа-то требует романтики. Однако с мужчинами вообще случался один эпический провал за другим.

Знакомилась я на сайте знакомств. Многие отпадали еще на стадии телефонных разговоров. То ли услышав в моей речи диалектизмы или просто не совсем московское произношение, они четко идентифицировали меня как провинциальную охотницу за московской жилплощадью и обрывали общение. Те, которые в конце концов соглашались на встречу, тоже не были в восторге от меня. Нет, многие из них были любезны и даже предлагали заплатить за меня в Макдональдсе, что, впрочем, я категорически отвергала, не желая быть никому благодарной даже в такой малости. Но я видела по их ауре, что ни моя внешность, ни наш разговор не находят эмоционального отклика, и сама тоже стушевывалась.

Вынужденные провести вместе заранее оговоренное количество времени, мы тянули минуты, как тянут прилипшую к поверхности резинку, и оба были рады, когда мучительно-принудительное общение заканчивалось. Наше обоюдно-облегченное «до свидания» было сродни «пусть земля будет пухом» этому обреченному на смерть знакомству.

Только одна встреча ударила мне по нервам и действительно наполнила горькой обидой на мужскую часть человечества, обидой, после которой я постаралась навсегда оставить надежду найти родственную душу, способную в полной мере оценить всю филигранность моей натуры.

ГЛАВА 23. Ксандра. Жадина-говядина

Парень был высоким и симпатичным. Он ждал меня около выхода из метро, и при виде меня его лицо озарилось улыбкой узнавания и любопытства.

- Здравствуйте, меня зовут Ксения, - пробормотала я, смутившись тем, что парень оказался намного симпатичнее, чем на фотографии.

- Владислав, - представился парень. - Ну что, Ксюша, пойдем погуляем, раз погода такая хорошая?

Я робко согласилась, и мы пошли гулять. До сих пор в моих глазах стоит та золотая осень. Уютные улочки центра, где рдеющие пятерни кленов и золотые веера каштанов сливались с пылающими на солнце куполами церквей. Тротуары, как будто впитывая льющееся на них ослепительно-яркое небо, сами отсвечивали синевой. Скамейки стояли покрытые россыпью листьев и манили присесть на них и повести неторопливую задушевную беседу.

В глазах Владислава горели веселые искорки, а голос был уютным и дружелюбным. Молодой человек был хорошо эрудирован и рассказывал много интересных и забавных подробностей об улицах, по которым мы проходили, о домах и живших в них ранее известных людях. Он был явно из той вымирающей касты потомственных интеллигентов, любящих свой родной город и уважающих его вечно молодящееся лицо, прячущее под побелкой и известкой исторические морщины. Он говорил о Москве с оттенком ностальгии и задумчивой, но прощающей грусти, как говорят о старом друге. Я смотрела ему в рот и готова была растаять от его голоса. Аура Владислава была легко-салатовой. Когда он обращал ко мне лицо, я читала его интерес ко мне, и этот интерес был не фальшивым.

Я шла за новым знакомым, как телок на привязи, и мне хотелось ущипнуть себя за руку. Вот же симпатичный и умный молодой человек, и он разговаривает со мной, причем без презрения и снисходительности высшего существа. Он не только не расстроился, когда узнал, из какого я города, но наоборот очень воодушевился и стал смотреть на карте, где находится моя родина. Я почувствовала себя польщенной и тронутой таким отношением. Я была готова немедля открыть свою душу и сердце. Сомнения в моей удачи преследовали меня до самого момента расставания, и даже когда Владислав обещал мне звонить и заранее договорился о встрече на следующую субботу, я долго не могла поверить в чудо. Увидев входящий звонок со знакомого номера вечером в пятницу, я почувствовала себя, как человек, который стер на лотерейном билете все окошечки и увидел там совпавшие с максимальным выигрышем цифры.

Влад был студентом, и он был свободен только на выходных. Мы гуляли в парке, подолгу болтали, сидя на скамейке.

- Ты говори, говори! – с улыбкой говорил он мне. - Мне очень нравится, когда ты что-нибудь рассказываешь.

- О чем же мне рассказать?

- Да о чем хочешь. Вот в прошлый раз ты рассказывала, как вы в деревне с девчонками на лошади катались. Но недорассказала. А что потом было?

Влад подкупал меня своим вниманием. Нельзя сказать, чтобы он ухаживал за мной. Он не пытался обнять или взять за руку, не покупал цветов. Да и в кафе тоже особо не звал. Но я понимала. Он же студент, и денег на ухаживание у него особо нет. А мороженое – это тоже знак внимания. Мы встречались по субботам, гуляли около часа, потом Влад ссылался на огромное количество домашнего задания и прощался со мной, не провожая.

Я не видела, вернее не хотела видеть никакого подвоха в его действиях, и любое его поступок тут же находил у меня оправдание. Не звонит по телефону? Ну так он же учится! У него ведь каждый день по несколько пар! А потом он в библиотеке допоздна сидит. Никуда не зовет и не дарит цветов? Откуда у него деньги?! Гуляет со мной только час, не больше? Но он же занят! Он же сам сказал, что пишет сейчас важную курсовую, которую в дальнейшем планирует положить в основу диплома. Просит приезжать в его район, поближе к его дому? Ну понятно: у него же каждая минута расписана, а он хочет проводить побольше времени со мной. Да и какой смысл гулять в спальном районе за МКАДом, куда еще добираться надо на перекладных? А я что? У меня времени в нерабочий день навалом, да и бешеной собаке семь верст не крюк. Не провожает меня до дома? Ну кто в наше время может позволить себе такую роскошь: потратить два часа только на то, чтобы довести до подъезда человека, который и так преспокойно добрался бы сам? А может, это в Москве и не принято. По крайней мере, еще ни один мой знакомый не делал этого.

Мне очень хотелось узнать все о Владе точно так же, как он расспрашивал обо мне, но молодой человек обычно рассказывал о себе коротко и снова переводил разговор на меня. И я велась на его уловки. Какой же человек откажется говорить о себе, если встречает неподдельный интерес у собеседника? Я млела от этого внимания и разливалась, как соловей. А то, что Влад интересовался моими рассказами, было очевидно. Он внимательно вслушивался в каждое слово, иногда переспрашивал что-то, и его аура светилась вниманием и любопытством. Его интересовало буквально все: какие фильмы я люблю смотреть и какие книги читать, история моего родного города, мое детство и жизнь в Москве. Казалось, не было темы, которую бы он оставил незамеченной.

Меня удивляла привычка Влада всегда держать телефон чуть ли не у меня под носом. Я помнила из своего далекого детства, как дорожили первыми мобильными телефонами, тогда еще бывшими не у всех, и поэтому нередко вызывавшими зависть у знакомых. И вот тогда первые счастливые обладатели технических диковинок всегда крутили их у себя в руках, боясь хоть на минуту скрыть недоступную другим вещь от восхищенных взоров окружающих. Но подобное поведение давно превратилось в атавизм и сейчас вызвало бы смех у людей.

Был ли Влад подвержен этой болезни, я не знала, но готова была простить ему любую странность и любой недостаток. Ведь главное - Влад продолжал со мной общаться, пусть и не так часто, как этого хотелось бы мне. Надо ли говорить, что я влюбилась по уши. Ко мне впервые снизошел такой умный, эрудированный и воспитанный молодой человек. Конечно, я хотела развития наших отношений, мне хотелось проводить с ним больше одного часа в неделю, но из-за своей робости я не решалась даже намекнуть на что-либо.

Наши странные отношения… Это сейчас я вижу и понимаю их странность, а тогда они мне таковыми не казались. Так вот, наши отношения длились месяца три-четыре, и за это время я успела высоко взлететь в мечтах, забыв об участи всех зарвавшихся Икаров. Что ж. Чем выше взлетишь, тем больнее падать.

Влад стал пропадать в конце января. Если раньше он отвечал на мои глупые детские эсэмэски типа: «Как дела?» или «Что делаешь?» несколькими учтивыми фразами, то теперь я получала от него только куцее и скупое: «Очень занят». И никаких приглашений погулять. Никаких объяснений, почему мною пренебрегают. Жизнь превратилась в однообразное ожидание вечера пятницы с ежеминутным заглядыванием в телефон: а вдруг на экране высветится желанный номер? Оставив телефон на минуту в комнате, по возвращении я бросалась на него, как хищник на жертву, и непонимающе впивалась глазами в пустой список вызовов. Но почему? Почему?

За три недели я измучилась так, что мне стало уже все равно – позвонит он или не позвонит. На четвертую я поняла, что эта неопределенность разъедает мою жизнь, как ржавчина металл. Может, я сделала что-то не так? Может, обидела его? Я была с ним честна с самого начала. Он знал, откуда я, что работаю простой уборщицей, что снимаю койко-место далеко от МКАДа. Да, я была с ним честна до последней точки, не желая примешивать ни малейшего грамма лжи в наши отношения, лжи, которая смогла бы в будущем исказить и извратить все. Но, может, не надо было быть излишне честной?

Я металась в сомнениях, в непонимании, в отчаянии. Шум города врывался в открытую форточку, и его ненормальная круглосуточная активность делала мое одиночество еще беспросветней и острее. Мне хотелось кричать во весь голос, выть, как собаке на луну, схватить что-нибудь и зафиндилить этим в стену. Но меня останавливало то, что квартира была съемная, а лишних вещей, которые можно было бы пожертвовать для зафиндиления, у меня не было.

Наконец я не выдержала и поехала в тот район, где жил Влад. Мой знакомый никогда не говорил мне точно свой адрес, отделываясь неопределенным «вон в тех домах», поэтому я приехала на наше обычное место встречи и набрала его номер.

- Влад, привет! – мой голос дрожал и фальшивил, но я заставила себя произнести приветствие насколько возможно весело и непринужденно.

- Привет, Ксюш! Как дела? – раздалось на противоположном конце непрочной нити, которую установили мобильные операторы.

Я не услышала в его голосе ни малейшей крохи радости, крохи, которую я могла бы бросить на прокорм моей гибнущей от голода надежды.

- Ты где?

- Дома. Занимаюсь.

- А я вот тут… рядом с твоим домом оказалась. Случайно. Мимо проходила.

- Понятно. Жаль, что я занят.

- Влад! – несколько секунд, в течение которых я пытаюсь спеленать и усмирить свою гордость, тянущую к моему горлу руки в попытке заставить замолчать. - Слушай, давай увидимся, раз уж я рядом оказалась.

Молчание в трубке. Потом со вздохом.

- Хорошо. Жди меня на нашем месте.

Он пришел в надетой наспех куртке с накинутым на голову капюшоном, как будто подчеркивая своим небрежным видом, что наша незапланированная встреча будет краткой. У меня сжалось сердце, потому что я почувствовала в его ауре непривычную отстраненность и виноватость. Ну не молчи же ты! Скажи честно, что не хочешь общаться со мной! Что нашел другую подружку для прогулок по городу. Пусть мне будет больно, но будь хотя бы честен со мной!

- Как дела, Ксюш? – Влад улыбнулся мне, но теперь его улыбка показалась мне неискренней и натянутой.

- По-старому. А у тебя как дела? Как твоя курсовая?

- О, пишу понемногу.

Влад присел рядом со мной на скамейку. Мы не смотрели друг другу в глаза. Так казалось легче. Я чувствовала, как мое сердце сердито стучит в груди, больно ударяясь о грудную клетку.

- А о чем твоя курсовая?

Ну скажи же хоть что-нибудь. Неужели я должна, как бурлак, одна тащить на себе тяжелую баржу нашего разговора? Разговора, который раньше был подобен раздувшей паруса белой яхте, летящей мимо цветущих берегов и голубых лагун.

- Тебя интересует тема?

Киваю головой. Меня интересуешь ты, дурак, но для начала и это сойдет.

- Не знаю, поймешь ли ты, - Влад откидывает капюшон и ерошит волосы. - Она называется: «Эллиптированные диалектизмы в современных среднерусских говорах и их происхождение».

- Интересно, - вежливо говорю я, даже не пытаясь проникнуть в потаенный смысл темы курсовой.

Влад улыбается. Совсем, как раньше.

- Ты представляешь, Ксюша, как много интересного можно найти в нашем языке? Он же как сундук с сокровищами. Случайно наткнешься на чердаке на старый дедовский сундучок, а в нем не пойми что лежит. Кто-то, может, просто вытряхнет его к чертям собачьим и выбросит старый хлам. И будет не прав.

- А ты?

- А ученые будут копаться в нем и отыщут немало интересного: и древнего, и современного, - Влад явно оседлал любимого конька, и его речь полилась свободно и воодушевленно, совсем, как раньше, в эру нашего близкого задушевного общения. - Ведь у нас такая огромная страна, Ксюш, и в ее разных частях используют разнообразные диалекты. Это как дети, вернее, правнуки, рожденные одним великим предком. Они имеют сходство, как родственники, но имеют и различия. Одни диалекты хранят воспоминания о древних эпохах, когда наши прадеды еще ездили с луками и стрелами, и до сих пор используют древнерусские формы. Представляешь, как интересно! В прошлом году мы ездили с преподавателями в диалектологическую экспедицию. И там мы записали, как один мужичок говорит: «Я своима рукама это сделал». Представляешь?

- Пьяный, что ли, был? – высказываю я робкое предположение.

Влад смеется заливистым смехом. Как же мне нравился этот его смех! Сердце снова щемит. Мне хочется длить и длить этот разговор, оттягивая неминуемый логически-трагический финал.

- Нет, Ксюха, это, чтобы ты знала, форма двойственного числа, которая исчезла в русском языке много веков назад.

- Двойственное? – голова с трудом пытается припомнить что-нибудь из школьного курса русского языка. Единственное число. Помню. Еще множественное было, кажется.

- В древнерусском языке, да и во многих других европейских языках, раньше существительные изменялись по числам так. Один предмет – единственное число. Два предмета – двойственное. Больше – уже множественное. Потом двойственное исчезло. Однако в современном русском языке есть, например, такие слова, как «глаза» или «ворота». Ты не задумывалась, почему они заканчиваются на «а»?

- Нет, - равнодушно говорю я. Ну заканчиваются, и заканчиваются. Мали ли в жизни странностей?

- А это и есть рудимент прошлого, - увлеченно начинает объяснять Влад. - Просто люди чаще говорили о двух глазах, а не о многочисленных глазах, вот двойственное число и сохранилось взамен множественного.

- Понятно, - говорю я.

- Тебе не интересно? – бросает на меня взгляд Влад.

- Нет-нет, почему. Очень интересно, - я пытаюсь сделать заинтересованное лицо. - А в диалектах какие есть различия? – спрашиваю я, чтобы хоть что-нибудь спросить.

- Да масса, - машет рукой Влад. - От фонетики до синтаксиса и лексики, - он снова косится на меня и улыбается: - Хочешь, сделаем проверку?

- Какую? – напрягаюсь я. Не люблю я никакие проверки, а также анкеты и прочие уловки.

- Да это не больно, - смеется Влад.

- Ну давай, - неуверенно соглашаюсь я.

- Я тебе начало стишка скажу, а ты закончи. Договорились?

Киваю головой.

- Итак. «Жадина-говядина…» Ну?

- Что «ну»?

- Закончи дразнилку.

- А-а. Это. Ну «Жадина-говядина, соленый огурец, на полу валяется, никто его не ест».

- Вот оно! – Влад развеселился и от радости хлопнул себя по коленке рукой.

- Что такое? – испуганно спросила я, не понимая причины его веселости.

- А то! Вот если бы ты была коренной москвичкой, Ксюша, ты бы закончила так. «Жадина-говядина, турецкий барабан, кто на нем играет, тот жирный таракан». Ну или что-то в этом роде. Видишь, как интересно. Даже такой стишок-дразнилка имеет свою традицию, и эта традиция привязана к разным районам России. Понимаешь?

- Понимаю, - говорю я.

Я понимаю, что меня так завуалированно лимитьем назвали. Провинциальной дурой из деревни. Настроение окончательно портится, а вместе с этим начинает расти злость. Да поняла я, что я тебе не подхожу, мог бы и сразу сказать. Не обязательно было так витиевато излагать, растекаясь мыслию по древу. Мог бы не напрягаться и напрямую сказать: «Вали, Ксюха, в свой Мухосранск. Ты мне не пара. Я весь такой рафинированный интеллектуал, а ты ничего умнее «Незнайки в Солнечном городе» отродясь не читала».

- Влад, а почему ты перестал со мной видеться? – спрашиваю я напрямую, огорошив Влада своей прямотой.

Извини, дорогой, но мы, провинциалы, такие прямолинейные, прямо – фу! Ты можешь мне сколько угодно зубы заговаривать, но я хочу услышать от тебя правдивый ответ сейчас и здесь. Лучше сразу рвануть пластырь с раны, чем тянуть по кусочку. Я переживу, я сильная, но скажи мне все прямо, как есть.

- Так я же говорю, Ксюш, - начинает объяснять Влад. - Работы по курсовой много. Ты даже не представляешь, какой объем. Научный руководитель потребовала, чтобы я нашел не менее десяти информантов, носителей диалектной речи, записал их речь, затранскрибировал…

- Чего?

- Ну, транскрипцию, то есть все звуки, записал. Потом снабдил грамматическими комментариями, сделал анализ. Это такой завал!..

- Информанты? – недоуменно спрашиваю я.

Влад вдруг смущается.

- Ну да, - говорит он неуверенно и почему-то начинает оправдываться: - Мне же надо на чем-то основывать свою работу. Нужен материал для анализа. Я же изучаю современные диалекты. Тут записями, которые на кафедре хранятся, не отделаешься.

- И кто же эти информанты?

Влад морщится.

- Сначала я попытался уборщицу в нашем доме записать. Но ей все некогда. К тому же она деньги попросила. Потом девчонок уговорил с нашего курса, тех, кто неместные. Но таких не так много. Потом стал в Интернете искать.

В моей голове что-то вспыхивает. Какой-то контакт, который до сих пор отходил и не давал всей елочной гирлянде зажечься, наконец соединяется, и логическая цепочка вспыхивает, озаряя мою голову пониманием.

- Влад, - губы уже дрожат от обиды, но я всячески сдерживаю себя. - А ты меня тоже записывал, да? Скажи правду!

- Ну… да, - чуть смущенно говорит Влад.

- А почему честно не сказал, что записываешь все, что я говорю?

- Ты понимаешь…

Влад встает со скамейки и начинает пинать ногами комки снега, которые дворник сгреб в аккуратную кучку.

- Понимаешь, речь должна быть естественной. А если человек знает, что его записывают, он сразу перестает быть естественным. Я попытался раз, но та девушка… - сердце в груди болезненно сжимается, но я смотрю на Влада, не отрываясь, - тот человек так и не смог преодолеть в себе стеснение. Ну я и решил, что будет лучше не ставить информанта в известность.

- И сколько у тебя всего… информантов? – жестко спрашиваю я, брезгливо выделяя последнее слово.

- Десять, - честно признается Влад. - Мне нужны были люди разного возраста, разных социальных групп для чистоты исследования. Три однокурсницы, потом уборщица, о которой я говорил, ну и…

- Понятно, - говорю я и тоже поднимаюсь с места. - По уборщицам ты превысил все лимиты. По уборщицам у тебя уже перебор. И что, исследование закончилось?

- Ну, материала я набрал достаточно. Теперь только работать с ним, изучать и, собственно, писать работу.

- Все ясно, - с горечью говорю я. - То есть теперь надобность в информаторе номер… Под каким я у тебя номером, Влад? Номер десять? Дурочка Ксюша из Крыжопинска?

- Ну зачем ты так? – морщится Влад. - Мне правда было интересно с тобой общаться.

Было? Ну конечно. Для него все уже в прошлом. Он уже пронумеровал меня, заспиртовал наши встречи и засунул в пыльную коробку на самую дальнюю полку. О чем еще говорить? Все ясно.

Я беру в руки сумку и надеваю на плечо. Глаза жжет, но ничто не заставит меня сейчас расплакаться перед этим…

- Ладно, Влад. Мне пора. Было приятно увидеться.

Я разворачиваюсь и ухожу с высоко поднятой головой. Моя надежда, истекающая последними мгновениями жизни, кричит: «Ну догони же меня! Останови! Скажи, что я не была простой подопытной крысой! Да хотя бы просто извинись!» Но за спиной лишь противная предательская пустота, которая вбивает в меня последние запоздалые удары боли. Слезы текут, смывая тщательно наведенный перед встречей макияж. Глаза начинает щипать от туши, и я раздраженно смазываю ее влажной салфеткой. Плевать, как я буду выглядеть. В этом городе никому нет и не будет до меня дела. Даже если я сейчас лягу и умру посреди тротуара, через меня будут перешагивать люди. Всем плевать! Всем!

- Девушка, с вами все в порядке?

Женщина перегораживает мне дорогу и тревожно смотрит в глаза.

Я киваю головой, но слезы снова потоком срываются и бегут горячими дорожками, обжигая замерзшие щеки.

- Может, нужна помощь?

- Нет, спасибо. Ничем тут не поможешь, - с горечью добавляю я.

Женщина понимающе и жалостливо кивает головой и направляется дальше по своим делам.

Да, ничем тут не поможешь. Он не предавал меня. Это я сама, как полная дура, насочиняла себе красивую сказку, такую, какой не может быть в реальности. Я сама во всем виновата. Я сама. И расхлебывать мне тоже самой. Но Боже, как же больно!..

Потом однажды я рассказала об этой истории Саше. Горечь притупилась, и я смогла спокойно, без эмоций и негатива передать основные вехи наших взаимоотношений с Владиславом.

- Он тебя использовал. Мерзавец, - жестко пригвоздила Саша.

- Нет, я сама винова-а-ата-а-а. Я дура-а-а. Дурочка из переулочка-а-а-а.

Я промокаю салфеткой глаза, которые уже опухли от слез и теперь болят.

- Нет, Ксюш, ты была честна, а он нет. Но Бог с ним, с этим говнюком.

- Нет, он был хоро-о-оши-и-им. Он так говорил краси-и-иво-о-о.

- Это они умеют, - недобро щурит глаза Саша. - Но кроме этого вряд ли что еще. Ты знаешь, Ксюш, как говорят на филфаке?

- Как?

Я громко сморкаюсь и отбрасываю невесть какую по счету салфетку в сторону. Саша заглядывает в опустевшую коробку из-под бумажных носовых платков, вздыхает и лезет в свою сумку за своими.

- Имей в виду, - замечает она, протягивая мне тоненькую пачечку, - это последняя.

- Так как говорят? – шмыгаю я носом.

- «Женщина-филолог не филолог. Мужчина-филолог не мужчина».

Я морщу лоб и пытаюсь вникнуть.

- Не мужчина твой Влад, - завершает приговор Саша. - Поступки у него не мужские. Эгоист он и моральный урод. И жизнь сама его накажет. Уже наказала.

- Как? – спрашиваю я с недоверием.

- Как-как! Этот филолух уже проворонил и не распознал самую необычную девушку, которая встретилась ему на его убогом жизненном пути.

Я смотрю на Сашу.

- Ты про кого?

- Про тебя, конечно, горе ты луковое! – улыбается Саша. – Это же надо было: не увидеть такой алмаз неограненный. Так что пусть Влад и дальше сидит и транскрибирует по полного мозгового размягчения. А ты еще найдешь достойного тебя молодого человека. И имей в виду - абы кому я тебя не отдам. Сама буду проверять на профпригодность.

Она подмигивает мне и, как фокусник, достает из сумки коробку «Комильфо».

- Все, хватит грустить. Приговор зачитан, приведен в исполнение, и расстрельная команда, убрав табельное оружие, идет трапезничать. Ну что, и дальше будем выводить из организма соль и шлаки путем слезотечения? Или все-таки чай будем пить?

- А какие там? – я скашиваю глаза, пытаясь быть воспитанной и не накидываться на сладкое сразу.

- Ну-у-у. Вообще-то, твои любимые. С орехом пекан и с фисташками. Так что?

Ну а что мне еще остается? Разве что подслащивать пилюли, которые жизнь регулярно подсовывает мне полной горстью вместо честно заработанных печенек. Или я не заработала печеньку? Грустно вздыхаю и иду ставить чайник. Как там было в «Гарри Потере»? Конфеты со вкусом чего угодно? Кому как, но мне достаются исключительно конфеты со вкусом овечьих экскрементов или же половой тряпки, которую полоскали в ручье, вытекающем из нефтезавода.

ГЛАВА 24. Ксандра. Работа мечты

Георгий, стыдливо хлюпая, пьет чай и молчит. Мы оба пьем и молчим. А что? Я себе тоже налила. Не могу же я не составить компанию? Это невежливо, в конце концов. Я включаю свой дар и протягиваю к молодому человеку щупальцы своих ощущений. Хм, да он, оказывается, до чертиков смущен. Не ожидала, право слово, не ожидала. Сочувствие просыпается во мне, и я первой выкидываю белый флаг.

- Вы вот эти возьмите, - указываю я на конфетку в золотой фольге. - Они очень вкусные.

- Но она одна осталась, - неуверенно говорит Георгий.

- Ничего. Кушайте, - благородно отказываюсь я и, скрепя сердце, признаюсь: - Я уже три таких съела.

Георгий благодарит и протягивает руку.

- Я очень сладкое люблю, - говорит он, как бы оправдываясь.

- Да-а? Я тоже. Готова душу продать за сладкое.

- Ну, душу – это все-таки как-то излишне, - улыбается Георгий. - Сладкое этого не стоит.

- А что стоит? За что можно душу продать?

Никогда не задавала себе этот вопрос. Я вдруг начинаю всерьез размышлять. А вот за что бы могла продать свою душу я? Ради материального не стала бы. Бр-р. Это как в долг деньги брать. Берешь чужое и на время, а отдаешь свое и навсегда. И тут так же. Поживешь сколько-то лет в свое удовольствие, а потом адские муки вечно терпеть. Ну уж нет, увольте, невыгодная сделка.

Георгий удивленно смотрит на меня.

- Первый раз при знакомстве девушка начинает разговор с таких нестандартных тем, - говорит он.

- Ну почему же, - мило улыбаюсь я. - Мы начали с конфет.

- Мы начали не с главного, - замечает Георгий. - Я толком не расслышал ваше имя. Оно было какое-то необычное.

- Ничего. Я не гордая. Могу повторить. Меня Ксандра зовут. Хотя… - я машу рукой. - Можно и Ксюша.

- Хорошее имя. Так бабушку мою звали. Бабушка Ксения. А вы можете звать меня Гошей.

- Тогда уж на «ты» лучше, - предлагаю я. - Мне кажется, это комплектом идет. «Георгий» и «вы», «Гоша» и «ты». Как-то странно звучит: «Георгий, ты не помыл посуду!»

Георгий вздрагивает и кашляет.

- Хм, - замечает он. - Так моя мама говорит. Вы… то есть ты мне ее напомнила.

Теперь уже вздрагиваю я. Интересно, это комплимент или…

- Сомнительный комплимент, - честно замечаю я, но тут же спохватываюсь и краснею. - Ой, я не то хотела сказать. Я на комплименты не напрашивалась.

Георгий улыбается. Нет, правда, у него очень обаятельная улыбка.

- А я их все равно не умею делать, - он разводит руками. - А если вы… ты сладкое так любишь, жалко, что с бабушкой не могу познакомить. Она умерла год назад. А так она много лет на фабрике «Рот Фронт» проработала.

- Что-о? Правда? На той самой?

- Ага, - с гордостью говорит Георгий. - Она даже премирована была не раз как работник года. Ударник производства, грамоты, доска почета и все такое. Я помню в детстве ходил к ней на работу. С этим строго было, если честно. Но пару раз мне удавалось. Конечно, в цеха меня пускали только в специальной одежде, но…

- И что там было? – спрашиваю с замиранием.

Вот! Вот же куда надо было устраиваться на работу. Как же я сразу не поняла. Вот же работа моей мечты! Хотя вряд ли меня взяли бы, тут же сникаю я. Из таких, как я, там очередь должна быть.

- О, там очень интересно было, - начинает рассказывать Георгий. - Я помню там автоматы были разные, конвейер с конфетами и тянущаяся паста, из которой леденцы делали. И мне давали сразу попробовать. Леденцы горячие, прямо с ленты. Какие же вкусные они были! Но в продаже я таких не встречал. Не знаю, где их продавали. А вот конфеты «Ромашка» в любом магазине можно встретить. И представляешь, что в них кладут?

- Что?

- Коньяк. Я соседу своему сказал про это. Он мне и говорит: «Вот ведь никак не мог понять, почему я эти конфеты так люблю. Ведь чувствовал, что что-то нечисто. Ну, теперь я причину понял».

Я слушаю, развесив уши. Ну надо же, как интересно!

- Ой, как бы я хотела в таком месте работать. Ваша бабушка, наверное, сладкое ела с утра до вечера.

- Да она его терпеть не могла. Правда, может, она его на работе переела, - Георгий пожимает плечами. - Не знаю. По крайней мере, с собой на обед она брала селедку.

Я смеюсь.

- Нет, все равно это мечта. Как бы я хотела хоть раз наесться сладкого так, чтобы потом всю жизнь на него уже не смотреть. Или хоть раз побывать на фабрике.

- Хм, серьезно?

- Серьезней не бывает.

- Ну так это легко устроить.

- Что устроить? – удивляюсь я.

- Ну, на фабрику сходить. Туда же экскурсии водят.

- Экскурсии? На шоколадную фабрику?

- Ну да! А вы… ты не знала?

Отрицательно качаю головой, глядя круглыми глазами на Геор.. на Гошу. Да если бы я знала, я бы с каждой зарплаты туда ходила!

- Я не знала, - и мое лицо, видимо, сморщивается в такую жалобную мордочку, что Георгий снова улыбается.

- Ксюша, да масса экскурсий есть. И на шоколадную фабрику, причем, не одну, и на фабрику мороженого…

- Куда?

Мамочки мои, ну почему я такая лохушка? Зачем я в Москве в первую очередь в Третьяковскую галерею поперлась?! А во вторую в музей имени Пушкина? Когда вокруг столько всего интересного было. Как говорил классик, нет сожалений горше, чем сожаления об упущенных возможностях. Мои чувства ясно отражаются на моем лице, и Георгий начинает меня утешать.

- Ксюш, ну не расстраивайся так, - говорит он. - Это не поздно исправить. Честное слово. Конечно, на фабрику «Красный октябрь», то есть туда, где она исторически располагалась, уже не попасть, потому что ее закрыли…

Мне становится еще горше. Ну вот, все побывали, а я… почему я такая невезучая?

- Но ведь можно сходить в другие места. Да я навскидку могу назвать не менее десяти мест в Москве, где и интересно, и вкусно. А сладкого… И музей шоколада, и ателье шоколада, и фабрики шоколадные, и фабрика тортов и пирожных. Про мороженое я уже говорил.

Я погружаюсь в мечты. Посмотреть, как делают мороженое… Прямо перед тобой, перед глазами. Круто! Надо будет на этой неделе пойти. Но не одной же идти! Кого позвать? Сашу? Нет, что-то мне подсказывает, что она не согласится. Да у нее и времени-то почти нет. Она и отдыхает редко. Лу я почти не знаю. Однако… Ну пусть даже она согласится из вежливости. Это все не то будет. Если идти в такое место, то нужен человек, с которым можно разделить радость и волнение. Это ведь вдвойне приятно. Это ведь как огонь. Если ты его в себе держишь, то никто не видит, как он горит. И потом он сам тухнет. А если с кем-то делишься, то огня становится больше и вокруг светлее. Да, все-таки одной идти даже на фабрику шоколада не так здорово, оказывается.

- Да? Здорово. Надо будет сходить, – неуверенно говорю я Георгию, но уже не с тем энтузиазмом, что вначале.

- Так давай сходим.

Я чуть не давлюсь печеньем. Он что – меня приглашает?.. Или это просто светская вежливость такая, без обязательств? Я молча смотрю на Георгия, не зная, как реагировать. Сделать вид, что не слышала, чтобы молодой человек успел взять свои слова назад? Или согласиться, понимая, что никто в реальности никого никуда не зовет, и все это было просто формальной любезностью?

- Так что на счет пойти вместе на шоколадную фабрику? – снова повторяет Георгий, уже не оставляя возможности иного истолкования его слов.

- На шоколадную?

Прекрати, Ксюха, приди в себя. Так поразилась, как будто он тебя в ЗАГС зовет. Шоколадная фабрика – это еще не…

- Да, шоколадная фабрика – это интересно, - осторожно отвечаю я.

- Прекрасно! Вот давай и сходим. Я приглашаю.

Стреляю глазами сквозь полуопущенные ресницы. Заманчиво, но подозрительно. Хотя что ему с меня взять? Рискнуть, что ли? Надеюсь, он не пишет никакую курсовую про эти… как их там… Хм, вряд ли с меня можно компьютерный код считать.

Я уже открываю рот, что сказать заветное «да», но тут в комнату врывается полная энергии Саша.

- Все, мы закончили, Ксюш. Можно идти. Лу уже в коридоре ждет.

- Георгий, извините, что пришлось ждать, - говорит Таня.

Георгий, сразу посерьезнев, встает и берет сумку. Я тоже молча ищу свою. Ищу и тяну время. Может, он еще успеет?

- Пойдем, пойдем! – торопит меня Саша. - Мы и так всех задержали.

- До свидания, Гоша! – говорю голосом пай-девочки и выхожу в прихожую.

В конце концов, если захочет, он может мой телефон у Тани взять. Он же мужчина, а не кисейная барышня. Пусть совершит подвиг – добудет мой номер.

- Таня, пока! Ну, мой номер телефона у тебя есть. Звони, если что! – громко кричу я из коридора, чтобы вся информация гарантированно дошла до всех адресатов.

- Это спам был, да? Или все-таки адресная рассылка? – шепотом ехидно интересуется Саша, выходя из квартиры.

Я только пожимаю плечами. Да хоть рекламный баннер! Иногда, если не возьмешь дело в свои руки, то так и придется до старости засыпать с книжкой в обнимку. Лу прикусывает губу и отворачивается. Я вызывающе задираю подбородок и первая начинаю спускаться вниз.

ГЛАВА 25. Ксандра. Разделение обязанностей

Мы молча спустились по лестнице, но когда вышли на улицу, зуд любопытства стал настолько велик, что я уже не могла сдержаться. Я загородила подругам дорогу и напала на Сашу.

- Ну и что ты думаешь, Саш? Кто все это делает?

Моя вера в Сашкин талант Шерлока Холмса была настолько велика, что я ничуть не сомневалась, что у нее уже готова версия происходящего.

Мы остановились в укромном месте около лавочки. С пригнувшихся кустов сирени капало, и лавочка была вся покрыта бисеринками дождевых капель. Серое небо было до сих пор затянуто хмарью, и было непонятно, то ли уже темнеет, то ли плотность облаков так велика, что не пропускает ни одного лучика света.

- Это элементарно, Ксения, - снисходительным тоном бросила Саша. Лу улыбнулась и отвела взгляд в сторону.

- Кто? – с придыханием спросила я. Боже, она уже все знает и сейчас скажет мне!

- Гамаюн, конечно, - строго ответила Саша. - Как ты сама не догадалась, Ксения? В древние-древние времена Гамаюн был чудесным созданием, подобным принцу света. Но злые персидские маги поймали доверчивого Гамаюна и заточили его душу в материальную оболочку. И вот теперь он находится в тех часах, что стоят на кухне у Тани.

Мои глаза округляются. Черт! Как интересно! Вот же блин! Сколько лет общаюсь с Сашей, но она всегда так много интересного в жизни знает и видит. То на нуэ охотится, то теперь этот Гамаюн. Воображение тут же рисует волшебную картину. Вот золотое облако отделяется от часов и оседает на пол, чтобы превратиться в чудесного принца с мягкими чертами лица и проникновенными глазами (воображение почему-то рисует лицо Георгия). Он подходит ко мне, откидывает челку со лба и говорит… и говорит: «Ксюша, ты спасла меня от многовекового заточения, и я теперь по гроб жизни твой должник. Позволь мне, прекрасная дева, коснуться твоей руки…» Стоп-стоп-стоп! Как же он может веками быть заточен, если…

- Саш, - робко уточняю я, - Лу ведь сказала, что часы не такие древние, может, века девятнадцатого. Как же тогда?..

- Ну как-как, - уверенно говорит Саша. - Сначала его в солнечные часы засунули, потом в песочные макнули. Ну, может, пару веков в рынде корабельной перекантовался. Ну а уж потом, с развитием технического прогресса и часового дела, его в такую ювелирную штучку переплавили.

- Ага-ага, - растерянно пытаюсь переварить я информацию. Черт, а как, интересно, корабельная рында выглядела? Мне почему-то представляется только какое-то ведро или корыто. По созвучию, что ли? Но в эту рынду же еще и били?! Как?! Мозг кипит в поисках ответов. Ведро и принц? Корыто и Георгий? Но как?..

Все испортила Лу, которая вдруг прыснула.

- Ну Саша, ну умора! Маги! Гамаюн! Рында! Убила!

Сашино лицо тоже вдруг искажается, и она начинает хохотать. Глядя на мое растерянное лицо, подруги заходятся от смеха еще больше и чуть ли не сгибаются пополам.

- Ой не могу! Песочные часы! Ксюша!..

До меня наконец доходит, что Саша просто издевалась надо мной. Вот же нашли дурочку! А я… Сначала я хочу было рассердиться, но потом гляжу на Сашу, ее смех заражает меня, и я сама начинаю смеяться. А нечего быть такой легковерной и верить в чушь всякую!

- Ох, Ксюха, - говорит Саша, вытирая слезы из глаз. - Я тебя обожаю. Только благодаря таким, как ты, существует вся мировая культура фэнтези.

Ага, издевайся, издевайся. Я тебе это тоже припомню. Тоже как-нибудь разыграю. Например… Ладно, до первого апреля еще почти год впереди. Неужели не придумаю что-нибудь?

- Ты не обижайся, Ксюша, - ласково говорит Лу. - Саша любит подкалывать.

- Да я и не обиделась, - обиженно говорю я.

- Не сердись!

- Вот еще! – испепеляю взглядом Сашу. - Ладно, мне идти пора. Пока доберусь в свои у черта на рогах…

- Я тебя отвезу, - предлагает Саша.

- Сама доеду, - гордо отказываюсь я, с тоской представляя, как буду стоять в толпе народа в метро, а потом идти по лужам пешком до дома.

Но Саша обнимает меня за плечи.

- Я теперь за тебя в ответе, - говорит она. - Сама такое чудо приручала, сама и ответственность несу. Так что позволь искупить свою шутку. Ну не упрямься, Ксюш. Я же, если тебя не отвезу, от переживаний всю ночь спать не буду.

Ну если посмотреть на это с такой точки зрения… Не могу же я позволить человеку терзаться виной... Подозрительно смотрю на Сашу, но ее лицо невинно, а глаза, как у младенца. Сурово киваю головой. Разрешаю. Так уж и быть.

- А о чем вы там с Таней секретничали?

Саша и Лу переглядываются. Ненавижу это. Нет, я не ревную Сашу к Лу. Они ведь давние подруги. Мне просто любопытно.

- Может, и со мной поделитесь? – ревнивым голосом спрашиваю я.

- Не просто поделимся, - твердо говорит Саша. - Но и обсудим это сейчас. Мы же в одной команде работаем. Каждый член группы должен обладать всей информацией.

На душе становится тепло и приятно. У меня же в мире, кроме Саши, и других подруг-то нет. Из-за своей… назовем это необычностью… я оказалась изолирована от других людей. Ни с кем другим я не могу быть откровенной. Поэтому так и переживаю, если Саша отворачивается от меня или что-нибудь скрывает.

Энергично киваю головой. Да, давайте делитесь.

- Итак, - начинает загибать пальцы Саша. - Что мы узнали. Сначала по поводу материальной заинтересованности. Танина семья богата. У отца свой бизнес, приносящий немалые доходы. Есть счета, и не только в России. Таня толком не знает, сколько денег у родителей. Никогда не спрашивала. Отец упоминал, что открыл на ее имя счет, а также купил акции. Он говорил, что этого ей за глаза хватит до конца жизни. Также в перспективе у Тани будет неплохая недвижимость. Квартира родителей, квартира бабушки, наверное. Хотя Таня не обсуждала это с родителями. Дорогая дача в коттеджном поселке. Наверняка и другие запасы есть.

- А если Таня?.. – не договариваю. Мне даже страшно представить, как я переживу это, если мы не убережем девочку от смерти.

- Да, интересно, - задумывается Саша. - Сестер и братьев у нее нет. По крайней мере, она о них не слышала.

- Послушайте! – перебивает Лу. - У меня была сегодня встреча необычная в подъезде…

И Лу подробно пересказывает, что с ней случилось.

- Говоришь – похожа на Таню? – переспрашивает Саша. - Весьма, весьма любопытно. Может быть совпадением, конечно… Но если у Тани есть сестра, о которой она не знает… Это очень меняет дело.

- А помните, - подпрыгиваю я, - как Тане из дома позвонили? Женщина. Может ли быть так, что…

Мы втроем молчим, прикидывая разные возможности того, как кто-то в подъезде мог следить за Таней, входить в ее квартиру тайком, причем девочка об этом даже не догадывается и никого не замечает.

- Можно принять как версию, - неохотно соглашается Саша. - Родители явно не все рассказывают Тане. У нее могут быть неизвестные ей родственники, о существовании которых она не в курсе. И нужно еще понимать, что проклятую чашку в дом Тани мог принести только человек, который постоянно вхож в ее дом. Кто у нас под подозрением? Таких много. Домработница Ирина, Танины подруги, друг отца Михаил, теперь еще и та загадочная девушка из подъезда, кстати, и этот Георгий тоже.

- Георгий-то тут при чем? – начинаю возмущаться я. - Он же просто случайный знакомый. Он тут каким боком?

- Пока под подозрением все, - отрезает Саша. - И близкие, и дальние. Мы ничего не знаем об этом Георгии. Но по рассказам Тани они занимаются уже почти год. И год он бывает в ее доме. Зачем ему это надо? Не знаю. Но пока мы подозреваем и его тоже.

- Ну хорошо, подозревайте, - нехотя соглашаюсь я, хотя мое сердце противится этому. У него была такая хорошая аура. Я не заметила в ней ни оттенка негатива и злости. Ну ладно, подозреваем, так подозреваем.

- Вот еще одна странность, о которой упомянула девочка, - продолжила Саша. - Из дома пропали альбомы с фотографиями первых лет Таниной жизни. Случайно? Возможно. А может, и нет. Еще одна странность. Таня просила друга отца, Михаила, сказать, где находится квартира, где они жили, когда Таня была маленькой.

- Этот Михаил, наверное, тот мужчина, которого я встретила в подъезде. И что он ей сказал? – спрашивает Лу.

- Сказал, что не помнит. Где-то на Таганке. Пойди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что.

- Врет, - отрезала Лу. - Я слышала сама, как он говорил об этом другу. И тот, судя по всему, очень разволновался, когда услышал, что Таня об этом спрашивала.

- Да, что-то тут они темнят, - задумчиво резюмирует Саша. - Тогда наша первоочередная задача: выяснить, что такого загадочного в той квартире и почему они скрывают это от Тани. Этим займусь я и Лу. Лу покопается в документах. Я, как обычно, бегаю, высунув язык.

- А мне что делать? – пискнула я.

- Тебе достается самая важная часть задания, - Саша достала из сумки завернутую в пакет чашку и протянула мне. - Едешь к ведунье, и вы с ней находите способ снятия этого проклятия. И чем скорей, тем лучше.

- Завтра же с утра поеду, - обещаю я.

- А я с утра еду на ту квартиру, - говорит Саша. - Чувствует мое сердце, что там копать нужно. Пока мы не поймем, кто преследует девочку, покоя ни нам, ни ей не будет.

- Ой, смотрите-ка, кто к нам идет, - ровным голосом говорит Лу и предостерегает меня: - Не оборачивайся.

Но я, естественно, уже с любопытством поворачиваюсь. И вижу подходящего ко мне Георгия.

- А вы уже освободились, Георгий? – вежливо интересуется Саша, чуть приподняв бровь в удивлении.

- Да, - говорит Георгий и смотрит на меня.

А я что? Я вон ту веточку сирени как раз хотела в деталях изучить.

- Неужели так быстро?

- Таня сегодня не захотела заниматься, - пояснил Георгий. - Говорит, что думала отменить занятие, но забыла написать. Хотела оплатить, но мне как-то неудобно. А что у нее случилось? Она сама не своя.

- У нее какие-то семейные неприятности, - доверительно сообщила Саша. - Точно не знаю.

- Простите, но мне пора, - вдруг извинилась Лу. - Уже много времени. Было приятно познакомиться, Георгий. Всего хорошего.

- Ой, и мне тоже! – тут же заявила Саша, поглядев на часы. - Времени уже Бог знает сколько. Пока домой доберусь... Извините, тоже вынуждена откланяться.

И эта нахалка, помахав ручкой, идет к своей машине. Лу улыбается, мило кивает мне и быстрым шагом скрывается в закате.

- А-а… - только и успеваю сказать я, поняв единственную вещь: они бросили меня одну без всякого зазрения совести.

- Ты к метро? – спрашивает Георгий.

Он ожидает ответа, внимательно и благожелательно глядя на меня.

- Да, по-видимому, так, - растерянно признаю я очевидный факт, с которым мне еще предстоит смириться.

И мы идем к метро.

ГЛАВА 26. Ксандра. А есть ли в раю драконы?

- Тебе по какой ветке ехать? – интересуется Гоша, подав мне руку, чтобы я могла перепрыгнуть через огромную лужу.

- Мне в самый конец серой, а потом еще от метро пешком минут двадцать пять топать. Там автобус есть, но он большой крюк делает, да и ходит редко, так что я пешком.

- Да, далеко, - удивляется Гоша. - И темнеет уже, - говорит он, глядя на ясное, просветлевшее после грозы небо. - Ты не возражаешь, если я тебя провожу? Все-таки по вечерам неспокойно.

Сказать, что я теряю дар речи, это не сказать вообще ничего. Я даже почти забываю, какие органы у меня участвуют в этом процессе и начинаю всерьез беспокоиться, не придется ли мне с сегодняшнего дня перейти на язык дельфинов.

- А… э… м-м… ну… Проводи… - пищу я, потом прочищаю горло и говорю как можно безразличнее: - Ну проводи, если хочешь.

И изо всех сил надеюсь, что мой голос звучит, как голос привыкшего к милостям фортуны человека.

- Договорились, - улыбается Гоша. - Заодно и обсудим наш поход на шоколадную фабрику. Если ты за это время не передумала, конечно.

Что? Передумала? Да я за эти две минуты, пока мы идем к метро, уже решила, какие занавески будут у нас в гостиной и в какую школу детей отдавать. А ты говоришь «передумала»! Не дождешься!

- Нет, с чего бы это? Конечно, я с удовольствием пойду на экскурсию.

- Ну и прекрасно!

У меня звонит телефон, и я останавливаюсь, чтобы ответить. Георгий галантно отходит в сторону, ожидая окончания разговора.

На экране высвечивается номер Саши.

- Да, я слушаю, - холодно говорю я ренегатке.

- Ксюш, я тут, если что, в машине сижу и тебя жду. Ты мне только намекни: тебя все-таки довезти до дома, или у тебя уже есть сопровождающий, и мое участие будет излишним? Можешь просто мне ответить «да» или «нет».

- Спасибо, но я не планирую менять в ближайшее время интернет-провайдера, - холодно заявляю я в трубку и слышу смешок Саши.

- Тогда успехов! Потом расскажешь мне, что и как.

- Хорошо, я вас поставлю в известность, если надумаю обратиться в вашу организацию, - таким же ледяным тоном изрекаю я и отрубаю звонок.

- Реклама замучила? - Гоша сочувственно качает головой.

Я сурово киваю в ответ, и мы продолжаем путь. В душе нарастает паника. О чем с ним говорить? Как мне быть одновременно загадочной, раскованной, эрудированной и остроумной?! О чем спросить? «Где живешь?» А вдруг Гоша решит, что я пытаюсь о его собственности выспросить? «Где работаешь?» А вдруг он подумает, что я таким ненавязчивым способом хочу выведать его платежеспособность? Или еще что подумает? А о чем тогда спрашивать? Паника засасывает меня, подобно зыбучему песку. Что бы я ни придумала, все кажется мне бестактным и неуместным. Я застываю вербально, как сороконожка, у которой спросили, с какой ноги она начинает идти, и которая напрочь забыла естественный способ передвижения.

- Гош… а… ну… ты… это… кем работаешь? – наконец едва доползает до конца мыслительного конвейера полуфабрикат вопроса, единственный смогший пройти пристальное лорнирование и многоуровневую проверку.

- Да я сисадмином работаю, - охотно отвечает Гоша и вовремя подхватывает меня под локоть, чтобы я не врезалась в урну. - В нескольких маленьких фирмах. Еще по вечерам на курсах преподаю. Кстати, мы там и с Таней познакомились. Ее отец попросил меня с ней индивидуально заниматься.

- Понятно, - говорю я. - И как работа? Нравится?

- Да, я с детства компьютерами увлекаюсь. Так что это мое. И работа у меня супер. А главное, не надо в офисе с утра до вечера сидеть. Если все функционирует, как должно, то и претензий нет.

- Это как в одной сказке, - замечаю я. - Где умный человек посоветовал королю платить врачам не тогда, когда болеет, а когда он здоров.

- В точку! – радуется Георгий. - Так и моя работа. Платят, чтобы все работало. Отсюда и большой плюс моей работы: много свободного времени. У тебя как с этим?

- Да у меня тоже график свободный. Есть клиенты – занята, а так свободна.

- Фрилансер, значит?

- Угу, - говорю я, искренне надеясь, что работа гадалки подпадает под это размытое определение.

- А в свободно время что делаешь?

- Ну разное, - расплывчато говорю я. - Книжки читаю, кино смотрю. А ты что делаешь?

- Я компьютерные игры люблю. С детства играю. И почти все свободное время за компом провожу.

- Вот как? А я почти игр не знаю. Ну была пара игрушек в старом телефоне, вот и все. Змейка там. О! Еще у меня на ноутбуке пасьянс есть.

- Не может быть!

Мы становимся на движущуюся ленту эскалатора. Георгий разворачивается ко мне, и его глаза загораются изумлением, как фары дальнего света.

- Неужели ты ни одной нормальной игры не знаешь?

- А какие есть? – неосмотрительно интересуюсь я.

Оказалось, что достаточно мне было спросить Георгия, в какие игры он любит играть, как информация полилась бурным потоком, и этот поток снес все плотины и запруды, как естественного, так и искусственного происхождения. В вагоне мы были затиснуты в самый уголок и приплюснуты к стене. Там Георгий предусмотрительно отгородил меня от толпы и, взяв таким образом в плен, стал подробно излагать суть разных игр и свою стратегию в поиске виртуального Грааля. Однако из-за шума в метро до меня доходило не больше десяти процентов информации и то преимущественно на станциях, перемешиваясь с «уважаемые пассажиры» и «будьте осторожны».

- … если в режиме выживания, то нужно самому добыть все с нуля: дерево, камни, железо и еду… - вещал Георгий, - …несколько биомов: ледяной, пустынный, тропический, обычный и грибной… …а ночью там появляются мобы…

- Мобы?

- Да, мобы – это такие злобные сущности, которые хотят убить тебя разными способами. И чтобы убить их, надо… … если дойдешь до базы, то тебе поручат новое задание, и тогда… … главное – не забыть ободрать зомбированного хряка, ведь за его шкуру и мясо можно выручить… …железную дорогу я построил сам, потому что… …тот мир был сгенерирован неидеально, и отдельные блоки там находились в постоянном движении, и мне пришлось… …убить предводителя секты, который… …а через полчаса у меня уже выросло целое поле кукурузы и индюшек, поэтому я их продал и купил… …попасть в рай и убить дракона, - закончил с триумфом Георгий, когда мы подъезжали к моей станции, и требовательно воззрился на меня, - Понятно?

- Более чем, - ответила я с трепетом, искренне надеясь, что он не заставит меня писать изложение на тему компьютерных игр.

- А ничего район. Симпатичный, - заметил Гоша, когда мы пешком шли от метро ко мне домой.

Мы шагали по длинной улице между двух серых бетонных заборов. С одной стороны за забором виднелись какие-то здания с выбитыми стеклами и надписями вроде «Автосервис», а с другой стороны был автопарк.

- Хм, - подозрительно посмотрев на него, заметила я.

- И вроде такой спокойный, - продолжил Гоша, не заметивший моего скепсиса.

- Ну да, ну да, - соглашаюсь я.

А чего спорить-то? Меня тут пока еще ни разу не убивали, так что он, может, и в самом деле спокойный.

- Слушай, я спросить тебя хотел, - слегка замялся Гоша. - А ты откуда Таню знаешь? Живете вы в разных местах. Даже в разных районах. И возраста вроде разного. Где же вы познакомились?

Ага, так я тебе и рассказала, где и при каких обстоятельствах мы познакомились. Но за слова «вроде разного возраста» добавлю сто баллов к твоему рейтингу.

- Где познакомились? – пытаюсь я увильнуть от ответа, надеясь, что Таня еще не успела придумать и выдать Гоше подробную легенду, - Ну как где? Знакомые знакомых, общие увлечения, где-то вместе потусовались, вот в гости случайно зашли. Как-то так.

- Ну понятно, - Гоша, казалось, был не совсем удовлетворен моим ответом.

- А тебе зачем? – перехожу в наступление я.

- Да ни зачем, - пожимает плечами Гоша. - Так, к слову пришлось. Я Таню уже целый год знаю, но никогда раньше тебя не видел.

- Так мы недавно познакомились. Вот буквально на днях.

- Понятно, - замечает Гоша.

Резко потянув за рукав, он заставляет меня остановиться, чтобы не попасть под двухметровые брызги, летящие из-под колес машины, пересекающей огромную лужу. Мы ожидаем затишья в движении и быстро проскакиваем опасное место. Потом сворачиваем к моей пятиэтажке.

- Вот мы и пришли. Спасибо, что проводил, а то действительно темнеет и одной неприятно, - говорю я, стараясь не смотреть на небо, которое никак не хочет окончательно погасить свой свет и начать подергиваться поволокой ночи. И это несмотря на горящие немым укором фонари.

- А чего это у вас фонарь в другую сторону повернут? – с удивлением вдруг замечает Гоша, указав на фонарь, который освещает вместо дорожки густые заросли.

- Тише! – шиплю я и нервно оглядываюсь. - Это соседка с первого этаже потребовала его развернуть. Говорит, что ей фонарь в окна светит.

Гоша нервно косится на окна первого этажа, потом бросает взгляд на плывущие в небе алые облака.

- А погода-то разгуливается. Завтра, судя по всему, будет прекрасный день.

- Ага, - соглашаюсь я и не знаю, что еще добавить.

- Слушай, Ксюш... А ты завтра… во сколько освобождаешься?

Сердце подпрыгивает. Кажется, я даже краснею. Надеюсь, что закат в данный момент окрашивает нежным светом не только стены древнего Кремля, но и мои щеки, маскируя позорную слабость. «Да я уже свободная» - хочется ответить Гоше, но я вовремя вспоминаю, что есть дела поважней, чем флирт с подозреваемым в покушении на убийство.

- У меня с утра дела, - важно говорю я, - но ближе к вечеру я освобожусь.

- Здорово, - искренне радуется Гоша. - Слушай, а к пяти сможешь освободиться?

- Думаю, что смогу. А что?

- Да есть одна идея, - улыбается Гоша.

- Какая?

- Пусть это будет мой секрет. Сюрприз.

Смотрю на Гошу с подозрением. Ох уж эти сюрпризы. Не сказать, чтобы я в них окончательно разочаровалась, но и детская радость от их ожидания уже давно погудела мне на прощанье и уехала на паровозике в голубые дали. Деда Мороза я отдедоморозила еще в детстве, а потом сюрпризы пошли какие-то сплошь неприятные и грустные, не говоря уже об откровенно кошмарных, вроде трупов в гараже и ночи в обнимку с… Ой нет, даже вспоминать не хочется. Сразу тот ужас начинает в памяти всплывать. А главное, сразу же в туалет захотелось. Да, мою бедную память и больное подсознание лучше не бередить. А то такое там бреднем вычерпаешь, что двухголовые рыбы-мутанты из Москва-реки няшными покемонами покажутся.

Гоша смотрит на стынущую на моем лице радость и тоже перестает улыбаться.

- Тебе не нравится эта идея?

- Нет, почему же, - ежусь я. - Это замечательно. Пусть будет сюрприз. Я буду рада.

- Точно?

- Во сколько и где мы встречаемся? – решаю я объехать на кривой козе попытку Гоши покопаться в моем бессознательном.

- Давай тогда в пять на Триумфальной. Около качелей. Пойдет?

Боже! Да это и взаправду похоже на свидание. Тьфу-тьфу-тьфу! Чтобы не сглазить.

- Да, конечно! – говорю я и кокетливо хлопаю ресницами, замечая, как на лице Гоши отражается облегчение.

Мы обмениваемся с Гошей телефонами, потом еще раз растерянно улыбаемся друг другу на прощанье и наконец с сожалением расстаемся под пристальным наблюдением соседа с третьего этажа, который курит на балконе, изящно стряхивая пепел в цветочные горшки, стоящие на балконе этажом ниже.

ГЛАВА 27. Cаша. Старый тополь ​

Саша еще раз перечитала адрес. Работа по его поиску была проведена оперативно и чисто. Пользуясь всего несколькими приметами, коллеги Саши смогли вычислить адрес таинственной квартиры на Таганке. Странно, но недвижимость была записана на Таню, и именно она являлась собственницей. Хотя что тут удивительного? Родители очень часто совершают акт дарения или купли-продажи, чтобы заранее обеспечить своих детей и избавить их от неприятностей, связанных с дележом наследства.

Саша обогнула шлагбаум и вошла во двор, осторожно ощупывая взглядом дома, взявшие в кольцо небольшой пятачок земли с веселенькой детской площадкой. Посередине двора возвышался огромный старый тополь, который принял под защиту своих распростертых веток-рук весело копошившихся в его благодатной тени детей.

Саша нашла подъезд и мастерски просочилась внутрь, выгадав момент, когда из подъезда выходили люди. Поднимаясь наверх пешком, она размышляла, под каким предлогом лучше всего будет выведать информацию.

На седьмом этаже от лестничной площадки отходило два длинных коридора, по четыре квартиры в каждом аппендиксе. Саша остановилась перед искомой квартирой и полюбовалась на аккуратную дверь с блестящим номером. За дверью царила полная тишина.

Саша оглянулась вокруг. Рядом было еще три квартиры, одна из которых была явно в процессе ремонта. Об этом можно было судить по грязной пленке, закрывающей дверь, и пакетам с цементной смесью в коридоре. Да, этот вариант исключался.

Тогда Саша обратила внимание на дверь в углу. Дверь была обита черным дерматином с царапинами внизу, и от нее несло неистребимо живым кошачьим духом. Саша задумалась, потом решилась и нажала кнопку звонка.

Глазок пару раз помигал Саше, потом дверь распахнулась, и на пороге появилась старушка в веселеньком байковом халате. Хозяйка квартиры сместила очки на кончик носа и вопросительно взглянула поверх них на непрошенную гостью. Саша выбрала из своих запасов самую обворожительную улыбку, которую только смогла найти, и смело устремилась в атаку.

- Здравствуйте! Мне очень неудобно вас беспокоить. Честное слово, неудобно, но это моя работа, к тому же девушка очень волнуется, - зачастила Саша, то понижая голос, то повышая его и ловко играя интонацией.

- Какая девушка? – удивилась старушка. - Вы кто?

- Ох, простите, ну конечно. Как всегда, забыла представиться, - Саша торопливо зашарила по карманам, имитируя смущение. - Да где же эта визитка? Ах, вот она.

И она протянула визитку.

- «Риэлтор», - прочитала старушка, надев очки, потом снова непонимающе уставилась на Сашу. - И что вы хотите?

- Я понимаю, что отнимаю ваше время, - умоляюще прижала руки к груди Саша. - Ни за что бы не стала так делать, но девушка плачет и… - Саша сделала расстроенное лицо. - И говорит, что ни за что не переедет, если не будет уверена. А у нее уже был выкидыш. И муж ее тоже переживает. Они так хотят этого ребенка.

- Я ничего не понимаю, - нахмурилась старушка. - Какая девушка? Какой муж?

- Простите. Я так сумбурно, - снова затараторила Саша. - Это по поводу ваших соседей. Сергей собирается продавать квартиру. Я ищу покупателей. Сначала ее хотела купить азербайджанская семья. Муж на рынке торгует, а жена с детьми дома. И бабушка еще приедет с родины, ведь детей пятеро, если не шестеро. Где же за ними одной уследишь?

- На рынке? – соседка немного опешила от информации, которая обрушилась на нее. - Пятеро детей?

- Ну да. Потом еще был мужчина. У него своя сауна, а квартиру он сказал, что хочет купить для гражданской жены. Но что-то сомнительно. Да и гражданская жена уж слишком молода. Да и не факт, что она там жить будет. И не будет ли там просто, простите за выражение, притона? Ну вы меня понимаете? – и Саша со значением глянула на женщину. - Но я решила, что соседи тоже, в конце концов, имеют право знать, кто будет жить рядом с ними.

- Разумеется, - охотно согласилась старушка. - А то вот продали рядом, а я даже не знаю толком кому. Грохочут целый день. Грязь в коридоре. Какие-то рабочие шастают туда-сюда, - и она неприязненно покосилась на дверь, за которой шел ремонт.

- Вот видите! – всплеснула руками Саша. - Тут мы мыслим совершенно одинаково. О соседях думать надо. Ведь живешь же с людьми. А если они тебя раздражают? Если они животных не любят, к примеру? Неприятно, не так ли? Вот у меня соседка кошку мою не любит. И жалуется постоянно, что та мяукает. А кошка по мне скучает. Бедная Мусенька! Ей и так тяжело одной в квартире без меня оставаться.

- Вы проходите. Что мы на пороге разговариваем? - вдруг предложила старушка.

- Мне так неудобно, право, - стала отказываться Саша.

- Неудобно спать на потолке. Проходите, девушка, проходите. У меня тут неубрано, но вы же не будете в претензии.

- Да что вы?! Это мне так совестно…

И Саша уверенно шагнула внутрь.

Через полчаса старушка, которую, как оказалось, звали Дарья Николаевна, и Саша уже мирно пили чай. Хозяйка даже милостиво согласилась принять подношение в виде шоколадки, которую Саша предусмотрительно захватила с собой.

- Неужто Сергей решился продать квартиру?

- Да, вот решился, - развела руками Саша.

- Ну, может, и правильно, - неохотно согласилась Дарья Николаевна. - А то что она пустая стоит много лет? Даже не сдают никому. Я уж Сергею говорила, когда он ремонт закончил. «Ну что ты не сдашь ее? Что она будет пустовать зазря?» А он говорит: «Да не хочу я. Таня ее владелица. Пусть решает, что с ней делать, когда вырастет». Неужто передумал теперь?

- Не знаю, - пожала плечами Саша. - Насчет Тани я его планов не знаю. А вы Сергея часто видите?

- Да где там. Редко-редко когда и вижу. Что ему сюда приезжать? Уже несколько лет на глаза не показывается. Ни он, ни Марина. Вот даже подписи собирали на шлагбаум лет пять назад, и тут не приехали. Заявление Марина должна была подписывать как собственница. Ну ей-то, может, и неприятно сюда приезжать. Так хоть Сергей бы приехал. Но нет, не захотел. Кого-то вместо себя послал. Друга, что ли? Не помню я.

- А жена, значит?..

- Ой, Марина вообще сюда носа не показывает. Да я ее понимаю. Не знаю, стала бы я после того случая… - и Дарья Николаевна горестно покачала головой.

- Какого случая? – насторожилась Саша, почувствовав себя гончей, взявшей свежий след.

Дарья Николаевна замялась.

- Ой, да я даже не знаю, рассказывать или нет.

- Дарья Николаевна, - мягко сказала Саша, - мне очень нужно все узнать про ту квартиру. Я не хочу ее продавать абы кому. Хотя, скажу честно, Сергей несколько раз и был близок к этому. Но я, вот я – понимаете – этого не хочу. Я не теряю надежды найти хороших порядочных людей. Неприятно мне будет, если меня соседи проклинать будут, когда тут шалман откроется. Ну не могу я умыть руки и уйти в сторону. Совесть не позволяет. Не по-божески это.

- Это ты молодец, Сашенька, - одобрительно закивала головой Дарья Николаевна. - Правильно рассуждаешь. Грех это. А за грехи мы все отвечать будем. И будут нас по мытарствам таскать на том свете, и бедных, и богатых. Так что ты молодец, девочка, что о душе думаешь.

- Спасибо, Дарья Николаевна, что понимаете меня. Но также не хочу я и покупателей подводить. Люди же дом покупают. Они там жить будут. Детей растить. Вот у меня один случай был. Тоже квартиру семья молодая покупала. А продавала женщина. Торопилась очень. Мы вечером квартиру поехали смотреть. Ну, пробежались второпях. За пять минут. Квартира, конечно, убитая была. Ну, да это погоды не делало. Покупатели все равно собирались ремонт делать. Договорились о покупке. На другой день я и соседей обошла, расспросила. Те в один голос: квартира - супер, и люди там хорошие живут. Ладно, въехали новые жильцы. А на другой день мне звонят в шоке. Короче, бомжатник с паразитами в квартире оказался. За шкафом то ли рвало кого-то, то ли еще что похуже. За батареей шприцы валяются. Просто черт-те что. Понятно стало, почему хозяйка так отнекивалась днем показывать, почему в квартире так темно было, почему торопилась нас выставить поскорей. Новые жильцы к соседям пошли. Как же так, спрашивают? Кто там жил? Те говорят: ой, да хозяйка годами сдавала не пойми кому. По десять человек зараз жило. Полиция на жалобы почитай каждую неделю приезжала. Но толку ноль. Жильцы спрашивают: так зачем же вы врали, что люди там хорошие живут. Те отвечают: да мы готовы были хоть с три короба наврать, лишь бы нормальные люди въехали. Устали мы в этом аду жить.

- Ну и понимаю тех людей, - заметила Дарья Николаевна, внимательно выслушав душещипательный рассказ Саши, - кому охота муки такие терпеть?

- И я понимаю, - страстно сказала Саша, - поэтому и рассказываю вам все честно, без утайки. Кто квартиру купить хочет. Что за люди. Но и покупателей обманывать тоже не хочу. И та хозяйка поступила не по-людски. Все равно покупатели бы с ней договорились. Им квартира понравилась. Ну, может, сбросила бы она с цены чуть-чуть, и все. Новые жильцы там капитальный ремонт сделали, и квартира стала как новенькая. Правда, к ним потом еще полгода какие-то подозрительные личности с вещами приезжали. Говорили, что с хозяйкой договорились о вселении и предоплату ей внесли. Короче, владелица прежняя та еще прохиндейка оказалась.

Дарья Николаевна осуждающе покачала головой.

- И как же людям не стыдно так поступать? Ох-хо-хо. До чего же мы докатились. Друг друга обманываем, кусок пытаемся урвать. Неужели люди не понимают, что на обмане счастья не построишь?

- Согласна с вами, Дарья Николаевна. Не надо людей обманывать ни в коем случае. Нехорошо это. Люди имеют право знать правду. А зная ее, они уже сами решат, что с ней делать, с этой правдой. Поэтому я и должна узнать всю подноготную этой квартиры. И плохое, и хорошее. И смогу людям это преподнести в правильном свете.

Дарья Николаевна помолчала.

- Не знаю даже, что тебе и сказать, Сашенька. Расскажу я тебе все честно, без утайки. Только боюсь, что ты тогда вообще не сможешь покупателя на эту квартиру найти.

- Вы расскажите, Дарья Николаевна, я очень прошу. А там уж я решу, что с этим делать.

- Ну что тут сказать. В этой квартире Егор Валентинович жил. Он директором школы был. Женился поздно довольно. Дочь у них, Марина, тоже поздно родилась. В детстве она такой миленькой девчонкой была. Такой вежливой всегда. Идешь – так обязательно дверь придержит. Поздоровается. Мы с ними очень ладили. Они мне и ключи оставляли, когда на море уезжали летом. Чтобы цветы поливать и рыбкам корм сыпать. Счастливо они жили, ничего не скажешь. Семья хорошая, интеллигентная. А потом… - Дарья Николаевна со вздохом махнула рукой.

- Что потом?

- Да не повезло Маришке. Училась она хорошо, родители ею гордились, надышаться на нее не могли. Только рано на тот свет ушли. Мать умерла, когда Марина еще в старших классах училась. А следом за ней и отец сгорел. Уж так Егор убивался из-за жены, что и словами не сказать. Помню, незадолго до смерти он ко мне заходил. Выпили мы с ним, Татьяну помянули.

- Это мать Марины?

- Да, я думаю, что и дочку она свою в честь матери назвала Таней. Так он мне и говорит: «Ты, Даш, как меня не станет, приглядывай за Маришкой. Она, конечно, девочка умная и самостоятельная. Но знаешь, как бывает… Приглядывай, словом, одним глазочком, хорошо?» Я его еще поругала тогда за мысли такие. А через неделю… он… и того…

Дарья Николаевна засморкалась и зашептала себе что-то горестное под нос. Саша с состраданием смотрела на нее, чувствуя, как у нее самой защипало в глазах.

- Так значит, у Марины родители умерли рано? Она одна осталась? – продолжила она расспрашивать Дарью Николаевну.

- Да, совсем одна, бедняжка, - покачала головой соседка. - Я за ней приглядывала, заходила почаще. Егор ведь просил меня. Как же я могла не выполнить его просьбы? Но Маринка молодец. Себя держала. Ничего плохого про нее не скажу. А потом Сергея встретила. Он тоже парень что надо.

- Они жили здесь, в этой квартире?

- Да, сразу после свадьбы въехали. Ремонт шикарный сделали. Мне Марина все показывала, хвасталась. Ну, по-доброму, конечно. Я же ее с рождения знаю. Очень она своим Сергеем гордилась. А потом Нютка родилась.

- И все у них хорошо было?

- Сначала просто замечательно. Нарадоваться на них не могла. Сергей и Марину, и Нютку просто на руках носил.

- А потом?

- А потом что-то у них расклеиваться стало, - вздохнула Дарья Николаевна. - Ссориться стали. Причины не знаю. Не вникала я в это и Марину не терзала вопросами. Захотела бы – сама рассказала. Чай, не чужой человек. Только она все в себе держала. Со мной не делилась. Ну а Сергея чего мне спрашивать? Он мне кто?

Дарья Николаевна нахмурилась и погладила рукой клеенку на столе.

- А потом что, Дарья Николаевна?

- Что потом? А потом пожар этот случился.

- Какой пожар?

- Да в квартире у Марины. Днем это было. Сергей тогда на работе был. Меня тоже тогда не было. Я к сестре ездила. Возвращаюсь домой, а тут такое… И пожарные, и «Скорая». Не знаю почему, что и как у них в квартире загорелось, но полыхнуло здорово. Марину и Нютку в больницу отвезли.

- Ничего себе! – сказала ошарашенная Саша, - И сильно они пострадали?

- Сергей говорил, что вроде обошлось. Вовремя пожарные прибыли. Но после этого, как отрезало. Ни Марина, ни Нютка не захотели здесь даже появиться. Сергей с другом и вещи разбирали, и ремонтом потом занимались. Сергей сказал, что жене с дочерью тяжело сюда возвращаться. Да я понимаю…

Дарья Николаевна махнула рукой. Она отвернулась к окну, но Саша увидела, что губы у нее дрожат.

- Дарья Николаевна!..

- Все нормально, Сашенька. Что-то я стала вспоминать и разволновалась некстати. Я Марину не виню. Ей тяжело сюда возвращаться. Но могла бы хоть разок уважить старуху, позвонить, что ли? Много ли мне надо?

Ее губы снова задрожали.

- Я же к ней, как к родной, - почти шепотом закончила она.

- А она не хочет?

Дарья Николаевна отрицательно покачала головой.

- Сергей сказал, что ей тяжело. У нее шок случился после случившегося. Я ему говорю: «Сереж, пусть Марина позвонит хоть разок, что ли. Я же ей всегда только добра желала». А он говорит: «Простите Дарья Николаевна, но врач не рекомендовал ей это. Говорит, что это может привести к нервному срыву. А с Нюткой вообще психологу пришлось долго возиться. У нее сильная травма психологическая. Вы уж простите Марину, пожалуйста». Извиняется и сам чуть не плачет. Так парня жалко. И рассорки у них эти, и пожар этот. Все на него бедного навалилось. Сейчас-то у них хоть все наладилось?

- Да вроде все нормально, - ответила Саша, обдумывая информацию, полученную от Дарьи Николаевны. - А больше с Мариной ничего не приключалось?

- Да куда уж больше! – удивилась Дарья Николаевна и воззрилась на Сашу поверх очков. - И так девчонке в жизни досталось.

- Понятно. Значит, в квартире был пожар? А от чего он приключился, не выяснилось?

- Да кто же его знает? Может, проводка загорелась. Хотя какая проводка? Там же ремонт был. Не знаю я. Квартира, конечно, не вся выгорела, только частично. Пожарные вовремя приехали, потушили и девчонок вытащили.

- А Сергей там потом все заново отремонтировал, так ведь?

- Да, все с иголочки там теперь. Так покупателям и передай, Сашенька, если хорошие попадутся. Все там новенькое, с иголочки.

- А вещи куда Сергей девал, ну, те, что до пожара у них с Мариной были?

- А-а, вещи? Вещи он многие на помойку снес. Сама видела. Я еще удивлялась. Ты, говорю, Сереж, хоть в церкву снеси, что ли. Зачем же выбрасывать? Но он тогда замученный был. Да и не до этого тогда ему было: девчонки его в больнице были. «Если хотите, говорит, сами несите, Дарья Николаевна, и другие вещи, если хотите, тоже возьмите. Психолог сказал, что от старых вещей придется избавиться, чтобы не напоминали о прошлом». Но я много не брала. Зачем мне это? И своего барахла навалом. Вот только графин взяла, он еще Егора был. Вон там стоит, смотри!

И Дарья Николаевна указала на графин в форме петуха, стоящий на полке, и Саша проследила за ее рукой.

- Это еще Марининых родителей?

- Да. Они всегда на праздники в него компот или сок наливали. Он когда становится почти пустым, петь начинает. Хочешь покажу?

И Дарья Николаевна было потянулась к графину.

- Да нет, спасибо, Дарья Николаевна, - с улыбкой отказалась Саша. - Вы меня и так тут разугощали. А вот не скажете: я у Сергея дома часы видела старинные, с птицей. Это?..

- Да, были, были такие, - активно закивала головой Дарья Николаевна. - Это Татьяны часы. Она ими очень дорожила. Говорила, еще бабушки ее часы. Красивые. Значит, сохранила их все-таки Марина?

- По-видимому, да, - заметила Саша. - А вот другую посуду Сергей куда дел? Ну там тарелки… чашки…

Дарья Николаевна пожала плечами.

- Да не знаю я. Может, раздал, а может…

Она вдруг замолчала.

- Вы что-то вспомнили, Дарья Николаевна? – вкрадчиво спросила Саша.

Дарья Николаевна поджала губы.

- Да вот вдруг вспомнила встречу одну странную. Женщина в квартиру их приходила.

- Когда?

- Да с месяц будет, пожалуй.

- Вы ее хорошо разглядели?

- Да где там! – Дарья Николаевна сердито поджала губы. - Ремонт делают, а в коридоре лампочку поменять не могут. В ЖЭК звонить самой пришлось. Темень такая стояла в коридоре, что чуть не на ощупь в свою квартиру пробираешься. Я уже и дверь свою открыла, а тут их дверь открывается, и эта дамочка на пороге.

- Молодая?

- Да не разглядела я толком, говорю же тебе. Свет только тот, что из квартиры падал. Она и в тени. Но не старая, это точно. И одета хорошо. А в руках у нее чашка. Я еще подивилась. Думаю, зачем ей чашка эта?

И Дарья Николаевна недоуменно развела руками. Сашу так и подмывало спросить, были ли на чашке нарисованы слоники, но она понимала, что поломает этим вопросом всю сложно сконструированную легенду, поэтому сдержалась.

- И что дамочка эта? – подтолкнула она Дарью Николаевну к воспоминаниям.

- Что-что. Прошмыгнуть хотела мимо. Я ей говорю: «А вы к кому?» А она меня взглядом таким окинула. Прямо как на пустое место, посмотрела и ушла молча.

Дарья Николаевна снова поджала губы.

- И вы раньше не видели эту женщину?

- Никогда не видела.

- А дверь она ключами закрывала?

- Вот то-то и оно, что ключами. Поэтому и пытать ее дальше не стала. Мало ли, думаю, ну, может, знакомая их, ключи ей дали, чтобы забрала что из квартиры. Сначала хотела было Сергею позвонить, но передумала. Что я вмешиваться буду? Я для них давно отрезанный ломоть.

Дарья Николаевна замолчала, нахмурившись.

- Да, надо же, как много всего напутано, - задумчиво сказала Саша. - Значит, вы говорите, в квартире никто много лет не жил и ремонт хороший?

- Хороший, хороший, - подтвердила хозяйка. - А ты разве не видела?

- Да Сергею все некогда. Даже ключи мне еще не дал. Но клиенты уже интересуются, вот я и не утерпела. Вы же понимаете, это моя работа, - с извиняющейся улыбкой пояснила Саша.

Она поднялась со стула.

- Спасибо вам, Дарья Николаевна. Вы мне очень помогли.

- Ну что ты. О чем говорить. Ты, Сашенька, постарайся людей получше найти, - попросила Дарья Николаевна. - Конечно, дружбы сейчас уже между соседями нет, такой, какая в наше время была. Но все же соседи – это соседи.

- Я все понимаю, Дарья Николаевна, - успокоила ее Саша. - Спасибо вам за угощение. И за то, что рассказали мне. Надеюсь, что все будет хорошо.

- Ты уж постарайся, Сашенька.

Дарья Николаевна проводила Сашу до двери. Она молчала, как будто обдумывая что-то свое. Саша терпеливо ждала.

- И вот еще что, - Дарья Николаевна слегка замялась, но все-таки продолжила: - Ты, Саша, если увидишь Марину, накажи ей позвонить мне. Столько лет уже прошло. Хотя знаешь… Лучше не проси, а просто передай привет от соседки ее, тети Даши. Так и скажи: тетя Даша, мол, тебе привет передает. А там уж пусть сама решает: звонить или не звонить. Не захочет - ее дело.

- Я передам, Дарья Николаевна. Постараюсь.

- Спасибо тебе за это.

- Ну что вы! Это вам спасибо огромное!

- Ладно. Иди уж.

- До свиданья, Дарья Николаевна.

Саша последний раз кинула взгляд на дверь в пустующую квартиру Сергея и стала спускаться по ступенькам вниз.

Вот значит как! Все разрешилось так просто. Теперь стало понятно отсутствие фотографий. Они банально сгорели. А родители не хотели бередить детскую травму дочери. Нормальные заботливые родители. Переехали, от вещей избавились, чтобы ничего не напоминало о несчастье. Даже про квартиру, где все это произошло, старались не упоминать. Что ж. Две частички пазла наконец смогли совпасть своими неровными краями и превратились в кусочек картинки. В отличие от других, которые так и продолжали валяться бессмысленными пестрыми обрывками общей, пока недоступной узнаванию картины. Тут валяется глаз, там отрезок руки, на том кусочке то ли дерево, то ли трава. Все неясно, все туманно. Но вместо разочарования Саша ощутила азарт, какой всегда подстегивал ее, не давал спокойно жить, есть и спать, пока картинка не складывалась окончательно, и перед глазами не возникала полноценная картина без зияющих прорех.

Саша вышла на улицу и присела на скамейке возле дома, пытаясь еще раз обдумать услышанное. Огромный тополь, давно переросший в высоту обступившие его дома, слабо раскачивал в голубой вышине трепетные ветви. «Странно, что тебя не обкорнали, - подумала Саша, - Не превратили в жалкий обрубок, как все остальные тополя в городе. Они лишились своей изначальной красоты простых линий, заложенных в них природой. И пусть, стремясь к жизни, скорбные калеки и загустели заново, обзавелись новыми ветвями, но это уже не то, совсем не то. А некоторые просто напросто засохли, не желая жить согласно чужой указке, сказав в ответ на жестокий произвол свое беззвучное «нет», отлетевшее в хмурое небо последним вздохом жизни. Как хорошо, что хоть ты сохранился, что кто-то отстоял твое право на желанную тебе жизнь, право, которое было заложено в землю еще маленьким семечком».

Дерево смотрело на Сашу снисходительно. Его мысли витали высоко в теплом небе, где ласковый ветер гладил своими прозрачными пальцами серебристо-зеленые листья. Тополь привычно заглядывал в окна верхних этажей, запечатлевая в своей неторопливой памяти мельтешащие обрывки чужих жизней, мгновения их радости и слез. Эти жизни были чужды ему, но стали родными из-за своего невольного соседства. Да, тополь помнил, и эти воспоминания откладывались в его годовых кольцах неровными линиями, то тонкими, то толстыми, уходя все глубже и глубже внутрь сердцевины прошлого.

ГЛАВА 28. Марина. Там был свет

Родители Марины умерли, когда она училась в старшей школе. Сначала сгорела от рака мать. Так, вдруг, неожиданно. За три месяца. Отец, у которого выбили из-под ног опору, сначала держался. Он отдал все силы дочери, которая готовилась к поступлению в университет, а в свободное время ездил на кладбище. Заказывал памятник, предусмотрительно оставив на гранитной поверхности место для второго имени и дат. Заменил на семейном участке старую оградку на новую. Постоянно менял пожухлые цветы в банке с мутной водой, убирал листья. Он был старше матери на десять лет и не мог себе даже представить, что она уйдет раньше него. Марина чувствовала, что жизнь отца утратила смысл, и только она одна еще может быть для него тонкой связующей нитью с этим миром и удерживает душу, готовую рвануть вслед за дорогим человеком.

Однако потом Марина прошла по конкурсу, поступила в университет, начала учиться, появились новые увлечения, подруги, знакомые, молодые люди. Почувствовал ли отец себя лишним, или просто последний рывок отнял у него остающиеся жить силы, этого Марина не знала, но однажды он вдруг осел на пол на работе, неловко загребя рукой, потерял сознание, и его увезли на «Скорой». Когда Марина прибежала в больницу, было уже поздно. Сердце. Зажатая часовая пружина полностью раскрутилась, время завершило полный оборот, и часы покорно сложили свои усталые крылья-стрелки, наполнив мир грохотом своего молчания.

Она похоронила отца вместе с матерью, положив родное тело на устланное кленовыми листьями ложе, в уютном уголке за высокими деревьями. Бросила цветы на холмик, оставляя вместе с ними и свое счастливое воспоминание о беззаботном детстве. Она не билась о гроб, прося отца вернуться, она простила ему его уход, понимая, что там ему будет лучше, там родители будут вдвоем.

Так Марина осталась одинокой и выгодной невестой. С двухкомнатной квартирой на Таганке. Соблазнительный кусочек для разных ушлых мальчиков, которые были бы не прочь зацепиться за симпатичную девчонку с не менее симпатичной квартиркой в центре города.

Однако вдолбленные с детства и впитанные с молоком матери советы и правила вкупе с собственным благоразумием удачно ограждали Марину от глупостей и поспешностей недальновидной юности.

Сергей понравился Марине с первого взгляда. И она сразу догадалась, что нравится ему. Хм, найдите хоть одну хорошенькую девушку, которая не чувствует инстинктивно, кто к ней неровно дышит. Появляясь в любой новой компании, Марина уже с первых секунд намечала, кто станет жертвой ее обаяния, более того, как любая женщина, у которой кокетство в крови, она инстинктивно стремилась к увеличению радиуса поражения.

Точно так же с первых минут общения с Сергеем Марина поняла, что понравилась ему. И он тоже заинтересовал ее. Высокий модно одетый парень с обаятельной улыбкой залюбленного судьбой шалопая. Марина смотрела на его длинные породистые пальцы, обнимающие руль, и сердце начинало сжиматься в сладкой истоме. Ей невольно представилось, как эти пальцы он кладет ей на грудь, потом опускает ниже, крепко, по-собственнически обхватывая бедра, и… Марина потрясла головой, чтобы стряхнуть наваждение.

- Пойдем на смотровую площадку? – предложил Сергей, и Марина тут же, не раздумывая, согласилась. Она пошла бы за ним даже…

- Эй, а как же Миха? – удивилась Оля. - Он вообще-то за пирожками для всех ушел. Может, подождем его?

- Давай ты его и подождешь, - легкомысленно отмахнулась Марина.

Оля недовольно скривилась и покачала головой, осуждая подругу, но хоть Марина и почувствовала это осуждение, она знала, что Оля прощает ее, и если даже и выскажет потом свое недоумение, то сделает это мягко и зла держать не будет.

- Ладно уж, идите. Я дождусь Михи, и мы вас догоним, - машет рукой Оля и отворачивается.

Марина шла впереди и чувствовала Сергея за плечом, как деревья чувствуют приближающееся к ним тепло весны, а птицы встающий за хмурым лесом рассвет. Они поднялись на высокий берег и оглянулись.

Земля простиралась далеко-далеко. Внизу блестело серебро реки. Редкие дома тонули в зеленой пене лесов. Ветер закрутил Марину в своих струях, и она почувствовала, как задыхается от влившегося ей в грудь ощущения безграничного счастья.

…Марина стоит над миром. Под ногами порог. Порог куда? В будущее? Какое оно? Счастливое? Что будет, если она перешагнет этот порог? Падение или взлет? А вдруг, если она сейчас бросится вниз с обрыва к сверкающей ленте реки, то не упадет, а полетит? Полетит, подхваченная этим ветром, этим счастьем, и будет лететь над рекой, распластавшись над водой, подобно птице. Будет скользить долго-долго, повинуясь всем причудливым изгибам реки…

Марина вдруг испытала такое сильное искушение побежать вниз по обрыву и оттолкнуться ногами для полета, что она даже побледнела и обхватила себя руками.

- Что, холодно? Ты замерзла? – участливо спросил Сергей и, не дожидаясь ответа Марины, стащил свою джинсовую куртку и заботливо накинул ее на плечи девушке. Его руки обожгли даже сквозь ткань куртки.

Марина заглянула в серьезные глаза Сергея и почувствовала, как огромный мир заворачивается спиралью, центром которой становятся их взгляды. Он и она. И больше никого.

Сзади слышатся шаги. Сергей опускает руки и отводит взгляд. Девушка оборачивается и видит подходящих к ним Олю и Миху. Марина тщится испытать угрызения совести, но счастье и волнение, наполняющие ее, не оставляют места для таких неважных и мелких чувств.

Марина заметила машину Сергея, когда вышла из дома через два дня. Уже издали от подъезда она увидела знакомый силуэт цвета «баклажан» и прислонившегося к крылу машины парня. Сердце забилось и заметалось в страхе и предвкушении. Шаг, еще шаг. Кажется, кровь прилила к щекам. Это он? Неужели ко мне? Каждый шаг был шагом в новое чувство: удивление - неуверенность – робость – удовлетворение – смущение – уверенность – счастье – торжество – вдруг некстати кольнувшее укором совести воспоминание о Михе – отрицание какого-либо морального долга перед ним – желание пококетничать – снова сомнение – радость – последнее сомнение: а хочу ли я? И уже подойдя поближе и утонув в радостной и уверенной улыбке, осветившей лицо Сергея, ответила утвердительно – еще как хочу!

- Привет, Марин!

- О, привет! Какими судьбами?

- Да вот мимо проезжал. Подумал, не заехать ли?

- Как мило! Спасибо!

- Тебя подвезти?

- Да я, в общем-то, недалеко иду.

- И все-таки…

- Спасибо.

И уже в тот момент, когда Сергей открывал для нее дверцу машины, Марина почувствовала, как вселенная преображается, а магнитные полюса земли срываются в полет и меняют свое веками насиженное место.

Все изменилось, все сместилось: жизненные ценности, приоритеты, планы на будущее, смысл жизни. Даже течение дня изменилось, мысли теперь полились по заново проложенным руслам, спеша к одной, сердцем угадываемой в пространстве точке. Марина постоянно физически ощущала Сергея, поворачиваясь душой в его направлении, как стрелка компаса.

Какое холодное осеннее утро! Интересно, а в чем Сережка вышел из дома? Вечно он ходит расхристанный. Как бы не заболел в самом деле! Ой, как смешно: ворона мочит в луже хлеб, потом относит его и кормит другую ворону. Интересно, кто это: супруг или ребенок? Как жаль, что Сергей не видит этого.

Лектор что-то бубнит и бубнит. Надо следить за ним мыслями, покрывая конспект ловкими закорючками, но Марине так не хочется этого делать. Интересно, а где Сережа сейчас? Также, как и я, мается в институте на лекциях?

Марина идет домой по дорожке через сквер. В воздухе кружатся последние кленовые вертолетики, беспомощно опускаясь на землю, уже закаменелую от заморозков и неспособную принять в себя зачатки новой жизни. А что делает сейчас Сережа? Он тоже идет домой? Идет, разгребая ногами шуршащую скрюченную листву, которую дворники торопливо сгребают и убирают в мешки? Наверное, да. Надо спешить домой. Он обещал позвонить.

Домашнее задание сделано, посуда помыта. Сумерки вливаются в комнату, растекаясь густыми тенями. Марина зажигает свет. Уже вечер. Сейчас Сережа уже должен быть дома. Марина представляет его комнату, в которой ей еще не довелось побывать, заваленный конспектами стол, кидает взгляд на телефон. Он же должен уже был позвонить, разве нет?

Трель звонка едва не заставляет ее выронить из рук чашку. Марина бросается к телефону и кладет руку на трубку. Звонок, еще звонок. Она ждет с колотящимся от нетерпения сердцем, как рыбак над дергающимся поплавком, и только после третьего звонка, когда рыбка уже готова сорваться с крючка, поспешно берет трубку.

- Маринка! Ты уже дома?

- Да, уже давно. Готовлюсь к завтрашнему семинару. А ты?

- А мне…

Она вслушивается не столько в слова, сколько в интонацию, накручивая на палец скользкий витой телефонный провод, пытаясь проникнуть в потаенный смысл его слов, вывернуть их изнанкой вверх, чтобы прижаться щекой к пахнущей родным потом мягкой ткани души.

- …Все, доигралась, красавица.

- В смысле?

- В прямом смысле - завтра идем сдаваться.

- Кому?

- Будем знакомиться с моими родителями. Марин?.. Ты что молчишь?

- Я не молчу. Я думаю.

- Тут и думать нечего. Завтра я тебя встречу после занятий, и мы поедем ко мне домой.

- Сереж, мне надо завтра в библиотеке посидеть…

- Хорошо. Можно и попозже. Во сколько?

- Давай в пять в сквере возле корпуса.

- Все. Буду ждать.

Родители Сергея сыграли молодым пышную свадьбу, помогли в краткий срок сделать ремонт в квартире Марины, подарили новую машину. В будущем Сергей планировал купить квартиру побольше, в расчете на детей, но пока им хватало и их уютно-переделанной хрущевской малометражки.

В первые годы они редко ссорились. Недостатки и слабости партнера вызывали лишь улыбку, а порой даже умиление.

- …Мариш, ты плачешь?

- А то! Кто купил такой острый лук?! Ты что, специально его искал? Я так и вижу, как ты ходишь по району и в каждой овощной лавке спрашиваешь: «Простите, ваш лук на каком месте стоит по стобалльной шкале едкости? Ах, только на шестидесятом? Не, это не подходит».

- Ну хочешь, я сам порежу?

- Да ладно, я даже нахожу в этом удовольствие.

- Правда?

- Ага. За годы супружеской жизни тонны почищенного лука выработали в моем организме полное к нему равнодушие. Но этот лук… Я просто погружаюсь в ностальгические воспоминания о нашем медовом месяце, когда у меня еще не было такой стойкости. Спасибо тебе, любимый, за счастливые воспоминания.

- Да ладно, давай нож.

- Молодец, ты, как всегда, на высоте. Поздравляю. Пришел вовремя. Я как раз дорезаю последнюю луковицу.

- Прости меня, любовь моя, за те слезы, которые я вызвал у тебя.

- Да что с тебя взять, чудовище.

Маленькая Таня родилась через два года после их свадьбы и поглотила Марину полностью. Мир снова потряс катаклизм, сбивший устоявшуюся систему координат. Если раньше Марине казалось, что весь воздух мира состоит из их с Сергеем дыхания, то теперь к нему добавилась самая драгоценная и самая редкая примесь, заставляющая сердце сжиматься от страха и счастья.

И ведь казалось бы, до беременности у Марины даже не возникало никакого желание иметь детей. Дети представлялись ей надоедливой, сопливой и вечно орущей частью человечества. Марина поражалась долготерпению подруг, уже осчастливленных этим подарком судьбы. Как они могут слышать этот крик, терпеливо поднимать сто раз сброшенные на пол вещи, сюсюкать, успокаивая непонятно почему кричащего малыша? Это было за гранью ее понимания.

Забеременев, Марина тоже не пришла в восторг. Она испытала скорее ужас от сознания того, что кто-то инородный поселился в ее теле, до той секунды безраздельно принадлежавшего только ей одной. Чувство вроде того, какое должны были испытывать герои фильма «Чужой». А потом повалило: тяжелый токсикоз с госпитализацией, то ногу сведет, то изжога замучает, тахикардия, еженедельное посещение врача. Конечно, деньги решали многие проблемы, и Сергей не жалел денег ни на контракт, ни на лучших врачей, ни на частную клинику, но рожать-то в конце концов пришлось Марине.

Это пришло только после родов. Глядя на лежавшее рядом существо, Марина не могла до конца поверить в произошедшее чудо. Но чудо лежало рядом, закрыв глаза и сладко причмокивая губами. И первая неуверенная нотка нежности зазвучала над ледяными вершинами. Эта нота нарастала и нарастала, пока не заставила стронуться первые слои слежавшихся чувств, а затем увлекла за собой вниз и всю грохочущую лавину, бешеную, неуправляемую, сметающую все на свое пути.

Нютка (тогда еще безымянная девочка) родилась желтенькой, и в первую ночь ее забрали полежать под фотолампой.

- Не беспокойтесь, мамочка, - сказала вечером медсестра, протягивая руки к ребенку, - ваша малышка будет под присмотром.

- Я сама ее отнесу, - безапелляционным тоном отрезала Марина, не собираясь никому ни на секунду отдавать свое сокровище.

Она с трудом встала (роды были тяжелыми, с сильными разрывами, поэтому сидеть было почти невозможно, а ходить трудно) и пошла с Нюткой вслед за медсестрой.

- Вот сюда малышку кладите, - указала ей медсестра на уютное гнездышко под лампой.

Марина покосилась на лежащего в соседней кроватке малыша, освещенного ультрафиолетом, и положила Нютку на указанное место.

- Вот смотрите, мамочка. Ей здесь тепло будет, пусть голенькой спит. А глазки я повязкой закрою.

- А повязка не слетит? – забеспокоилась Марина.

- Все хорошо будет. Если что, я бинтами подстрахую. Вы идите, отдыхайте. Я тут все время буду.

И Марина с тяжелым сердцем ушла в палату.

Она смогла выдержать только минут сорок. Потом пошла проведать Нютку. Та счастливо спала под синей лампой и явно чувствовала себя комфортно.

- Да не беспокойтесь вы так! – с улыбкой сказала медсестра. - Я слежу за ними. А вам лежать надо. Идите, идите!

Марина ушла и честно постаралась занять себя чем-нибудь, но мысли возвращались к одному и тому же: как там Нютка?

В двенадцать часов ночи ее как подкинуло на кровати. В ночной тишине отдаленный плач был особенно четко слышен. Нютка! Марина так быстро, как смогла, встала с кровати и заковыляла по коридору, держась за стенку. В коридоре было темно, и только разбросанные тут и там уютные лампы освещали путь. Марина вошла в кабинет светолечения и огляделась по сторонам. Медсестры не было.

Марина подошла к Нютке. Однако малышка спала сном праведницы, расслабленно раскинув ножки и ручки. Плакал другой младенец.

- Ну что ты плачешь? – тихо спросила Марина жалующегося на жизнь малыша. - Все хорошо будет. Мама твоя прийти не может. Ей кесарево делали. А ты не плачь, маленький. Полежишь тут, и все хорошо будет.

Малыш, как будто прислушавшись к ее голосу, замолчал. Марина оглянулась, но в больнице царила тишина. Медсестра не показывалась. Марина посмотрела на Нютку.

Нет уж, никуда она не уйдет. Ведь все равно не сможет находиться в палате и будет ежесекундно дергаться. Не бойся, малышка, тебя никто никогда не оставит. Никогда-никогда. Марина готова была поклясться в этом. Если она и была в чем-либо уверена в своей жизни, то только в этом. Она никогда-никогда не перестанет любить дочь. И никогда-никогда ее не оставит. Возможно, Нютка вырастет, и однажды Марина перестанет быть ей так нужна, как сейчас. Возможно, однажды Нютка оттолкнет ее, возможно, став подростком, она научится посылать родителей матом, с грохотом захлопывать дверь у них под носом, возможно, однажды она уйдет из дома, отбросив мать от себя, как отсекают все лишнее и ставшее ненужным. Что ж. Пусть. Но Марина все равно никогда не перестанет любить ее. Любить и прощать. И если это будет зависеть от Марины, она никогда не оставит свою драгоценную малышку. Никогда-никогда.

Марина опустилась на жесткий стул. Сидеть было адски больно. Тогда она постаралась как-то умоститься на стуле полубоком, оперлась на стол и застыла. Время тянулось медленно-медленно, нехотя просеиваясь сквозь сито ночной тишины, и его отдельные крупинки как будто застревали, не желая падать в вечность. Марина положила голову на руки и стала ждать.

Наутро выспавшаяся медсестра так и нашла ее спящей сидя на стуле. Она ничего не сказала, но только с улыбкой отдала Марине Нютку, сказав, что желтизна спала, и теперь все хорошо.

Ну и хорошо. Ну и ладно.

Если на свете и бывают счастливые отцы, то Сергей был именно таким. Марина даже почувствовала малюсенький укол ревности, когда увидела, с какой нежностью Сергей обращается с Нюткой. Впрочем, заглянув в себя, Марина была вынуждена со вздохом признаться, что как бы она не любила Сергея, Нютка значительно потеснила позиции мужа и в ее сердце, эгоистично сместив центр вселенной на себя.

Сергей с удовольствием возился с дочерью, помогал ее купать, гулял с ней часами, кормил, и готов был делать все, что угодно для Нютки. Еще до рождения дочери Сергей и Марина обсуждали наем няни и рассматривали две подходящие кандидатуры. Однако после рождения дочери Сергей пылко заявил, что он никому и никогда не доверит своего ребенка. Даже на секунду. Если надо, он будет сам с ней сидеть в отсутствие Марины. Никаких проблем. Неужели он не справится?

Еще от порога.

- Марин, она у меня не стала пюре есть!

Марина торопливо сбрасывает пальто.

- Почему? Она же все прекрасно ела в прошлый раз.

- А сегодня не стала.

- Какое пюре?

- Из брокколи. Я давал все по твоему списку.

Сергей возмущенно тычет в листок бумаги, прикрепленный к стеклу. Марина там подробно написала, что, во сколько, в каком количестве и в каком порядке давать Нютке.

- Ты все по списку давал?

- Ну конечно. Сначала пюре из абрикосов, потом пюре из брокколи…

Марина недоуменно смотрит на Сергея.

- Ты что: сначала дал ей абрикосы, а потом брокколи?

- Ну да.

- А здесь что написано? – Марина находит нужную строчку.

Сергей смотрит на аккуратный почерк жены.

- Ну, сначала брокколи, потом… А какая разница?

Марина закатывает глаза, а потом смеется. Мужчины – они такие мужчины! Ну сам бы попробовал съесть после сладких абрикосов брокколи!

- А что?

Губы Сергея складываются в обиженную гримаску.

- Ничего, балда, - говорит Марина и целует мужа. Ну разве можно на него сердиться?

Как же все-таки сильно она его любит. Вот именно такого: в запачканной молоком футболке, беспрекословно меняющего вонючие подгузники и вытирающего Нютке то попу, то ротик, беззащитного в своей любви к дочери и к ней, Марине, порой беспомощного и растерянного в бытовых мелочах. И такой Сергей ей в сто раз дороже того уверенного в себе красавчика, который однажды подкараулил ее во дворе дома.

И даже теперь, глядя на то свое прошлое, закрытое от глаз хмурыми занавесями годов, дней и ночей, прошлое, перечеркнутое предательством и болью, Марина видела струящийся оттуда свет.

Это было давно. Это было не здесь.

Там был неба прибой и взволнованный лес.

Там был радужный дождь в исступленье листвы.

Там был смех. Там был свет. Там был ты.

ГЛАВА 29. Сергей. Тайные знаки

Какое тревожное и кровавое небо! Сергей сидит в кафе на палубе и наблюдает, как пылающее солнце погружается в воду, и море загорается, принимая в себя разливающуюся кровь. Легкий ветерок колышет огоньки свечей в стеклянных подсвечниках-шарах, расставленных на уютных столиках. Судно мягко плывет навстречу сиреневой тьме, готовясь погрузиться в прохладную плещущую тишину ночного моря.

- Закажем еще коктейль?

Голос жены выводит Сергея из задумчивости. Он переводит взгляд на родное лицо.

Как она прекрасна на фоне умирающего дня! Половина лица окрашена пунцовым закатом, а половина теряется в тени. Глаза умиротворенно искрятся, а тонкие пальцы оглаживают стекло бокала. Сергей обегает взглядом стройную несмотря на возраст фигуру жены, высокую грудь, остро обрисованную тонкой белой тканью, лежащую в загорелой ложбинке матово блестящую подвеску. Она так же привлекательна, как и много лет назад. Много лет? Неужели это было так давно? Ему кажется, что это было лишь вчера. Странная шутка память. Она вычеркивает дни, месяцы, даже года, но обводит маркером-оберегом какие-то минуты и часы, не давая им вылинять с календарных страниц жизни.

Почему-то Сергей помнил только тот миг, когда они уже подходили к ее квартире. А что было до этого момента? Где они гуляли? Что отмечали? Но память только пожимала плечами, тыча в выцветшую страницу, на которой уже нельзя было разобрать ни единого знака.

Впереди шла она, звонко стуча каблучками по плиткам пола, а замыкал шествие Миха. Бедный Миха! Его участь - это участь вечного игрока из запасного состава, вечного Санчо Панса, способного только подавать начищенное оружие и жалко трюхать позади на колченогом осле. Готового привести в компанию свою пассию и в любой момент без обид отступиться от нее, передав на руки негласному альфа-лидеру. Сколько раз так было? Да много. И в этот раз тоже. Однако не было ли в том вины и самого Михи? Разве он предъявил свои права, сказав «это моя девушка»? Нет, туманная формулировка «это моя знакомая» могла означать все, что угодно, эта формулировка заранее развязывала Сергею руки, она была его моральным оправданием, его зеленым светом, позволяющим втопить педаль газа и понестись дальше, забыв про тормоза и опасные повороты.

- Проходите, мальчики! Смелее!

Лукавый взгляд, небрежно отбрасываемые назад волосы, зазывный скрежет поворачиваемого в замке ключа, и вот они оба послушно проходят за ней в пустоту квартиры.

- А где твои родители? – спрашивает Сергей, окидывая пространство маленькой квартиры с типично советской обстановкой.

- Родители? – легкая заминка, словно девушка колеблется, не зная, что сказать. - А родителей нет, - отвечает она и останавливает взглядом уже готовый сорваться с губ вопрос-уточнение. Потом улыбается:

- Мальчики, а давайте еще выпьем! Есть хорошее вино.

- Продолжение вечеринки? С удовольствием, - тут же отзывается Миха.

- Не возражаю, - после небольшого колебания соглашается Сергей.

Он испытывает еще не до конца оформившуюся неловкость, разум пытается убедить его в неправильности ситуации, но Сергей, как обычно, цыкает на этот голос, не желая отказывать себе в удовольствии. Миха проходит на кухню, и там слышится хлопок пробки и журчание вина, разливаемого по бокалам. На стол ставится тарелка с порезанным сыром бри и оливками.

- Давайте за… кстати, за что?

- За красоту хозяйки дома! – галантно отвечает Сергей и первым отпивает из своего бокала вина, неожиданно оказавшегося терпким и крепким.

Что же было потом? И куда делся Миха, вечный неудачник, легко уступающий поле противнику, даже не пытающийся отбить ни одного удара? Ох уж эта память! Почему она оставляет одни эпизоды, безжалостно стирая другие? Почему одни воспоминания остаются лежать яркими островами, разбросанными по густо-синей глади океана, а другие навечно погружаются на дно? И судьба их – быть похороненными под тоннами песка, обрастать слоями кораллов, истончаться и растворяться в соленой воде и превращаться в бесформенные руины, лежбище скатов и пастбище донных рыб?

Они обнимались на большой и явно родительской кровати, ненасытно отдаваясь друг другу. Ее губы пахли вином, и он пьянел от их запаха все больше и больше. Она дышала, как загнанная быстрым полетом птица, торопливо расстегивая на нем ставшую неловкой помехой рубашку, и Сергей вздрагивал от прикосновения ее ледяных пальцев. Пиджак и галстук валялись на скользком паркете распластанными черными пятнами совести, но он старательно отводил от них глаза.

- Я хочу тебя!

Ее расширившиеся зрачки были темны провалом звездного неба, ее дыхание срывалось зноем летевших над пустыней далеких ветров. Они оба упали в россыпь подушек, как в омут своих желаний, забыв об остальном мире, отрезанном от их тайного и запретного пристанища.

- Ты моя! Ты только моя!

Он искал на ее теле тайных знаков, всей душой отдаваясь своему занятию, знаков, которые могли бы дать подсказку, объяснить, по какой причине он остался у нее этой ночью, почему она вдруг стала ему так желанна, так нужна, так жизненно необходима.

Ночь сминалась складками простыни, пахла потом и духами, а он все еще искал секретный код на ее теле. Однако тайна продолжала висеть в душном воздухе знаком вопроса, не желая сдаваться с первого раза. И еще задолго до того часа, как от их жарких объятий истаяла ночь, он уже понял, что отказаться от нее не сможет ни за что и никогда.

- Сереж, так что – выпьем еще по коктейлю?

Жена проводит пальцем по мокрому краю бокала, и Сергей морщится от пронзительного звука.

- Мариш, сто раз просил тебя так не делать! – замечает он, стараясь подавить глухое раздражение, которое подобно желудочной рези, поднимается в недрах организма.

- А я тебя сто раз просила не называть меня Маришей, - парирует жена. - Не люблю, когда ты так коверкаешь мое имя: Мариша-парниша.

- Хорошо. Во время круиза я буду тебя называть Ма-ря-чок! Мы же сейчас в море, - пытается Сергей свести к шутке начавшую тлеть ссору.

Жена морщит носик и барабанит пальцами по столу. Сергей отворачивается. Нет, ну почему она так бесит его иногда? Своими жестами, своими словами. Ведь сколько лет вместе. Просто удивительно: она так его порой раздражает, но при этом он отчетливо понимает, что жить без нее не может. Да что говорить! Он же пробовал это – уйти от нее. Но после недели одиночества, после первых минут эйфории свободы, он начинал испытывать глухую, лютую тоску, которая не позволяла ему забыться ни пьянками, ни безудержным сексом, ни-чем. И он возвращался домой, как побитая собака возвращается в опостылевшую, но теплую конуру, волоча за собой сникший хвост, и видел, как в глазах жены загоралось торжество пополам со злорадством. Она прощала раз за разом его измены, его попытку к бегству, и ее прощение тоже было сродни издевательству, подобно тому, как хозяин порой натягивает поводок у собаки только затем, чтобы напомнить ей об иллюзорности свободы воли и выбора.

- Как там дела у Танюшки? – спрашивает Сергей, чтобы заполнить словами молчание.

- Вроде все нормально. Гуляла целый день с Юлей, ходила в торговый центр, - голос жены бесстрастен, она лениво гоняет трубочкой по дну бокала стремительно тающие льдинки, вмешивая их в розовую жижу на дне, - вчера вечером приходил заниматься Георгий.

- А тебе ничего не показалось странным? – осторожно интересуется Сергей.

- А что мне должно было показаться странным? – тон холоден и отстранен.

- Ну не знаю. Что-нибудь.

- Да нет. Вроде все, как обычно, - жена пожимает плечами.

- Может, ты ей завтра позвонишь? – предлагает Сергей.

- Завтра разве не твоя очередь?

- Ну что за ерунда! – сердится Сергей. - Как будто мы про поход в магазин говорим. Или чья очередь загружать посудомойку. Вообще-то, мы о дочери говорим.

- Сереж, - тон жены становится примирительным. - Ну неужели ты не понимаешь, что ей все до фонаря: и наши звонки, и наше беспокойство?

- Ей не до фонаря, - горячится Сергей. - Она просто подросток. Это у нее такой переходный период. Надо с ней помягче, поласковей. А ты упираешься рогом. И потом идете друг на друга войной. Неужели тебе так трудно иногда уступить, пропустить мимо ушей грубость? Ну простить и забыть, в конце концов.

- А ты, ты пропускаешь?

- Господи, о чем мы спорим? Тебе что – реально трудно лишний раз на кнопку нажать?

- Нажать не трудно, а вот после ведра помоев, которое на тебя обрушится, надо еще как-то себя собрать, нервы успокоить. Да я…

Жена машет рукой и отворачивается. Сергей испытывает вину. Молодец, испортил вечер.

- Ну не сердись, - идет он на мировую.

Жена оборачивается.

- Нет, это просто удивительно. Мы от нее за сотни километров, но даже здесь она умудряется нам портить жизнь. Это просто фантастика, - она горько смеется и ставит со стуком бокал на столик.

Оба молчат.

- Кстати, - вспоминает вдруг Сергей. - Мне звонила тетя Даша.

- Кто?

- Ну, соседка с Таганки.

- А-а. И что?

- Да странно. Спрашивала меня, правда ли я квартиру собрался продавать.

- Почему она так решила?

- Вот то-то и странно. Сказала, что риэлтор к ней приходила, про квартиру расспрашивала. Молодая девушка, сказала.

- Аферистка какая-то.

- Возможно. Но мне вдруг в голову пришло…

- Что?

- А вдруг это Таня была?

- С чего ты это взял?

- Понимаешь, Таня Михаила пыталась расспросить о квартире. Говорила, что помнит ее, адрес хотела разузнать. А вдруг она все-таки вспомнила и поехала туда?

- Странно. Но зачем?

- Ну откуда же я знаю? Вдруг она и все остальное стала вспоминать? Как тогда быть?

- Никак. Как договорились. Молчать до последнего.

- А может, все-таки рассказать ей правду? Мы же решили, что…

- Ничего мы не решили! Ты представляешь, что будет, если она сейчас правду услышит? Мы же с ней и так на ножах. А если она все узнает? Не представляю, что будет. Может взбрыкнуть и из дома уйти. Возненавидит нас, может быть. Но то, что наша семья распадется, это я тебе точно скажу. Тут и к гадалке не ходи.

Сергей молча размышляет над словами жены. Да, она права. Права, права. Скорее всего, так и будет. А что бы он испытал, узнав такое? Шок? Ненависть к родителям? Решил бы, что они обманули, предали его? Ему было сложно представить последствия их разговора начистоту. А подростки иногда и из-за меньшего на себя руки накладывают. Лоб вдруг покрывает холодная испарина. Сергей снимает очки и вытирает лоб, пытаясь избавиться от страшных картин, которые нарисовало воображение.

- Ты права, - соглашается он. - Ничего рассказывать нельзя. Будем молчать до последнего.

- Сереж… Ты тоже прав, - голос жены звучит мягко и успокаивающе. - Я позвоню Тане. Что за глупые обиды, в самом деле? Ты ей завтра позвони, как обычно, а потом и я вечером позвоню. Хорошо?

Сергей кивает головой. Он накрывает своей ладонью руку жены и пожимает ее прохладные пальцы в знак благодарности.

Да, пусть все остается, как есть. Это его мир. Мир несовершенный, шаткий и легко подверженный землетрясениям. Этот мир едва удерживает равновесие, хрупко покоясь на спинах трех слонов: привычке, той странной связи между ним и женой, которую он не в силах оборвать, и любви к дочери. А под этими слонами в темноте, в волнах океана боли и раскаянья тихо плывет страшная черепаха – тайна, которую Сергей должен хранить, сжав зубы и изнемогая от своих воспоминаний. Черепаха перебирает чудовищными лапами, иногда показывает из воды свою уродливую голову, с которой низвергаются гигантские водопады черной воды, и тогда Сергею кажется, что его мир содрогается, готовый в любой миг обрушиться и погрести под обломками все, что ему дорого.

ГЛАВА 30. Ксандра. А всегда ли сюрприз киндер?

Я так неслась по лестнице, что чуть не потеряла туфельку, как известная всем клининг-менеджер, она же мастер по метле и совку. И так же, как Золушка, я была лохматой и взмыленной. Право, не стоило давать опрометчивые обещания и сухарей на месяц насушить, и кактусы под окном насажать, да еще и на бал к шести успеть. Не говоря уже о том, что надо еще из тыковки в человека успеть за короткий срок превратиться.

Поездка к ведунье съела львиную долю сегодняшнего времени. Ехать пришлось далеко за город, приготовление к обряду тоже потребовало времени, а обратно электрички шли с большими интервалами. Хорошо хоть, двигалась я против общего потока, поэтому удалось вздремнуть, прикорнув в уголке. А то вчера, перевозбудившись, долго не могла заснуть, все плавала по волнам фантазий, пока окончательно не сомлела от качки и не канула в сон.

Едва захлопнув дверь квартиры, я начала рывками сбрасывать с себя одежду и запрыгнула в ванну, ударившись большим пальцем о кафельный бортик. Я зашипела, запрыгала на одной ноге, включила в воду, ударившую меня ледяной струей в самое незащищенное место, взвизгнула и сделала воду нормальной. Торопливо принимая душ, я раздумывала, что бы такое сногсшибательное надеть на сегодняшний променад. Так ничего и не придумав, решила, что не буду сразу убивать Гошу своей неземной красотой, но буду приручать постепенно, повышая градус. Через полчаса я уже вылетала из подъезда ласточкой, гадая, успею ли приехать к оговоренному сроку.

Гошу я увидела уже издалека, и сердце радостно подпрыгнуло в груди. Я увидела, что Гоша тоже заметил меня, и широкая улыбка появилась на его лице.

- Привет!

- Привет!

Наши улыбки все ширились и ширились. Поняв, что у ширины улыбки есть естественный барьер в виде максимального растяжения кожи на лице, я приостановила запущенный процесс.

- Извини, чуть-чуть опоздала, - не педалируя это, и без особых угрызений совести призналась я в очевидном.

- Ничего, я так и полагал, что ты опоздаешь, - с философским смирением сказал Гоша, заработав еще сто очков в свою пользу, и посмотрел на часы. - Поэтому сделал заказ на пять тридцать. У нас есть еще пятнадцать минут, а идти всего две.

- Идти куда?

- Сейчас увидишь.

И Гоша по-свойски приобнял меня за плечи и повел вдаль от качелей, на которые я бросила ностальгически-грустный взгляд. Эх, так и не удалось мне снова покачаться. Всегда, когда проходила, хотела это сделать, но или народу много, или стыд обуревает. С чего это взрослой тетке на качели садиться? Правда, они и предназначены для взрослых, но все же… Раз только проходила мимо и увидела, что одни качели освободились. Мухой метнулась,заняла их и начала раскачиваться, стараясь не думать о том, что опаздываю на встречу. Круто! Сто лет этого не делала. А тут и размах соответствующий. Класс!

- Девушки, ребенку не уступите? – тут же раздался голос женщины, держащей за руку девочку лет восьми. - Мы буквально пять минуточек.

Уже длительное время сидящая на соседних качелях девушка сделала вид, что не услышала, и продолжала качаться, уткнувшись в смартфон. Пришлось со вздохом слезать мне. Ну что ж. Дети – это святое.

Вот и сейчас мне опять не удалось поиграть в детство, потому что мой кавалер повлек меня с площади, несмотря на то, что я с намеком поворачивала голову в сторону качелей.

- Куда мы идем? – поинтересовалась я, смирившись с неизбежным.

- «Я отведу тебя в музей, сказала мне сестра», - процитировал Гоша и тут же чуть не споткнулся, потому что я застыла, как вкопанная, на месте. - Да на выставку мы идем, Ксюш.

- На какую еще выставку? – стала допрашивать я с пристрастием Гошу, буравя его глазами.

- Я же сказал, что это сюрприз, - не хотел сдаваться Гоша.

Я стояла и играла с ним в гляделки. Нет, ну а почему сразу не сказать, куда мы идем. Мне, конечно, почти все равно, куда идти с Гошей. Почти, я сказала. Многого мне, не обласканной судьбой сироте, и не надо. В крайнем случае, в такую прекрасную погоду я и просто по улицам готова с ним побродить. И не надо меня на всякие там выставки интеллектуальные тащить, впечатление на меня производить. Как подсказывал мне печальный опыт, оно – впечатление - не всегда таким бывает, какое планируешь.

…Случилось это в то время, когда я была еще в поисках прекрасного принца, а посему время от времени удостаивалась рандеву с различными представителями атлетического пола. В тот раз в предваряющем свидание телефонном разговоре я что-то уж сильно разошлась и так высоко задрала свою интеллектуальную планку, что уже сама с трудом до нее дотягивалась кончиками пальцев. Видит Бог, я не ожидала, что за этим воспоследует. Однако мой собеседник принял мои жалкие потуги на игры разума всерьез и решил поразить меня на первом же свидании. Приглашать в кино такую утонченную особу, каковой я себя сдуру изобразила, он счел банальным и стал подыскивать исключительно варианты экстравагантные и пользующиеся спросом у столичного бомонда.

- Тут открылась выставка, - объяснял молодой человек, галантно приоткрывая передо мной тяжелую дверь выставочного зала. - Какой-то хайповый японский фотограф. Друг сказал мне, что у этого чувака улетные фотки. Я, если честно, не особо в курсах насчет таких штучек. Ну знаешь, всякая там сакура, Фудзияма, гейши… Но друг погуглил и сказал, что это полная креза. Тебе, я думаю, зайдет.

И я, как дура, благодарно кивнула головой, вся в восторге от произведенного на кавалера эффекта.

Увы, выставка «не зашла». Так не зашла, что я долго потом приходила в себя, не будучи даже уверенной, что вернулась туда, откуда вышла изначально. Теперь я думаю, что могла быть более внимательной к знакам судьбы. Намеком мне могло послужить уже имя автора фотографий - Нобуёси Араки, которое было крупно указано при входе на выставку. Оно содержало некую скользкую семантическую подсказку, которая сразу должна была броситься мне в глаза, подготовить меня психологически к той каверзе, которую преподнесла мне судьба, а возможно, даже и направить на более правильный путь. Но я неосмотрительно вторглась в храм искусства, как всегда, проигнорировав горящий предупреждением дорожный знак, и понеслась вперед, даже не попытавшись сбросить скорость.

Мы с молодым человеком цивилизованно разделись в гардеробе, взяли билетики и пошли приобщаться к высокому искусству. «Ну подумаешь, всякие там лютики-сакуры, - легкомысленно допустила я, - Переживу и это. Зато потом можно будет в разговоре ввернуть про этого… ну который Нобуёси, - уточнила я, поглядев на билетик, - А потом, может, меня за эстетические потуги и пироженкой угостят».

Сначала вроде бы ничего не предвещало беды. В нескольких просторных залах были развешены черно-белые и цветные фотографии, перед которыми ходили немногочисленные посетители. Приступая к просмотру, я изобразила на своем лице загадочность и приготовилась демонстративно и прилежно наслаждаться произведениями фотографического искусства.

Так. Что тут у нас? Фотки, значит. А на них что? Ну девушка. В кимоно, что ли? Красиво. Одобряю. Все наглядно. Кимоно выглядит богато. Зер гут. А тут? Ну школьница. Ест банан. Логичнее бы суши, конечно. Ну допустим. А следующая ест шоколадку. Да я бы кучу таких фоток наштамповала. А эта… Однако. Ну она же в ванной, потому и голая. Логично, да? А эта ню, стоящая на четвереньках, наверное, в спальне… Потому и голой жопой к зрителю. А на жопе цветок. Феерично. Хорошо хоть, что «на», а не «в». Мой сопровождающий сказал «хм», и его лицо немного омрачилось и вытянулось. Так. А это уже не в ванной. А это уже… Потом в глазах у меня зарябило, я закашлялась, и мне захотелось оказаться дома, желательно в темноте, чтобы не было видно моего свекольно-красного лица, а еще лучше под одеялом, чтобы не было видно вообще никого и ничего. И лучше, чтобы я даже не подозревала о существовании этой выставки.

Другие посетители выставки пребывали в подобном шоке, поэтому ходили по залам в кладбищенском молчании, стараясь, не дай Бог, не пересечься с кем-нибудь взглядом, и делая вид, что их там вообще нет, что это их астральные двойники, и те даже залетели сюда случайно, чтобы погреться, невзначай занесенные в этот выставочный зал шальным осенним ветром.

Женщин на фотографиях Нобуёси было больше, чем в модном магазине в день ликвидации новой коллекции со скидкой девяносто девять процентов. Все они не просто были голыми и демонстрировали те части тела, которыми не принято трясти на публике, но к тому же являлись образцовой иллюстрацией всех способов сексуальных извращений, какие только могли закрасться в ушибленную в детстве голову японского фотографа. Через некоторое время меня уже начало подташнивать от количества связанных, распятых и подвешенных к потолку голых девиц, снятых крупным планом гениталий и прочих красочных «шедевров».

Мой молодой человек, завлекший меня в этот храм БДСМ, потерянно ходил рядом со мной, боясь издать и звука, и я старалась не поворачиваться к нему лицом, чтобы не увеличивать наше взаимное смущение. Единственным оправданием для него, которое я смогла сейчас наскрести, да и то с трудом, могло послужить лишь то, что мой Сусанин не имел ни малейшего понятия, куда меня притащил, и выставка выбила у него почву из-под ног так же, как и у меня. Однако свирепое желание стукнуть его по голове меня не покидало, оно только возрастало с количеством просмотренного порно-материала.

Свидание было безнадежно загублено. После этого я вряд ли смогла бы даже посмотреть в глаза молодому человеку, а не то чтобы идти с ним куда-нибудь и вести разговор на нейтральные темы. В голове невольно всплывали все эти ужасы, растиражированные, увеличенные и сплошняком облепившие стены залов, подобно тому, как голубиное гуано покрывает ровным слоем землю под проводами.

Я обреченно просмотрела остающийся зальчик и молча потащилась к выходу. Молодой человек в таком же безмолвии шел за мной, а потом помогал надеть пальто и терпеливо ждал, пока я трясущимися от неловкости руками заправляла шарф под воротник пальто и надевала шапку.

- Больной ублюдок! – сквозь зубы резюмировал молодой человек, выходя со мной из выставочного зала, и, покосившись на меня, неискренне предложил: - Ну что, куда пойдем?

- Ты знаешь, у меня что-то вдруг голова разболелась. Резко, - промямлила я, старательно отводя взгляд в сторону. - Я, пожалуй, домой пойду. Ты извини.

- Голова – это… голова. Конечно, езжай. А мне тут тоже по делу зайти кое-куда надо, - с явным облегчением согласился молодой человек и зачем-то продемонстрировал свой телефон, - Друг написал. Вот.

Мы оба почувствовали себя счастливыми, расставшись. Однако меня преследовало стойкое ощущение, что вослед нам, расходящимся в разные стороны, раздавался злорадный гогот извращенца-японца, летящий вместе с ветром по осенней улице. Да, это свидание мне запомнилось надолго. И фотографии в отличие от лица молодого человека тоже навсегда поселились в моем больном подсознании. Грандиозный фейл! Однако кто же предполагал, что нас так там набуёсят, и безобидный поход за эстетикой окажется жопой в прямом и переносном смысле этого слова?

- Если ты мне сейчас не скажешь, куда мы идем, я вообще никуда не пойду,- заявила я категорическим тоном Гоше.

Гошино лицо вдруг погрустнело, и я тут же начала испытывать угрызения совести. Он же старался, наверное, удивить меня хотел, а я, как стерва, себя веду.

- Гош! – видимо, мой тон был достаточно жалобным, потому что Гоша перестал грустить и снова улыбнулся.

- Ты мне доверяешь, Ксюш?

Хм. Хороший вопрос. А если нет? Если я обязана по роду службы… то есть по роду дружбы с Сашей подозревать всех и вся? Вдруг ты окажешься злостным похитителем кружечек со слониками? Или маньяком, который девушек убивает… м-м… бутылками? Я вдруг представила себе Гошу, лежащего на крыше дома и рассчитывающего траекторию полета пивной бутылки. Это было так нелепо, что я чуть не рассмеялась и выбросила свои подозрения из головы.

- Я тебе верю, - сказала я и в подтверждение своих слов взяла его под руку.

Эх, была не была, поверю в последний раз. Но если ты окажешься маньяком и меня падающим лифтом убивать вздумаешь, то я попрошу ведунью навести на тебя… м-м… чесотку. Или икоту не проходящую. Или… ну там решу уже по ходу дела.

- Тут всего пара шагов осталась, - успокоил меня Гоша.

Мы завернули за угол, оставив Триумфальную площадь за спиной, прошли еще метров двадцать и оказались перед входом в музей.

- Вот! – торжествующе сказал Гоша и указал рукой на вывеску, которая гласила «М.И.Р. Шоколада».

- Гоша! – успела я промямлить перед тем, как лишилась голоса.

Но тут торжествующий Гоша втолкнул меня внутрь, и мы стали подниматься на второй этаж.

-…но, разумеется, это был еще не шоколад в привычном нам понимании. Туда не добавляли сахар, а наоборот клали острый перец. И сейчас я дам вам попробовать напиток, который пили древние майя много сотен лет назад.

Девушка-экскурсовод предлагает нам с Гошей маленькие пластиковые стаканчики с мутной коричневой жидкостью.

Я выпиваю и морщусь. Если вместо нормального шоколада древние индейцы пили эту гадость, то неудивительно, что все они вымерли.

- Вы можете не допивать, - успокаивает экскурсовод. - Просто выбросите стаканчики в мусорное ведро. Сейчас сложно представить, что такой напиток пользовался спросом, но в древности рецепт этого шоколадного напитка был строго оберегаемым секретом, пили его исключительно только мужчины, не допуская до приготовления женщин.

- Это еще почему? – сварливо возмущаюсь я такому пещерному харассменту.

- Потому что у женщин язык длинный и болтливый, - ляпает Гоша.

Я кидаю на него ледяной взгляд, заставляющий молодого человека усомниться в правильности своего логического допущения, жду, пока Гоша покраснеет и смутится. Потом перевожу глаза на улыбающегося экскурсовода, понимаю, что Гошин силлогизм попал в точку, и окончательно прихожу в негодование. Ну Гоша! Язык длинный у меня, понимаешь ли. Да он у меня, дорогой, не только длинный, но еще и раздвоенный. Ш-ш-ш! Только дай мне повод! Не посмотрю, что ты меня на шоколадную плантацию привел, кусну так, что никакие примочки не помогут, поперек себя вспухнешь.

Кипя от обиды, иду вслед за гидом. Девушка ведет нас по экспозиции, рассказывая, что какао-бобы заменяли у древних майя и ацтеков деньги и их даже подделывали, окрашивая краской муляжи. Потом объясняет, когда начали изготавливать шоколад в привычном для нас виде, как он попал в Европу и набрал там популярность.

- Вот теперь попробуйте шоколад, приготовленный по старинному французскому рецепту, который, кстати, вы можете увидеть здесь на стене, - и девушка тычет указкой в каллиграфически оформленный рецепт.

Гоша, стремясь завоевать прощение, с готовностью протягивает мне и свой стаканчик с горячим шоколадом, но я гордо отказываюсь.

Мы пробуем новый вариант напитка. О Боже! Вот это дар Богов! Даже в «Шоколаднице» я не пробовала такой вкуснятины. Обида на Гошу слегка растворяется в горячем нектаре. Ладно, пока кусать не буду. Пусть еще немного поживет для блага общества, вернее, для моего блага.

Смотрю на рецепт. Вот бы научиться готовить такой напиток самостоятельно! Однако количество ингредиентов, необходимых для такого подвига, расхолаживает меня. Нет уж, проще купить, чем самой мучиться.

Дальше нас усаживают на диванчики. Гоша с опаской обнимает меня за плечи. Я кошусь на его руку, подавляю в себе позыв сбросить ее или укусить, окончательно меняю гнев на милость и расслабленно откидываюсь на спинку. В мирном согласии мы смотрим короткий фильм, где рассказывают про выращивание какао-бобов и производство шоколада. Параллельно с фильмом мы дегустируем горький, молочный и белый шоколад, чтобы оценить разницу между ними. Гоша снова пытается подсунуть мне свою порцию, но я не иду на поводу подобной жертвенности и твердо отказываюсь.

Последний этап. Нам рассказывают о различных фабриках, которые первыми открылись в России, и демонстрируют огромный Киндер-Сюрприз, совершенно непохожий на современную жалкую пародию.

- Идея шоколадного яйца, куда вкладывали дорогую игрушку, была придумана в России, - объясняет девушка, тыча указкой в огромное яйцо, размером больше мяча, - Посмотрите: это настоящий образец и даже в своей оригинальной обертке. Один из самых драгоценных экспонатов нашего музея. В двадцатом веке итальянцы позаимствовали эту идею и стали выпускать сладость с сюрпризом внутри, которая быстро набрала популярность во всем мире.

Мы слушаем до конца объяснения, разглядываем различные стенды с яркими этикетками известных российских фабрик и, поблагодарив девушку, идем к выходу.

- Может, хочешь еще шоколада? – заискивающе спрашивает Гоша, радуется моему милостивому кивку и ведет к прилавку маленького магазинчика при входе.

Чего там только нет! Шоколадки в форме зверьков, в виде книжек, шоколадный башмак сорокового размера, даже автомобильный номер в натуральную величину.

- Что ты предпочитаешь? – допытывается Гоша, явно желающий заполучить мою роспись на окончательном акте помилования.

Минуту я разглядываю золотые россыпи горящими глазами, не зная, на чем остановить выбор. Доктор, дайте мне таблеток от жадности, и побольше, побольше! К счастью, разум вовремя включается и оттесняет от прилавка алчность, тянущую загребущие конечности.

- Гош, пока я его до дома довезу, он в такую жару растает, - с сожалением отказываюсь я.

- Ты права, - соглашается Гоша. - Я ведь хотел тебе предложить еще где-нибудь перекусить и погулять. Если ты не против, конечно, - поспешно добавляет он.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно, хочется ответить мне, но я только краснею и киваю головой в знак согласия.

- …Ну как же ты могла не слышать? – слышу я очередной вопрос. - Это же инди-игра в жанре песочницы. Ее все знают, - и Гоша делает потешно изумленные глаза.

Я расслабленно смотрю на него и качаю головой. Мне сейчас не страшно ничего. Даже никакие индия-игры или китай-игры, вкупе с антарктида-играми уже не смогут испортить мне хорошее настроение. Даже загадочное слово «песочница», которое в моем представлении никоим образом не может сочетаться с понятием компьютерной игры, меня не напрягает. Все мы дети, снисходительно и лениво размышляю я, и готовы играть в своих песочницах, отправлять в плаванье свои бумажные кораблики и запускать своих воздушных змеев. И пусть они у всех разные: у Гоши одни, у меня другие, - но суть одна: все наши фенечки дороги нам, и расстаться с ними – это как вырвать часть души.

- Ты должна поиграть со мной и тогда поймешь, как это круто, - продолжает рекламную акцию Георгий.

- Поиграть с тобой?

- Ну да! Или тебе этого не хочется? – расстраивается Гоша.

- Да нет. Я с удовольствием, - энергично киваю головой я и осторожно добавляю. - Только без фанатизма.

- Ну разумеется, - как ребенок, радуется Гоша. – Может, завтра?

- Н-не уверена, - пугаюсь я. - Мне тут надо сначала кое с чем разобраться, а потом…

А потом я вся твоя, хочется добавить мне: от дырявых тапочек до ипотеки, взятой на десять лет. Впрочем, ипотеки у меня нет. Это я так, к слову сказала. Но вот задолженность по коммуналке имеется, и даже далеко не за один месяц.

- Ну ладно, - смиряется с грустной реальностью Гоша. - А на следующей неделе как? Когда ты освободишься?

Ах, если бы я сама знала. Прости, дорогой, но я тут должна с одним смертельным проклятьем разобраться и одного убийцу с поличным взять. А вот потом я вся твоя: от скисшего молока в холодильнике до… Впрочем, я уже об этом говорила.

- Гош, мы обязательно сыграем с тобой. Даже не сомневайся, - видимо, из-за моей врожденной испорченности мне на ум приходят совсем не те игры, о которых говорит Гоша, и я краснею. Потом беру себя в руки и стоически продолжаю: - Я постараюсь все побыстрее разгрести. А пока я от себя не завишу. Вот появился свободный вечер, и уже замечательно. Я вся твоя… - тут до меня доходит двусмысленность фразы, и я густо краснею.

Впрочем, Гоша, кажется, не уловил этого нюанса, потому что тут же начал строить планы на наше совместное покорение биомов и убийство дракона в раю.

- Хорошо. Тогда я сначала тебе покажу…

Отвернувшись в сторону, я закатываю глаза, но делаю это без надрыва. В конце концов, не самый страшный пунктик. Бывает и хуже. Пусть играет в своей песочнице. Я представляю Гошу, такого, как есть, в натуральную величину, сидящим в настоящей песочнице с совочком в руках, и эта картина вызывает у меня смех пополам с умилением. Не переживай, лапочка, мамочка обязательно сводит тебя поиграть в куличики. Ты главное корми ее шоколадом регулярно, и будет у нас полная гармония и по Лао Дзы и по Козьме Пруткову.

Выйдя из музея, мы пошли узкими переулками и оказались на берегу реки. Гоша вел меня совершенно незнакомыми тропами, и я давно уже перестала даже делать предположения относительно того, куда судьба в виде компьютерного гика меня забросила. Мы поужинали в каком-то не пафосном и не дорогом, но ужасно милом кафе, и пароксизм желудочного удовольствия категорически вытеснил последние оставшиеся подозрения насчет Гоши. Хотел бы утопить или расчленить, то не стал бы так откармливать. Не говоря уже о деньгах, потраченных на выставку шоколада с персональной экскурсией. И ведь даже не позволил мне увидеть хоть краешком глаза счет, не говоря уже о его располовинивании.

Погода была прекрасная. Заря, взмахнув огненным хвостом, улетела за высокие крыши, оставив небо остывать и сиреневеть. Улицы постепенно пустели, ряды бесконечных красных стоп-сигналов медленно, но верно рассасывались, звуки делались отчетливыми, а перестук каблучков по нагретому асфальту игриво и весело отскакивал от стен домов. Вокруг переливались огнями рестораны и вывески уже закрытых магазинов, а из распахнутых дверей и окон несся смех и разноязыкие голоса. Бессонный центр Москвы, как всегда, дурачился и веселился напропалую в отличие от уже погрузившихся в дремотную тишь спальных районов.

Я отпустила свои чувства, с удовольствием впитывая эмоции редких прохожих и переполнявшее Гошу возбуждение. Люди проскальзывали мимо, как огоньки, чуть задевая меня своими аурами. В этот безмятежный теплый вечер все казались счастливыми и беззаботными.

Серый мазок разом загасил мое веселье, стер ледяной губкой, оставив лишь смутные разводы, медленно стекающие в небытие. Я разом остановилась, выпустив руку Гоши, который по инерции прошел вперед пару шагов, пока не замер и не обернулся на меня в недоумении.

- Ты что?

Однако я смотрела вслед идущей девушке. Девушка как-то неуверенно шла по улице, в метре от проезжей части, иногда прижимая к лицу руку, чтобы снова через мгновение уронить безвольную кисть. Около десяти секунд я молча смотрела ей вслед и думала, стоит ли портить такой чудесный вечер. В конце концов, меня это не может касаться ни в коей мере. Это чужая жизнь, чужой выбор и чужое решение. Не уверена, что хотела бы, чтобы в мою жизнь без спроса вмешивался кто-то посторонний. Вот как? – ехидно вопросила меня память, - То есть ты не хотела бы, чтобы в твою жизнь вмешивались? Не хотела бы, чтобы в ней появлялась Саша и другие люди?

«Я почему-то уверена, что по какой бы дороге ты ни пошла, ты не сможешь пройти мимо человеческой беды и горя. Непременно остановишься и подойдешь», - вдруг всплыли из недоступной бездны детства пророческие слова Саши. Да, порой мне казалось, что Саша знала меня лучше, чем я себя.

- Гош… - умоляюще взглянула я на молодого человека, - Ты можешь подождать десять минут? Ну, может, двадцать.

- Да в чем дело?

Но я только тряхнула головой и бросилась догонять ушедшую девушку.

Она шла, не останавливаясь, и я припустила за ней во всю силу. Светофор пылал зловещим алым светом, давая отмашку летящим машинам, которые радовались хорошей погоде, прекрасному сцеплению шин с асфальтом, а потому во всю мощь наяривали своих подкапотных коней. Девушка шла, не обращая ни малейшего внимания на горящую запрещающую руку трехцветного хозяина перекрестка, и уже было занесла ногу над проезжей частью, когда я догнала ее, дернула за рукав и развернула на себя, потребовав:

- Не делай этого!

Я заступила ей дорогу, закрыв от несущихся орудий смерти, и сурово взглянула в глаза. Лицо с потекшей тушью и смазанной помадой обратилось на меня, сначала с полным равнодушием и непониманием. Наконец в ее страдающих глазах пробудилось удивление, с трудом пробиваясь сквозь истерику принятого решения.

- Вы что?

- Не делай этого! – жестко приказала я. - Жизнь не должна обрываться так глупо, так бессмысленно. Сейчас тебе больно, и ты не можешь этого стерпеть. Тебе хочется, чтобы боль прекратилась, чтобы кто-то вынул из тебя эту боль, чтобы тебя отрезали от этой боли. И готова на любой самый отчаянный, самый безумный шаг, чтобы все прекратилось. Но это неправильный шаг, это страшная ошибка, которую будет невозможно поправить. Остановись!

И я легко встряхнула ее за безвольные плечи. Девушка молчала, и только ее расширившиеся глаза говорили о том, что она слышит меня, вернее, пытается расслышать далекий голос, зовущий с другого берега, с противоположного конца моста, который она уже почти сожгла за собой.

- Кто вы? – выдохнула она.

- Ты меня не знаешь. Просто я вдруг услышала, что ты чувствуешь, и что ты хочешь сделать, и не могла не вмешаться. Считай, что сама судьба послала меня.

- Судьба? – губы девушки кривятся, и ее лицо резонирует в такт боли, раздирающей душу. - У меня нет судьбы. У меня больше ничего не будет.

Она не выдерживает и надрывно всхлипывает, прижимая ко рту дрожащие пальцы. Я хватаю ее за руку и тащу по пешеходному переходу, озарившемуся спасительным зеленым светом, в темный сквер. Краем глаза я замечаю недоумевающего Гошу, послушно следующего за мной по пятам, но мысль о нем сейчас перевешивает беспокойство за девушку. Я делаю Гоше знак обождать, шепчу беззвучно: «Подожди!» и вижу, что Гоша останавливается и застывает в ожидании. Однако я не могу сейчас позволить себе отвлечься и упустить с крючка эту жизнь, готовую в любой момент сорваться и уйти в темную бездонную глубь. Девушка послушным манекеном идет за мной, даже не пытаясь сопротивляться. Я усаживаю ее на скамейку и начинаю говорить.

Меня охватывает чувство дежавю. Разве не так я рыдала когда-то, убитая леденящим душу предательством, разве не так же боль раздирала меня изнутри, не давая всплыть наверх из темной глуби, чтобы схватить живительный глоток воздуха? Разве не так же я тогда задыхалась и билась в машине Саши, а она сидела рядом, и ее слова, сначала почти невесомые, ложились смягчающими примочками, обволакивая мои раны? Передо мной, почти как живое, явилось лицо Саши, и я стала повторять ее слова, иногда сбиваясь, боясь, что эффект будет совсем не таким, что я не смогу донести свои чувства и мысли. И от этого мне казалось, что это не чужая девушка сидит на скамейке, а я. И это не я утешаю ее, а Саша. Как когда-то давно, когда она в полночь приехала по моему первому зову, приехала к почти незнакомому человеку, само воспоминание о котором должно было стереться за давностью лет. Приехала, чтобы спасти и отвести беду.

…Я рыдала, судорожно сморкалась в платок и снова рыдала, а Саша сидела молча рядом и только время от времени поглаживала меня по плечу. Но от ее поглаживаний мне становилось только жальче и жальче себя. Ой, мамочки, мамочки. Как мне сейчас не хватало матери, вернее того материнского в ней, что навсегда погибло среди наших баталий, взаимных упреков и обид, такого простого, как нынешнее поглаживание по плечу и сочувственное молчание.

- А что вы молчите и не говорите, что все перемелется и у других горя выше крыши, не то, что у меня? – буркнула я недовольно и громко высморкалась.

Саша удивленно посмотрела на меня.

- А разве тебе это поможет?

- Не знаю, но так всегда говорят в таких случаях.

Саша хмыкнула и согласилась.

- Говорят. И много еще чего говорят. А вот помогает ли это?

Я задумалась и даже перестала плакать.

- А что тогда надо говорить?

- Хороший вопрос, но только с той оговоркой, что нужно ли вообще что-нибудь говорить, - задумчиво продолжила Саша. - Вот разберем, например, обычные уговоры типа «Ну что ты плачешь? А вот у того или той такое горе!.. А у тебя…» Правильно ли это говорить? Конечно, неправильно. Как можно сравнивать совершенно разных людей? Ведь все разные! Вот дети, например. Отругала, скажем, учительница пять человек за одно и то же. И все по-разному будут реагировать. Один плюнет и разотрет. Другой весь вечер будет переживать. А третий может и руки на себя наложить. У каждого свой порог восприятия.

Я неуверенно кивнула.

- Вот, - продолжила Саша и протянула мне следующую салфетку. - Люди все изначально разные. Тогда как же мы можем сравнивать беду одного человека с чужой, обесценивая ее этим? Это изначальное неуважение к этому конкретному человеку. Ну что, продолжаем разговор?

Я снова кивнула, и Саша продолжила.

- Разговор о том, что надо перетерпеть, пережить, потом станет легче – вообще разговор ни о чем. Становится ли легче, если замечают, что через сто лет не только от твоего горя, но и от тебя самой мало что останется? Это и сам болящий понимает. Но легче-то станет потом. А беда-то она сейчас и рядом. И именно сейчас так плохо, что даже вдохнуть больно.

Саша замолчала и посмотрела в сторону. Я покосилась на нее. Мне показалось, что последнее она говорит не абстрактно, но как будто о себе. Однако Саша уже повернулась ко мне, и я столкнулась с ее серьезным взглядом.

- Нет, Ксюша, никто тебе не поможет сейчас, кроме тебя самой. Сейчас ты на арене, а беда – это огнедышащий дракон. И бороться с ним тебе, и никому другому. Другой человек – это в лучшем случае голос в наушниках. Суфлер в будке. И много он тебе поможет против монстра, закованного в панцирь? Нет, борись сама, напрягай сама свои силы. Никто тут тебе не поможет, никто не защитит от него. Никто.

Саша снова замолчала, поджав губы. Я прониклась к ней невольным сочувствием. Прислушалась к себе. Что-то мне даже как-то страдать расхотелось. Видимо, это был все-таки не дракон. А так, козявка какая-то. Я ее сейчас раздавлю и дальше пойду.

- Продолжаем разговор? – спросила Саша, покосившись на меня.

Я шмыгнула и кивнула головой.

- Ну так вот…

Я слушала тогда ее завороженно, подставляя ладони под льющиеся слова. Однако лишь некоторое время спустя мне пришло в голову, что ничего особенно мудрого Саша мне и не говорила. Отнюдь. Она просто-напросто пыталась уболтать меня, дать время прийти в себя, просто находилась рядом в тот острый миг, когда горе раздирало меня на части. И этот «голос в наушниках» стал тем зовом, который помог мне выйти из подземного лабиринта отчаянья на свет дня.

Теперь я так же старательно повторяла слова Саши, добавляла свои, пытаясь не сбиться с правильного пути на разные заманчивые дорожки, вроде «А вот у меня было…» или « Завтра проснешься, и ничего даже не вспомнишь…» Я говорила, вытягивая ее боль, наматывая на видимое только мне веретено, которое становилось все толще и толще по мере того, как боль отпускала девушку.

- …он сказал, что я могу убираться на все четыре стороны. Что я могу сдохнуть… - слезы снова прервали поток слов, и девушка стала захлебываться в рыданиях.

Через полчаса я была уже полностью в курсе всей истории, с малейшими деталями относительно действующих лиц.

- Тебя дома, небось, мама ждет? – спросила я, чем вызвала новый всплеск эмоций.

- Ой мамочка, мамочка! Чтобы с ней было бы, если бы я…

- Ты где живешь? Вставай, мы тебя домой отведем. Или отвезем, - добавила я, посмотрев на верного Гошу, который уверенно кивнул головой и тут же начал заказывать такси.

Через две минуты мы уже усаживались с девушкой в такси. Ехать было недалеко, но этого времени хватило, чтобы девушка совсем обмякла. Я увидела, что острая фаза пройдена, моя подопечная нашла в себе силы перешагнуть через черный зияющий провал, и теперь нужно было лишь время, чтобы оно убаюкало и утишило боль, сделав ее более терпимой, такой, которую можно нести в себе, превозмогать и пересиливать.

- Ты сама дойдешь до подъезда? – обеспокоенно спросил Гоша и взглянул на страдалицу.

Девушка молча кивнула нам головой и ушла в ночной двор, даже не сказав «спасибо» на прощанье. Однако я особо и не нуждалась в этом.

- Ты мне потом все объяснишь. Потому что я ничего не понимаю, - чуть ворчливо заметил Гоша.

- Разумеется, Гош. Конечно, я все объясню.

- А сейчас давай я отвезу тебя домой, - и Гоша кивнул на послушно ожидающую нас желтую колесницу.

- Ты извини, - устало попыталась я извиниться. - Что-то вечер вдруг утратил томность, но до этого все было просто замечательно.

- Пока не благодари, - отказался Гоша, открывая дверь машины. - Вот провожу тебя до дома, тогда и потребую благодарности в полной мере. А может, и дополнения к ней.

Я уже готова была покраснеть и возмутиться от такого фривольного намека, но у меня зазвонил телефон. На экране высветилось имя Тани.

- Таня? Что-то случилось? – выдохнула я в трубку, уже боясь новой беды.

- Ксандра, - в трубке булькали лишь жалкие истеричные всхлипы. - Помоги мне, пожалуйста. Что мне делать? Кто-то вошел в мою квартиру и пытается убить меня.

ГЛАВА 31. Таня. Ночной шум

Когда дверь за Георгием закрылась, Таня вздохнула с облегчением. Она испытала небольшое угрызение совести, из-за того что Георгию пришлось зря приехать и потратить свое время. Но Таня ведь честно хотела компенсировать ему неудобства и заплатить за урок! Какие проблемы? Если сам отказался, то это его дело.

В любом случае заниматься сегодня Таня не смогла бы ни при каком раскладе. Сначала был утренний разговор с отцом, потом страшные часы в одиночестве, потом Михаил… Ага, душевных излияний ему захотелось. Ха-ха. А не шел бы он опушкой?

Потом было трио, забросавшее Таню кучей информации и после ухода которых в голове остался сплошной сумбур. Какие-то вопросы то и дело запоздало всплывали в ее памяти и тут же проваливались в небытие под натиском новых эмоций. Тане хотелось спокойно обдумать все случившееся, вспомнить и проанализировать. Странно. Теперь, после того как она поговорила с Александрой стало спокойнее, безопаснее, что ли.

- Таня, мы сделаем все, чтобы вытащить тебя из этой ситуации. Поверь мне.

Александра положила руку Тане на плечо и заглянула в глаза. И Таня вдруг успокоилась. Страх притих и съежился маленьким мохнатым подкроватным монстром, которому заказан путь в наш мир, и судьба которого так и оставаться там, в пыльном подкроватье, лишь иногда напоминая о себе ночными шорохами и скрипами.

- Я вам верю, - сказала Таня с облегчением.

- И что бы ни случилось, звони, – веско сказала Александра. - В любое время дня и ночи. Хоть в глухую полночь, хоть на рассвете. При любом подозрении на угрозу. Без колебаний, без ложной застенчивости. Звони. Здесь все наши телефоны. Мой, Ксандры и Луши. Ты поняла?

Таня кивнула и почувствовала, как облегчение и благодарность распирают ее, как душа, подобно наполненному газом шарику, готова рвануть вверх над темной бездной, где она металась до этого мгновения.

Девушки ушли, а потом Тане достаточно быстро удалось отделаться от Георгия. Тот было попытался выспросить у девочки, что случилось, но Таня легко выкрутилась, включив наполовину подростковое хамство, наполовину женское обаяние, и отправила Георгия восвояси несолоно хлебавши.

Остаток вечера прошел спокойно, и Таня легла спать со спокойным сердцем.

Следующее утро принесло солнце. Небо, распахнувшее голубые глаза надежды, окутывало стоящую на балконе Таню птичьим гомоном и детскими визгами на площадке. Таня стояла и подставляла ладони солнечным лучам. Кто это кричит там в небе? Что это за птицы? Стрижи? Ласточки? Или это моя радость жизни, радость просто быть живой кричит и кружит в этом ароматном июньском воздухе?

Таня оделась в шорты и футболку и пошла на шоппинг. Нет, Ирина, конечно, все накупила, и холодильник трещит от еды, но ведь так приятно ходить и тратить деньги на всякую ерунду. А сегодня каждая покупка была особенно приятна. Каждый миг был значителен тем, что он просто был, что его можно прожить, отдаваясь самым незамысловатым действиям.

Таня договорилась с подругой, и несколько часов было потрачено на хождение по торговому центру, на обед в кафе, на катание на велосипедах по парку. Новый день - подарок от жизни. Никогда раньше Таня не придавала этому значения, а вот теперь осознание своей удачи вдруг пришло ей в голову. Это же так прекрасно: есть мороженое, строить глазки симпатичным парням, нестись по утопающему в свежей зелени скверу на велосипеде, сплетничать с подругой, смеяться над всякой чепухой, да что там говорить – просто вдыхать воздух уже было восхитительным чудом, которого Таня едва не лишилась.

Она вернулась домой только поздно вечером. Когда Таня подходила к дому, сердце снова сжала тревога. Ну почему Ксандра и Александра не звонят? Ведь обещали ее держать в курсе. Неужели они не понимают, что каждая падающая секунда неизвестности еще больше увеличивает тяжесть, гнетущую Танино сердце?

Таня открыла дверь квартиры и осторожно проскользнула внутрь. Она положила ключи на полочку при входе и почти на цыпочках прошлась по комнатам. Квартира, медленно погружающаяся в сумерки, настороженно встретила ее тишиной и скользкими тенями, крадущимися по стенам. Зверь притаился и выжидал. Таня почти физически ощущала его присутствие, но теперь хищник как будто отступил, боялся приблизиться, и только дальний рык на границе слуха говорил о том, что зверь выжидает, опасаясь перейти в наступление.

Таня прошла на кухню и открыла холодильник. Так, надо хоть немного поесть Ириного рассольника. Обещала же ей, что буду питаться правильно. Она придет, увидит, что мало съела, и расстроится. Вылить его в унитаз? Нет! Тане стало стыдно при одной лишь мысли о том, чтобы вылить Ирину стряпню. Вот кто-кто, а Ира не заслужила такого отношения.

Таня поела суп и стала со вздохом разбирать посудомойку, чтобы загрузить ее посудой, изрядно накопившейся за несколько дней. Тарелки со стаканами были и в Таниной комнате, и в ванной. А в мойке уже громоздилась целая гора.

Посудомойка располагалась рядом с холодильником. Таня вытащила и поставила на столешницу корзинку с чистыми ложками, ножами и вилками, стала доставать одну за другой тарелки и расставлять их на посудной полке. Вытащила из посудомойки половник и кухонный нож. Нож был массивным и тяжелым. Ира пользовалась им для резки мяса. Надо будет вспомнить, где он лежит. А пока Таня бросила его на столешницу. Потом выложила из посудомойки кастрюлю и поставила рядом с корзинкой, сдвинув ее к стене.

Бац! Дзинь! Корзинка опрокинулась, рассыпая столовые приборы по столешнице. Таня поспешно постаралась схватить ускользающие ножи и вилки и увидела, как толстый нож для резки мяса ползет в дыру за холодильником, медлит и все же проваливается туда. Тане не хватило буквально доли секунды, чтобы перехватить его. Девочка быстро переложила не успевшие ускользнуть от нее столовые приборы и посуду на стол, навалилась животом на столешницу и недовольно заглянула в темную щель между стеной и холодильником, куда провалилась часть вилок и дорогущий нож, которым очень гордилась мать. «Ах, какая сталь, какая сталь! Какие ножи, какие ножи! Почти профессиональные!» Курица! Раскудахчется теперь, если узнает, что нож канул в Лету, то есть за холодильник. Блин! И как все это оттуда достать? Понятно, что надо отодвинуть холодильник. Но с этим Таня однозначно не справится. Какого черта эту щель не закрыли чем-нибудь?

Для очистки совести Таня даже пошевелила рукой в темном пространстве, вздрагивая, когда рука касалась паутины и еще чего-то холодного и неприятного. Все без толку! Таня сердито дошвыряла посуду на полку и убрала в ящик ложки, вилки и ножи, избежавшие печальной участи своих собратьев по клинку. Ладно, сейчас не буду омрачать родителям отдых. Пусть приедут, тогда и обрадую. А Ирина в претензии не будет. Какая ей разница, чем резать?

Однако настроение было испорчено. Таня включила компьютер и немного поиграла. Ну почему же Ксандра не звонит? Забили они на нее, что ли? А что? Очень даже может быть. Они же не нанимались ее из беды вызволять. Может, им надо было денег пообещать? Потом Таня вспомнила Александру, и надежда снова вспыхнула в сердце. Нет, Саша точно поможет. Ей стопудово можно верить. Таня не могла сказать, почему так уверена в Саше, но сомнений в ее словах не было.

Надо будет сегодня лечь спать пораньше. И так себе график совсем сбила. Нет, Ира права, надо ложиться рано и вставать тоже рано. Таня включила музыку и закрыла глаза. Она еще успела нажать на кнопку и выдернуть наушники перед тем, как провалилась в сон.

Бам!

Сознание Тани встрепенулось, но она не спешила окончательно проснуться. Девочка балансировала на тонком перешейке между миром реальности и миром сна, готовая вот-вот снова нырнуть в объятья смутных призраков, ворочающихся в бездонной туманной глубине.

Бам!

Таня моментально пришла в себя и замерла в постели. Сон слез с нее невесомым чулком, оставив лишь обнаженный страх. Девочка лежала и прислушивалась к ночной темноте. Занавески раздувались от ветра и сборили, тени от веток, подсвеченные апельсиновым светом фонаря, двигались по ним причудливыми узорами.

Несколько минут Таня лежала, обливалась потом и прислушивалась, пытаясь понять, откуда был звук. Может, он пришел извне? Но память почему-то подсказывала ей, что этот звук донесся до нее из глубины квартиры. Источник этого звука был совсем рядом, чуть ли не в соседней комнате. Таня нащупала телефон и медленно стала подниматься с кровати, стараясь не издать лишнего звука. Ей хватило десятка секунд, чтобы натянуть на себя шорты и футболку. И теперь она застыла на месте, лихорадочно размышляя над тем, что делать дальше.

Звонить в полицию? И смех и грех. Звонить Ксандре? Но что сказать? Меня разбудил какой-то шум? Глупо, очень глупо. Мысль о том, что так или иначе надо пойти и выяснить, что это был за звук, окончательно овладела Таней и выгнала ее из постели. В конце концов, Таня же не трусиха. Надо оторвать задницу и узнать, что это было. Душа, оплетенная липкой паутиной страха, не рвалась совершать подвиги, страх не пускал, притягивал к полу, парализовал. Однако пара минут мучительной борьбы, колебаний, и Таня, наконец одержав верх над ужасом, двинулась на разведку.

Она подошла к двери и медленно-медленно потянула створку на себя, стараясь не скрипеть. Сердце билось так сильно, что этот стук, казалось, заполнял собой все пространство квартиры. Дверь приоткрылась почти беззвучно. Таня застыла на пороге, медля перед ширящейся перед ней темнотой коридора. Потом выскользнула из комнаты и прижалась к стене. Так было почему-то спокойней. По крайней мере, никто не мог подкрасться сзади и схватить за плечи. Совершенно некстати царапнула мысль о разных полночных тварях, которые ползают по стенам и потолкам и нападают на людей сверху. Таня сжала в потных ладонях телефон, потом подняла голову вверх, до рези в глазах вглядываясь в серое полотно потолка с разливами мрака в углах. Так. Только без паники. Надо не дать страхам прорасти и взметнуться до небес первобытным ужасом. Соберись же, соберись!

Девочка медленно, шаг за шагом, дошла до большой комнаты и робко заглянула туда. Все казалось обычным. Неясно вырисовывались подсвеченные фонарным светом очертания мебели. Тени как будто только притворялись недвижными, готовые в любой момент распрямиться и рвануть навстречу девочке. Таня проглотила комок в горле, подождала, пока сила воли овладеет ватными ногами и осторожно прошлась по гостиной, с боязнью косясь на западню темных углов.

Крак! Сердце взметнулось заполошной птицей. Таня отскочила в сторону. Крак! Под ногами снова что-то захрустело. Трясущейся рукой Таня включила телефон. Свет заблистал на сверкающих гранями кусках стекла. Но что это? Откуда? Пятно света, дрожа, поползло по полу, пока не выхватило лежащие на полу фотографии в рамках. Одна из них разбилась и рассыпалась по полу стеклянными осколками. Боже! Откуда? Это они упали и разбудили ее? Сами упали с комода? От сквозняка? Невозможно! Или их все-таки сбросил кто-то?

Ощущение чьего-то присутствия сжало грудь ледяными тисками. Здесь кто-то был. Но кто? Это оно пришло убивать Таню? Девочка застыла на месте, не решаясь двинуться вперед. Что делают в такой ситуации? Орут и убегают? Прячутся под столом, где их и находят монстры из фильмов ужасов, цепко вытягивая окровавленными когтями? Зовут маму, жалко хныча от своего бессилия? Таня стояла и прислушивалась к малейшим шорохам, боясь и в то же время стремясь услышать и вычленить из ночных шумов – дальнего шуршания шин по асфальту, шороха ночной листвы и других таинственных ночных звуков – тот звук, звук, который укажет в темноте точку опасности, то место, где ее стережет зверь, готовый вцепиться в беззащитную, истекающую ужасом жертву.

Мозг еще не осознал источник опасности, но тело само среагировало, вызывая рвоту и отвращение. Что это? Боже, чем это так воняет? Запах, казалось, проник с улицы и коснулся обоняния, вселяя тревогу. Такой запах порой проникает в квартиру через открытую форточку зимой, когда кто-то из маньяков-соседей по полчаса стоит и прогревает свое бесценное ведро с гайками. Или того хуже: включает двигатель дистанционно, а сам неторопливо гоняет утренние чаи, не думая о том, что травит бензиновыми парами полдома. Но какой идиот будет прогревать машину летом? Таня прокралась к окну и выглянула на улицу, надеясь увидеть заведенную машину. Однако под окнами было тихо и спокойно. Неподвижные машины сладко спали в ночном беззвучии.

Таней овладело новое беспокойство. Она снова двинулась по квартире, уже не думая о монстре, но настойчиво ища источник странного запаха. Девочка шла, притягиваемая усиливающимся смрадом, от которого начала кашлять. И уже подойдя к кухне, чувствуя, как сознание готово замутиться, страшная догадка посетила ее. Боже! Нет! Ну конечно! Я же знаю этот запах! Это не машина, нет! Это газ! Боже, на кухне кто-то включил газ!

Стараясь не дышать, Таня вбежала в кухню и лихорадочно зашарила по краю плиты, ища повернутую на включение ручку. Но все было тщетно. Все ручки на ощупь казались выключенными. Надо включить свет и поискать на трубе переключатель газа! – догадалась Таня. Кран должен быть где-то за холодильником. Таня помнила, как отец показывал ей перед отъездом на всякий случай, как перекрывать воду и газ в квартире. Таня уже потянулась к клавише на стене, как вдруг мозг издал упреждающий сигнал: нет, не делай этого! Ты что?! Свет включать нельзя! Опомнись!

Почти задыхаясь, с помутненным разумом Таня вывалилась из кухни, глотнула воздух, перемешанный с газом, и почувствовала, что сознание вот-вот готово ее оставить. Нет! Нельзя сдаваться! Глупо погибнуть вот так – в собственной квартире, от такой нелепости, как бытовой газ. Надо бежать, бежать!

Последних сил хватило, чтобы доплестись на подгибающихся ногах до двери. Ключи! Где ключи? Пусть они будут на месте, ради Бога, пусть они будут на месте! Рука, шарящая на полочке под зеркалом, нащупывает холодное кольцо и прикрепленные к ним спасительные ключи. Слава Богу! Таня распахивает дверь и вываливается на лестничную площадку, задыхаясь, кашляя и глотая свежий воздух.

Спешно отбежав несколько ступенек вниз по лестнице, девочка прислоняется к стене, а потом сползает вниз, не чувствуя ледяного пола. Она кашляет, пока горло не начинает саднить и ее чуть не выворачивает до рвоты. Что делать? Как же быть? Таня включает телефон и тычет по экрану, не соображая, куда нажимает, потом усилием воли заставляет себя хоть чуть-чуть успокоиться. Так! Что надо сделать? Найти номер Ксандры. Правильно? Правильно! Нашла. Нажать кнопку. Так, сделано. Теперь надо ждать.

Несколько секунд в трубке раздаются лишь раздражающие гудки. Ну давай же! Отвечай! И наконец…

- Таня? Что-то случилось?

- Ксандра, - всхлипывает Таня, - Помоги мне, пожалуйста. Что мне делать? Кто-то зашел в мою квартиру и пытается убить меня.

- Где ты?

- Я на лестничной клетке. Там идет газ в квартире. Я боюсь возвращаться туда. Выбежала в подъезд.

- Я все поняла. Молодец! Правильно сделала.

- Я боюсь здесь быть, - начинает скулить Таня. - А вдруг он сюда придет?

- Мы сейчас будем. Жди нас на лестничной клетке. В квартиру не ходи. Если что, громко кричи: «Пожар!» и ломись в двери соседей. Я вызываю аварийную службу Мосгаза. Ты поняла, Таня. Стой на лестничной клетке.

- Ага, поняла. А вы скоро?

- Очень скоро. Жди нас. И не давай никому там зажигать свет или огонь. Ну ты поняла? Ты же умница.

- Хорошо. Я буду ждать, - шепчет Таня, забирается с ногами на подоконник, затравленно смотрит в пустой подъезд и в густую черноту за окном, потом обхватывает себя руками и готовится к ожиданию.

ГЛАВА 32. Ксандра. Фотография

Я ехала и молилась, чтобы Мосгаз приехал оперативно, и с Таней все было хорошо. Слава ночной Москве! Доехали быстро, без больших заторов. Мы выскочили с Гошей из машины, как пробки, и побежали к подъезду. Около него, мигая аварийкой, уже стояла машина спецслужб, и я выдохнула с облегчением. Задрав голову вверх, я увидела лицо Тани, прижатое к стеклу. Она махала нам рукой и бледно улыбалась. У меня отлегло от сердца.

- Что случилось? – в один голос закричали мы с Гошей, взбежав на пятый этаж и увидев Таню, стоящую на лестничной клетке в футболке, шортах и в тапочках, с телефоном, намертво зажатым в трясущейся руке.

Таня переводила взгляд с меня на Гошу, и было слышно, как в ознобе стучали у нее зубы.

- Мне так страшно было, так страшно, Ксандра. Я думала - умру от разрыва сердца. Как хорошо, что вы так быстро приехали.

Я обняла девочку за худенькие плечи и прижала к себе.

- Я проснулась, - начала рассказывать Таня. - А там газ кто-то пустил. Я пыталась выключить, но ручки все были в норме.

- Гош, пойди узнай, что там происходит, - попросила я молодого человека, и Гоша, кивнув, отправился к мастерам.

Мы с Таней в обнимку уселись на подоконнике. Из квартиры неслись мужские голоса, иногда среди общего разговора можно было вычленить голос Гоши, звуки движимых предметов, недовольные возгласы газовщиков вперемешку с ругательствами, какое-то бряцанье и стуки.

Таня, немного успокоившись, торопливым шепотом рассказала мне подробности происшедшего. Время шло, работа внутри квартиры кипела, ну или, по крайней мере, продвигалась, а любопытствующие соседи, хвала позднему часу, на горизонте не появлялись.

- Эй хозяйка! – позвал меня газовщик, появляясь в дверях квартиры.

Я вздохнула и безропотно приняла навязанную мне роль.

Вслед за мастером мы с Таней боязливо прошли на кухню. Запах уже почти не чувствовался благодаря распахнутым повсюду окнам. Сквозняк раздувал занавески, и они взмывали вверх плащами летящих по ветру ночных ведьм.

- Короче, хозяйка, - резюмировал мастер. - Квартиру проветрили. Газ перекрыли и опломбировали. Теперь вам надо ремонтную бригаду вызывать. Пусть они вам шланги поменяют. Или, если сами надумаете менять, то пусть приедут, проверят и пломбу снимут.

- А почему газ шел? – спросила я. - Вроде все ручки у плиты были повернуты, как надо. Вечером было все нормально. Газом не пользовались…

Я посмотрела на Таню, и она кивнула в подтверждение.

- Да в жисть не поверил бы, что так бывает, - усмехнулся второй газовщик, сидящий на корточках в пыльном углу, где раньше стоял холодильник, теперь отодвинутый в сторону и отключенный от электричества.

Гоша, Таня и я сгрудились вокруг него и постарались разглядеть что-то в темном углу.

- Вот видите? – и газовщик приподнял рукой металлически блеснувший пыльный шланг.

Мы с Таней послушно закивали головами.

- Так вот в нем протечка. Вот тут, - и газовщик указал на невидимую нам трещину. - Как будто чем-то порезали.

Мы с Таней переглянулись.

- А чем это сделали? – поинтересовалась я у газовщика отнюдь не из праздного любопытства.

- Понятия не имею, - пожал плечами мастер, потом, покопавшись под ногами, поднял и продемонстрировал тяжелый кухонный нож, почти тесак, который валялся около плинтуса вместе с вилками, ложками и другими столовыми приборами: - Да вот хоть этим.

- Это я вчера за холодильник уронила, - призналась Таня. - И вилки с ложками.

- И что, этот нож перебил металлический шланг? – с недоверием спросил Гоша.

- Шанс один на миллион, - пожал плечами газовщик и взвесил нож на ладони. - Хотя тяжелый, зараза, и острый. Не знаю, ребята, не знаю.

- Короче, хозяйка, мы свою работу сделали, - заключил первый газовщик, заканчивая заполнять какую-то бумагу. - Вот тут подпишите. Как сделаете все, вызывайте мастера, чтобы снял пломбу. Или ремонтников вызывайте. Решать вам. Пользоваться газом пока нельзя.

Таня поежилась. Видимо, представляла объяснения, которые придется давать родителям.

Через несколько минут мы остались втроем в разгромленной кухне.

- Ты езжай, Гош, - предложила я нашему стойкому оловянному солдатику. - Тебе ведь завтра на работу.

- Ксандра… - жалобно посмотрела на меня Таня.

- А я останусь с тобой ночевать, и мы тут все приберем, - заверила я девочку, и она облегченно выдохнула.

- Тань, - игнорируя мое замечание, спросил Гоша. - У тебя минералки нет? Или другой холодной водички? Что-то пить страшно хочется.

- Конечно, есть. В холодильнике.

Мы посмотрели на прижатый дверцей к окну холодильник, и одна и та же мысль зародилась в наших головах одновременно. Таня полезла в шкаф и достала совок с веником. Пока она собирала рассыпанные за холодильником столовые приборы и подметала, мы с Гошей пыхтели, пытаясь сдвинуть с места белого великана.

- Тяжелый, зараза! – заметил Гоша и вытер пот со лба. - Давай его хоть повернем немного, чтобы дверцу открыть и от еды освободить.

Я кивнула. Гоша стал рывками двигать холодильник, не обращая внимание на жалкое звяканье и грохот внутри.

- Кажется, рассольнику хана, - флегматично заметила Таня, но особого трагизма в ее голосе я не услышала.

Мы оперативно вынули содержимое холодильника, быстро протерли лужицы супа и молока на стеклянных полках и уже втроем запихнули кормильца на его законное место. Гоша подключил холодильник к электричеству, и тот снова уютно заурчал, даря продуктам благословенный арктический холод.

- Апельсиновый сок. Холодный, - сказала Таня и, налив сок из открытого пакета в стакан, протянула Гоше.

- Кайф! – Гоша схватил стакан и начал пить жадными глотками.

- Надеюсь, что в нем нет мышьяка или синильной кислоты, - вслух подумала я, задумчиво глядя на молодого человека.

Гоша прыснул, и сок фонтаном выплеснулся у него изо рта.

- Ну у тебя и шуточки, Ксюш, - осуждающе сказал он, с грустью глядя на намоченные соком футболку и брюки.

- Давай постираю, - устыдилась я.

Но Гоша сурово покачала головой, вынул смартфон и бумажник из кармана брюк, положил их на стол и пошел в ванную замывать пятна.

- Ох, маман меня убьет, - обреченно сказала Таня, оглядывая загаженное пространство кухни.

- До мамы еще дожить надо, - резонно заметила я, усаживаясь за стол.

- А шансы-то есть? – тоскливо спросила девочка.

- Шансы есть всегда.

Я устало потерла лицо и оперлась на руку, бездумно разглядывая Гошин телефон. Телефон тихо тренькнул, и на экране всплыла строка сообщения.

- И каковы мои шансы?

- Что? – я читала сообщение, которое пришло Гоше, поэтому не расслышала вопрос девочки.

- Каковы мои шансы, спрашиваю, - повторила погромче Таня.

- А-а. Да нормальные такие шансы.

Я снова и снова проглядывала сообщение в Гошином телефоне. Оно померцало несколько секунд, и экран снова потемнел.

- А можно поточней?

- Все будет нормально, Тань, - поспешила успокоить я девочку. - Бог не выдаст, доктор Лектор не съест. Главное дотянуть до рассве… то есть до полудня.

- Почему?

- Завтра в полдень будем проводить обряд.

- Почему в полдень?

- Так исстари повелось, - пожала я плечами. - Солнце в зените. Белая магия на пике. А темные обряды наоборот ночью проводят.

- Понятно, - безучастно сказала Таня.

Она стояла у окна и теребила в руке банку с Колой, которую вынула из холодильника, но даже не открыла.

- Ты обряд-то сможешь провести? – покосилась я на нее.

- А у меня есть выбор?

- Выбора у тебя нет, - резюмировала я. - Или мы на щите или со щитом в заднице.

- Вы сами-то поняли, что сказали? - фыркнула Таня.

Вот еще! Не хватало мне еще вдумываться во весь тот бред, который я несу. Я снова потерла лицо и прислушалась к ночному безмолвию. Был тот самый глухой час, когда не было слышно ни одного звука: ни хлопающих дверей, ни лая собак, даже гул машин был отсюда почти неразличим. Только тревожный шум листвы заставлял сердце сжиматься от предчувствия неведомой беды. В квартире стояла мертвая, оглушающая тишина.

- Что-то Гоша надолго пропал. Где он? – забеспокоилась я, поглядев на время.

- Не знаю, - пожала плечами девочка.

- Я схожу посмотрю?

- Я с вами, - испуганно сказала Таня, ставя банку на стол.

- Ну пойдем, - пожала я плечами.

Мы вышли из кухни и по коридору дошли до ванной. Из ванной не доносилось ни звука. Плещущей воды тоже не было слышно. Я осторожно приоткрыла дверь, но внутри было пусто. Мы с Таней зашли в ванную и огляделись по сторонам, хотя понимали, что спрятаться в баке с грязным бельем у Гоши с его габаритами не было ни малейшего шанса.

- Где он? – шепотом испуганно спросила Таня. - В туалете его тоже нет.

- Не знаю, - так же шепотом ответила я. - Пойдем искать?

- А это зачем? – поинтересовалась Таня, увидев, что я взяла в руки пластиковую швабру.

- Да, действительно, легковата будет, - с сожалением поставила я швабру на место. - Ты не знаешь, где твой отец держит инструменты? Мне бы молоточек, - мечтательно проговорила я.

- Зачем? Вы думаете, оно может быть еще там? – побледнела Таня и дрожащей рукой ткнула в пространство.

- Оно?

- Ну он или она, - раздраженно прошипела девочка. - Вообще кто-то.

- Мы же не проверяли всю квартиру, - запоздало упрекнула я саму себя, - надо было это сделать, пока мастера здесь работали. Тогда численное преимущество было на нашей стороне.

- Вы думаете, оно съело Гошу? И поэтому Гоша молчит?

- Не знаю, - сказала я, уже сама испугавшись. - Ладно. Бог с ним – с молотком. Пошли Гошу спасать.

Я на всякий случай вооружилась мужским зонтом, который удачно подвернулся мне под руку в коридоре. Таня боязливо жалась за моей спиной, при этом нервно хихикая.

- Ты что?

- Знаете, Ксандра, а по освещенному коридору и вместе с вами не так страшно красться. Я тут ночью…

- Тише! – прижала я палец к губам.

Таня кивнула и замолчала.

На цыпочках бесшумно мы проскользнули в гостиную. Свет в комнату падал из коридора, поэтому она тонула в полумраке. Сердце у меня ушло в пятки, когда я заметила темное копошение по ту сторону стола. Таня бледным изваянием замерла у дверей. Я сглотнула и, собравшись с духом, начала медленно обходить вокруг стола, чтобы застать неведомого врага врасплох.

Крак!

Я чуть со страха не подпрыгнула на месте. Темное нечто взвилось, и я превентивно ткнула острием зонтика в подозрительный сгусток материи. В тот же миг Таня нажала на свет, и электричество озарило комнату.

- Ай!

Фигура развернулась и выронила что-то из рук. Это что-то с грохотом упало на пол.

- Черт! Как вы меня напугали! – сказал Гоша, прижимая руку к сердцу, - Ксюша, нельзя же так подкрадываться.

- Что ты тут делаешь? – с подозрением спросила я.

- Вот, - указал рукой Гоша на валяющиеся у ног осколки. - Фотографию пытался поднять.

- Какую фотографию?

Таня подошла поближе.

- Ой! Я забыла сказать. Меня ночью разбудил какой-то звук. Я пришла сюда и увидела, что фотки упали на пол.

- Обе? – уточнила я. - Одновременно?

Таня задумалась.

- Нет. Кажется, сначала я услышала один «бум», а потом другой «бум».

- Если здесь и был кто-то, то это не ниндзя, а слон, - заметила я. - Слишком шумно и неуклюже он себя вел. Либо этот ниндзя пришел в ярость от нефотогеничности изображенных на снимках людей и стал все громить.

Мы с Гошей одновременно нагнулись за фотографиями и стукнулись лбами.

- Да чтоб тебя! – выругалась я и сердито вырвала фотографию в рамке у Гоши из рук. - Дай сюда!

Гоша укоризненно посмотрел на меня, не понимая причины моего раздражения, покачал головой, потом поднял вторую фотографию и уже сам безропотно вложил мне ее в руки.

- А ты что тут делал? – хмуро поинтересовалась я у Гоши, потирая лоб.

- Вообще-то, нетрудно догадаться, - с укором заметил Гоша. - Я решил обойти квартиру и убедиться, что никто нигде не прячется. Извини, Ксюша, но я поверю, что упавшим ножом можно перебить металлический шланг, только в крайнем случае.

- Один шанс на миллион. Возможно, - не стала спорить я. - А что нам-то не сказал?

- Не хотел вас пугать.

Я уже была близка к раскаянью, но прочитанное буквально пять минут назад сообщение в Гошином телефоне снова возбудило во мне подозрения, и извинений не прозвучало.

- Гош, будь другом, сходи с Таней в кухню за веником и совком, а? А то она одна боится ходить по квартире. Надо тут все подмести, - я запоздало сошла с осколка стекла и полюбовалась на дело своих ног. - А лучше пропылесосить. Хотя нет. Это завтра. И так странно, что весь дом не сбежался, пока мы холодильник по кухне туда-сюда тягали.

Едва Гоша с Таней отправились за веником, как я тут же схватилась за фотографии в рамках. Ага-ага. Гоша сказал, что пошел осматривать квартиру, но вместо этого направился сюда. Совпадение ли это? И что такого в этих фотографиях? Разумеется, Гоша был весь вечер со мной, поэтому подстроить газовое дело не мог, но все же, все же… А вдруг он сообщник? Я похолодела от этой мысли. Так. Надо быстро выяснить причину Гошиного интереса к фотографиям.

Фотографий было две. На одной из них в обнимку стояли загорелый улыбающийся мужчина, красивая женщина средних лет и Таня, которой было лет десять-одиннадцать. Это, должно быть, ее родители, решила я, потому что на другой фотографии были изображены они же. Здесь их сфотографировали сидящими на слоне на фоне тропической растительности. На этой фотографии Таня уже выглядела, как сейчас, и улыбалась снисходительно-пренебрежительной улыбкой мнящего себя взрослым подростка.

Стекло на одной из фотографий было разбито, и я осторожно вынула осколки из-под рамки, сложив кучкой на столе. Да и сама рамка и даже задняя деревянная стенка треснули и уже разваливались на части. Ничего себе – упала. Такое чувство, что тот ночной слон ее пару раз о стену долбанул. Хотя… Может, это Таня или даже Гоша на фотографию наступили в потемках. Я осторожно достала снимок из обломков. Тонкий цветной квадратик вдруг выскользнул, отделившись снизу от верхней фотографии, и упал на пол, залетев под стол.

- Так. Сначала надо убрать крупные осколки, - послышался голос входящего в комнату Гоши. - Ты только, Тань, руками не хватайся.

Отложив фотографию со слоном и обломки рамки, я быстро метнулась под стол и схватила упавший цветной листок.

- Тут тоже осколки, - сдавленным голосом соврала я и вылезла боком из-под стола, прижимая находку к телу и пряча ее от Гоши и Тани, - подметите там тоже. А я сейчас.

Заняв молодых людей общественно полезной деятельностью, я метнулась на кухню и с любопытством уставилась на найденный предмет.

Глянцевый листок бумаги тоже оказался фотографией. Снимок был слегка потемневшим от времени, но личности людей, изображенных на нем, не вызывали никаких сомнений. В молодом мужчине я без труда узнала отца Тани. Он был лет на пятнадцать-двадцать моложе себя нынешнего, а женщина в свадебном платье, которую он обнимал, явно была матерью Тани. Холодок пробежал у меня по спине, когда я увидела, что на месте лица невесты была дыра с обожженными краями. Я осторожно прикоснулась подушечками пальцев к обугленным краям и замерла. Пальцы чуть кольнуло, и подушечки будто окунулись в ледяную воду. Впрочем, это чувство быстро рассеялось, оставив лишь смутную тревогу, впившуюся занозой в сердце.

Я быстро отыскала на кухне пустой пакет и, вложив в него старый снимок, убрала его в сумку. Показывать снимок девочке я не собиралась. Мало ей страха за собственную жизнь. Незачем, чтобы она и за мать стала волноваться.

- Вот сюда сыпьте! – сказала входящая в кухню Таня, показывая Гоше на мусорное ведро.

- Ну что ж, с уборкой в первом приближении закончено. Пора и баиньки, – сказала я, поднимаясь. - Ты бы, Гоша, ехал домой. А мы тут сами.

- Я вас не оставлю, - попытался взбрыкнуть Гоша. - Мало ли, что еще может с вами приключиться?

- Нет, Гош, извини, но тебе лучше уехать, - твердо отказалась я. - Все с нами будет нормально. Квартиру ты же всю проверил?

Гоша утвердительно кивнул головой.

- Вот и замечательно. Значит, опасность нам не угрожает. Я побуду с Таней до утра, а там посмотрим.

- Со мной Ксандра останется, - подтвердила девочка и протянула Гоше его телефон и кошелек, - а вы домой езжайте.

- Ладно, как хотите. Навязываться не буду, - грустно сказал Гоша, убирая свои вещи. - Пока, Тань. Я тебе завтра позвоню.

Таня кивнула.

Я проводила Гошу до двери, поблагодарила за помощь, стараясь, чтобы в моем голосе не звучало потрескивания ледяных торосов, и тщательно заперла за ним дверь. Потом прислонилась лбом к двери и прикрыла глаза. Ну его к шуту! Не могу я спать в соседней комнате с человеком, который, с одной стороны, вызывает у меня жаркую симпатию и не менее жаркую благодарность за прекрасный вечер и помощь, а с другой стороны, возбуждает подозрения и опасения. Вот ведь предупреждала же Саша, чтобы я осторожней была и голову не теряла. Или не предупреждала? Да нет, наверняка предупреждала. Но мне же что в лоб, что по лбу! Боже, какая же я дура! Я застонала и побилась головой о дверь.

- И чего вы тут дверь головой ломаете? - поинтересовалась незаметно подошедшая ко мне Таня.

Я вздрогнула и обернулась к девочке. Ладно уж. Разберусь с Гошей потом. На первом месте сейчас Танины проблемы.

- Я вам на диване в гостиной постелила, Ксандра, - сказала девочка.

- Хорошо. Иду.

Я с трудом отклеилась от двери. Меня раздирали противоречивые чувства: желание бежать вприпрыжку за Гошей, умоляя его простить за холодность, с какой я его выпроводила, но одновременно и желание взять голубчика за грудки, прижать к стеночке в темной подворотне, желательно там, где нет свидетелей и камер, и допросить с пристрастием, что все это, черт возьми, означает… Но рядом стояла Таня, глядела на меня круглыми испуганными глазами, и я постаралась взять себя в руки.

- А ты чего не идешь спать? Тебе надо хорошенько выспаться. Завтра важный день.

- Ксандра! – глаза девочки влажно блестели. - А вы не можете со мной немного посидеть?

- Страшно одной? – догадалась я.

Таня кивнула.

- Разумеется, я с тобой посижу. Пока не заснешь. Пойдем!

Свет прикрытого тканевым абажуром ночника мягко окутывал предметы, погружая их в уютный полумрак. Таня наконец заснула, и я осторожно укрыла ее оголившееся плечо одеялом.

Какая она милая во сне! Танино расслабившееся лицо стало наивней и добрей, все наносные отметины трудного взросления осыпались с него, как осыпается шелуха, и обнажились тонкие нежные черты еще не до конца покинувшего ее детства. Спи, милая, спи!

Кого же она мне напоминает? Я покопалась в памяти. Ну конечно! Она напоминает мне Нинку, сестру. Я уехала из дома, когда Нина только вступала в подростковый возраст. Уехала, потому что иного выбора не было, потому что оставаться в доме матери я уже не могла. Но от понимания этого, от невозможности иного выбора я не испытала облегчения, и оставлять сестренку на мать было все же больно и страшно.

Почему же я приняла историю Тани так близко к сердцу? Почему готова была оберегать ее, спасать ее, даже против ее воли? Может, так я хотела искупить свою вину перед оставленной сестрой? Что уехала от нее, унося последнее тепло, которое и так с трудом удерживалось в нашем открытом всем злым ветрам доме. Уехала искать свою жизнь, свое счастье и свои беды. Говорят, что когда человек уходит, три четверти тяжести ложится на плечи остающихся. Не знаю. Мне казалось, что всю тяжесть я прихватила с собой. И так и таскаю на плечах эту уже сильно истрепавшуюся вину и боль, привыкнув к прилипшим к спине лохмотьям.

ГЛАВА 33. Ксандра. Я вылетаю из гнезда

Я стояла на улице, и пронизывающий ветер продувал насквозь мою тоненькую куртенку. Дождь, к счастью, прекратился, но серые обрывки облаков, переплетенные с ветром, неслись по небу, грозя снова обрушить ненастье на хмуро насупившиеся крыши домов.

- Ксюша, стой!

От подъезда бежала сестра. Она поскользнулась на грязи и, едва чудом не упав, кинулась ко мне.

- Ксюша, не уходи!

Сестра намертво зажала меня в объятьях, и ее заплаканные глаза молили сильнее слов.

- Ксюша, пожалуйста! Не уезжай! Как же я без тебя буду?

Эти слова резали по и так кровоточащей ране, полосуя меня новыми приступами боли.

- Нинок! – шептала я сестренке, прижимая к груди ее тоненькую фигурку. - Прости! Но я не могу остаться.

- Ксюша! Не уезжа-а-ай!

Я смотрела на хмурое небо, на взлохмаченную макушку сестры и страдала. Две черные злобные собаки грызли мое сердце. Одна собака была моей совестью. Но еще больнее в сердце вгрызалась другая, с пеной на острых клыках и с остекленевшими глазами, в которых читалось безумие и ярость. Этой собакой была моя обида на мать.

Бабушка умерла пару лет назад. Я помню, как ее уносили из дома, такую жалкую и сморщенную от боли. Ее глаза как будто извинялись передо мной. За то, что она болеет, за то, что ей нужна медицинская помощь, за то, что она претендует на хотя бы малую толику внимания к себе.

- Бабушка, все будет хорошо! Ты обязательно поправишься, - как заведенная повторяла я, и бабушка кивала, соглашаясь.

- Конечно, Ксюшенька. Ты не беспокойся, деточка. Ниночку покорми. Там в холодильнике суп стоит. Я гречку сварить не успела. Ты сможешь сама?

- Ба, ну ты что. Я все сделаю.

Я накрыла ее руку своей. Какие тонкие, искривленные артритом пальцы! И сама такая хрупкая, с выпирающими ребрами на сгорбленной спине. Последние несколько лет бабушка сильно жаловалась на боли, пила пригоршнями обезболивающие таблетки, и это страшно изнашивало ее сердце и весь организм. Ей было больно что-то делать руками, но она подвязывала резинкой мизинец к безымянному пальцу, чтобы он не оттопыривался, и все копошилась и копошилась на кухне: убиралась, готовила, ходила в магазин.

Я вот думаю, а почему она выбрала для своей жизни дом матери, а не уехала жить к тете Ане или к дяде Косте в деревню? Ведь наверняка там ей было бы сытнее и удобнее? Может, мать была любимицей, потому что была младшей? Или бабушка выбрала мать потому, что хотела ей помочь? Помочь, видя ее взбалмошный и истеричный характер, не веря в то, что семейная жизнь сложится у нее хорошо? А может быть, также желая защитить от нее меня с Ниной? К тому же понимая, что даже малюсенькая пенсия будет для матери сильным подспорьем? Боюсь, что мне мучиться этими вопросами до конца жизни, и ответ я не услышу никогда, ни от кого.

Бабушка умерла через несколько дней в больнице, и мать отпросилась с работы, чтобы устроить похороны.

- Неужели обязательно затевать все с таким размахом? – недовольно спрашивала ее я. - Ну что за купечество?

- Это моя мать, - холодно отвечала родительница, с брезгливым недоумением глядя на меня. - И похороны должны быть на уровне.

На уровне чего? На уровне членов правительства? Или палаты лордов? А хоронить тогда только у Кремлевской стены?

Я не смогла отговорить мать от неуместного расточительства. Она приняла часть денег от родственников, которые по-любому хотели участвовать в похоронах и поминках, и отдалась угару транжирства. Позже, повзрослев, я начала догадываться, что этим мать пыталась вымолить прощение у умершей. Но тогда я лишь молча бесилась, глядя, как мать пытается доказать чужим, незнакомым людям, которых видит первый и последний раз в жизни, что у нас тоже все «как у людей».

Ну конечно, как у людей. Только почему-то мать не захотела никому рассказать о том, что после этих пышных похорон нам пришлось целый месяц жрать одну перловку, а деньги на школьные завтраки для Нины занимали у соседки.

После смерти бабушки часть домашней работы легла на меня. Не такое уж мудрящее хозяйство у нас было, да и ходить мне особо некуда было из-за отсутствия друзей и денег, но все же дополнительные заботы стали для меня нелегким бременем. Однако я приняла это безропотно, видя какой усталой приходит мать с работы и желая ей помочь, хоть чуть-чуть разгрузив от готовки и уборки.

Наверное, я простила бы матери и ее спесь, и ее дурацкую гордость, которая позволяла морить своих детей голодом, но не позволяла принять деньги у родственников, не говоря уж о том, чтобы унизиться перед проклятым бывшим супругом, но не могла простить одного: ее постоянных истерик, когда, срываясь на визг, она брызгала слюной ненависти, обильно поливая нас с Нинкой.

Мы были виноваты во всем: в том, что она забеременела нами и что родила нас от «этого урода», что не были гениальными или даже способными, «не то, что дети тети Ани, которые и в музыкальную школу ходят, и рисуют, и поют». Нас ругали за то, что мы смеялись, когда мать усталая с работы пришла, и за то, что поздоровались с матерью с постным лицом, за то, что в магазине закончилась акция, а мы не купили масло по этой акции, и теперь оно стоит дороже, и за то, что транжирим деньги, покупая масло по акции. Одним словом, угодить ей было совершенно невозможно, и дом с завидной регулярностью сотрясался от безобразных истерик матери, в которых она, мне кажется, даже находила извращенное удовольствие, питаясь этим негативом, как вампир.

Весь последний год я подрабатывала после школы уборщицей. Тетя Аня договорилась с учителями школы, где учились ее дети, что я буду там убираться по вечерам, после уроков. Разумеется, я ни за какие деньги не согласилась бы убираться в родной школе, но школа тети Ани была далеко, и шанс рассекретиться был невелик. Я проскальзывала мимо охраны стыдливой тенью, быстро убиралась в нескольких классах и в потемках шла домой, зажав в руке потом и кровью заработанные купюры. Тетя Аня обещала хранить мой секрет в тайне и не рассказывать ничего матери. Деньги я собирала на будущее.

Тот далекий разговор с Александрой в заснеженном сквере дал моим мыслям о будущем толчок в нужном направлении. Нет, я по-прежнему не собиралась идти на поклон к ней и к ее непонятной пугающей организации, но оставленный Александрой номер телефона - сохранившийся на затрепанном клочке бумаги, потом аккуратно переписанный в записную книжку и даже забитый в мобильный телефон, который я купила себе на первые заработанные деньги и тоже скрывала от матери, - этот номер был для меня неким далеким светом на горизонте. Я не обязана была идти на этот свет, но мир не казался уже такой темной пустыней, раз крохотный светлячок маячил вдалеке, подбадривая и обещая поддержку, пусть даже чисто моральную.

Поэтому выбор для меня был один, и путь тоже был один – ехать в Москву, в город больших возможностей и больших разочарований. Я видела свое будущее в позитивном ключе. Неужели во всем огромном городе я не найду себе работы, да хоть какой угодно? Мне, совершенно неизбалованной жизнью, должно хватить на угол и на кусок хлеба.

Я начала вести старательные расспросы среди тех немногих знакомых, которые смогли зацепиться в больших городах и возвращались на родину этакими конквистадорами Нового мира, бахвалившимися брендовой одеждой и дорогими гаджетами, рассказывавшими невероятные истории про свой звездный успех. Я расспрашивала их о тех первых шагах, которые я должна сделать, и удивлялась тому, насколько разнились советы и истории. Теперь-то я понимаю, что не все из рассказанного было правдой, а некоторые потрепанные рыцари по прошествии лет и вовсе возвращались назад, теряя по пути доспехи и шагая назад по растоптанным обломкам мечты. Однако сбывшиеся надежды редких везунчиков сияли слишком ярко, чтобы не привлекать новых наивных мотыльков, и я тоже, ослепленная этим светом, готова была устремиться в погоню за удачей.

Я понимала, что основной проблемой, с которой мне придется столкнуться в Москве, будет поиск жилья. Поэтому все зарабатываемые деньги тщательно откладывались в кубышку. От голода я умереть не боялась, привыкнув дома к полуголодному существованию и экономной трате денег на еду, а вот спать на улице не хотелось категорически. Я была почему-то уверена, что найду работу быстро и без всяких проблем.

Школа закончилась, экзамены тоже завершились, и я получила свой выстраданный сертификат об окончании среднего образования. План поездки был уже подготовлен, нужная информация собрана. Мне оставалось только собрать свой нехитрый скарб и отбыть на вокзал. Последние несколько дней я готовилась к серьезному разговору с матерью, которой предстояло узнать о том, что в ближайшее время я планирую покинуть семью. Безусловно, это могло быть воспринято ею как предательство. Однако я не знала, что этот разговор случится раньше, чем я планировала, и пойдет не так, как я хотела.

Мать встретила меня на пороге квартиры со странным выражением брезгливости на лице. Она наблюдала, как я раздеваюсь, и молчала, молчала осуждающе и презрительно.

- В чем дело, мам? – устало спросила я, уже готовясь к очередному выбросу негатива и к очередным обвинениям в страшных грехах.

- Может, ты поведаешь мне, Ксения, откуда эти деньги? – ледяным тоном спросила мать, указывая на пачку денег на столе.

Я посмотрела и похолодела, потому что это были накопленные мной деньги, тщательно оберегаемые и далеко запрятанные среди моих вещей.

- Откуда?.. – начала я спрашивать, но мать перебила меня.

- Я полезла в шкаф и нашла вот это.

Голос матери по-прежнему звучал обвинительно.

- Это мои деньги. Я их заработала, - сказала я, испытывая угрызения совести непонятно за что.

- И где же, позволь полюбопытствовать, ты их заработала? На панели? – голос матери сорвался в визг. Обычно она заводилась с пол-оборота, и ей ничего не стоило перейти к истерике за считанную долю секунды.

- Нет, не на панели, - как можно спокойнее ответила я. - Я в школе убиралась.

- И сколько же ты убиралась? Тут же много денег! Что ты мне врешь!

- Я не вру, мам. Я убиралась целый год, а деньги копила. Можешь спросить у тети Ани. Это она меня устроила.

- И ты скрывала это от родной матери? Которая тебя кормила и поила из последних сил? Да я…

Я попыталась было вставить хоть пару слов в шквал обвинений, обрушившихся на меня, но это лишь подлило масло в огонь. Вся речь матери сводилась к тому, что она, больная и умирающая, отдает последние силы на то, чтобы прокормить двух здоровых бездельниц, а одна из них собирала деньги лично для себя, невзирая на то, что ее родная семья подыхает с голода.

- Посмотри, посмотри, - орала мать, выталкивая за руку упирающуюся плачущую Нинку. - В чем ходит твоя сестра. В рванье же! Про себя я вообще молчу. А ты копила деньги на какие-то свои прихоти? Боже, я так надеялась, что ты наконец-то вырастешь, Ксения, и хоть немного поможешь мне, изнемогающей от тяжелой жизни. А ты!.. Ты оказалась маленькой неблагодарной мразью, которая не испытывает ни капли жалости к родной матери.

Все дрожало и рвалось во мне, а сердце ухало сердитым филином.

- Знаешь, мам, - сказала я. - Ты возьми эти деньги, раз они тебе так нужны. Возьми. Возьми, - тут голос у меня тоже начал срываться на крик: - Только помнишь, как мы хоронили бабушку, а ты потратила все деньги на похороны?

- Да как ты смеешь мне ставить это в укор?! Это святое!

- Святое? А помнишь свадьбу Егора, сына дяди Кости, в прошлом году? И какую сумму ты отвалила молодым на подарок?

- Все тогда…

- Опять «как все»? Только не у всех такие обстоятельства, как у нас. Нина тогда из-за твоих прихотей не смогла за целый год ни разу съездить ни на одну школьную экскурсию. Ни на одну, понимаешь? И лично мне, лично мне – ты же не ходишь на родительские собрания - мне пришлось выслушивать от дам из родительского комитета претензии, что Нине, как последней босячке, выделяли от класса деньги на подарок на Новый год, чтобы она не осталась…

- Да как ты смеешь?!..

- Ладно я, я уже пережила это. Но хоть о Нинке-то ты бы подумала! Она же по моим стопам идет. Стала изгоем в классе, такой же нищетой и девочкой для битья. Ты бы хоть ее пожалела! Чем пыль в глаза пускать!.. Могла бы хоть раз и переломиться! Могла бы и у отца…

Резкая пощечина оборвала мою речь. Мы обе замолчали и стояли теперь друг напротив друга, как два борца на ринге.

- Да как ты смеешь так матери говорить! Сколько я для вас делаю! – заплакала мать, прибегая к слезам как к последнему аргументу.

Я махнула рукой и молча пошла в комнату собирать одежду. Она была уже приготовлена заранее, и мне оставалось только сложить все в сумку. Руки у меня тряслись. Я вытирала злые слезы, повторяя про себя шепотом: «Я больше здесь не могу! Я больше так не могу!»

- Куда ты, Ксения? Остановись, слышишь! – выскочила из кухни мать, услышав щелчок двери и увидев меня, стоящую с вещами на пороге. - Если ты сейчас перешагнешь порог этого дома, то можешь не возвращаться. Да что же за тварь неблагодарная! Господи, да за что мне это?! Остановись, Ксения!

Но я ушла. Я поняла, что в какой бы форме я не попыталась преподнести свои планы на будущее, приняты они матерью не будут. И прощения за свои грехи тоже не дождусь. Тогда стоит ли откладывать отъезд и травить себе душу? Лучше уже отрубить хвост сразу.

- Я буду присылать вам деньги, - сказала я, надевая куртку. - Только трать их, пожалуйста, на Нину и на себя, а не на разные глупости.

- Да как у тебя язык поворачивается называть меня глупой?!..

Но я уже выходила за порог, не желая продолжать дискуссию, и прикрывала за собой дверь, отрезая путь назад. Отныне я была одиночкой, без семьи и близких. Отныне мне некому было сказать: «Мы с тобой одной крови: ты и я!» - и получить помощь в трудный момент. Отныне и до конца жизни отрезанной части меня суждено было терзать меня бессонными ночами и напоминать о себе тяжелыми фантомными болями.

ГЛАВА 34. Ксандра. Не обманешь - не сдашь

Деньги мне в итоге пришлось занимать у тети Ани. Давясь неловкостью и краснея до слез, я объяснила ей ситуацию и попросила в долг,страшно боясь отказа. Не представляю, что бы я делала, если бы она сказала мне «нет».

Однако тетя Аня с полным пониманием отнеслась ко мне и ссудила деньги, уговаривая не спешить с отдачей. И та же тетя Аня провожала меня на вокзал, чтобы я не чувствовала себя полной сиротой.

- Удачи тебе, деточка, пусть у тебя все сложится! – напутствовала меня тетя, сажая в вагон, и помахала рукой на прощанье.

«Сло-жи-ться. Жи-ца. Жи-ца. Жи-ца», - повторяли всю дорогу колеса поезда, и я слушала их перестук, не в силах заснуть на своей боковой плацкартной полке.

Москва встретила меня сумятицей и гомоном вокзала. Отовсюду орали, машины гудели и шумели. За время пути я вся пропиталась тем специфическим запахом поезда, который неотделим от железной дороги.

Первым делом я отправилась в агентство недвижимости. Я слышала, что снять квартиру можно только через риэлторов, и вообще приезжих в Москве не любят и пускают с неохотой. Страшные приписки в объявлениях типа «пускаем только интеллигентных славян» вызывали у меня непонятную тоску, комплекс неполноценности и неуверенность в успехе предприятия.

Нет, ну а как доказать, что я славянка? Вдруг скажут, что нет? Что тогда делать? Принести справку из Института антропологии с указанием признаков славянской народности? А если мне скажут, что я не интеллигентная? Опять же как доказать обратное? Прочитать стихи Некрасова или Ахматовой, встав на табуретку? А если это не сочтут признаком интеллигентности? А вдруг, если я начну говорить о религиозной философии Василия Розанова, то мне дадут не комнату, а просто по физиономии? Или же, напротив, заставят потом каждый день вести философские диспуты на кухне, проставляясь за свой счет, пока я окончательно не сопьюсь и не исчерпаю все мои скудные зачатки интеллигентности и знаний?

Финансы были вторым большим камнем, если не сказать, скалой преткновения. Большинство агентств называли гигантские суммы, требуя плату за квартиру на месяц вперед, плюс депозит в том же размере, а к этому еще добавляли свои услуги, которые доходили до ста процентов от той же месячной платы. Это были совершенно неподъемные для меня деньги.

Я обзвонила несколько компаний, все больше и больше впадая в уныние. Однако очередное агентство было гораздо любезней, и его прайс мне пришелся по душе.

- Значит, я вам плачу пять тысяч рублей, а вы даете мне список адресов, где сдают квартиры? – уточнила я.

- Совершенно верно, девушка, - подтвердила агент. - У нас большая база и много арендодателей, с которыми мы сотрудничаем. У нас нет ни возможностей, ни времени сопровождать каждую сделку. Поэтому вы будете договариваться с хозяевами напрямую.

- А почему другие агентства?.. – попыталась я понять такую разницу в подходе к клиентам и в оплате услуг.

- Нам дела нет до других, - отрезала агент. - Мы работаем так.

Это решило все. С вокзала я отправилась сразу же по адресу конторы. Агентство, вернее два человека, составляющих, судя по всему, весь его штатный коллектив, ютилось в маленькой полуподвальной комнатке. Я пригляделась к ауре женщины-агента, но она была тускло-синего цвета, почти без всяких эмоций.

- Так мы сотрудничаем или как? – устало спросила женщина, - А то меня уже следующий клиент ждет.

Я кивнула, вытащила заветные купюры из кошелька и оказалась счастливым обладателем списка квартир, где хозяева спали и видели, как я заявлюсь к ним на порог с радостной новостью, что буду снимать у них комнату.

Список был обширным, на нескольких листах. Я уселась на лавочке и стала придирчиво просматривать список, выбирая для себя лакомые адреса с самыми низким ценами. Сознание моей удачи распирало меня.

Я ехала по первому адресу вся в предвкушении общения с хозяйкой, одинокой интеллигентной старушкой, как было указано в объявлении. Однако приехав к черту на рога в какой-то дальний район на самом конце серой ветки метро, я не застала по нему никакой старушки. После настойчивых звонков в дверь на пороге объявился хмырь в майке-алкоголичке, сквозь которую просвечивала его кучерявая грудь, и недовольно поинтересовался, какого … мне тут надо. На мой робкий вопрос о сдаче квартиры, он бросил лишь: «сдана», - и захлопнул дверь у меня под носом.

Этот ответ меня обескуражил. Я спустилась вниз, ругая себя за то, что предварительно не набрала номер и не выяснила все по телефону. Потом я уселась на лавочку во дворе и начала обзванивать все адреса подряд. Итог был неутешительным. Чем больше я звонила, тем тоскливей мне становилось. По большинству квартир ответ был «сдана», некоторые телефоны были отключены, пару раз меня послали самым незамысловатым способом, а несколько раз наехали, требуя от меня ответа, за каким лешим им с утра до вечера названивают какие-то аферисты, и угрожали обратиться в полицию.

Простая истина открылась мне во всей своей неприглядности и уродливости: меня кинули, как полную лохушку, как наивную провинциальную девочку, которой я, впрочем, и была на тот момент. Мне стало понятно, что весь этот список абсолютно левый, возможно, что ни один человек из него никогда не сдавал, не сдает и в обозримом будущем не планирует сдавать квартиру. Что все это было разводкой с самого начала и до конца, денег мне никто не вернет, и жилье я в Москве никогда не найду. Жить мне придется на улице под мостом или в картонной коробке где-нибудь на помойке, а с наступлением холодов мне предстоит добираться домой пешком по шпалам ввиду отсутствия денег, которые сегодняшней же ночью у меня отберут бандиты.

Слезы сами полились у меня из глаз. Они падали на список, с которого на меня насмешливо скалились фальшивые арендодатели, и украшали его уродливыми кляксами. Будущее виделось мне такой же безобразной кляксой черного цвета, прошлое было отрезано навсегда, а настоящее давило на меня безнадежность и отчаяньем.

- Ты что ревешь? – вдруг услышала я женский голос.

Я подняла зареванное лицо. Около меня стояла женщина с детской коляской и терпеливо ждала ответа.

- Квартиру не могу найти, - всхлипывая, постаралась объяснить я.

- Почему? – полюбопытствовала женщина и присела рядом.

Я протянула ей злосчастный список и поведала в красках, как меня провели.

- Хм, я слышала о таком обмане, - сказала женщина. - Ты сама-то откуда?

Я вытерла слезы и сбивчиво рассказала о себе.

- А какую квартиру ищешь?

- Ну какую-нибудь. Комнату. Или койко-место. Недорого. Где угодно.

- Понятно. Пошли, - сказала она мне и потянула за собой. - Пошли, пошли. Москва слезам не верит.

Через пять минут я уже сидела на кухне женщины, которую звали Галина, и пила чай. Сама Галина в это время сидела в Интернете и усиленно просматривала объявления.

- Не там ты, Ксюша, искала, - заметила она мне, выписывая телефоны.

- А где надо было?

- Надо было на сайтах, где сами хозяева объявления вывешивают и напрямую квартирантов ищут. Тогда и комиссию агенту платить не надо, и вообще… Тебя район любой устроит?

- Разумеется. Мне главное, чтобы дешевле было.

- Ну ладно. Сейчас найдем что-нибудь, а потом сама разберешься и выберешь жилье по вкусу. Так, сейчас вот по этому номеру попробуем позвонить…

Где-то через час Галина подобрала мне один вариант, и я даже пообщалась с хозяйкой, которая искала жилицу в недавно освободившуюся комнату.

- Там комната не очень большая, ну и прибраться придется. А кухня общая. И ванная…

Но я только радостно соглашалась сразу на все, кивая головой, как китайский болванчик.

В тот же вечер я уже въезжала в свое новое жилье, которое, как выяснилось потом, оказалось безбожно дорогим, неудобным для проживания и далеким от метро. Но это все мне еще предстояло узнать в будущем. Той же ночью я ложилась спать на продавленный диван в полной эйфории. Я слушала шумы незнакомого города, в который я так отчаянно рвалась, и добытая мучительным эмпирическим путем халабуда с тараканами нисколько не проигрывала в моем представлении ни Тадж-Махалу, ни Букингемскому дворцу.

ГЛАВА 35. Ксандра. Работа не волк, но выть хочется

С работой в Москве напряженно. Многие думают: приехали и ах! тут же попал в струю. Да черта с два! Жуткая конкуренция. А таким, как я, то есть без образования и прописки, вообще один путь – в уборщицы и судомойки. Ну и ладно! Я на другое и не рассчитывала. У меня, к счастью, нет завышенной самооценки. Однако оказалось, что и на этом небосклоне все далеко не безоблачно.

Пробовала я сначала дома у людей убираться. Но как-то не пошло. Это я по знакомству устраивалась. Женщина, которая со мной в одной квартире койко-место снимала, порекомендовала. Закавыка в том, что хороших клиентов никто не отдаст, все за них держатся. Поэтому если и рекомендуют, то или уж когда совсем не тянут по времени, или уж таких, с которыми работать мука одна. Вот и мне такая попалась.

Если бы у нее только бзик на чистоте был, то это ладно, Бог с ним, мало ли у людей тараканов. Дело в том, что она заведомо считала, что я ее обмануть хочу и схалтурить. Сверлит меня глазами, а у самой аура аж изжогой переливается, так ей хочется меня уесть. Она что делала? Возьмет и маркером в ванной или туалете где-нибудь на кафеле в незаметном месте риску сделает. А потом проверяет, вымыла я там или нет. Нет, я старалась, конечно, но за пять часов всю квартиру в сто пятьдесят квадратов вымыть, да еще и со стенами просто нереально. Не говоря уже о том, что одной глажки у меня часа на полтора было. Нет, я слышала, что есть такие профессионалы, которые за этот срок даже плинтуса успевают отодрать, за ними промыть и на место поставить. Но им, пардон, и деньги другие платят. Поэтому я эту тетю недолго терпела, и когда она предложила мне окна помыть за те же деньги да на двенадцатом этаже, я твердо и решительно отказалась. Короче, не срослось у меня с работой домработницы.

Потом я стала искать работу уборщицы. Тоже оказалось, что не так легко. На таких, как я, многие хотят нажиться. Нет, мало того, что зарплата нищенская, так и эту хотят зажать, обдурить. Мы, говорят, на испытательный срок вас устроим, а выплата уже по результатам. Ага, конечно. Хорошо, что я людей насквозь вижу, и таких хитросделанных сразу вычисляла, а то не представляю, сколько бы я так мыкалась.

Потом я несколько работ сменила. И в подъезде убиралась, и в столовой. Я бы, наверное, так и перебивалась с хлеба на квас и с Доширака на водопроводную воду, вечно вела бы заранее проигранную войну со всей городской грязью, если бы удача не повернулась ко мне наконец своим прекрасным ликом, чья красота, правда, была слегка умалена усами и кустистыми бровями над колючими глазами.

Этот переломный момент случился, когда я работала в маленьком кафе, расположенном около вокзала. Кафе было проходным, чай и кофе там имели стойкий привкус средства для травли клопов, но при этом стоили, как крыло от Боинга. Однако поскольку место было проходным, то на доходы хозяева кафе не жаловались. Ну и что, что клиенты никогда не возвращались, став одноразовыми, как и вся посуда в этом заведении? Зато новые жертвы налетали на скромный ассортимент, как мухи на го… горячую выпечку.

Работа в этом кафе мне нравилась. Работала я по времени, а не по факту, поэтому в спокойное время могла даже прикорнуть в уголке и отдышаться пару минут. Шел сентябрь, улицы были сухими и чистыми. А еще в конце рабочего дня остатки еды продавали работникам по бросовым ценам, так что жизнь моя заиграла новыми красками, слегка расширив свою скудную палитру, и даже начала вызывать у меня прилив неконтролируемого оптимизма.

В тот час было затишье, работы было мало, поэтому я просто сидела за дальним столиком и глазела по сторонам. Читать или каким-нибудь другим способом отвлекаться от работы было строго запрещено, и единственным развлечением для меня могло послужить лишь наблюдение за публикой.

Парень с девушкой сидели недалеко от меня. В ногах у девушки стоял небольшой чемодан на колесиках. По всей видимости, в кафе пара коротала время, остающееся до прибытия поезда, не желая идти на вокзал с его атмосферой суеты и нервозности.

Девушка крутила картонный стаканчик с кофе. Она почти не поднимала глаза на парня, который жадно вглядывался в ее лицо.

- Кир, ты точно собралась уезжать? – донесся до меня голос парня.

- Да, мне надо уехать, - твердо сказала девушка.

- Надолго?

- Не знаю. Родители просили приехать. У них там какие-то проблемы.

Парень кивнул головой, как будто удовлетворенный ответом. Я же, напротив, насторожилась. В словах девушки я расслышала отчетливую ложь и включила свою способность к восприятию чужих эмоций на максимум.

- А когда ты вернешься?

- Как получится, - сказала девушка, и страдание прочертило по всей ее ауре резкие извилистые линии бордового цвета.

Да она вообще не собирается возвращаться, поняла я. Это же ясно. Вот так поворот! Чужая драма, разворачивающаяся у меня прямо перед глазами, зацепила меня. Молодой человек был влюблен по уши, но девушка почему-то отвергала его, сама страдая от этого.

- Кир, я вообще ничего не понимаю. Я прихожу домой после ночной смены в больнице, а ты уже собрала чемодан и говоришь, что срочно уезжаешь. Объясни мне, наконец, в чем дело!

Я чувствовала, что девушка изо всех сил старается сдержаться. Она даже попыталась улыбнуться, отвечая, и ее лицо болезненно искривилось.

- Ничего не случилось. Мне позвонили родители и попросили приехать. Я отпросилась на работе и взяла отпуск за свой счет. Я съезжу и вернусь. Не знаю, что получится по срокам.

Она посмотрела на часы и заметила.

- Скоро мой поезд. Я, пожалуй, пойду на платформу.

- Еще же целый час.

- Боюсь пропустить.

- Я посажу тебя в вагон.

- Нет! – ее голос напряженно завибрировал. - Не надо! Я не хочу. Ты устал после смены. Езжай домой спать. Я сама дойду.

- Ну как хочешь, - обиженно ответил парень и откинулся на спинку.

- Посторожи мой чемодан. Я отойду на минуту, - сказала девушка и встала с места.

Проходя мимо меня, она спросила:

- Не подскажете, где здесь туалет?

Я взглянула на ее бледное лицо, на то, как она торопливо стирала кончиками пальцев катящиеся по щекам слезинки, и меня просто ударила в грудь волна чувств, разлившаяся от нее. Отчаянье, дикое отчаянье. Боль, почти физическая. И обида. Кроме этого я почувствовала кое-что еще, еще кое-что страшно важное.

- Туалет там, - указала я рукой направление и в растерянности поднялась с места.

Я оглянулась на молодого человека, сидящего с каменным лицом у окна в ожидании своей девушки. Ну что за ерунда! Я же чувствовала, что они любят друг друга. И в то же время я наблюдала, как в ее душе с болью рвались связи с любимым человеком, как она сама пыталась разорвать их, мучась и борясь со своей страстью и нежностью. Я совершенно точно понимала, что через пять минут она выйдет из кафе и навсегда вычеркнет себя из жизни самого дорогого для нее человека. Ну что за ерунда!

Я нахмурилась, подошла и села за столик напротив молодого человека, который с недоумением уставился на меня.

- Простите, что я вмешиваюсь, - начала я, холодея от своей наглости, - но я случайно услышала ваш разговор. И не только. Я психолог и смогла по интонации и жестам вашей девушки понять ее моральное состояние.

Я врала, почти не краснея, и надеялась, что молодой человек не будет допытываться у меня с пристрастием, почему дипломированный психолог работает уборщицей в кафе.

- Так вот. Я могу совершенно точно заявить, что эта девушка вас любит, очень сильно любит. И еще я вижу, что она в полном отчаянье от своего решения уехать. Это решение явно дается ей с трудом, ваша девушка едва сдерживает свои слезы и истерику, она на грани.

- Кира такая, - заметил молодой человек, и меня тронуло то, с каким уважением он произнес имя своей девушки. - Она никогда не устраивает истерик. Она все всегда держит в себе.

- Вот именно, - подтвердила я. - Я не знаю, что задумала ваша девушка, но я точно знаю, что она не собирается больше возвращаться к вам. Она явно решила порвать отношения.

- Но почему? – огорчился молодой человек. - Как это вообще возможно? У нас с ней все шло просто прекрасно.

- А это уж вы у нее спросите. Ей больно, очень больно. Что-то случилось. Возможно, кто-то обидел ее. Что-то подтолкнуло ее к такому ужасному решению, от которого она сходит с ума.

- Не понимаю, - я увидела, что молодой человек и сам измучен переживаниями. - Не понимаю. Я ничего ей не сделал. Я просто пришел с работы, а тут…

- Я не знаю, в чем дело, - торопливо сказала я, нервно оглядываясь, боясь, что вернется Кира и застукает меня на месте преступления. - И еще. Это важно, - я торопливо прошептала ему чуть ли не на ухо: - Ваша девушка беременна.

- С чего вы взяли? – резко выдохнул молодой человек, посмотрев на меня с подозрением. - Откуда вы это взяли?

- Спросите ее. Не обязательно полагаться на мои слова. Все. Извините. Я сказала, а вы разбирайтесь сами.

Я быстро отошла, надеясь, что мое бестактное вмешательство будет не напрасным.

Молодой человек дождался Киры, поднялся и надел куртку. Они вышли из кафе, отошли на несколько шагов от входа и начали яростно спорить.

Сквозь стеклянные стены было видно, как девушка попыталась вырвать чемодан из рук молодого человека, как они что-то кричали друг другу, как Кира рыдала и отмахивалась руками, потом бросила чемодан и побежала к вокзалу. Молодой человек, оставив чемодан на тротуаре, побежал ее догонять. Я не выдержала, вышла на улицу и поспешно прибрала сиротливо оставленное имущество, занеся его внутрь кафе. Молодых людей долго не было, и все это время любопытство, стыд, сомнения в своей правоте и тревога за влюбленных жгли меня изнутри, как сотня плюющихся кислотой муравьев.

Спустя полчаса молодой человек вернулся, ведя за руку свою девушку. Она шла, полностью отдавшись ему в руки, уже не сопротивляясь, с заплаканным измученным лицом, по которому начали разливаться облегчение, покой и свет. Я снова выскочила из кафе и протянула спасенный с риском для жизни багаж.

- Спасибо! – сказал мне молодой человек, вкладывая в короткое слово больше, чем оно могло в себя вместить. - Поехали домой! – повернулся он к Кире, и они вскоре затерялись в толпе, бредущей к метро.

Вся переполненная эмоциями, я продолжила протирать столики и относить грязную посуду, пока случайно не столкнулась взглядом с глазами мужчины, одиноко сидящего за угловым столиком. Мужчина явно был свидетелем происшествия, но ничего не говорил, а только следил за мной с холодным осторожным вниманием, и его колючий взгляд смущал меня и приводил в робость. Я спряталась в подсобке, а когда снова выглянула в зал, посетителя уже не было.

Этот мужчина пришел в наше кафе ровно через сутки. Надо же! Неужели у нас образовался постоянный клиент? Первый и он же, наверное, последний. Мужчина снова пристально наблюдал за мной, пока я убирала зал. Я смущалась от его внимания и уже решила переждать в подсобке, пока он не уйдет, но мой поклонник не дал мне ускользнуть от него за служебной дверью, а сам позвал меня:

- Девушка, вы не подойдете к моему столику? Разговор есть.

- Что-то убрать? – с надеждой спросила я.

Но мужчина только властно показал мне глазами, чтобы я шла к нему.

- Это моя визитка, - сказал он, протягивая блеснувшую золотыми чернилами плотную карточку. - Зовут меня Игорь Олегович.

- Ксения. Ксения Гладышева, - робко представилась я, резко выдохнув и обрадовавшись такому обнадеживающему началу разговора.

- Ксения, - повторил мужчина, откинув голову и еще раз внимательно изучив меня. - Хорошее у тебя имя. Располагающее.

- Располагающее к чему? – напряглась я.

Мой испуг был вполне объясним. Сколько страшных историй я наслушалась! И как в бордель затягивают, и как в банды вовлекают. Я, конечно, для работы подобного рода рылом не вышла, но мало ли что у этого мужчины на уме. Он не молод и явно богат. За каким я ему сдалась? Я пригляделась к ауре мужчины. Она была агрессивно-энергичной, властной и холодной. Что ж, большинство моих работодателей обладало именно такой аурой. Судя по всему, занятие бизнесом превращало людей из розовых пони в стальных бронированных носорогов.

- Да что ты так напряглась, Ксюшенька? – улыбнулся Игорь Олегович, как будто прочитав мои чувства. - Ты сядь, сядь. В ногах правды нет. У меня к тебе предложение есть. Хорошее.

Хм, хорошее предложение, как сказал аист лягушонку, широко раскрывая клюв. Однако я послушно присела на краешек стула.

- Так вот. Я директор сети магазинов, торгующих электронной техникой. Сеть у нас не такая раскрученная, как другие. Но несколько магазинов на Горбушке, в Митине и паре других мест имеется.

- А я тут причем? – удивилась я.

- Это ты тут ни причем, в кафе этом задрипанном. А в моем магазине ты сможешь нормальную работу получить.

- Я? – от изумления глаза полезли у меня на лоб

- Ты, ты. Не удивляйся. Ты можешь продавцом у меня работать. У тебя есть главное для этой работы качество – высокая степень эмпатии, а также умение расположить к себе людей. Я же видел, как ты того парня уболтала. Не знаю, что ты там ему говорила, и был ли у вас сговор с той девицей, но обработала ты его быстро и профессионально.

- Никого я не обрабатывала, - надулась я, хотя мне было лестно, что мои до сих пор не признанные никем таланты заметили и оценили.

- Да мне по фигу, что ты там делала, - махнул рукой Игорь Олегович. - Я тебе работу непыльную с высокой зарплатой предлагаю, а это уж твое дело решать: всю оставшуюся жизнь грязь возить в сортирах или расти карьерно и социально.

- Мне бы финансовый рост не помешал, - вздохнула я.

- А это как ты себя покажешь, - улыбнулся мужчина. - Но не попробуешь, не узнаешь.

- Вы правда меня на работу к себе готовы взять? Без опыта?

- Да за каким лядом мне этот опыт? Я в тебя верю. Иначе бы не предлагал. Короче, мне некогда с тобой базары базарить, - Игорь Олегович встал и стал надевать пальто, сняв его с вешалки. - Жду твоего звонка. Надеюсь, ты не будешь дурой и не упустишь такой шанс.

- Спасибо. Я позвоню, - ответила я мужчине, а тот только кивнул мне головой и вышел из кафе.

Я стояла и прижимала к себе визитную карточку, на которой золотыми письменами был выписан пропуск в лучшую жизнь. Ох как мне свезло, думала я, как свезло. Йо-хо-хо! Теперь я!.. Я вам еще всем докажу, кто такая Ксения Гладышева! Я докажу, что я птица высокого полета. Да я!..

- Гладышева! Туалетная бумага закончилась! Пойди поменяй! – раздался голос, спустивший меня с небес на грешную землю, и я послушно пошла менять бумагу.

ГЛАВА 35. Ксандра. Работа не волк, но выть хочется

С работой в Москве напряженно. Многие думают: приехали и ах! тут же попал в струю. Да черта с два! Жуткая конкуренция. А таким, как я, то есть без образования и прописки, вообще один путь – в уборщицы и судомойки. Ну и ладно! Я на другое и не рассчитывала. У меня, к счастью, нет завышенной самооценки. Однако оказалось, что и на этом небосклоне все далеко не безоблачно.

Пробовала я сначала дома у людей убираться. Но как-то не пошло. Это я по знакомству устраивалась. Женщина, которая со мной в одной квартире койко-место снимала, порекомендовала. Закавыка в том, что хороших клиентов никто не отдаст, все за них держатся. Поэтому если и рекомендуют, то или уж когда совсем не тянут по времени, или уж таких, с которыми работать мука одна. Вот и мне такая попалась.

Если бы у нее только бзик на чистоте был, то это ладно, Бог с ним, мало ли у людей тараканов. Дело в том, что она заведомо считала, что я ее обмануть хочу и схалтурить. Сверлит меня глазами, а у самой аура аж изжогой переливается, так ей хочется меня уесть. Она что делала? Возьмет и маркером в ванной или туалете где-нибудь на кафеле в незаметном месте риску сделает. А потом проверяет, вымыла я там или нет. Нет, я старалась, конечно, но за пять часов всю квартиру в сто пятьдесят квадратов вымыть, да еще и со стенами просто нереально. Не говоря уже о том, что одной глажки у меня часа на полтора было. Нет, я слышала, что есть такие профессионалы, которые за этот срок даже плинтуса успевают отодрать, за ними промыть и на место поставить. Но им, пардон, и деньги другие платят. Поэтому я эту тетю недолго терпела, и когда она предложила мне окна помыть за те же деньги да на двенадцатом этаже, я твердо и решительно отказалась. Короче, не срослось у меня с работой домработницы.

Потом я стала искать работу уборщицы. Тоже оказалось, что не так легко. На таких, как я, многие хотят нажиться. Нет, мало того, что зарплата нищенская, так и эту хотят зажать, обдурить. Мы, говорят, на испытательный срок вас устроим, а выплата уже по результатам. Ага, конечно. Хорошо, что я людей насквозь вижу, и таких хитросделанных сразу вычисляла, а то не представляю, сколько бы я так мыкалась.

Потом я несколько работ сменила. И в подъезде убиралась, и в столовой. Я бы, наверное, так и перебивалась с хлеба на квас и с Доширака на водопроводную воду, вечно вела бы заранее проигранную войну со всей городской грязью, если бы удача не повернулась ко мне наконец своим прекрасным ликом, чья красота, правда, была слегка умалена усами и кустистыми бровями над колючими глазами.

Этот переломный момент случился, когда я работала в маленьком кафе, расположенном около вокзала. Кафе было проходным, чай и кофе там имели стойкий привкус средства для травли клопов, но при этом стоили, как крыло от Боинга. Однако поскольку место было проходным, то на доходы хозяева кафе не жаловались. Ну и что, что клиенты никогда не возвращались, став одноразовыми, как и вся посуда в этом заведении? Зато новые жертвы налетали на скромный ассортимент, как мухи на го… горячую выпечку.

Работа в этом кафе мне нравилась. Работала я по времени, а не по факту, поэтому в спокойное время могла даже прикорнуть в уголке и отдышаться пару минут. Шел сентябрь, улицы были сухими и чистыми. А еще в конце рабочего дня остатки еды продавали работникам по бросовым ценам, так что жизнь моя заиграла новыми красками, слегка расширив свою скудную палитру, и даже начала вызывать у меня прилив неконтролируемого оптимизма.

В тот час было затишье, работы было мало, поэтому я просто сидела за дальним столиком и глазела по сторонам. Читать или каким-нибудь другим способом отвлекаться от работы было строго запрещено, и единственным развлечением для меня могло послужить лишь наблюдение за публикой.

Парень с девушкой сидели недалеко от меня. В ногах у девушки стоял небольшой чемодан на колесиках. По всей видимости, в кафе пара коротала время, остающееся до прибытия поезда, не желая идти на вокзал с его атмосферой суеты и нервозности.

Девушка крутила картонный стаканчик с кофе. Она почти не поднимала глаза на парня, который жадно вглядывался в ее лицо.

- Кир, ты точно собралась уезжать? – донесся до меня голос парня.

- Да, мне надо уехать, - твердо сказала девушка.

- Надолго?

- Не знаю. Родители просили приехать. У них там какие-то проблемы.

Парень кивнул головой, как будто удовлетворенный ответом. Я же, напротив, насторожилась. В словах девушки я расслышала отчетливую ложь и включила свою способность к восприятию чужих эмоций на максимум.

- А когда ты вернешься?

- Как получится, - сказала девушка, и страдание прочертило по всей ее ауре резкие извилистые линии бордового цвета.

Да она вообще не собирается возвращаться, поняла я. Это же ясно. Вот так поворот! Чужая драма, разворачивающаяся у меня прямо перед глазами, зацепила меня. Молодой человек был влюблен по уши, но девушка почему-то отвергала его, сама страдая от этого.

- Кир, я вообще ничего не понимаю. Я прихожу домой после ночной смены в больнице, а ты уже собрала чемодан и говоришь, что срочно уезжаешь. Объясни мне, наконец, в чем дело!

Я чувствовала, что девушка изо всех сил старается сдержаться. Она даже попыталась улыбнуться, отвечая, и ее лицо болезненно искривилось.

- Ничего не случилось. Мне позвонили родители и попросили приехать. Я отпросилась на работе и взяла отпуск за свой счет. Я съезжу и вернусь. Не знаю, что получится по срокам.

Она посмотрела на часы и заметила.

- Скоро мой поезд. Я, пожалуй, пойду на платформу.

- Еще же целый час.

- Боюсь пропустить.

- Я посажу тебя в вагон.

- Нет! – ее голос напряженно завибрировал. - Не надо! Я не хочу. Ты устал после смены. Езжай домой спать. Я сама дойду.

- Ну как хочешь, - обиженно ответил парень и откинулся на спинку.

- Посторожи мой чемодан. Я отойду на минуту, - сказала девушка и встала с места.

Проходя мимо меня, она спросила:

- Не подскажете, где здесь туалет?

Я взглянула на ее бледное лицо, на то, как она торопливо стирала кончиками пальцев катящиеся по щекам слезинки, и меня просто ударила в грудь волна чувств, разлившаяся от нее. Отчаянье, дикое отчаянье. Боль, почти физическая. И обида. Кроме этого я почувствовала кое-что еще, еще кое-что страшно важное.

- Туалет там, - указала я рукой направление и в растерянности поднялась с места.

Я оглянулась на молодого человека, сидящего с каменным лицом у окна в ожидании своей девушки. Ну что за ерунда! Я же чувствовала, что они любят друг друга. И в то же время я наблюдала, как в ее душе с болью рвались связи с любимым человеком, как она сама пыталась разорвать их, мучась и борясь со своей страстью и нежностью. Я совершенно точно понимала, что через пять минут она выйдет из кафе и навсегда вычеркнет себя из жизни самого дорогого для нее человека. Ну что за ерунда!

Я нахмурилась, подошла и села за столик напротив молодого человека, который с недоумением уставился на меня.

- Простите, что я вмешиваюсь, - начала я, холодея от своей наглости, - но я случайно услышала ваш разговор. И не только. Я психолог и смогла по интонации и жестам вашей девушки понять ее моральное состояние.

Я врала, почти не краснея, и надеялась, что молодой человек не будет допытываться у меня с пристрастием, почему дипломированный психолог работает уборщицей в кафе.

- Так вот. Я могу совершенно точно заявить, что эта девушка вас любит, очень сильно любит. И еще я вижу, что она в полном отчаянье от своего решения уехать. Это решение явно дается ей с трудом, ваша девушка едва сдерживает свои слезы и истерику, она на грани.

- Кира такая, - заметил молодой человек, и меня тронуло то, с каким уважением он произнес имя своей девушки. - Она никогда не устраивает истерик. Она все всегда держит в себе.

- Вот именно, - подтвердила я. - Я не знаю, что задумала ваша девушка, но я точно знаю, что она не собирается больше возвращаться к вам. Она явно решила порвать отношения.

- Но почему? – огорчился молодой человек. - Как это вообще возможно? У нас с ней все шло просто прекрасно.

- А это уж вы у нее спросите. Ей больно, очень больно. Что-то случилось. Возможно, кто-то обидел ее. Что-то подтолкнуло ее к такому ужасному решению, от которого она сходит с ума.

- Не понимаю, - я увидела, что молодой человек и сам измучен переживаниями. - Не понимаю. Я ничего ей не сделал. Я просто пришел с работы, а тут…

- Я не знаю, в чем дело, - торопливо сказала я, нервно оглядываясь, боясь, что вернется Кира и застукает меня на месте преступления. - И еще. Это важно, - я торопливо прошептала ему чуть ли не на ухо: - Ваша девушка беременна.

- С чего вы взяли? – резко выдохнул молодой человек, посмотрев на меня с подозрением. - Откуда вы это взяли?

- Спросите ее. Не обязательно полагаться на мои слова. Все. Извините. Я сказала, а вы разбирайтесь сами.

Я быстро отошла, надеясь, что мое бестактное вмешательство будет не напрасным.

Молодой человек дождался Киры, поднялся и надел куртку. Они вышли из кафе, отошли на несколько шагов от входа и начали яростно спорить.

Сквозь стеклянные стены было видно, как девушка попыталась вырвать чемодан из рук молодого человека, как они что-то кричали друг другу, как Кира рыдала и отмахивалась руками, потом бросила чемодан и побежала к вокзалу. Молодой человек, оставив чемодан на тротуаре, побежал ее догонять. Я не выдержала, вышла на улицу и поспешно прибрала сиротливо оставленное имущество, занеся его внутрь кафе. Молодых людей долго не было, и все это время любопытство, стыд, сомнения в своей правоте и тревога за влюбленных жгли меня изнутри, как сотня плюющихся кислотой муравьев.

Спустя полчаса молодой человек вернулся, ведя за руку свою девушку. Она шла, полностью отдавшись ему в руки, уже не сопротивляясь, с заплаканным измученным лицом, по которому начали разливаться облегчение, покой и свет. Я снова выскочила из кафе и протянула спасенный с риском для жизни багаж.

- Спасибо! – сказал мне молодой человек, вкладывая в короткое слово больше, чем оно могло в себя вместить. - Поехали домой! – повернулся он к Кире, и они вскоре затерялись в толпе, бредущей к метро.

Вся переполненная эмоциями, я продолжила протирать столики и относить грязную посуду, пока случайно не столкнулась взглядом с глазами мужчины, одиноко сидящего за угловым столиком. Мужчина явно был свидетелем происшествия, но ничего не говорил, а только следил за мной с холодным осторожным вниманием, и его колючий взгляд смущал меня и приводил в робость. Я спряталась в подсобке, а когда снова выглянула в зал, посетителя уже не было.

Этот мужчина пришел в наше кафе ровно через сутки. Надо же! Неужели у нас образовался постоянный клиент? Первый и он же, наверное, последний. Мужчина снова пристально наблюдал за мной, пока я убирала зал. Я смущалась от его внимания и уже решила переждать в подсобке, пока он не уйдет, но мой поклонник не дал мне ускользнуть от него за служебной дверью, а сам позвал меня:

- Девушка, вы не подойдете к моему столику? Разговор есть.

- Что-то убрать? – с надеждой спросила я.

Но мужчина только властно показал мне глазами, чтобы я шла к нему.

- Это моя визитка, - сказал он, протягивая блеснувшую золотыми чернилами плотную карточку. - Зовут меня Игорь Олегович.

- Ксения. Ксения Гладышева, - робко представилась я, резко выдохнув и обрадовавшись такому обнадеживающему началу разговора.

- Ксения, - повторил мужчина, откинув голову и еще раз внимательно изучив меня. - Хорошее у тебя имя. Располагающее.

- Располагающее к чему? – напряглась я.

Мой испуг был вполне объясним. Сколько страшных историй я наслушалась! И как в бордель затягивают, и как в банды вовлекают. Я, конечно, для работы подобного рода рылом не вышла, но мало ли что у этого мужчины на уме. Он не молод и явно богат. За каким я ему сдалась? Я пригляделась к ауре мужчины. Она была агрессивно-энергичной, властной и холодной. Что ж, большинство моих работодателей обладало именно такой аурой. Судя по всему, занятие бизнесом превращало людей из розовых пони в стальных бронированных носорогов.

- Да что ты так напряглась, Ксюшенька? – улыбнулся Игорь Олегович, как будто прочитав мои чувства. - Ты сядь, сядь. В ногах правды нет. У меня к тебе предложение есть. Хорошее.

Хм, хорошее предложение, как сказал аист лягушонку, широко раскрывая клюв. Однако я послушно присела на краешек стула.

- Так вот. Я директор сети магазинов, торгующих электронной техникой. Сеть у нас не такая раскрученная, как другие. Но несколько магазинов на Горбушке, в Митине и паре других мест имеется.

- А я тут причем? – удивилась я.

- Это ты тут ни причем, в кафе этом задрипанном. А в моем магазине ты сможешь нормальную работу получить.

- Я? – от изумления глаза полезли у меня на лоб

- Ты, ты. Не удивляйся. Ты можешь продавцом у меня работать. У тебя есть главное для этой работы качество – высокая степень эмпатии, а также умение расположить к себе людей. Я же видел, как ты того парня уболтала. Не знаю, что ты там ему говорила, и был ли у вас сговор с той девицей, но обработала ты его быстро и профессионально.

- Никого я не обрабатывала, - надулась я, хотя мне было лестно, что мои до сих пор не признанные никем таланты заметили и оценили.

- Да мне по фигу, что ты там делала, - махнул рукой Игорь Олегович. - Я тебе работу непыльную с высокой зарплатой предлагаю, а это уж твое дело решать: всю оставшуюся жизнь грязь возить в сортирах или расти карьерно и социально.

- Мне бы финансовый рост не помешал, - вздохнула я.

- А это как ты себя покажешь, - улыбнулся мужчина. - Но не попробуешь, не узнаешь.

- Вы правда меня на работу к себе готовы взять? Без опыта?

- Да за каким лядом мне этот опыт? Я в тебя верю. Иначе бы не предлагал. Короче, мне некогда с тобой базары базарить, - Игорь Олегович встал и стал надевать пальто, сняв его с вешалки. - Жду твоего звонка. Надеюсь, ты не будешь дурой и не упустишь такой шанс.

- Спасибо. Я позвоню, - ответила я мужчине, а тот только кивнул мне головой и вышел из кафе.

Я стояла и прижимала к себе визитную карточку, на которой золотыми письменами был выписан пропуск в лучшую жизнь. Ох как мне свезло, думала я, как свезло. Йо-хо-хо! Теперь я!.. Я вам еще всем докажу, кто такая Ксения Гладышева! Я докажу, что я птица высокого полета. Да я!..

- Гладышева! Туалетная бумага закончилась! Пойди поменяй! – раздался голос, спустивший меня с небес на грешную землю, и я послушно пошла менять бумагу.

ГЛАВА 36. Ксандра. О Ольга! Озолочу! ​

Я прокралась на цыпочках к двери и открыла дверь, стараясь не греметь замками.

- Тс-с! Таня еще спит! – строго сказала я, приложив палец к губам.

- И тебе доброго утра! – сказала сердитая Саша и протиснулась мимо меня в квартиру.

- Привет, Ксюш! – мягким тоном поздоровалась Лу и прошла вслед за ней.

Саше пришлось ехать ко мне домой, чтобы забрать приготовленные к обряду чашку и другие предметы, и несколько часов, проведенных в пробке, не озарили ее жизнь лишними лучами радости.

- Извини, Саш! Я же не знала, что так получится, - развела я руками. - Пойдем напою вас чаем.

- А ты тут, смотрю, прижилась, - ехидным шепотом заметила Саша. - Сладкое-то еще не все истреблено?

- Ты же сама сказала, что у меня сахара в крови не хватает! – возмутилась я. - И вообще! У меня стресс был. Я его заедала.

- Стресс у нее был, - проворчала Саша. - Это у меня стресс был, когда пришлось в семь утра вставать и такие концы по Москве в час пик давать. Если меня сейчас же не напоят чаем и не накормят, я за себя не ручаюсь.

- Вообще-то тут не место для харчевания, а дом клиента, - напомнила я, но взглянув на хмурую Сашу, добавила: - Хотя я думаю, что Таня против не будет. Пойдем на кухню.

Лу, с тихой улыбкой слушавшая нашу утреннюю перебранку, пошла вслед за нами.

Стараясь не греметь посудой, я сделала небольшую закуску для Саши, хоть и смущалась залезать в чужой холодильник. Да ладно, ну в самом деле! Этот холодильник и все его содержимое мне жизнью обязаны. Если бы мы вчера с Гошей самоотверженно тут не бились и не корячились, все продукты бы на помойку отправились. Так что уж ломтик ветчины и кусочек сыра вполне можно на благотворительность списать.

- …И снова мы возвращаемся к какой-то таинственной женщине или девушке, - спокойно рассуждала подобревшая после кормежки Саша. - Она забрала чашку из квартиры на Таганке. Лу видела ее в подъезде...

- Ты знаешь, Саша, - перебила Лу, - я бы пока относительно той девушки в подъезде никаких выводов не делала.

- Почему?

- Сложно сказать, - замялась Лу. - У меня странное чувство относительно нее. Что-то я то ли проглядела, то ли не успела увидеть. Да и длилось это всего пару секунд. Но что-то было явно не то, - она тряхнула головой. - Короче, давайте пока ее сбросим со счетов.

- Как скажешь, - спокойно согласилась Саша. - Будем исходить из проверенной информации. Была женщина или девушка, которая ходила на другую квартиру и даже имеет ключи от нее. Так? Так. Значит, вхожа в дом Тани. Знает о чашке, из которой пила в детстве Таня? Так? Так. Значит, очень близкая родственница или подруга из далекого прошлого. Чья? Отца Тани? Или матери?

- Может, это дочь одного из родителей? Внебрачная? – предположила Лу.

- Тогда скорее это дочь отца. Женщина в браке вряд ли сможет скрыть беременность, - фыркнула я.

- А если она родилась до брака? Девушка, которую Лу видела, была на несколько лет старше Тани, - возразила Саша. - Ладно, мы решили ее пока во внимание не принимать. Итак, кто та женщина, которая вхожа в дом, в курсе всех семейных дел и знает о прошлом семьи, вплоть до чашки, из которой пила маленькая Таня? Кто из уже знакомых нам людей подпадает под это определение?

- Домработница! – озарило меня. - Таня сказала, что она знает Иру с рождения. И что та много лет у них работает.

- Но она же пожилая. Хотя…

- Ну точно! – хлопнула я себя по лбу. - Таня же говорила, что у нее есть дочь. Якобы эта дочь учится в институте на Украине. Однако это ничем не доказано. И никто ее не видел. Но девушка точно по возрасту нам подходит. Ключ от квартиры Ирина могла взять. Про чашку тоже могла знать.

- Интересная версия, - нехотя согласилась Саша, - но какой Ирине и ее дочери может быть интерес во всем этом деле?

- А что, если… - у меня даже дух захватило от этого предположения, - а что, если Сергей и Ирина имели любовную связь, и у них родилась дочь? И вот теперь мамаша с дочерью хотят прибрать все к рукам?

Саша молчала, прикидывая в голове эту версию.

- В этом есть резон, - не найдя достойных возражений, вынуждена была признаться она. - В любом случае я чувствую, что инициатором всего этого действа является женщина. Ну не пойдет мужчина к ведьме, чтобы проклятье наводить. Это чисто по-женски. И еще у меня есть чувство, что след тянется из прошлого. Очень уж вокруг этой семьи много разных несчастий кружится.

Саша рассказала нам подробно о пожаре, который случился много лет назад, и о том, как Марина и Таня едва избежали смерти.

- Вот согласитесь, что неспроста вокруг них так много бед и несчастий, - заметила она.

Я сорвалась с места и бросилась к сумочке. Положив на стол фотографию с выжженной дырой, я стала рассказывать, при каких обстоятельствах я ее нашла.

- Хитро, - усмехнулась Саша. - Здорово спрятали. Одну фотографию под другую. Шанс, что найдут, минимален. Она могла там сто лет лежать.

- По этой фотографии, - сказала я, волнуясь, - навели несчастье на мать Тани. Конечно, след уже не такой сильный, как на чашке, но я все же почувствовала его отголоски. Это делала та же ведьма. Скорее всего. Заговор почти идентичен.

- И ты все это почувствовала по вот этой старой фотографии? – спросила Лу, и я услышала в ее голосе восхищение.

- У каждого свой дар, - пожала я плечами.

- Потрясающе, - Лу погладила пальцами снимок. - Я вот вообще ничего не чувствую.

- Ксюша у нас уникум, - с доброй усмешкой сказала Саша. - Иначе бы я с ней и возиться не стала. А уж сколько денег я на сладкое для нее ухлопала, страшно вспомнить.

Я сердито посмотрела на подругу, но комментарии оставила при себе.

- Значит, есть человек, который уже много лет пытается убить мать Тани, а теперь и саму Таню, - продолжила размышлять Лу. - И возможно, этот человек действует не один, - мы с Сашей согласно кивнули головами. - Но зачем ей это? В чем причина? Вернее, какая цель?

- Или месть, или выгода, - сказала Саша. - А может, и все вместе. Причин и целей всегда немного. Тут изобретать велосипед резона нет. Семья богатая. Если убить Таню и ее мать, то кому достанется наследство?

Мы молчали, размышляя. Все очень хорошо сходилось.

- Тогда получается, что мать Тани тоже в опасности, - вдруг сказала Лу. - Много лет назад ей повезло, и она спаслась. Не знаю, как у нее получилось, но что-то сработало не до конца. Может, проклятье было не таким сильным. Ведьма еще недостаточна опытна. Но сейчас набрала силу. И теперь атаку на мать могут возобновить.

Лу вопросительно посмотрела на Сашу, и та сурово сжала губы.

- Весьма вероятно, - кивнула Саша. - Я вообще не вижу смысла в убийстве одной Тани. По идее, если вопрос в наследстве, то должны устранить всю семью.

Я ахнула и прижала пальцы к губами.

- Ты думаешь…

- Весьма вероятно, что родители Тани тоже в смертельной опасности, - с уверенностью сказала Саша. - Поэтому боюсь, что мне надо будет поехать к ним, чтобы поговорить. Постараться вывести на откровенность.

- Ты уедешь? – с беспокойством спросила я.

- Как это ни грустно, но надо, - скривилась Саша. - А пока попрошу коллег хорошенько покопаться в жизни и прошлом этой семьи. Боюсь, что всплывет немало грязных тайн. Но и с родителями самими тоже надо откровенно поговорить. Кто, если не они, в курсе всех скелетов в шкафу?

- Ксюш, послушай, - сказала Лу. - А ты больше не находила в квартире такие вот предметы? - и она кивнула на фотографию, - Если на родителей Тани тоже навели проклятие, то эту вещь могли спрятать где-нибудь здесь.

Я покраснела. Если честно, то с утра я только и делала, что шныряла по квартире и все трогала, пользуясь тем, что Таня дрыхнет, как сурок. Ну не могла я сдержать своего любопытства. Такая квартира красивая, и столько вещей в ней дорогих.

- Я слегка пробежалась, - ответила я, почти не покривив душой. - Если бы была вещь с такой сильной отрицательной энергетикой, как у чашки, то я бы ее не пропустила. Скорее всего. А снимок старый. Его я бы даже не почувствовала. Я же не буду копаться в белье или залезать в шкафы.

- Ты молодец, Ксюш! – сказала Саша, и от ее похвалы угрызения совести почти затихли. - И Тане вчера помогла, и фотографию нашла.

- А вам не кажется, что нам ее как будто специально дали найти? Специально показали? – задумчиво заметила Лу.

- Ты говоришь, Ксюш, что твой молодой человек фотографиями заинтересовался? Побежал их то ли искать, то ли смотреть, то ли на место возвращать? - спросила Саша.

- Он не мой молодой человек, - буркнула я недовольно.

- Давай рассказывай, в чем дело, - проницательно сощурившись, потребовала Саша. - Что случилось? В какой момент Георгию влепили наряд вне очереди и лишили компота из сухофруктов?

Я вздохнула и начала подробно рассказывать наши с Гошей ночные похождения.

- …А когда он пошел в ванную и оставил телефон на столе, ему эсэмэска пришла. Я ее успела прочитать.

- Что написали?

- Что-то вроде того: «Почему ничего не пишешь? У нас договоренность, что ты мне все подробно докладываешь. Что там с Таней?»

- М-да, - процедила Саша. - Хотела бы я думать, что это или совпадение, или что-то невинное, но боюсь, что такой роскоши мы позволить себе не можем. Пока не можем.

- От кого сообщение? – поинтересовалась Лу.

- Не знаю, - вздохнула я. - Там только заглавные буквы стояли: «О. Т.». Бог его знает, чьи это инициалы.

- «О. Т.» Занятно, занятно, - проговорила Саша. - Это может быть имя и фамилия. Или имя и отчество.

- Или вообще аббревиатура, - усмехнулась я. - «Отстань, тупица». Или: «Отвали, тварь».

- «Одинокий Тираннозавр», - предложила свой вариант Лу. - «Одиозный Товарищ». «Олигофрен Типичный». «О! Туфля!»

- «Однажды, обходя окрестности Онежского озера, отец Онуфрий обнаружил обнаженную Ольгу. О Ольга! Отдайся! Озолочу!..» - скороговоркой, напирая на звук «о», произнесла Саша. - Хватит веселиться. Давайте делом заниматься.

- Если принять версию, что первая буква – это буква имени, - сказала, отсмеявшись, Лу, - то могут быть варианты «Оксана», «Олеся» и, кстати, «Ольга».

- То есть вариант «Онуфрий» ты сразу отвергаешь? – поинтересовалась Саша.

- Я все-таки склоняюсь к тому, что это женщина, - мягко возразила Лу.

- А я вообще еще не склонна никакие выводы делать, - заметила Саша. - У нас масса разрозненной информации, куча догадок и мало информации о семье. Надо копать дальше. И кстати, теперь еще до этой самой кучи добавился Ксюшин Георгий.

- Он не мой! – возмутилась я.

- То есть ты не возражаешь, если я его, такого бесхозного, себе приберу? – хитро прищурилась на меня Саша.

- Возражаю, - свирепо ответила я. - Я еще ничего окончательно для себя не решила.

- Просто собака на сене, - засмеялась Саша. - Эко ты, Ксения, на два парковочных места раскорячилась.

Я подняла глаза к потолку. Интересно, если я убью Сашу, то меня после смерти в ад пошлют, или все-таки в рай, посчитав, что я избавила мир от вселенского зла?

- Ты зубами-то не сильно скрипи, - беззлобно добавила Саша. - Протезирование и имплантация – вещи дорогие. А ты еще за коммуналку не рассчиталась.

Нет, все-таки меня оправдают за убийство. Есть такие мотивы…

- Доброе утро! Что за шум, а драки нет?

Мы все одновременно обернулись к двери, в которой стояла заспанная Таня.

- Доброе утро! Как ты вовремя проснулась, - улыбнулась Саша и снова включила свое обаяние.

Да ей как с гуся вода! Просто волк в шкуре пчелки Майи.

- Я тут немного похозяйничала, Тань, - смутилась я, еле успев накрыть ладонью семейную фотографию. - Ты извини. Девчонок завтраком покормила.

- Нашли за что извиняться, Ксандра, - Таня махнула рукой и протопала к холодильнику.

- Тебе что-нибудь приготовить в микроволновке? – предложила я.

- Не надо. Я парой бутербродов обойдусь.

- Вот и хорошо, - сказала Саша, посмотрев на часы. - А то время уже к полудню подбирается. Надо все к обряду подготовить.

- Слушай, Тань, - спросила я. - А ты не знаешь, как зовут дочь Иры, вашей домработницы?

- Кажется, Оксана, - пожала плечами девочка, намазывая бутерброд с «Нутеллой». Мы переглянулись. - А что?

- Да ничего. А ты ее видела когда-нибудь?

- Не-а. А что?

- Да ничего. Ты ешь, ешь.

- Ну что, Онуфрия исключаем? - ехидно спросила я Сашу.

- Ну почему же, - хладнокровно возразила Саша, - в списке имен еще есть Онаний, Опанасий и Опифантий.

- Это вы в города играете? – удивилась Таня.

- Нет, мы в города за обедом играем. А за завтраком в имена, - пояснила Саша. - Ты ешь, Тань, ешь. А ты пока, Ксения, достань все, что нужно к обряду.

Да достану я, достану. Тоже мне, понукальщица нашлась! А то я сама не помню, что требуется делать.

Через пару минут все приготовленные ведуньей предметы уже лежали на столе, и мы выжидающе уставились на Таню, которая торопливо дожевывала бутерброд под нашими взыскующими взглядами.

ГЛАВА 37. Ксандра. Обряд

- Ну и что мне делать надо? – глядя на нас круглыми испуганными глазами, спросила Таня.

- Смотри, - начала объяснять я. - Садишься сюда, за стол. Вот так. Сюда зеркало.

Таня послушно уселась. Я расстелила на столе ткань, поставила на нее зеркало, перед ним свечу и чашку со слониками, рядом положила страничку с написанным от руки текстом и короткую бечевку.

- А что в чашке? – с любопытством заглянула Таня внутрь.

- Земля и травы. Не трогай, пожалуйста. Возьми заклинанье и сначала прочитай его про себя, чтобы потом не сбиться во время чтения вслух.

Таня пробежалась по листу и подняла недоуменные глаза на меня:

- И вот этот бред мне поможет?

- Это всего лишь форма заговора, пришедшая из глубины веков и закрепившаяся в таком виде, - спокойно объяснила я, - Не мы это придумали, не нам это менять. Но ведь дело не в словах.

- А в чем?

- Хм. Дело прежде всего в тебе.

- Во мне?

- Ну разумеется. Ведунья лишь вложила свою магию в эти предметы, но проводником, который направит энергию в нужную сторону, должна стать ты, Таня. Ты, и только ты сможешь придать этой магии недостающую силу, придать ей импульс. Иначе все пропадет зря.

- Но почему я?

- А кто же, если не ты? Именно желания людей имеют силу. Если ты вложишь в заговор всю свою волю к жизни, то оно сработает, как надо. Ты ведь знаешь о плацебо? – Таня кивнула головой, - Это известный факт. Так что же излечивает человека, который получает от врача таблетку-пустышку, но искренне верит, что это чудо-лекарство, которое его обязательно спасет? Сама вера человека и излечивает его.

- Так получается, что слова не важны?

- Я не смогу ответить на этот вопрос однозначно. Однако с древнейших времен люди использовали для передачи магии именно вербальный способ. Почему? Этого ученые до конца так и не выяснили. Впрочем, о чем это я? Наука магию отрицает. Не мне и не сейчас читать тебе лекцию о важности слова, о том, как словом можно влиять на людей и животных. Не буду я сейчас и вспоминать фильм «Вода», где рассказывалось о том, как вода сохраняла информацию о словах и звуках вместе с заключенной в них энергетикой. О том, какую силу издревле люди приписывали проклятиям и благословениям. Как наши предки серьезно к ним относились и как старались не произнести ненароком опрометчивых слов. Заметь, это отражено во всех религиях и верованиях. На подробные рассказы сейчас нет времени. Интересуешься – поищи сама. Сейчас скажу лишь так: ты должна поверить, что эти слова – удобная форма для того, чтобы магия, помноженная на твои убеждения и желания, начала действовать. Ты меня поняла?

- Я вас поняла, Ксандра, - кивнула девочка.

- Уже почти полдень, - мягко напомнила Лу и протянула коробок спичек девочке.

Таня зажгла свечу дрожащими руками и потушила спичку. Мы уселись вокруг стола рядом с Таней, подбадривая ее взглядами.

- Надо закрыть окно, чтобы свечу не затушило, - снова подсказала Лу, и я быстро встала и плотно закрыла окно и дверь.

Девочка испуганно смотрела на меня, и листик бумаги дрожал у нее в руке.

- Может, прикрыть занавески? – предложила я.

- Напротив! – твердо возразила Саша, встала и отдернула занавески.

Свет хлынул в кухню, проложив широкие золотые полосы через стулья и стол, лег на мои ноги горячей невесомой рукой.

- Смотри, Таня! – громко сказала Саша. - Там, за окном, идет жизнь. Посмотри на солнце, на это небо, на деревья. Ты слышишь, как поют птицы и весело кричат дети? Ты же хочешь жить, не так ли? Жить, как они, и так же радоваться жизни? Петь, прыгать, бегать, да просто ходить по земле? Ты хочешь мокнуть под дождем? Хочешь погружаться в волны моря или реку, чувствуя каждой клеточкой тела биение своего сердца? Ты хочешь этого? Скажи!

Девочка кивнула головой, не отрывая взгляда от Саши.

- Ну так читай! Читай, вкладывая свою надежду, свое желание жить в каждое слово, в каждый звук. Читай. Думай о жизни, о самом прекрасном, что у тебя было, есть и еще будет. Читай.

Таня снова взяла бумажку, несколько раз нервно выдохнула, потом начала читать:

- «Встану я, благословясь…» - она сбилась, прокашлялась, и начала читать заново, уже громче и звонче, постепенно черпая откуда-то нервную силу и уверенность в своих словах, - «Встану я, благословясь, пойду, перекрестясь, из дверей в двери, из города во чисто поле. В чистом поле река бежит. У реки Пресвятая Богородица стоит. А рядом с ней костер горит. И рекла Пресвятая Богородица: «Как река небо отражает, так пусть отразится от рабы Божией Татьяны черная напасть! Как вода в землю уходит, так пусть окаянное лихо уйдет! Как мой костер горит, так пусть злой наговор против рабы Божией Татьяны сгорит! Как эту веревицу завязываю, так окружаю я рабу Божию Татьяну Святым Духом от злого колдуна и от злой колдуньи, от беды черной и от всяких злых дум, от злого помышления». Будьте мои слова крепки и лепки, тем моим словам губы да зубы – замок, язык мой – ключ. Замкну я замок и брошу ключ в море. Бросила я ключ в сине море, приходила щука-белуга, ключ подхватила, в морскую глубину ушла и ключ унесла. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, во веки веков. Аминь».

- Перевяжи бумажку веревкой и подожги на свече, - шепнула я Тане.

Девочка собрала в трубочку листок с написанным на нем заклинанием, перевязала бечевкой и поднесла бумажку к огню.

- Клади в чашку! – скомандовала я, увидев, что листок занялся, и Таня послушно опустила горящий свиток в чашку со слониками.

Свеча вдруг затрещала, и ее огонек заметался из стороны в сторону, как будто от сквозняка, хотя в комнате не было ни малейшего дуновения воздуха, ведь окна и дверь были плотно закрыты. Мы смотрели, не отрываясь, на горящий листок. В широко раскрытых глазах Тани отражались пляшущие огненные блики. Мне показалось, что вокруг чашки начинает раскручиваться вихрь, поднимаясь по спирали, и становясь все шире и шире. Зеркало вдруг опрокинулось и упало на стол, заставив нас вздрогнуть и подпрыгнуть на стульях. Воздух вокруг дрожал и потрескивал от энергии, переполнявшей комнату.

Несмотря на жару и духоту, я почувствовала, как по спине полилась струйка ледяного пота. Спираль все раскручивалась и раскручивалась, и я инстинктивно откинулась на стуле назад, боясь, что она заденет меня. Таня что-то шептала побелевшими губами, а лицо Саши посуровело, и прищуренные глаза смотрели твердо и бесстрашно. Одна Лу, кажется, не поддалась эмоциям, выглядя, как обычно, отстраненно.

Вихрь поднялся выше, еще больше раскрутился и вдруг распался в воздухе, мягко ударив в стекла шкафов и оконное стекло, которые жалобно задребезжали. Листок догорел и свернулся черным обугленным комком. Свеча дрогнула последний раз и потухла, зачадив. В комнате потянуло запахом жженой бумаги и сухих трав, принесших аромат луга. Мы подождали еще несколько секунд, но больше ничего не происходило. Тогда я взяла свечу и растолкла ею в чашке хрупкие обугленные останки. Потом подложила зеркало и свечу к чашке и завязала ткань крест-накрест двумя узелками.

- Черт! – выдохнула Таня и нервно усмехнулась. – Я чуть кирпичей не наложила.

- Да, это было драматично, - хладнокровно согласилась Саша, а Лу только пожала плечами.

- И чего теперь делать? – полюбопытствовала девочка.

- Ждать и рассказывать байки, - сказала Саша.

- Кого ждать? – удивилась Таня.

- Какие байки? – полюбопытствовала Лу и подняла тонкую бровь.

- Ждать мы будем сначала одного молодого человека… Ксюш, открой окно, пожалуйста, дышать нечем… - Саша набрала номер и проговорила в трубку: - Жек, ты где? Что? Уже работаешь? Ну ты молодец. Закончишь в подъезде, давай топай к нам, на пятый этаж.

- Кто это? – спросила Таня.

- Жека – это один талантливый компьютерный мастер, который в данный момент устанавливает у тебя в подъезде скрытые видеокамеры. Они нужны снаружи у входа, потом внутри подъезда на первом этаже и на твоем. Жека сказал, что работает, но туда-сюда ходят жильцы, поэтому приходится осторожничать. Конечно, камеры совсем незаметные – они же скрытые – но будет нехорошо, если их заметят, украдут или повредят.

- Зачем вам камеры?

- Затем, Танечка, что с этой минуты и до полуночи мы будем сидеть и ждать человека, который воспылает внезапным и непреодолимым желанием тебя навестить.

- Зачем? – снова удивилась Таня.

- Ксюш, ты не объяснишь Тане? – попросила Саша и поднялась с места. - А я пойду Жеке помогу. Не ровен час он со стремянки сверзится. Где мы тогда другого компьютерщика искать будем?

- Ну, мы можем Георгия попросить, - предложила Таня. - Тем более, что он теперь с Ксандрой дружит.

Я закашлялась.

- Не стоит, Танечка, его беспокоить. Ты, кстати, ему ничего не рассказывала о проклятье и о нас, а?

- Да какого хрена? Не его это собачье дело! - возмутилась Таня.

Теперь уже закашлялась Лу.

- Мне что-то в горло попало, - оправдалась она. - Жарко сегодня. Водички можно?

- Там, - ткнула рукой Таня. - Так кого мы ловить будем?

ГЛАВА 38. Ксандра. Ловушка

- Понимаешь, Таня, - начала я длинное и пространное объяснение. - Изгнать чужое проклятье, порчу или наговор не так просто. Зло, призванное черными чарами в этот мир, уходить не хочет. Ему так или иначе нужно доделать свою губительную работу, найти жертву.

- Но мы же отогнали проклятье? – с беспокойством уточнила Таня.

- Отогнали, отогнали, - успокоила я ее. - Но зло не может так просто рассеяться в пространстве. Сейчас оно ищет свою жертву и обязательно найдет.

- Но из-за меня же не пострадает невинный человек? – переполошилась Таня.

- Нет, ну что ты, разумеется, невинный человек не пострадает. Зло, отброшенное от жертвы, обращается на ведьму и на того человека, который был проводником зла. Ведьма всегда осознает опасность этого, поэтому и не любит сама делать такие обряды.

- А тот человек, который был проводником?

- Этого я тебе точно сказать не могу. Скорее всего, вся сила удара обрушится именно на него, а ведьму заденет лишь по касательной. Но как бы то ни было, у этого человека есть лишь короткий срок, в течение которого он может отвернуть от себя это проклятье. А после этого оно станет необратимым. Ведьма обычно в этом случае идет в дом и пытается раздобыть какую-нибудь вещь у проклятого ею человека. Причем красть нельзя, вещь можно получить только с полного одобрения или согласия хозяина или хозяйки. Что почувствует человек-проводник? Сложно сказать. Поскольку он не ведьма и не знает об этом нюансе, скорее всего он не поймет, что произошло, но будет испытывать неосознанное желание прийти в дом к человеку, который отвел от себя смерть.

- Так мы будем ловить того, кто навел на меня проклятье? – догадалась Таня.

- Ты все правильно поняла. По моему мнению, до полуночи этот человек должен так или иначе проявиться. Он должен испытывать неодолимое желание прийти к тебе. Мы будем отслеживать по камерам, кто попытается проникнуть в подъезд, даже тех, кто подойдет к подъезду, мы возьмем на подозрение.

- А что потом?

- Потом после полуночи мы завершим обряд.

- Как?

- В древности часто использовали жар из печи. Огонь домашнего очага почитался древними славянами наравне с другими богами. Пламя печи и печь сама по себе обладали мощной магической силой и защищали всех членов семьи. Вспомни, как в русских сказках герои прячутся в устье печи или залезают на трубу, чтобы ухорониться от мертвеца, Бабы Яги или другого нечистого существа. Мне опять же некогда читать тебе об этом лекции, но скажу одно – с исчезновением домашнего очага современные люди лишись еще одного оберега. Так вот, раньше брали жар из печи и выкидывали его вслед ведьме или тому человеку, который навел порчу. Ведьма после этого почти всегда умирала. Но ведунья сказала мне, что нам будет достаточно выбросить за порог дома остатки предметов, участвовавших в ритуале.

- Куда выбросить? – с недоумением спросила Таня.

- Вот-вот. Легко сказать, да трудно сделать. Порог городских многоквартирных домов – вещь достаточно неточная. И опять же нежелательно, чтобы кто-нибудь из детей потом подхватил все эти опасные предметы. Неизвестно, какое остаточное зло на них сохралось. Поэтому мы с ведуньей решили, что наилучшим решением будет пойти и закопать в землю все эти предметы. Что мы и сделаем после полуночи.

- Круто! Полночь. Лес. Шабаш, - у Тани разгорелись глаза.

- Закатай губу, - посоветовала я ей добродушно. - В соседний сквер сходим и там зароем. А если хочешь шабаш, иди после учебы работать в женский коллектив.

- У нас все! – радостно сообщила появившаяся на пороге кухни Саша. - Жека сейчас результат своего каторжного труда нам продемонстрирует.

Жека, оказавшийся невысоким белобрысым парнишкой в безразмерной футболке, улыбнулся нам и поставил на стол ноутбук.

- Смотрите, дамы! – он включил ноутбук, покопался в нем и наконец открыл нужную программу. - Как вы видите, на экран выведены все записи с камер. Хотите увеличить изображение, жмите сюда. Уменьшить – сюда. Камер несколько. Эта с улицы, эта с первого этажа, на пятом их аж целых три. Запись идет. Можно будет просмотреть потом, если что.

- Спасибо, Жека! – поблагодарила Саша. - Приезжай завтра утром демонтировать оборудование.

- Приятного просмотра, - улыбнулся Жека и, помахав на прощанье рукой, оставил нас одних.

- Разобьем по сменам? – предложила Лу. - Не вчетвером же одновременно в ноутбук пялиться.

- Разумно, - согласилась Саша. - Из наблюдателей ценнее всех Таня. Только она знает всех фигурантов дела. Потом Лу. Она видела Михаила и неизвестную девушку в подъезде.

- А эта девушка не могла уже зайти? Пока мы заняты были? – предположила я.

- Нет, исключено, - отрезала Саша. - Я почти сразу после обряда на лестничную клетку вышла и стала наблюдать, кто идет и куда. Девушки не было.

Мы поделили время и договорились меняться каждые полчаса, чтобы внимание не слишком притуплялось. Таня должна была быть под рукой все время, поскольку, если кто-то подойдет к квартире, этого человека было необходимо быстро опознать.

- …Так нечестно! У Ксандры опять козырей было до фига! – возмутилась Таня, в который раз оставшись в дураках.

- Нет, Таня, - объяснила Саша. - Простого везения тут мало. Дурак – это интеллектуальная игра, требующая математического расчета и прекрасной памяти.

- Да ладно! – усомнилась Таня.

- Вот тебе и ладно, - парировала Саша. - Тут надо запоминать не только, какие козыри выбыли, но и вообще все карты, которые уже отложены в «бито».

- И что, – с подозрением спросила меня Таня, - вы, Ксандра, все карты, что ли, запомнили, которые уже сбросили?

Я важно кивнула головой. Не признаваться же девочке, что я вообще не особо вникала в игру и бросала карты как попадя, просто у меня козырей было, как грязи. Молодежи, в конце концов, нужны положительные примеры.

- Мама звонит, - сказала Таня, взглянув на вибрирующий телефон.

Она взяла телефон и вышла из комнаты.

- Далеко не отходи! – крикнула ей вдогонку Саша.

Было уже начало двенадцатого. Близилась полночь, которая должна была превратить наш шанс найти преступника даже не в тыкву, а в дырку от бублика. Сейчас была смена Лу. Она прилежно пялилась в экран, боясь пропустить хоть одного человека. День заканчивался, но ни один подозрительный человек так пока и не показался в пределах видимости наших камер.

- А может, никто вообще не придет? – спросила Лу, с трудом подавив зевок.

- Все может быть, - согласилась Саша, - давай я тебя сменю.

- Стой! Кажется… кажется…

- Кто? – выдохнули мы с Сашей одновременно и дружно сдвинули табуретки, облепив Лу с двух сторон.

Мужчина, почти сливаясь с темнотой, остановился и замер в нескольких шагах от подъезда. Он явно раздумывал, входить в подъезд или не входить.

- Ну и что? – спросила я. - Мало ли кто это? Почему ты решила, что это по Танину душу?

Лу взглянула на меня странным взглядом, в котором мне почудилась жалость.

Мужчина около подъезда все еще топтался в нерешительности. Он достал телефон и посмотрел на него, потом раздумал и убрал его в карман. Потом задрал голову вверх, видимо, ища взглядом знакомое окно, и у меня оборвалось сердце, потому что в ярком свете фонаря я увидела лицо Гоши.

Мы втроем молча наблюдали за ним, боясь произнести хоть одно слово. Вот Гоша шагнул вперед и вошел в подъезд, перейдя на экране ноутбука из одной камеры в другую. Он поднимался по лестнице неуверенно, порой останавливаясь и замирая, как будто какая-то неведомая сила тянула его вверх, но разум бунтовал и пытался удержать от неверного шага. У меня колотилось сердце, и я была уверена, что девчонки чувствуют то же самое.

Поднявшись на пятый этаж, Гоша замер перед дверью в нашу квартиру. Камера отчетливо передавала изображение. Я смотрела на лицо, еще совсем недавно казавшееся родным и близким, и в моей душе начинали вздуваться и лопаться пузыри обиды. Гад, просто гад! Я же доверяла тебе! Я думала, что и правду симпатична тебе! Ты же покупал мне шоколад, гулял со мной! Вчера в это время мы ехали с тобой в такси, и ты обнимал меня за плечи, пытаясь унять мое беспокойство. Так это все было ложью! Мелкий лгун и предатель!

Гоша на экране ноутбука поднял руку к звонку, и мы замерли, уже слыша в душе этот пока не прозвучавший звонок, но предвкушая его, готовясь к нему.

- О! Да это же Гоша! – с удивлением заметила подошедшая к нам сзади Таня.

- Т-с-с! – зашикали мы на нее.

- Так я не поняла, - сказала шепотом девочка, - это что – он меня…

- Таня, когда он позвонит, подойди к двери и спроси его, зачем он пришел, - строго приказала Саша. - Дверь не открывай, но говори, что одна и дверь открыть боишься.

- Хорошо, - кивнула головой напуганная девочка.

Гоша стоял с поднятой к звонку рукой и медлил нажать на кнопку. Наше напряжение росло. Мне казалось, что сердце бьется у меня где-то в горле. Мой гнев все возрастал и возрастал, переходя в крещендо.

Вдруг Гоша посмотрел назад за плечо, как будто услышав кого-то невидимого нам, опустил руку, развернулся и стал спускаться вниз по ступенькам.

- Уходит, - удивленно прокомментировала Лу.

Вскочив с места, я бросилась к двери.

- Стой, Ксюша, куда? Да стой же ты! – закричала Саша. - Не надо этого делать!

Но сквозь глухой шум, застилающий мои уши, уже не могло пробиться ни одно слово разума. Я чувствовала, что должна все высказать этому предателю, высказать здесь и сейчас, иначе я взорвусь от переполнявшей меня ярости.

- Гоша, стой! – крикнула я срывающимся голосом, выскочив из подъезда, вслед удаляющейся фигуре.

Гоша обернулся и тут же повернул назад.

- Зачем ты пришел? – крикнула я. - Как ты мог так поступить с нами? С Таней. Потом со мной. Как ты мог?!

Гоша смотрел на меня молча, и изумление, проступающее на его лице, казалось искренним.

- Ты о чем, Ксюша? – удивленно спросил он. Ну просто святая невинность!

Ветви деревьев тревожно и осуждающе шумели над нами. Бельмо луны заглянуло в чашу между домами, как будто пытаясь увидеть, в какие игры мы играем. Только все эти игры были уже не для меня. Теперь я знала истинную сущность этого милого парня. Это была сущность коварного льстеца, умеющего вкрасться в доверие, чтобы потом в самый подходящий момент нанести удар, удар, который поразит насмерть беззащитную в своей вере жертву.

- Кто и зачем втянул тебя в это, Гоша? Ну скажи мне! Кто она? Как ты вообще мог на такое пойти?

- Я не понимаю, о чем ты говоришь, Ксюша, - неприязненно заметил Гоша. - По-моему, у тебя истерика.

- У меня истерика? – тут я действительно начала хохотать. - У меня истерика? Да меня всю трясет от вида твоей лживой рожи. Ты врал нам. Тане. Мне. А сам в это время искал возможность…

- Может, ты спокойно все объяснишь, прежде чем набрасываться на человека с какими-то бредовыми обвинениями.

- Хорошо, - сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя меня всю трясло. - Скажи мне, зачем ты шпионил за Таней? - мне показалось, что Гоша изменился в лице. - Кто такая «О. Т.» у тебя в телефоне? Для кого ты шпионил?

- Ксюша, а тебе не кажется, что ты не имеешь права задавать такие вопросы. Не говоря уже о том, что не имела права копаться у меня в телефоне, - теперь Гоша тоже начал проявлять гнев.

- Я не копалась. Он просто валялся у меня под носом. Я случайно увидела, - Да что я перед ним оправдываюсь? Это он должен оправдываться! - Тебя кто-то заставил провести этот обряд? Обманул?

- Какой обряд, Ксюша? Ты в своем уме?

- Так ответь мне: зачем ты пришел сейчас ночью к Тане?

Мне показалось, что Гоша смутился.

- Ты хочешь знать правду?

- Да, хочу.

- Я беспокоился о Тане. Мне не нравится вся эта мышиная возня вокруг нее в последнее время.

Мышиная возня? Ах, это называется так? Да сам ты…

- То есть я занимаюсь мышиной возней?

- А чем ты занимаешься? Чем ты вообще занимаешься, Ксюша? Что тебя связывает с Таней?

Гоша требовательно смотрел на меня и ждал ответа. Так я ему все и рассказала! Иуда!

- Может, ты мне сначала объяснишь, зачем шпионишь за Таней.

- Я не обязан тебе ничего объяснять, равно как и слушать подобные оскорбления, - уже с раздражением ответил Гоша. - Если ты требуешь объяснений от меня, сначала скажи сама, в чем дело, чем вы с Таней занимаетесь и вообще о чем идет речь?

- Я не собираюсь ничего тебе говорить! – возмутилась я. Ну просто двуличный Янус! Да как он смеет от меня чего-то требовать?!

- Так ты не хочешь ничего объяснить? - я покачала головой, с болью глядя на Гошу. - Что ж. Тогда нам не о чем говорить. Извини, но я ухожу. Наш разговор зашел в тупик.

- Куда ты пойдешь? Неужели ты не понимаешь, что проклятье настигнет тебя где угодно? – мне стало жалко до слез этого идиота.

- Да что за чушь ты несешь?

- Я пытаюсь спасти тебя, неужели ты не понимаешь?!

- Господи, Ксюша! Ты сама-то себя слышишь? Какие-то обряды, проклятья.

- Ты расскажешь мне все или нет?

- Мне нечего рассказывать. Если тебе нечего рассказать мне.

- Мы что - торгуемся?

- Ты не доверяешь мне. А я не доверяю тебе. И что нам делать?

- Ничего, - ответила я, понимая всю безнадежность дальнейшего диалога.

Ну расскажи же мне все! Признайся! Нет, молчит, как рыба. Как скользкая увертливая рыба. Точно. Вот он кто – склизкая рыба, всплывающая с темного дна реки. Молчит и смотрит так, как будто я ему неприятна. Так, как будто видит в первый раз и недоумевает, что за диковина стоит перед ним. Потом поворачивается и уходит. Замечательно. Просто замечательно.

Нет, в дом сразу идти нельзя. Надо успокоиться. Взять себя в руки. Не хочу ни от кого жалости. Надо подождать, пока пройдет гнев, и руки перестанут трястись.

Сажусь на лавочку под сиренью и смотрю на белое бельмо луны, висящее над крышами. Так и хочется вдарить по нему кулаком, чтобы оно перестала пялиться на меня. Где-то в душной тьме истошно орут кошки. Издалека доносится рев мотоциклов, от которого город, спящий тяжелым беспокойным сном, вздрагивает и снова погружается в свою короткую дрему. Я так зла, что мне даже не плачется, и только ярость лижет мне душу, как лижет пламя сухостой на пустыре. Все, все. Надо прийти в себя. Помни: главное – это Таня.

Мы ушли в сквер, который располагался за два микрорайона от Таниного дома. Отойдя подальше от освещенных фонарем мест, мы сгрудились вокруг Саши и с интересом наблюдали, как она рыла землю лопатой, вытащенной из машины.

- А у вас что, лопата все время в машине лежит? – поинтересовалась Таня.

- Всегда, - ответила Саша, вытаскивая землю и кладя ее аккуратной кучкой.

- Вы так ловко роете, Саша, как будто каждый день по покойнику в лесу зарываете, - пошутила Таня.

- Бывает, - равнодушно ответила Саша, и Таня, которая открыла было рот для очередного ехидства, захлопнула его и на всякий случай отошла от Саши подальше.

- Все. Готово. Клади сюда.

Саша отошла от ямы и облокотилась о лопату.

Таня взяла завязанную ткань и бережно положила сверток в середину ямы.

- Сгинь и пропади! Чур меня, чур! - пробормотала она по моему совету.

Саша снова взялась за лопату и быстро забросала землей яму.

- Девочки, вы что тут делаете? – раздался вдруг голос сзади, и огромный бобтейл добродушно уставился на нас вместе со своим хозяином – пожилым мужчиной.

- Да у сестры подруги хомячок умер, - ничуть не смущаясь, объяснила Саша. - Вот мы и пришли его хоронить сюда.

- Я его очень любила, - подыграла Таня и шмыгнула носом.

- Да, Гоша был всеобщим любимцем, - поддержала я компанию.

- А что так поздно? – удивился мужчина. - Час ночи, как никак.

- Мы не хотели, чтобы нам мешали. Чтобы нас все спрашивали, вот как вы сейчас, - слегка намекнула Саша.

- А мама меня с сестрой отпустила и с ее подругами, - снова подъелдыкнула Таня и взяла меня под руку для демонстрации родственных связей.

Мужчина кивнул, удовлетворившись объяснением, и продолжил променад, и только бобтейл все рвался с поводка, чтобы предложить свое дружеское участие в погребении усопшего. Однако поводок не отпустили, дружелюбного бобтейла окоротили, и нечаянные свидетели вскоре затерялись во мраке.

- Заканчивай цирк, - сказала я мрачно.

Саша разровняла лопатой землю.

- Значит, опочившего звали Гошей? – поинтересовалась она, притоптывая носком землю.

- Да, - мстительно сказала я. - Это был наглый прожорливый грызун, который вечно лез во все дыры и который окочурился, обожравшись камамбером, спертым с обеденного стола. Он умер от заворот кишок в страшных мучениях. И только мое доброе сердце не позволило ему отправиться в мусоропровод вместе с очистками от картошки, банками из-под сардин и протухшими помидорами.

Видимо, мой тон был достаточно зловещ и агрессивен, потому что шокированные слушатели оставили свои мысли и комментарии при себе, и только Таня сочувственно погладила меня по руке.

Я и сама понимала, что нуждаюсь в сочувствии. Бог видит, как я в нем нуждалась. Нет, ну неужели судьбе каждый раз необходимо было щелкать меня больно по носу, когда я едва-едва проникалась доверием к людям и приоткрывала им свою душу?

ГЛАВА 39. Ксандра. Дружба

- Ксю-у-уш!

Голова Верочки появляется в двери. Я попыталась уединиться в подсобном помещении и наскоро перекусить захваченными из дома бутербродами, но судьба в образе крашеноблондинистой Верочки настигла меня и здесь.

- Фто? – слово с трудом проталкивается сквозь хлеб с плавленым сыром.

- Там товар пришел. Пойди получи у Ильи Кирилловича. Надо расставить по полкам.

Тяжело вздыхаю и иду работать. В магазине я определена на роль салаги, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Разве что туалет зубной щеткой не заставляют чистить. Но вся работа, которая хоть на микрон выбивается за рамки служебных обязанностей, достается мне. В общем-то, мне понятно такое отношение. Еще бы, пришла такая фря по личной рекомендации директора и сразу в дамки. Да еще и зарплата не как у стажера, а сразу в полном размере, с авансом и прочими плюшками. Это сразу же вызвало раздражение у старослужащих, а посему они с большим удовольствием грузили на меня апельсины бочками, а арбузы вагонами.

Илья Кириллович, директор магазина, относился ко мне, в отличие от других членов коллектива, с теплом и сочувствием, хотя и тут, подозреваю, дело было не столько в личной симпатии, сколько в страхе перед руководством. Но и он вряд ли простил бы мне промашку или ошибку, а посему трудилась я, как крепостная крестьянка, коих наверняка было немало среди моих далеких предков. Единственным человеком, с которым я смогла подружиться, была Верочка.

- Ты слышала? – шепчет мне Верочка, которую отрядили мне помогать в сортировке и расстановке товара.

- Нет.

- Светка, - Верочка кивает на брюнетку на кассе, - на прошлой неделе на дискотеке с клевым парнем познакомилась. Так он ее, представляешь, позвал Новый год в Суздаль отмечать. Кру-у-уто, да?

Молча пожимаю плечами, не очень понимая всю степень крутости или пологости данной ситуации.

- До Нового года еще два месяца, - замечаю, - сейчас только конец октября. За этот срок можно сто раз поссориться, помириться и снова разбежаться.

Верочка смотрит на меня, как на полную дуру.

- Да ты что?! Так разве ж она его отпустит? – в голосе Верочки звучит искреннее изумление. - Такого клевого. Ты слышала, Ксюшка: в Суз-даль. В Суз-даль пригласил.

Снова пожимаю плечами. Ну так не в Лас Вегас же или в Бразилию на карнавал.

- Ничего ты не понимаешь, клуша, - машет на меня рукой Верочка. - Это так романтично. И не спорь, раз не понимаешь. Такой парень классный. Повезло Светке. Теперь она его уже не отпустит. Если уж нашла стоящего мужика, то надо в него вцепляться всеми когтями. Упускать нельзя. Ни-ни, - садится подруга на своего любимого конька.

Хмыкаю про себя. Надо сказать, что Верочка полностью иллюстрирует своим поведением эту нехитрую заповедь. Мужичок, коего зовут Вовчик, действительно стреножен и объезжен ею сразу же, как только он имел неосторожность отбиться от стада. Процесс приручения ценного кадра требует от Верочки немалых усилий и жертв, но она с маниакальным упорством продолжает лизать языком наждачку, время от времени поливая слезами жалости к себе, бедной, мою фирменную жилетку продавца. Я же имела счастье лицезреть героя сего романа, поэтому не питала иллюзий, что однажды чудовище превратится в прекрасного принца. Однако убеждать кого бы то ни было в чем бы то ни было считаю неправильным, свои мысли держала при себе, а язык на запоре.

Вовчика Верочка тоже подцепила на какой-то дискотеке в Бирюлево. Он быстро воспользовался ситуацией, переехал к Верочке и намертво бросил в ее съемной квартире якорь, который теперь медленно, но верно заиливался в трясине бытовой жизни и совместной любви-ненависти.

Вовчика я понимала. Плохо ли? За квартиру продолжала платить Верочка, еду покупала она же. Вклад Вовчика в совместный быт состоял в основном в покупке пива, большую часть которого он сам и выпивал. Помогать в хозяйственных делах он считал зазорным для мужского самолюбия, работал где-то охранником сутки через двое, поэтому все свободное время валялся дома перед телевизором, протирая хозяйский диван своей гостевой задницей.

Прибегающая с работы Верочка начинала оперативно разгребать завалы грязной посуды, накопившиеся за день лежания на диване Вовчика, и готовить ужин под жалкие стоны умирающего от голода здоровенного лба, не способного сварить для себя даже макароны. Однако повторюсь: каждый сам себе мазохист, поэтому давать советы и рацпредложения считаю не только излишним, но и опасным для физической целостности.

- Ксю-у-уш!

- Чего тебе?

- Слушай, у меня к тебе огромная просьба.

- Какая? Опять вместо тебя в субботу задержаться?

- Да нет. Это всего раз было. Не хочу злоупотреблять.

Если бы Верочка сказала три-четыре, это было бы ближе к истине, но я благоразумно молчу. Верочка одна единственная из всего этого, с позволенья сказать, паноптикума относится ко мне нормально. Она даже приглашает меня к себе в гости и объясняет тонкости работы продавца, проходящей в атмосфере жесткой конкуренции за окучивание клиентов, вернее в борьбе за те бонусы, которые зачислят продавцу при покупке товара. Я старалась не бросаться в драку и спокойно брала на себя не самых с вида перспективных клиентов. Нет, ну честное слово, мне было даже неудобно перед моими коллегами-конкурентами. Они же не обладали такими скрытыми возможностями, какие были у меня. Я вот с первой ноты понимала, имеет ли клиент выстраданное решение расстаться с деньгами или же посещение магазина для него просто напросто вынужденное времяпровождение за не имением лучшего, а общение с продавцом было порекомендовано психологом в рамках нарративного подхода в лечении осенней депрессии.

- И какая у тебя просьба?

- Ты понимаешь, - засмущалась Верочка, - я хочу, чтобы ты с Вовчиком поговорила.

- Что-о?

- Вернее, говорить буду я, а ты всего лишь поприсутствуешь. Ну что тебе – жалко, что ли? Мне его расспросить надо кое о чем.

- В виде кого поприсутствую? В виде свидетеля будущего убийства? Или защитника? И вот вопрос – защитника кого от кого?

- Да подожди ты, Ксюш. Ты же вроде говорила, что у тебя образование психолога имеется.

Я это говорила? Не помню. Ну может, и ляпнула сдуру. Вот же: язык мой – враг мой!

- При чем тут это? – мрачно пытаюсь я уйти от ответственности за свои словесные ляпы.

- Да ладно. Я же вижу, что ты людей насквозь видишь. Почему, думаешь, все наши на тебя волками глядят? А как ты воришку того вычислила! Шик и блеск!

Я скромно потупляю глаза. Ну было такое. Я мимо этого паренька проходила, случайно коснулась и почувствовала его настроение и мысли. И сказала охраннику. Вот парня и взяли на выходе с поличным. Ладно, пусть я герой. Героиня. Мой скромный вклад в служение Отечеству.

- И причем тут Вовчик?

- Да понимаешь, подозреваю я его. Что на стороне шуры-муры крутит. А мне надо знать точно. Неужели я этого бугая буду кормить-холить, а какая-то стерва им задарма пользоваться будет?

Снова хмыкаю. Что это – запоздалое прозрение?

- И как ты себе это представляешь? Я же не Шерлок Холмс. Чтобы по дырам в носках твоего Вовчика определить количество пассий на стороне и ходок налево за последний календарный период.

- Да нет, - машет рукой Верочка. - Я его буду спрашивать, а ты мне подмигивать будешь: врет или нет. Ну пожалуйста, Ксю-у-уш. Ну позя-зя-зя.

Ох, как мне не хотелось влезать в это, но разве можно было отказать единственной подруге, которая у меня появилась в этом огромном городе?

Наезд на Вовчика решили не откладывать, тем более, что он был сегодня выходной и должен был находиться дома в горизонтальном положении, целенаправленно увеличивая свои телесные пролежни. Мы взяли его почти тепленьким, если можно так выразиться, и убежать Вовчик не имел ни малейшей возможности, будучи в дырявых трениках и тапках на босу ногу.

Итак, Верочка задавала наводящие вопросы, а я молча наблюдала на верчением ужа на сковородке, считывала его настроение и сигнализировала подмигиванием. Диалог шел по плану и становился все горячей и горячей. Детектор лжи в моем скромном лице не давал Вовчику-волчику ни свернуть в буйные дебри вранья, ни ускакать в пампасы, чтобы обрести там желанную свободу. По моим знакам Верочка быстро понимала правильное направление допроса, легко гнала зверя на огражденную флажками территорию, и каждый следующий вопрос бил более и более прицельно.

В итоге, огрызаясь и рыча, Вовчик собрал свои шмотки и покинул гостеприимное жилище, а Верочка, вдоволь нарыдавшись, предложила мне отпраздновать свое возращение к холостой жизни остатками пива – единственного наследства ушедшего в закат кобеля.

- Нет, ну все мужики козлы. Скажи, Ксюш, ну козлы, правда? – горячо повторяла Верочка, как заведенная, ультимативно требуя моего безоговорочного согласия.

Я соглашательски кивала головой, чтобы не расстраивать подругу, однако в душе была с нею не согласна. Более того, несмотря на все мои неудачи, во мне все же теплилась надежда найти среди обширного рогатого стада хоть один безупречный во всех отношениях образец, не относящийся к парнокопытному отряду.

ГЛАВА 40. Ксандра. За длинным рублем ​

В пятницу в середине рабочего дня Илья Кириллович поманил меня пальцем. Верочка бросила на меня любопытный взгляд, но тут же отвернулась.

- Тут такое дело, Гладышева… - начал начальник, когда я вошла к нему в подсобку.

- Да, я слушаю, Илья Кириллович, - и я сделала лицо попроще, какое делала всегда при разговоре с начальством.

- Тебя наш главный, - и Илья Кириллович сделал скрюченным пальцем то ли указующий, то ли другой жест, который можно было трактовать по-разному, - к себе вызывает.

И на лице Ильи Кирилловича выразилось такое детское непонимание вперемешку с обидой на судьбу, что я едва сдержала улыбку.

- Зачем?

- Зачем-зачем, - начальник начал сердиться. - А я почем знаю? Говорит – хочет премировать за хорошую работу, - теперь обида на судьбу и жалость к себе, бедному, зазвучала во весь голос. - А чего ехать-то? Можно было просто выплатить бонус на карту, и вся недолга, - проворчал он.

- Куда ехать? – удивилась я.

Внимание высшего руководства мне сильно польстило. Генерального директора я видела всего лишь один раз, в кафе, когда он так неожиданно пригласил меня на работу. «Идешь в гору, Ксюха. Делаешь карьеру», - прошептало мне мое самодовольство и потерло вспотевшие ручонки.

- Да на склад сказал. На вот тебе адрес, - и Илья Кириллович протянул мне распечатанную бумажку со схемой проезда.

Я развернула листок и попыталась понять, где это вообще находится. Ничего себе - как далеко! Почти у МКАДа в промзоне. Ну что ж поделать, придется. Да я за денежками готова хоть на край света поехать, тут и двух мнений быть не может.

- А почему туда?

- Откуда же я знаю? Там запасной офис находится. Может, там сегодня работает.

- А когда ехать?

- Сказали, лучше сегодня. И я бы тебе тоже не советовал откладывать. Завтра и послезавтра выходные. Склад в выходные закрыт. Директора на работе не будет. А там, глядишь, к понедельнику и желание у него может пропасть. Он мне так однажды пообещал. Я ждал-ждал, а потом его спрашиваю через некоторое время, а он уже и позабыл.

- Я сегодня после работы поеду, - с готовностью откликнулась я.

Нет уж, буду ковать железо, не отходя от сейфа. Директорского, разумеется.

- Да ладно уж, - поморщился Илья Кириллович. - Езжай сейчас. Пока ты туда доберешься, и так темно и поздно будет. Осень же. И закрыться они могут сегодня пораньше. Так что езжай прямо сейчас.

- Ой, спасибо, Илья Кириллович, - радостно взвизгнула я.

- И паспорт с собой захвати. Сказали взять. Вдруг и правда премию дадут, - нагнал меня в дверях голос начальника, - Кстати, не забудь потом проставиться… Эй, Гладышева!..

Но это я уже слушала из коридора, потому что быстро бежала собираться и переодеваться. Вот это да! Меня хвалить будут! И денежек, может, даже дадут!

- Ты куда? – поинтересовалась Верочка и сузила глаза.

- Меня послал Илья Кириллович на склад. Срочно! Извини, я побежала!

Мне совершенно не улыбалось делиться с Верочкой новостью о своей удаче, вызывая на себя взрывную волну зависти. И так, небось, всю дорогу икаться будет. Моя работа-то на ней осталась.

Я доехала до промзоны минут за сорок. Охранник при входе долго объяснял мне, куда идти. Но его объяснения, что-то вроде «а там за бочкой направо, только не перепутай – направо, после автосервиса левей бери, короче, там контейнер мусорный, так ты его справа обходи, потом между коричневым складом и складом «Номер 6» проход будет…» только путали меня. Я послушно выслушала пояснения, выпучив глаза, кивнула головой и пошла блуждать по промзоне, где около высоких пандусов валялись обломки разломанной тары и обрывки упаковки, а асфальтовые дорожки между корпусами вызывали стойкие ассоциации то ли со Сталинградом, то ли со Смоленской дорогой при отступлении французской армии. Небо отчетливо завечерело, начал накрапывать дождь, и я прибавила шагу, ругаясь в душе на все эти путаные приметы, по которым мне, как по хлебным крошкам, приходилось разыскивать в сгущающихся сумерках свою цель. Меня вела только неугасаемая жажда наживы, которая уговаривала меня потерпеть и не сдаваться так рано.

Но в конце концов мои мытарства окончились, и я каким-то чудом выскочила к низкому длинному зданию, где над входом коричневым по желтому было написано название нашей организации. Я облегченно выдохнула и нажала звонок справа от двери.

Прошло не менее минуты, а то и двух, прежде чем железная дверь открылась.

На пороге стоял высоченный парень в куртке с короткой стрижкой, который взглянул на меня сверху вниз, но на его лице не проявилось ни грамма любопытства, не говоря уже об эмпатии.

- Я по просьбе Ильи Кирилловича… То есть мне сказали, к начальству сюда приехать… Я Ксения Гладышева, - путано объяснила я и замолчала, в глубине души боясь, что Стриженый захлопнет стальную дверь у меня под носом, и я останусь одна под дождем и без обещанных коврижек.

- А-а… Ну тогда проходи, - и мужчина посторонился, оставив узкий проход, в который я тут же юркнула, не дожидаясь повторного приглашения.

На складе было темновато. В маленькие грязные окошки тусклый вечерний свет пробивался с трудом, а горевшие через одну пыльные лампы почти не рассеивали мрак. Высоченные стеллажи, на которых высились коробки с техникой, уходили вдаль и терялись уже в полной темноте.

У дальних стеллажей я слышала грохот разбираемых коробок и живую речь складских работников, усыпанную перлами разной степени ненормативности.

- Эй, мужики, алё! Все! Заканчивайте! Директор же сказал: сегодня короткий день, - гаркнул Стриженный, и в ответ раздались звуки ликования, переходящие в овацию.

- Иди за мной, - кивнул головой Стриженный, и я осторожно пошла за ним, боясь наступить в потемках на что-нибудь. Однако мой провожатый уверенно шел вперед, и я двигалась вслед за ним в фарватере, не отставая и не теряясь.

Впереди прорезалась узкая щель света, и мой провожатый ввел меня в небольшой кабинет. Там я замерла робко у дверей и попыталась оглядеться.

Маленькая каморка была обита когда-то бежевыми, а теперь просто заляпанными и потертыми панелями. Окно было забрано толстой решеткой, и вид из него упирался в глухую стену другого склада. В комнате умещался письменный стол со старым облупленным креслом на железной ноге, маленький железный сейф, стоящий на полу около окна и деревянный стеллаж с огромным количеством папок. На столе компьютер, принтер и кипа бумаг. В углу обогреватель. Однако возможность рассмотреть это в деталях мне представилась попозже, а сейчас я глядела только на директора, сидящего в кресле за столом.

Игорь Олегович поднял на меня глаза и радостно улыбнулся. Я машинально улыбнулась в ответ.

- Ксюшенька, проходи, дорогая, - ласково сказал директор и широким жестом пригласил меня усесться на стул.

Я робко присела и сложила руки на коленях, не смея быть инициатором дальнейшей беседы.

- Ну как тебе работается, дорогая?

- Ничего работается, - пожала я плечами.

- А как коллеги?

- Коллеги хорошие, - осторожно сказала я.

В дверь заглянул Стриженный.

- Все ушли, - коротко сказал он директору.

Игорь Олегович кивнул Стриженому, и мужчина скрылся из вида, притворив за собой дверь.

ГЛАВА 41. Ксандра. Дежавю

- Ты паспорт с собой захватила? – поинтересовался директор.

Я кивнула, достала из кармашка сумки завернутый в файлик документ и протянула директору.

Игорь Олегович потянулся к сейфу, стоящему на полу около окна. Ой! Неужели и правда сейчас пачку налички достанет и мне пару бумажек отстегнет? Сердце забилось в предвкушении вожделенного подарка. Однако Игорь Олегович вместо того, чтобы достать из сейфа деньги, зачем-то бросил туда мой паспорт и прикрыл дверцу, не запирая ее.

Я в замешательстве посмотрела на директора, не понимая смысла его действий, но мужчина только взглянул на меня и улыбнулся. Однако на этот раз его улыбка была не ласковой, а иронично-жесткой.

- Ксюшенька, мы можем с тобой побеседовать откровенно? – спросил директор вкрадчивым голосом, но у меня от его вкрадчивости вдруг зачесалась правая пятка.

- О чем? – спросила я, не желая давать никаких обещаний.

- Давай о тебе, девочка моя, - предложил работодатель и наклонил набок голову.

- А чего обо мне разговаривать? Я обычный продавец, и все, - пожала я плечами.

- Так уж и обычный? – усмехнулся Игорь Олегович, и у меня нехорошо засосало под ложечкой.

Я кивнула головой, уже начиная сомневаться в счастливом исходе нашего разговора. Неужели где-то накосячила? Или дело в другом?

- Понимаешь, Ксюша, - начал говорить Игорь Олегович, откинувшись на спинку кресла. - Я ведь намного опытней тебя. Дело даже не в том, что я взрослей тебя лет на двадцать. Возраст – вещь безусловно важная, но не менее важны и другие факторы: ум, умение делать правильные выводы из своих, а лучше из чужих ошибок. Ну и способности человека тоже имеют большое значение. Например, очень редко кто может похвастаться тем, что видит внутреннюю суть человека. Может, один процент из ста.

Так уж и один, хмыкнула я про себя. Ну-ну, на нас двоих уже как минимум пятьдесят процентов приходится. Однако этого я не сказала, а лишь сделала лицо более сосредоточенным.

- К сожалению… или к счастью… смотря, как на это посмотреть… моя молодость пришлась на очень тяжелое время, на начало девяностых годов. Ты ведь знаешь, какое это было время?

Он вопросительно глянул на меня, и я кивнула головой, поежившись.

- И вот в это время мне срочно потребовалось зарабатывать деньги. Знакомые помогли мне найти очень, очень выгодную работу. Однако работа у меня была хоть и прибыльная, но не самая простая. Мне тогда приходилось отмывать наличку. Ты знаешь, что это такое?

Я утвердительно кивнула головой. Потом покачала отрицательно. Вот зачем он мне все это рассказывает? Знать ничего не хочу о разных темных делишках директора. Это его дело, а не мое.

- Ты даже не представляешь, как это было, Ксюшенька, - и директор задумчиво посмотрел поверх моей головы, погружаясь в свои воспоминания. - Приедешь, бывало в банк… Ну, название тебя ничего не скажет. Вы, нынешняя молодежь… - он усмехнулся и махнул рукой. - Так вот… Приедешь в банк с обычной спортивной сумкой, и тебя через заднюю дверь внутрь пропустят. А там деньги просто кипами в углу комнаты навалены. И ты из своей сумочки кучку достаешь. Никто и не пересчитывал тогда. Так, на вес, примерно прикинут и возьмут. Вот такое время было.

Я представила себе в воображении комнату, заваленную деньгами, и сглотнула.

- Да, классное было времечко, - понимающе посмотрел на меня Игорь Олегович. - Только, понимаешь, девочка: чтобы довезти сумочку эту до банка, мне своей шкурой рисковать приходилось. Тут-то мне и пригодилось умение видеть человека насквозь. Поверил бы не тому человеку или не тому сболтнул о том, куда и зачем я еду, и все. Не доехал бы до банка. И ведь кое-кто из знакомых не доезжал.

Тут Игорь Олегович мрачно посмотрел на меня. Я снова нервно сглотнула.

- Кого-то нашли потом. В лесу. По весне. Кто-то в бега ударился. Потому что его кинули, а отдавать нечем. Ну, таких тоже находили. Со временем. Или их близких. И им еще везло, если только квартиры лишались. Вот такое было время, Ксюша. Непростое.

Я рискнула снова кивнуть головой, не понимая, зачем директор излагает мне стремные страницы своей давней биографии.

- Ты наверное недоумеваешь, зачем я тебе это рассказываю? – проницательно заметил Игорь Олегович. - А затем, Ксюшенька, что я выжил в тех условиях и смог свой бизнес открыть только потому, что в людях разбирался всегда хорошо. И поэтому меня ни разу не кинули и в сомнительное дело не втянули. И когда я тебя увидел, то сразу подумал, что ты не простой человек, не обычный.

- Я обычный, - попробовала пискнуть я, сама чувствуя, как неубедительно это прозвучало.

Игорь Олегович только снисходительно покачал головой и улыбнулся.

- Врешь, Ксюшенька, врешь. Зачем ты так со мной, девочка? Врать нехорошо. Я с первого раза понял, что с тобой что-то нечисто. Вот не поверишь, нутром это почуял. Потому и в продавцы тебя позвал, что хотел поближе с тобой познакомиться, понять, в чем твой секрет.

Я похолодела. Испуг, видимо, так ясно нарисовался на моем лице, что Игорь Олегович рассмеялся и похлопал меня по руке.

- Да что ты так пугаешься, девочка? Я же тебя ни в чем не обвиняю, ни за что не ругаю. Мне просто интересно понять.

- Что понять?

- Ну вот смотри, - сказал директор и кивнул на монитор. - Садись поближе, - радушно предложил он, но его глаза продолжали оставаться холодными и изучающими.

Я подвинула табуретку так, чтобы можно было увидеть монитор. Увидев его, я ахнула про себя и сжала руки. На экране я увидела себя, стоящую у прилавка. Запись, видимо, была сделана камерами, которые висели у нас в магазине, потому что съемка велась сверху, но изображение было отчетливым и хорошим.

- Вот смотри, видео от шестого числа, - Игорь Олегович сверился с числом, стоящим в углу записи. - Вот ты, а вот двое твоих коллег. В зал входят несколько человек. Ты почти сразу выбираешь из пришедших посетителей скромно одетую старушку. Заметь, что твои более опытные коллеги берут в оборот хорошо одетого мужчину и супружескую пару. Однако ты первая, безо всякого колебания, подходишь к старушке и начинаешь ей помогать. Почему ты выбрала самого с виду неперспективного и небогатого посетителя?

- Она на мою тетю Аню походила, - ляпаю я первое пришедшее мне в голову. Надо идиоткой прикидываться. Если получится, конечно. Я кошусь на директора, изо всех сил надеясь, что мое лицо наивной дуры не выдаст меня.

Однако директор только скептически хмыкает.

- Ну да. А бабуленция потом товару на пятьдесят тысяч накупила. А вот другая запись. Посмотри на вон тех работяг в грязных куртках, если не сказать, бомжей, от которых ты ни на шаг не отходишь. Замечу при этом, что гримасы искреннего недоумения, которые кидают твои коллеги, даже на камере запечатлелись. Так вот эти «бомжи» потом на поллимона заказали. Неожиданно. Особенно для твоих коллег. Представляю, как они зубами клацали, - Игорь Олегович сардонически усмехнулся, - Так почему, Ксюшенька, ты на этих работяг ставку сделала? Они тебе тоже кого-то напомнили?

- Ага. Дядю Костю и дядю Степу, - послушно киваю я, стараясь сделать искренние-искренние глаза.

- Ну предположим, - усмехается директор. - Однако я просмотрел все записи. И очень удивился. Не хочешь узнать, чему я удивился?

Я энергично отрицаю сам факт такого желания. Да не хочу я ничего знать. Я домой хочу. Выпустите меня. Пожалуйста. И паспорт отдайте. Куда я без него? Даже билет домой не купишь.

- А удивился я тому, что только ты одна из всех сотрудников имеешь стопроцентное попадание. И я, например, сколько ни смотрел, не мог понять причины твоего выбора. К одним, причем, с виду очень перспективным клиентам, ты даже не подходишь. А других сразу берешь в оборот. И каждый раз – бац! – выстрел в яблочко! Вот как ты это делаешь?

Директор вопросительно уставился на меня, требуя объяснения.

- Ну как? Мне везет просто. Новичкам же везет, - совсем неубедительно пытаюсь я соврать, чувствуя, что голос дрожит. Боже, ну почему я не натренировалась на вранье? Это ведь такой необходимый для выживания навык!

- Думаю, что ты врешь, - делает логичный вывод директор. - И причину своей необычной проницательности знаешь. Но вот смотри. Я тебе еще одну запись покажу.

И он быстро пролистывает файлы и открывает нужный. Я смотрю, и мне сразу делается нехорошо.

- Вот смотри. Запись от двенадцатого числа. Парень входит в магазин. Хорошо одет. Он идет в отдел компьютеров. Ты просто проходишь мимо. Не заговариваешь с ним. Просто идешь мимо. Потом застываешь на месте. И тут же бежишь к охраннику. Я потом спросил его, в чем дело. Он сказал, что тебе показалось, что парень что-то прятал в куртку. Охранник пошел следить за парнем. Его остановили на выходе. Действительно воришка оказался. Кое-что сумел умыкнуть. Только вот одна неувязочка.

Я замираю, чувствуя, как колотится сердце. Боже, у меня дежавю. Это же уже происходило когда-то. Какой-то похожий разговор. Только тогда он был окутан ощущением света и надежды, а сейчас я ощущаю себя человеком, которого расстрельная команда ведет по длинному тусклому коридору, и я жду, что за каждым поворотом окажется тупик, а сзади раздастся взводимый курок направленного в затылок пистолета.

- А неувязочка, моя милая девочка, состоит в том, что ничего этот парень не брал до того столкновения с тобой. Он взял уже после и в другом отделе. Я очень внимательно просмотрел все записи и с охранником обстоятельно поговорил. И вот теперь вопрос, - директор помолчал пару секунд, явно нагнетая атмосферу. - А как ты могла узнать, что он хочет сделать?

Я молчу, понимая, что в этом состоит сейчас единственное для меня спасение. Молчать, не говорить ничего до последнего. Молчать отчаянно и безнадежно. Держать суетливый язык за зубами.

- Молчишь, да?

Я пожимаю плечами.

- Правильно делаешь. Не надо мне зря мозги полоскать, что все это совпадение. Я ведь не дурак. Я не просто так за тобой целый месяц наблюдал. Я потом решил точно удостовериться, что все это мне не кажется. Я решил тебе маленькую проверочку сделать.

Сердце вдруг срывается в бешеный ритм, потому что я начинаю догадываться, в чем была проверка. Игорь Олегович сверлит меня глазами и довольно улыбается. Противный какой! Просто акула в пиджаке.

- Правильно, хорошая моя. Твоя подружка Верочка тебя проверяла. Я ее попросил. И тут уж, моя дорогая, ты не отвертишься.

Я молчу. А что я могу сказать? Ведь все это уже однажды было. И в тот раз я тоже сама затянула петлю на шее. Только тогда пронесло. А вот теперь нет.

- Вы все неправильно понимаете, Игорь Олегович, - неубедительно говорю я, делая последнюю отчаянную попытку выбраться из скользкой удавки, стянувшей мое пересохшее горло. - Мне просто везет. И еще я наблюдательная и умная.

- Умная, значит? – с нехорошей усмешкой говорит директор. - А я вот тут еще несколько раз внимательно пересмотрел все видео с тобой и много чего интересного заметил. Ты, например, иногда посетителей касаешься. Ни с того ни с сего. А потом – бац! – и в дамки! И как ты мне это объяснишь?

- А я это… ки-не-стетик, - говорю я, чтобы что-то сказать, вижу растущее в глазах мужчины недоумение и начинаю сбивчиво объяснять: - Ну, это человек, который познает мир через ощущения. Вот я и…

- Ты, Ксения, тут под извращенку не подделывайся. Мне знать надо, как ты людей на раз считываешь. Что это? Особая методика? Или ты паранормальными способностями обладаешь?

Я обливаюсь потом и отчаянно качаю головой в жалкой попытке откреститься от всех подозрений скопом.

- Игорь Олегович! Да я не знаю, как так получается. Я…

- Врешь! – отрезает директор и вдруг изо всех сил бьет кулаком по столу: - Говори правду!

Слезы, как по команде, устремляются двумя потоками из моих глаз. Я умоляюще смотрю на мужчину, но лед в его глазах не тает. Он смотрит на меня как на любопытное подопытное насекомое, как будто примеряясь, где бы поудачней воткнуть иголку. От его ауры идет агрессивное воздействие. Я чувствую его интерес к себе, интерес хищника к своей жертве, который не разбавляет ни малейшая толика сочувствия или симпатии. Мне становится страшно, ужасно страшно.

- Пока не скажешь мне правду, золотая моя, отсюда ты не уйдешь.

Игорь Олегович почти мурлычет эти слова, но я понимаю, что это истинная правда. И тут ноги сами срываются с места. Секунда - и я уже захлопываю за собой дверь. Не слушая ругательств за спиной, я несусь по темному проходу между стеллажами к выходу. Где эта чертова дверь? Мне бы только до выхода добежать! А там я где-нибудь…

- Держи ее! – несется мне вслед злой крик директора.

Да где же выход? Я больно ударяюсь об угол стеллажа, едва не падаю, споткнувшись о не вовремя попавшую под ноги коробку, и наконец с облегчением вижу выход. Скорее! Я подбегаю к двери и с остервенением дергаю ее на себя. Черт! Заперто! На ключ!

За спиной уже грохочут ботинки преследователей. Я бросаю дверь и в панике бегу в поисках другого выхода из западни. Меня леденит ужасом от осознания того, что выхода нет, и спасения нет тоже. Я заворачиваю за другой стеллаж и… тут же попадаю в объятия Стриженого, обошедшего меня с другой стороны. Он хватает меня за куртку, потом перехватывает поперек пояса, несмотря на мое отчаянное сопротивление.

- Пустите! Пустите меня!

Я брыкаюсь изо всех сил и даже пытаюсь укусить мужчину, но он, не слушая меня, выворачивает мне руку за спину и тащит назад в каморку. Вошедший за ним Игорь Олегович уже не скрывает своего гнева. С легким сердцем он выдает мне длинную тираду, где к ненормативной лексике обычные слова примешены, как золотые крупинки к горной породе.

- Загоняла, сука! – заканчивает он прочувственную речь и приказывает Стриженому: - Обыщи ее! И телефон ее дай сюда!

Стриженый бросает меня на стул и вырывает сумку из рук. Бороться с ним – это как пытаться войти в автобус в час пик. Я смотрю сквозь застилающие глаза слезы, как Стриженый роется в моей сумке, выуживает телефон и протягивает его Игорю Олеговичу. Тот бросает телефон вслед за паспортом в сейф, закрыв от меня спиной панель с цифрами, набирает код и запирает железный ящик.

- Надень на нее наручники! – резко бросает он Стриженому. Тот, не обращая внимание на мое завывание, сковывает мне одну руку и вопросительно смотрит на босса.

- И к чему ее приковать?

- К чему?

Игорь Олегович оглядывается по сторонам, пытаясь найти что-нибудь незыблемое, могущее оказаться для меня ядром притяжения.

- О! Ты ее к сейфу прикуй. Вон видишь, там выемка, чтобы к стене его крепить? Вон туда и приделай.

Я пытаюсь трепыхаться, но меня стальной рукой волокут через всю комнату к окну, и через минуту я уже оказываюсь сидящей на холодном полу прикованной к сейфу левой рукой. Я с ужасом гляжу снизу вверх на мужчин, а те взирают на меня сверху. Игорь Олегович наклоняется надо мной.

- Ксюшенька, девочка моя, ты же понимаешь, что сама виновата в сложившейся ситуации? Я же с тобой по-хорошему хотел, не по-плохому. Вот расскажешь мне все подробно-подробно, только правдивую правду, и мы с тобой подружимся. Неужели не понимаешь, что или мы друзьями станем, или…

Тут лицо мужчины становится угрожающим, и я в ужасе зажмуриваю глаза.

- Ты говорить будешь?

Но я только всхлипываю, качаю головой и втягиваю ее в плечи. Мужчины переглядываются.

- И что нам с ней теперь делать? – вопрошает Стриженый.

- А пусть посидит здесь до завтра, подумает, - задумчиво говорит директор. - Ночью на складе никого нет. Да и в промзоне тоже. Только охранник в будке у ворот. Так что может кричать, стучать - никто не придет. Пусть посидит в одиночестве, авось поумнеет. Сейчас уже вечер. Неохота с ней возиться. Да и куда ее девать в городе? А завтра выходной. Мы сюда приедем на моей машине и в багажнике ее ко мне на дачу отвезем. И там уже побеседуем покороче.

Стриженый гогочет, видимо, представляя себе эту беседу, но Игорь Олегович кидает на него недовольный предостерегающий взгляд, и Стриженый умолкает.

- Так ты точно ничего не хочешь мне сказать, Ксюшенька? Я в последний раз спрашиваю, - фальшивым ласковым голосом спрашивает меня директор, но я только в ужасе смотрю на него.

Директор пожимает плечами и начинает неторопливо собирать вещи. Я с отчаяньем смотрю, как мужчины облачаются в куртки, выходят из каморки и закрывают за собой дверь, погасив свет. Вот они идут по складу, слышен далекий шум отпираемой и вновь запираемой двери. И тишина.

ГЛАВА 42. Ксандра. Ночь в одиночестве

До каморки почти не доходит рокот МКАДа. Слышу, как где-то далеко лают собаки. На складе стоит полная тишина. Глаза постепенно привыкают к темноте, и в тусклом свете далекого оранжевого фонаря ясно вырисовываются стол, кресло, приколотый к стене отрывной календарь с позирующими девицами в бикини, черный экран монитора.

Я сижу на кресле. Подтащив к себе ногой, я опрокинула его на пол и уселась на спинку. А что? Девочкам нельзя на холодном линолиуме сидеть. Тем более грязном. Сидеть чертовски неудобно, но все лучше, чем на полу. Скоро тебе эта заплеванная каморка дворцом будет казаться, шепчет мне страх, а воображение касается дрожащим пальчиком то утюга, то целлофанового пакета, то других орудий пыток, которые ко мне могут в будущем применить, и едва начавшие собираться в кучку мысли снова распыляются в пространстве. Слезы давно кончились, и мной завладело полное равнодушие и апатия.

Вот так ужасно и закончится моя жизнь. За что? Мозг лениво пытается нащупать ответ. Да ни за что! А за что машина переезжает бегущую через дорогу кошку, отбрасывая ее в кювет жалким комком окровавленной шерсти? Ни за что. Ни в чем эта кошка не виновата. Разве лишь в том, что оказалась не в том месте не в то время. Потому что была дурой, выбежавшей на оживленную трассу. Такой же дурой, какой была я. И была не один раз. Но в первый раз мне повезло. Я успела выскользнуть из-под колес несущегося грузовика. Вадим Михайлович оказался хорошим, порядочным человеком. И не стал копать то, что не надо. А потом была Александра. Она не только скрыла мою тайну, не только с уважением отнеслась к моему выбору, но даже предупредила, чтобы я была осторожней. А я, идиотка, этим советом не воспользовалась.

Злость накатывает на меня. Мне хочется все крушить вокруг. Я в сотый раз злобно дергаю наручники, но от этого делаю больно только себе. Я пытаюсь подвинуть сейф, но не в силах его даже поколебать. Ну понятно. Наверняка привинчен к полу. Черт! Ксюха! Ну соберись же! Неужели выхода нет? Ой мамочки, мамочки! Они ведь… Что они сделают со мной? Да ничего хорошего. Скажу правду – будут использовать в своих нехороших делах. А то, что Игорь Олегович – страшный человек, я уже догадалась. А потом…

Все, Ксюха, соберись! Думай, думай! Так, сейф мне не сдвинуть, наручники не снять. Это только в фильмах вытащила шпильку из головы, покопалась в наручниках, и на свободе. В жизни все не так. Хотя…

От отчаянья я привстаю и старательно вожу рукой по краю стола, везде, куда могу дотянуться. Нет ничего. Начинаю шарить по полу, и вскоре руки нащупывают что-то металлическое. Ура! Скрепка! Старательно разгибаю ее, вставляю в замок и начинаю сосредоточено ковыряться. Хорошо, что у меня правая рука свободна. Вот сейчас… А если так? Но у них же в кино всегда получается! Да чтоб вас!

- Чтобы вы сдохли, Игорь Олегович! Чтоб вы сдохли! – кричу со злости в окружающее пространство, искренне желая, чтобы мои слова сбылись.

После крика тишина вокруг еще больше смыкается вокруг меня. Мне некстати представляется длинный пустой склад с неподвижными коробками на полках. Воображение снова возбуждается, вытаскивая из подсознания издревле дремлющие там кошмары. Мне мерещатся какие-то шаги, шорохи за стеной. Там же кто-то крадется! Ну точно! Какой-нибудь маньяк с ножом, нет, монстр! Он сидел, скрючившись, в одной из коробок, а теперь начал медленно выползать оттуда. И вот он уже крадется ко мне по темному коридору, водя по стене кривыми пальцами с черными ногтями. Вот тусклый свет из крохотного окна падает на острое лезвие, и лицо монстра вдруг ясно вырисовывается во тьме. Нет! Это же… дядя Боря! Мне снова чудится тот кошмар моего детства, и я застываю от ужаса.

Мамочки! Сердце от страха начинает стучать как бешеное. Я сижу, сжавшись в комок, боясь даже пошевелиться, и глаза до рези вглядываются в закрытую дверь. Мне кажется, что щель постепенно расширяется и расширяется, и оттуда уже начинает тянуть гнилостным запахом с привкусом железа. О Боже! Я этого не вынесу. Я сейчас сойду с ума или поседею. Вот придет сюда завтра этот урод, Игорь Олегович, а я тут мертвая и седая сижу. Или описаюсь от страха.

Черт! Лучше бы не думала об этом! Сразу же начинает страшно хотеться в туалет. Все монстры и маньяки моментально вылетают из головы. Вот! Я в туалет хочу. Ради этого я бы сейчас и маньяка позвала.

- Эй, там есть кто-нибудь? Ну хоть кто-нибудь? Я в туалет хочу!

Вот так всегда! Когда он нужен, фиг два придет. Нет, надо выбираться отсюда. Может, баночку какую найти?

- Эй, Игорь Олегович, вы бы хоть баночку мне оставили какую!

Я вдруг ясно представляю себе лицо директора, который поутру находит на столе презент с готовым к медицинскому анализу продуктом. Начинаю истерически смеяться. Ой умора!

Нет, надо думать. Надо думать. В сотый раз оглядываю предметы в комнате. Так, Ксюха, включи мозги. Подумай. Что можно использовать?

Кресло? Решетку не разломает, а если стекло разобью, то от холода околею. И все равно никто не придет. Вешалка далеко. Календарь. Компьютер. Вот! Компьютер. Включу и свяжусь с кем-нибудь. Как-нибудь. Ксюха-хакер! Звучит гордо!

Воодушевленная этой идеей, с трудом дотягиваюсь до кнопки включения компьютера. Системный блок начинает тихонечко жужжать. На мониторе появляются бегущие строки. Ура! До чего же я гениальная! Сама от себя в восторге! Вот сейчас я как…

Ага, раскатала губки. Моя надежда умирает в тот же миг, как на экране появляется надпись «введите пароль». Если бы еще какие-нибудь намеки были. Типа «любимая собачка тещи», «девичья фамилия жены» или «прозвище физрука в средней школе». Хотя откуда я могу знать, как его собачек и жен зовут. Может, на мониторе где-нибудь бумажка пришпилена с паролем. Все приличные люди, чтобы не мучиться, пароль на бумажку записывают и прикрепляют к монитору. Ну в худшем случае, кладут под клавиатуру. Тщательно обыскиваю стол везде, где могу дотянуться. Черт! Черт! Нигде нет. Стаскиваю клавиатуру на пол и навскидку ввожу имя директора, название фирмы, еще пару вариантов. Все, конечно, не то. И какого черта пароль поставили! Со злостью швыряю клавиатуру.

- Да чтоб вас всех черти побрали!

Да, не повезло. Как же мне еще на помощь позвать? Кричать я пробовала. Чуть голос не сорвала. Никто не откликнулся. Компьютер запаролен. Телефон в сейфе. Не достать.

С ненавистью кошусь на сейф. Вот сволочь директорская. И паспорт, и телефон убрал в сейф. Со злостью пинаю железный ящик. Черт! Тут тоже пароль. Если бы знала… Кошусь на цифры и еще раз пинаю сейф. Черт! Чуть ногу не отшибла. Потираю ногу и шиплю разные гадости про директора. Обидно и скучно просто так сидеть. Может, от скуки код понабирать? Тут всего-навсего девять цифр. Как раз занятие до утра. Прикидываю количество вариантов. Ага. До утра. До утра следующего года. Или века. Что б тебя черти!..

Неожиданная мысль приходит мне в голову. А если не девять?.. А если меньше? Могу ли я?..

Подползаю поближе и основательно устраиваюсь перед сейфом. Так. Панель с цифрами. Директор, понятное дело, нажимает только четыре. Тут на дисплее только для четырех цифр есть место. А почувствую ли я, на какие он кнопки нажимал? Хм, хороший вопрос. И он был бы еще лучше, если бы не являлся жизненно важным. Ладно, попробуем. Что мне терять?

Аккуратно касаюсь кончиком пальца первой цифры. Так. Потом соседней. Уже горячей. Следующая. Холодно. Перехожу на второй ряд. Эта кнопка тоже из серии «холодно». А тут уже тепло. Игра начинает мне нравиться. Дохожу до конца. Итого, я нашла четыре цифры, которые хранят на себе явный отпечаток ауры директора. Бинго!

Радостно потираю руки и стараюсь успокоиться. Это еще не все. Теперь надо найти комбинацию. Сколько всего комбинаций может быть из четырех цифр. До фига ведь! Подсчитываю в уме. А нет! Не до фига. Всего двадцать четыре. Хорошо. Давай отдышимся и начнем. Будем вводить по одной. Спокойно. Главное – это не сбиться.

Я набрала всего тринадцать комбинаций, когда сейф вдруг прожужжал и раздался какой-то щелчок. Боясь, что сейф снова закроется, я потянула дверцу на себя и распахнула ее.

О боже! Вот мой паспорт. А вот и телефон. Не сдержав чувств, я завизжала от радости и расцеловала такой до боли знакомый мне дешевенький гаджет. Снова попыталась отдышаться.

Так, телефон – это уже ниточка надежды. Которую я не должна сдуру порвать. Но кому звонить? Семье смысла нет. Они в Москву только к моим похоронам доберутся. Друзей у меня нет. Верочка… Вот гадюка! Хозяйке, у которой я койко-место снимаю? Зачем я ей сдалась? Полиция? Ой, не смешите меня. Эти только к трупу приедут. И то, если за белы рученьки приведут. Тогда кому?

Далекое воспоминание вдруг взывает ко мне звучным голосом, исполненным тепла и участия. «Если нужна будет помощь, звони! В любое время дня и ночи!» Ну конечно! Вот кому надо позвонить! А если она еще и «шкафчика» с собой приведет, то успех гарантирован.

Я радуюсь тому, что предусмотрительно вбила этот ставший жизненно важным телефон в адресную книгу. Перелистываю имена, и мой взор греет знакомое имя. Я вдруг пугаюсь мысли, что она за столько лет могла поменять номер и жму на вызов.

- Алло!

Голос совсем сонный, но радостное узнавание вспыхивает во мне зарницей надежды.

- Александра?

- Она самая.

- Александра, извините, что я вас беспокою.

- Я так понимаю, что раз беспокоите в… час ночи, то дело отлагательств не терпит. Давайте говорите, что случилось.

- Меня зовут Ксения Гладышева. Мы встречались с вами, когда вы в наш город приезжали. Еще с анкетой в школу приходили. Помните?

Я слушаю молчание в трубке и изо всех сил надеюсь, что Александра вспомнит.

- Да, Ксюша, я вспомнила. У тебя способности были. Необычные.

- Да! – радостно кричу я в трубку, - Это я. И у меня проблемы. Большие. Просто огромные! Вы не могли бы мне помочь?

Тут я пугаюсь, что Александра пошлет меня с моими проблемами куда подальше. И я ее пойму. Звонит не пойми кто. Среди ночи. И помощи требует. Однако голос Александры становится только более серьезным.

- Я слушаю.

- Понимаете, я тут сижу…

- Где сидишь?

- На полу. Вернее не на полу, а на кресле, которое на полу. Ну, это не важно. А важно, что уйти отсюда не могу. А мне очень в туалет хочется.

Боже, что я несу?!

- Почему ты не можешь уйти? – закономерно интересуется моя собеседница.

- Они меня наручниками приковали к сейфу. И дверь склада закрыли. А я домой хочу. А они сказали, что меня завтра в багажник положат и на дачу увезу-у-ут. А-а-а!..

Мне становится так жалко себя, что слезы снова начинают течь из глаз.

- Не реви! Ну-ка прекрати!

Голос Александры звучит, как команда заткнуться разнюнившимся новобранцам. Я тут же вбираю слезы в себя и замолкаю.

- Где ты?

Я путано объясняю местонахождение промзоны. Добавляю к этому сбивчивые разъяснения, как найти склад.

- Сиди тихо, - командует голос в трубке. - Телефон с собой держи. Скоро буду.

- А вы точно приедете?

- Если бы не собиралась, не обещала бы. Жди. И Ксюша… - тихий смешок в трубке, - ты никуда не уходи, ладно?

И отрубается. Я таращусь на потухший экран и не нахожу слов от возмущения. «Не уходи», да? Да я сейчас назло ей отсюда уйду. Дергаю с озлоблением наручники. Блин! Сволочи!

ГЛАВА 43. Ксандра. Имя

Мои ноги уже окончательно затекли. И ведь не встать. Можно только усаживаться по-разному: на корточки – на попу – на колени – по-турецки - снова на корточки. У садюги!

Я вдруг замираю, потому что слышу отдаленное, но четко слышное в ночи царапанье ключа в замке. Черт! Черт! Это бандиты за мной приехали! Прячу паспорт в карман джинсов, а телефон… Куда? Сую в карман куртки. Все равно мне хана. Хоть с телефоном, хоть без него.

По складу раздаются шаги. Электричество почему-то не включают, но я вижу слабый свет, подбирающийся все ближе и ближе к моей двери. Сердце колотится от страха и надежды. А вдруг все же?..

Дверь осторожно приоткрывается, и раздается голос, который я не спутала бы сейчас ни с каким другим голосом в этом мире:

- Эй, Ксюша, ты здесь?

Рывком подскакиваю и тут же падаю вниз, шипя от боли из-за врезавшихся в кисть руки наручников.

Александра подходит ко мне, и свет больно бьет по глазам, отвыкшим от яркого света. Я загораживаюсь рукой.

- Фонарик уберите, пожалуйста.

Александра кладет фонарик на стол, садится на корточки и берет меня за закованную руку. Потом копается в наручниках и – вуаля! – снимает с меня браслет.

- Как это вы их? – потираю кисть руки и ошарашенно смотрю на кандалы.

- Давай ликбез потом, хорошо? – поторапливает меня спасительница, и я тут же соглашаюсь.

С трудом встаю и, пошатываясь, пытаюсь идти. Затекшие ноги с трудом слушаются.

- А где этот ваш… ну…

- Я одна, - говорит Александра, и по ее тону понимаю, что спрашивать нельзя.

Надеваю свою шапку, которая в пылу борьбы была сброшена на пол, и тихо выскальзываю вслед за девушкой из моей темницы-каморки. С содроганием пробираюсь мимо темных стеллажей с покоящимися на них коробками и выхожу через скрипнувшую дверь наружу. Ночной холод сразу же пробирает меня до костей, и я начинаю дрожать.

- К-к-куда ид-дти? – зубы выбивают чечетку.

- Давай за мной.

Мы крадемся, стараясь не шуметь, между слепыми низкими строениями. Они провожают нас неодобрительно сощурившимися окнами и чернильными щелями складских ворот. Вдалеке лают собаки. Становится различим глухой и круглые сутки не умолкающий гул МКАДа. Александра ведет меня куда-то вбок. Мы подходим к полуразвалившимся железным воротам.

- Перелезешь? – с тревогой спрашивает Александра.

Боже, да я готова сейчас даже штурмовать ворота в Зимний дворец, если они окажутся единственным путем на свободу. Залезаю, с трудом переваливаюсь и мешком сваливаюсь с другой стороны. Рядом приземляется ловкая Александра, мгновенно и почти беззвучно одолевшая преграду.

- Быстро идем, - говорит мне девушка, оглядывается по сторонам, хватает за рукав и тянет по улице в сторону дальних домов.

…Я долго рыдала в машине Саши и в процессе излияний перешла на «ты». Саша терпеливо протягивала мне платок за платком, что-то внушая спокойным размеренным голосом, пока я окончательно не успокоилась и не отогрелась и телом, и душой.

- Что мне теперь делать? – жалобно спросила я. - Он же меня теперь из-под земли достанет.

- Не бери в голову, - легкомысленно махнула рукой Саша. - Эту проблему мы берем на себя. Поверь: после разговора с нами он постарается даже имя твое забыть.

- Что вы с ним сделаете? – скорее со злорадством, чем с ужасом поинтересовалась я.

- Ничего такого, что ты могла себе вообразить, насмотревшись русских бандитских фильмов, - заметила Саша. - Именно что поговорим. У нас есть свои рычаги воздействия.

Теперь я и вправду начала пугаться и размышлять, не попала ли из огня да в полымя.

- И ты не бойся, - как будто прочитав мои мысли, сказала Саша. - Нам от тебя ничего не нужно. А вот помочь можем.

Она завела машину, и мы понеслись по пустой Москве. По идее, меня должно было клонить ко сну, но из-за нервного стресса голова была бессонной и ясной, как никогда.

- Ты расскажи, Ксюш, как жила все это время, - поинтересовалась Саша, не отрывая глаз от дороги. - Ты так изменилась, что я бы тебя ни за что не узнала. Чем ты занималась все эти годы?

Я кивнула и начала рассказывать, сначала неуверенно, но потом все больше и больше увлекаясь. Однако рассказывать мне было особо нечего, и уже скоро моя биография закончилась, не потянув ни на авантюрный роман, ни на участие в серии «Жизнь замечательных людей». Всего рассказа хватило ровно на наш короткий путь.

Саша припарковалась около погруженной в сон хрущевки и достала из бардачка ключи.

- Пойдем!

- Куда?

Но она лишь поманила меня рукой. Мы поднялись на третий этаж, и Саша открыла ключом квартиру. Я робко просочилась вслед за ней.

Квартира была небольшая, двухкомнатная, со старой, но опрятной мебелью. У меня было такое чувство, что человек, живший в ней, однажды утром переступил порог квартиры, отправившись утром по своим делам, и уже почему-то не вернулся. А вещи так и остались на местах дожидаться своего хозяина, невольно старея и покрываясь пылью старческого маразма. В углу прихожей валялась банка с гуталином, раскрытый черный зонт застыл в углу высохшим от старости пауком, а на вешалке болтался клетчатый коричневый шарф.

- Раздевайся и проходи на кухню, - приказала Саша, зажигая сонные лампы.

Через полчаса мы уже сидели и пили чай, который каким-то чудом завалялся вместе с пакетом закаменевших баранок на пустой полке в кухне.

- Я правда могу здесь жить? – спрашивала я в который раз, не веря своему счастью.

- Разумеется. Иначе не стала бы предлагать. Квартира не моя, но друга.

- А друг когда вернется?

- Никогда, - снова тоном, не разрешающим дальнейший расспрос, отрезала Саша.

Я кивнула головой. Нельзя, так нельзя. Я понимала, что есть вещи, которые лучше не знать и о которых лучше не спрашивать. Спать будешь крепче.

- Живи столько, сколько надо, - продолжила Саша. - Коммуналка полностью на тебе. Потянешь?

- Разумеется. Я даже не знаю, что тебе и сказать, Саша.

- Но я же тебе обещала помочь. Надеюсь, что и ты не откажешь мне в помощи, если потребуется. Ведь не откажешь?

Вот он сакраментальный момент! Я поняла, что надо решиться. А мне так не хотелось брать на себя никаких обязательств. Но ведь Саша пришла мне на помощь. Прибежала ночью, ни о чем не спрашивая. Так если кому-то другому потребуется моя помощь и Саша позовет меня, имела ли я моральное право отказать?

- Хорошо, я обещаю тебе помочь, если это потребуется, - с тяжелым вздохом сказала я.

- Не переживай, Ксюша, - улыбнулась Саша. - Никто тебя эксплуатировать не собирается. Будешь жить, как жила, работать, где хочешь. Хотя, знаешь - я бы тебе посоветовала найти работу, где ты сможешь по максимуму использовать свой дар.

- Какую?

- Ну, например, экстрасенсом себя объявить. Хотя нет, это слишком ко многому обязывает. А назови-ка ты себя гадалкой.

- Гадалкой?

Я искренне удивилась. Как-то это все… низкопробно, что ли. Хотя, с другой стороны, романтично. И в любом случае лучше, чем полы мыть. А может, и правда, стать гадалкой? Я ведь многое в людях вижу. Я задумалась. Крепко задумалась.

- Только тебе еще многому поучиться придется, - заметила Саша, увидев мои метания. - И тут мы тебе поможем. Я тебя с классной ведуньей познакомлю. Она тебя обучит, какие воздействия на людей бывают: порча, проклятье…

У меня округлились глаза.

- А что, это действительно бывает?

- Бывает, бывает, к сожалению, чего только не бывает, - подтвердила Саша. - И если ты научишься это чувствовать, то сможешь и людям помогать, и деньги зарабатывать. Когда будут реальные случаи воздействия черной магией, ты нам будешь сообщать.

- Ну не знаю, - неуверенно промямлила я, но идея меня уже захватила.

Это же реально можно деньги зарабатывать! И неплохие. Уж точно не меньше, чем в магазине. Саша, видя мое воодушевление, улыбнулась.

- Я помогу тебе в квартире все обустроить. Кнопку тревожную в полицию проведем. Чтобы тебя больше не похищали и не обижали. Имя красивое себе придумаешь.

- Имя? А зачем мне имя менять?

- Ну надо же что-нибудь позвучнее придумать. Имя «Ксюша» только с «юбочкой из плюша» рифмуется, а для гадалки нужно что-нибудь более экзотическое. Земфира там, Серафима, Изольда, Изаура, на худой конец. Что-нибудь цыганско-сериальное, такое, какое привлечет скучающую домохозяйку, у которой в телепрограмме кружочком обведены «Богатые тоже плачут» и шоу «Стираем портянки в прямом эфире». Ты должна делать ставку на менталитет клиентов, которые повалят к тебе косяком.

- И какое имя мне взять? – спросила я, даже не обидевшись на юбочку из плюша. - Цыганское не хочу. Хочу классику и, желательно, импортную.

Саша задумалась.

- Ну возьми, скажем, «Кассандра». Была такая предсказательница в «Илиаде» Гомера.

В голове вспыхнуло воспоминание, но, не успев разгореться, тут же погасло.

- Имя лучше взять такое, чтобы и на твое было похоже, и с профессией связь имело, - продолжила Саша. - Кассандра была провидицей. Она видела будущее. Вот и ты обзовешь себя провидицей. Провидицей в пятом поколении. Для пущей пыли в глаза. А кому простота нужна, тем будешь гадалкой представляться.

- Ага, ага – мой мозг активно обрабатывал информацию. - И что она?.. Ну, Кассандра эта?

- Кассандра отвергла любовь бога Аполлона, за что он наказал ее. С одной стороны, одарил ее способностью провиденья, с другой стороны, он устроил так, чтобы люди не верили пророчествам Кассандры.

- Да ну, Саша, это же сразу пятно на репутации, - возмутилась я.

- Ой да ладно. И многие помнят такие детали? Что пророчествовала – помнят, а все детали…

- Ага, ага. И чем история закончилась у Кассандры? Хорошо хоть?

- Ну как сказать, – поморщилась Саша, - зарезали ее. Но Кассандра предсказала свою смерть.

- Блин! Да ну ее на фиг. Не хочу! – передернула я плечами.

- Так и не зови себя Кассандрой. Назови, скажем, Ксандрой. Ксения плюс Кассандра будет Ксандра.

- Все равно не хочу.

- Как знаешь, – улыбнулась хитрая Саша.

Да ни за что! Посоветовала тоже мне, продолжала я ворчать про себя. Выдумала же - Ксандра! Не хочу и не буду. Я себе поинтересней имя придумаю. Например… Ну да у меня еще много времени. Что-нибудь обязательно подберу.

- Саша, а клиентов мне как искать?

- Ну я бы…

Мы сидели тогда почти до утра и обсуждали мою новую жизнь. Я понимала, что возврата к старому нет, что надо осмелиться, занести ногу над порогом и шагнуть в туманный и неизведанный новый мир. Мне было боязно и весело. Будущее казалось мне сплавом по реке в утлой лодчонке. Река пенится и несет тебя через острые пороги, а затем неожиданно обрывается головокружительной пропастью водопада. А на опасно близких берегах тебя подстерегают крокодилы, зевотно открывающие свою медлительно-опасную пасть. Я оглянулась назад, но не увидела ничего, кроме безжизненной топкой и голой низины. И тогда я занесла ногу и шагнула в хрупкий челн, который навсегда унес меня в новый и страшный мир.

ГЛАВА 44. Михаил. Откушай яблочко, мой друг! ​

Вы знаете, как растет месть? Длинными, тонкими, почти незаметными глазу щупальцами она впивается в поверхность, медленно, как плесень, покрывая стены и потолок путаными узорами. Она все петляет и кружит, пока окончательно не возьмет тебя в кольцо, из которого уже не вырваться и не уйти. Ты лежишь на кровати, ты смотришь на эти петли и круги, горящие мертвенным фиолетовым светом в затхлой, пахнущей опостылевшей жизнью комнате, и скрипишь зубами, представляя ее с ним, представляя, как он владеет тем, что самой судьбой было предначертано тебе. И нет смысла закрывать глаза, нет смысла пытаться укрыться за усталыми веками от горящих знаков беды, потому эти фиолетовые зигзаги уже намертво отпечатались на роговице глаз, эти пламенеющие гневом щупальцы уже проникли в твой мозг, заставляя его тоже пылать в огне унижения и злобы…

- Алка!

Идет, даже не поворачивая головы. Не обращая ни малейшего внимания на Миху.

- Алка! Эй!

Ну что за задница у девчонки! Из-под короткой юбчонки виднеются стройные ножки, затянутые в нежно-кремовые колготки. Или чулки? Да один черт знает, что женщины на себя напяливают. Но ноги зачетные! Да и все остальное тоже.

- Алка! Да стой же ты!

Михаил догоняет девушку и хватает ее за локоть.

- С ума сошел?! – шипит Алла, как разъяренная кошка, и вырывается.

- Я тебе кричу, кричу, а ты – ноль внимания.

Смотрит на него сверху вниз сквозь длинные ресницы. Алла и без обуви выше Михаила, а с такими высоченными каблучищами вообще кажется, что девушка уходит головой в космос, оставляя далеко внизу тлен и прах.

- Привет, Алка!

Михаил внутренне усмехается, замечая, что девушка начинает сканировать его. Ему так и видится, как ее внутренняя программа считывает штрих-коды с этикеток его одежды, анализирует лейблы и раскладывает на молекулы составляющее его парфюма. Михаил небрежно перекидывает из руки в руку брелок от машины, и сей последний аргумент играет решающую роль: программа наконец выдает одобрительный гудок, и лампочки загораются зеленым светом. Шестеренки начинают вращательное движение, губы девушки, пухлые и блестящие, наконец раздвигаются в улыбке приветствия.

- О! Миха! Посолиднел, возмужал!

Слова завернуты, как конфеты в фантик, во вкрадчивую интонацию, и упаковка заманчиво шуршит, обещая спрятанный внутри аппетитный сюрприз. Похлопала ресницами. Но красиво очерченные стрелками глаза смотрят холодно и прицельно.

- Ты все хорошеешь, Алка.

Игриво смеется и откидывает длинную прядь с тщательной парикмахерской укладкой назад за спину. Может, уболтать ее на томный вечерок, лениво думает Миха.

- Ты сейчас свободна? – бросает он пробный шар.

Секундная задержка. Алла размышляет. Отказать? Оставить на потом? Занести в основной состав или запасной? Чтобы лежал там на черный день и черствел, как забытая горбушка в хлебнице? Миха усмехается про себя. Вот стерва! Но хороша! Тут ничего не скажешь! И не глупа. Птица высокого полета, но низких принципов. Бывает же такое. Появляется вдруг в приличной семье нечто инородное. И вроде воспитание то же, что и у других, и мозги есть, но вот какая-то врожденная червоточина, какой-то сбой в коде дает о себе знать. И все: программа выдает ошибку за ошибкой, и исправить что-либо, обнулить или вернуть человека к истокам уже не предвидится возможным.

Родители Михи и Аллы были знакомы сто лет, поэтому он был в курсе всех Алкиных полетов над гнездом кукушки. Сколько раз тетя Соня рыдала на кухне у матери, жалуясь, что устала свою непутевую по разным подвалам и чердакам разыскивать. Отец Алки голос сорвал, крича, что на улицу выгонит, если опять по ночам где-то шляться будет, потому как держать дома путану малолетнюю совесть не позволяет. К двадцати годам, правда, та слегка остепенилась и включила мозг в любимое ремесло. В последнее время Миха слышал от своей матери, что Алка решила устроить личную жизнь и находится в активном поиске, отделяя плевелы от зерен.

- А ты что, куда зовешь? – спрашивает Алла с намеком.

О как разговор повернулся! Раньше Миха не котировался. В тех случаях, когда посещали дом тети Сони, Алла смотрела на Миху с плохо скрытым пренебрежением. Подумаешь – бедный студентик! Зато сейчас котировки резко повысились.

Миха усмехается. Не на ту овцу напала, дорогуша, иди стричь кого-нибудь поглупее. Да он к своему кошельку Алку и на пушечный выстрел не подпустит. Ну, пару раз покувыркаться еще куда ни шло. И то неизвестно, каким боком, если не сказать грубее, потом это вылезет. К тому же родители дружат, как бы скандала не было. Да нет, ну ее на фиг, шалаву расчетливую, окончательно решает он.

Но тут неожиданная мысль вдруг приходит Михе в голову. А что если… И он решается.

- Сыгранем в бильярд?

Алла смотрит с прищуром.

- Ну сыгранем.

Тетя Соня с мужем давно перебрались жить за город. Слегка перестроили и утеплили садовый домик, а тут еще и газ в их СНТ каким-то чудом провели за бешеные бабки – ну, тут-то все нормально: чудо чудом, а денежки денежками. Одним словом, Алкины предки отряхнули московский прах со своих ног и перевезли полинялых пенатов в загородный дом. Мать, правда, считала, что родители просто устали переживать за Алку, махнули на нее рукой и оставили дочери московскую квартиру, чтобы она устраивала жизнь по своему вкусу и пониманию, а им глаза не мозолила. Мать тети Сони, бабушка Аллы, умерла, оставив квартиру дочери, и родители теперь имеют доход от сдачи квартиры почти в центре города. На икру, может, и не хватит, а вот на хлеб с маслом очень даже. Так что можно сказать, что жизнь свою они обустроили с комфортом.

Миха сидит на Алкиной кухне и пьет кофе. Девушка покачивает тапком на кончике изящной тонкой ноги под беззастенчиво раздевающим ее взглядом Михи.

- Так говоришь, он богатенький Буратино?

- Все в наличие: дома, доходы, казино, пароходы, - пожимает плечами Миха.

- А тебе что за пиковый интерес?

- Это мое дело, - уклоняется от прямого ответа Миха.

- Хм. Говоришь – друзья с ним?

- Были друзья, - хмурится Миха. - Были.

- Были да сплыли, - понимающе кивает головой Алка, внимательно наблюдая за Михой. - Так что я с этого буду иметь?

- Что? Да все. Богатого мужика. Денег у Сергея до фига. Это если ты его заарканить сумеешь. Но даже если хватит только на спринтерскую дистанцию, то мы уже будем в дамках.

- Мы?

- Я.

- Ты. Хорошенькое дельце. Возвращаюсь к первому вопросу: так что я буду с этого иметь?

- Слушай, Алка, поверь: ты внакладе по-любому не останешься.

Алка снова задумывается. Она отпивает кофе, проводит пальцем по краю чашки.

- Так, говоришь, тебя спринтерская дистанция устроит? А если я его на марафонскую уговорю?

Миха пожимает плечами.

- Да флаг тебе в руки.

- Флаг?

Алла хохочет. Михаил, тоже догнавший двусмысленность шутки, вторит ей. Они оговаривают детали, обсуждают сумму, которую Миха будет обязан заплатить Алле в любом случае, и заключают сделку к обоюдному удовольствию.

Представление Аллы состоялось уже через неделю, на очередном корпоративе в их компании. Сергей пришел на банкет без супруги. Марина сидела дома с маленькой Нюткой и не высказывала ни малейшего желания проводить вечер с незнакомыми людьми за непонятными ей разговорами. Миха пришел с запозданием, ведя под руку высокую стройную красотку в коротком голубом платье, которое не столько скрывало ее прелести, сколько подчеркивало их к вящей радости окружающих.

- Это моя знакомая, - представил он Аллу своему другу.

- Твоя знакомая? Тоже хочу с ней познакомиться. Была твоя, стала… и моя тоже, - не очень остроумно пошутил уже в меру разгоряченный Сергей. - Приветствую таинственную… знакомку на нашем банкете! – и он галантно поцеловал холодные тонкие пальцы красавицы.

Нет, Сергей, конечно, любил жену, но ведь так приятно порой ловить в женских глазах блики восхищения, плавающие там подобно кусочкам льда в бокале с коктейлем.

- А вы здесь самый-самый главный? Вы здесь босс? – и Алла с точно рассчитанной гримаской детской наивности распахивает огромные глаза, опушенные длинными ресницами.

- Да, я здесь самый-самый главный, - с улыбкой говорит Сергей, лицо которого пылает от выпитого алкоголя, и подмигивает девушке. - Позвольте вас проводить к столу, - и он оттопыривает руку калачиком.

Девушка послушно продевает свою тонкую руку под руку Сергея. Миха смотрит вслед идущей к банкетному столу парочке и со вздохом облегчения отступает на задний план. Сколько раз Сергей проделывал это с ним, сколько раз он вот так бездумно отправлял друга в отставку, отбивая цыпочек, имеющих разную степень важности для Михи. И Марину тогда тоже… Сергей оборачивается, и на его лице нарочито виноватое выражение: «Ну что я могу поделать, если они все липнут ко мне? Я же не виноват, что я такой мачо?» Миха машет рукой: «Действуй! Смелей!» - и отворачивается. Нет уж, друг мой, на этот раз тебе будет сюрприз, большо-о-ой сюрприз. Угощеньице-то с ядом! Откушай яблочко, мой друг. И глаза Михи загораются злорадством.

На следующий день после корпоратива Миха сам приехал к Алле вечером после работы.

- У тебя все получилось? – спросил он, приглашенный девушкой на кухню.

Алла, одетая в тонкий халатик на явно голое тело, смерила Миху взглядом свысока.

- А что, были сомнения?

- Никаких, прелестная дама. Никто не смог бы устоять перед вашей неземной красотой.

И Миха отвесил дурашливый поклон. Алла с усмешкой посмотрела на паясничающего Миху.

- Ты уговор помнишь?

- А полученное удовольствие само по себе не может служить оплатой?

- Я бы не советовала со мной шутить, Миха, - зло поджала Алла губы. - Был уговор: разведу Сергея на секс, ты платишь. Смогу еще какое-то время его удержать около себя, снова платишь.

- А самого Сергея тебе недостаточно?

- Извини, дорогой, но это уж мое дело: брать дополнительные бонусы или нет. А твое дело: соблюдать наши договоренности.

Миха пожимает плечами и достает из пиджака деньги.

- На, держи, - говорит он, кладя купюры на стол. - Так как тебе удалось соблазнить Сергея? Если честно, до этого он хоть и делал авансы другим девушкам, но чтобы вот так сразу… Тут я снимаю перед тобой шляпу.

- Ничего, кроме личного обаяния, - отвечает Алла и убирает купюры в шкаф. - Ты будешь чай или кофе?

Миха медлит с ответом.

- Слушай, подруга. А такая бурная реакция Сергея случайно не является следствием того, что ты ему что-то подсыпала в вино, а? Извини, но я видел, как ты что-то размешивала в бокале на кухне и шептала, - невинным голосом замечает Миха. - Афродизиаки? – шутит он.

Алла бледнеет.

- Это не твоего ума дело! – шипит она. - Я свое дело сделала. Наш договор исполнила. Если не хочешь дальнейшего сотрудничества, то и шел бы ты… - и она добавляет грубое ругательство, которое странно слышать срывающимся с ее невинно-кукольных уст.

Алла вскакивает с табуретки и отходит к окну. Миха ругает себя за недальновидность, подходит к девушке и кладет ей на плечо руку, которую Алла тут же сбрасывает.

- Ну прости, Алка! Глупая шутка. Не знаю, что ты там подсыпала, но это сработало на ура. Преисполнен уважения, восхищения, благоговения и готов дальше сотрудничать на твоих условиях.

Алла поворачивается и внимательно смотрит на Миху, решая, прощать его или нет.

- Готов встать на колени и облобызать пол под твоими тапками.

Алла улыбается: благоразумие берет верх над обидой.

- Без тебя лобызателей хватает.

- Чему бесконечно и искренне рад.

- Хорошо. Давай так: ты не лезешь в мои методы и способы окучивания клиента, а я не спрашиваю, зачем тебе вообще весь этот спектакль.

- Идет, - тут же соглашается Миха, которого это более чем устраивает.

- Тогда проехали. Итак, что дальше?

- А дальше продолжай с ним встречаться. Если ты, конечно, уверена, что он снова захочет с тобой встретиться.

- Захочет, ох как захочет, - прищурив глаза, заявляет Алка. - Он теперь мой, и от меня никуда не денется.

- Вообще-то, у него жена, - замечает Миха, совершенно нелогично обидевшись за Марину.

- Жена – это такая вещь. Сегодня жена есть, а завтра, глядишь, уже и… - и Алла покрутила в воздухе кистью руки.

- Что ж, замечательно. Тогда твоя задача – добиться от Сергея нового свидания. Причем, там, где мне нужно.

- А где тебе нужно?

- Самый лучший вариант – это квартира, которую Сергей в этом году купил и долго ремонтировал. Ремонт уже почти закончен, сейчас завозят мебель. Для свидания самое то.

- Вот как? – с интересом спрашивает Алла, и ее глаза загораются алчностью. - Что ж. Хорошо. Я постараюсь это устроить. Ты чай-то будешь?

- Буду, - с некоторой опаской соглашается Миха.

- Не бойся, ничего сыпать не буду, - звонко смеется Алла. - На кой ты мне сдался.

- Весьма благодарен за откровенность, - с облегчением отвечает Миха, принимая из наманикюренных рук чашку. - Как договоришься о свидании, предупреди меня заранее, и я скажу тебе, что делать.

- Да не вопрос. Ты только не забывай бабки выкладывать. За каждое свидание отдельно.

- Ну ты и прорва, Алка! – невольно возмущается Миха.

- Каждая женщина – это прорва, - философски улыбается Алла. - Глуп тот мужчина, который этого вовремя не осознает и не смиряется с неизбежным.

- Интересная мысль, - замечает Миха, не желающий вести диспуты. - Давай так. Я буду платить до того момента, пока Сергей окончательно не разругается с женой.

- Так ты этого добиваешься? – проницательно спрашивает Алла.

- Предположим, - осторожничает Михаил.

- Ах какой же ты, Миха, романтик! – смеется Алла и поглаживает Миху по щеке. - Наш Миха сохнет по милой девочке Марине, а та предпочла преданному поклоннику богатенького мажора?

Миха раздраженно отталкивает ее руку и встает.

- Ладно, Алл, - говорит он. - Мы обо всем договорились, теперь давай действовать по плану.

- С моей стороны проблем не будет, - уверенно отвечает Алла, провожая Миху до дверей.

- Алк, слушай… - Миха останавливается у порога. - А почему ты Сергею другим именем представилась? Я так удивился, что даже не нашел, что сказать.

- А я имя сменила, - ошарашивает Алла Миху, - так что нет больше Аллы. Я паспорт на другое имя получила.

- Однако! - удивляется Миха. - А с какого перепуга?

Глаза Аллы зло щурятся.

- А ты думал, я не знаю, - наклоняется она к Михе и шепчет ему на ухо, вызывая щекотку, расходящуюся по телу мурашками, - что весь район меня Алкой-давалкой звал? Так вот: нет больше Аллы. У меня теперь другое имя. А вскоре и жизнь другая будет. Ну, пока, партнер, до встречи.

И она захлопывает дверь перед лицом ошарашенного Михи.

ГЛАВА 45. Марина. Пуля ловца

Они выехали из дома еще засветло, но по мере того, как ехали, темнело все стремительней и неотвратимее. Мир выцветал, и его разноцветье заменялось одной краской – густой и черной. Так же изменился и мир Марины, после того как Михаил заявился у нее на пороге нежданным гостем. Эх, мудры были древние, которые казнили гонцов, приносящих дурные вести.

Хотя нет, беда, свалившаяся на Марину, не застала ее врасплох. Она давно подкрадывалась, эта беда, исподтишка выглядывала из-за угла, нашептывала что-то гнусавым голосом из-за неплотно прикрытых занавесок. Иногда Марина слышала ее глумливый смех за спиной, иногда, проснувшись в ночи, видела склонившуюся над ней призрачную гостью, которая вперяла в лежащую женщину горящие ненавистью глаза.

Постоянные задержки Сергея, его ночные отлучки, которые он объяснял важными переговорами, удивительным образом затянувшимися до утра, странные сообщения, настигающие мужа даже на выходных - «Это по работе», - торопливо объяснял Сергей, пряча телефон от жены, - все это были первые шаги беды, которые звучали еще далеко, глухо, так что Марина могла сделать вид, что не слышит, могла хранить хрупкую надежду, что лихо пройдет мимо их уютного дома, минует, лишь коснувшись души своим гнилостным дыханием. Но когда на пороге появился Миха, явился уже полномочным послом несчастья, игнорировать очевидное стало невозможным.

- Так ты говоришь, что Сергей с этой на новой квартире?

- Да, - отвечает Миха, на секунду оторвав взгляд от поминутно вспыхивающих стоп-сигналов машины перед ним, и это «да», уже в который раз повторенное и ни разу не обернувшееся волшебным образом в свою противоположность, снова и снова прошивает грудь Марины выстрелом боли.

- И давно они вместе?

- Точно не знаю, но мне кажется, что месяца с два.

Месяца с два. Ну конечно. Именно тогда начались все эти внезапные и незапланированные двухдневные командировки, эти ночные переговоры, с которых Сергей возвращался домой утром и только на пять минут, чтобы сменить одежду, пахнущую стыдом и предательством, и снова уехать в офис.

- Где они познакомились?

- На корпоративе.

Голос Марины кажется бесчувственным, но Миха даже не представляет, как тяжело ей сейчас сдерживать себя, ведь каждый новый ответ падает в топку души, все сильнее раздувая бушующее пламя ревности и обиды.

- И много у вас там таких?..

- Марин, ты прости меня. Я ничего не знал. Если честно, я не стал бы вмешиваться в ваши дела, и вообще Сергей мой друг…

- Так чего же вмешался?

Стоп-стоп, не надо срывать зло на Михаиле. Неужели она и дальше смогла бы жить под аккомпанемент глумливого смеха, спиной ощущая, как желтые глаза измены таращатся на нее из пустоты квартиры, дома, где молчание все чаще и чаще заменяет собой ставшие неудобными вопросы к заведомо лживым ответам.

- Марин…

- Извини, ты тут ни при чем. Я не буду срывать на тебе зло, Миха. Это нечестно.

Слова глухо падают камнями. Сколько таких камней должно упасть, чтобы полностью похоронить под собой надежду? Сколько таких глыб нужно нагромоздить, чтобы полностью отрезать себе путь в будущее?

Марина снова отворачивается к окну, за которым начинают разгораться фонари. Закат медленно сжигает небо и оседает за крыши, оставляя на небе бледные опалины ранних звезд. Что ж. Их любовь с Сергеем тоже отгорела, как это небо, и теперь тоже опускается за горизонт, делая весь мир одноцветным и тусклым.

- Марин, я реально не смог держать это в себе. Сергей мой друг, но сейчас он поступает мерзко и подло. Пока ты там с Нюткой, он…

- Не надо! Замолчи! Ничего не говори. Я хочу увидеть все сама.

Михаил молча кивает.

Они подъезжают к знакомому дому, и Михаил паркуется вдалеке от нужного подъезда. Марина копается в сумочке в поисках ключей от новой квартиры, которые она предусмотрительно захватила из дома.

Какая ирония! Она так радовалась новой квартире. Радовалась, как ребенок. Они вместе с Сергеем ездили по Москве в поисках разных вариантов жилья. Эта квартира приглянулась сразу обоим. На пятом этаже, в старом сталинском доме. С просторными комнатами, высокими потолками и окнами, которые почти все выходили в тихий зеленый дворик. Рядом, в шаговой доступности, хорошая школа, имеющая высокий рейтинг по Москве. Все просто идеально.

Как они спорили с Сергеем над проектом перепланировки, как обсуждали все детали интерьера, как долго выбирали плитку, обои и мебель, фантазировали вечерами, как будет им просторно и удобно жить на новом месте. Какая чудесная комната будет у Нютки – своя, отдельная, с огромным шкафом для игрушек и большим письменным столом для будущих школьных занятий! Сколько было планов, сколько предвкушения и радости! И сколько теперь убитых в одночасье надежд!

- Мне пойти с тобой? – с тревогой спрашивает Михаил.

- Нет, спасибо, я сама, - твердо отвечает Марина. - Спасибо тебе.

- Марин, ну ты же знаешь, что я для тебя все сделаю, - глухо отвечает Михаил, и его глаза выражают гораздо больше, чем слова.

Он чуть ли не осмеливается протянуть руку к Марине, но та улавливает его намеренье и поднимает ладонь в запрещающем жесте. Нет, ей сейчас не до сочувствия Михи и уж тем более не до его страданий. Марина готовится к шагу, который или перечеркнет все то светлое, что есть у нее или… Но есть ли это «или»?

Марина медлит на первом этаже, боясь нажать на кнопку лифта. Смешно. Она как будто хочет оттянуть миг своего окончательного пробуждения от волшебного сна. Но тянуть нет смысла: все напрасно, совершенно, абсолютно напрасно. Разве она не видела с улицы горящие изменой окна их квартиры?

Точно так же Марина медлит перед дверью, боясь вставить ключ дрожащей рукой. Потом прикладывает ухо к двери и слышит музыку, доносящуюся изнутри. Прекрасно. Проводят вечер в романтической атмосфере. Это лишает Марину последних колебаний. Сердце сразу же загорается гневом, и она осторожно, но уверенно вставляет ключ.

Дверь открывается, выдавая приход нежданной гостьи, но музыка заглушает и скрежет двери, и шаги Марины. Женщина осторожно проходит по коридору, заглядывая поочередно в почти пустые комнаты. Туфли задевают что-то мягкое, и Марина брезгливо высвобождает ногу из платья, лежащего на полу. Она переступает его и бесшумно подкрадывается к дверям спальни.

Дверь в спальню приоткрыта, и звуки, доносящиеся оттуда, не подлежат иному истолкованию. В груди начинает так сильно щипать, что кажется, сердце рассыплется на части. Ну же, соберись, просто войди и взгляни. Нужен этот последний шаг, нужен этот последний надрез, чтобы отсечь изнывающий болью, уже пораженный неизлечимой проказой орган – ее доверие и любовь к мужу. Марина делает последний шаг и застывает в дверях.

Комната тонет в полумраке, но два человека, отдающиеся страсти на кровати… Боже! И эту кровать они выбирали вместе. Марина вдруг вспоминает, как они дурачились в магазине, когда выбирали спальный гарнитур. Как Сергей коварно отослал продавца выяснять какую-то малозначительную деталь, а сам вдруг развалился на выставленном образце, ровно поверх таблички «Ложиться и садиться запрещено!», а потом потянул за руку Марину, уронив ее рядом с собой. Они смеялись, лежа на той кровати, прикидывали, как они будут на ней спать и хватит ли места Нютке. Поутру дочь частенько прибегала досыпать в постели родителей, порой ложась поперек и выталкивая обоих к краям.

Марина стирает с лица льющиеся горячей болью воспоминания. Все, довольно! Этого уже никогда не будет. Те воспоминания уже погребены под грудой новых, с убийственной резкостью фотокамеры отпечатавшихся в зрачках. Марина уже никогда не сможет забыть Сергея, страстно целующего чужую женщину, нагую женщину, выгибающуюся сладострастной дугой под руками мужа.

Марина разворачивается и уходит, не замеченная парочкой. Она прикрывает за собой дверь отныне чужой для нее квартиры, квартиры, оскверненной и запятнанной скверной лжи и предательства. Она останавливается на лестничной клетке, чтобы перевести дыхание. Горло раздирает острый ком, и Марина никак не может его проглотить. Ну же, ну же, вдох, выдох, еще вдох, еще выдох. Она должна идти, идти вперед. Дома ее ждет оставленная под присмотром соседки тети Даши Нютка.

Нютка! Эта мысль заставляет Марину выпрямиться. Ничего. Ничего. Она сможет. Она сможет сделать первый шаг. Да, вот так. Один шаг, за ним другой. Она сможет передвигать эти чертовы ноги. Она пройдет все эти чертовы ступени вниз по лестнице. Марина забывает про лифт и идет вниз, держась за стену, отсчитывая этажи, нет, не этажи, отсчитывая и вычеркивая из сердца годы жизни. Они с Нюткой и Сергеем на даче. Солнце, поле, уходящее вдаль… Вычеркиваю. Сергей, протягивающий ей в ЗАГСе кольцо. В его взгляде любовь и нежность… К черту! Вычеркиваю. Сергей, накидывающий ей на плечи куртку… Вычеркиваю! Еще минус одно воспоминание.

Марина идет по лестнице все ниже и ниже, она спускается вниз, в глубь колодца, она погружается в темную воду отчаянья и не может нащупать под ногами дна. Пусть! Она должна опуститься на самую глубину, дойти до крайней точки. На дно, на самое дно, и пусть смилостивится надо нею Бог, если, донырнув до дна, она не сможет оттолкнуться ногами, чтобы всплыть вверх, к спасительному свету.

Михаил увидел выходящую из подъезда Марину и хотел броситься к ней, но она остановила его резким взглядом: не подходи! оставь меня! - и он не посмел подойти. Мужчина проводил взглядом удаляющуюся фигуру и сел в машину.

Черт! Как же все-таки больно! Но ведь он хотел этого. Разве не этого Миха хотел? Разве не хотел он, чтобы любовь Марины умерла, погибла, сгорела, оставив после себя лишь выжженное поле, на котором через некоторое время сможет взойти новая трава, новое чувство сможет зазеленеть и беспечно забыть, что его корни питает зола сгоревшего прошлого. Ну конечно, он этого хотел. И сейчас его злорадство наконец утолено, его месть, измученная многолетней жаждой, смогла припасть к чужим ранам и алчно лакает бьющую струю крови.

Нет, Марина не простит Сергея, она не сможет, она не должна простить. Они расстанутся, а он, Миха, будет все время рядом с Мариной, он будет все время рядом с ней. О, он будет осторожен, терпелив и хитер, медленно подбираясь к изнемогающей от горя женщине, он сможет уврачевать боль Марины, утишить ее печаль. Он будет щедр, благороден и добр. Он сможет объяснить Марине, что теперь она никому не нужна со своим прицепом, а он, Миха, станет ей прекрасным мужем, прекрасным отцом для Нютки. Однажды она поймет, что Миха - достойная замена Сергею, эгоисту и баловню судьбы, не сумевшему сохранить бриллиант, променяв его на фальшивку, на простое бутылочное стекло.

Михаил скрипнул зубами. Черт бы побрал этого Сергея! Это была его женщина, она была предназначена судьбой именно Михе, и годы лишь подтвердили его уверенность в этом. Потому что его любовь, его страсть к Марине никуда не ушли, он не смог заменить Марину никем, ни одна женщина в мире не смогла бы заменить ее. Это за него она должна была выйти замуж, и Нютка должна была быть их дочерью. Но как же погано и мерзко на душе, как ноет сердце, как будто предчувствуя новую беду. Нет, надо успокоиться, все будет нормально, все будет хорошо. Михаил поворачивает ключ в замке зажигания и выруливает на улицу вечернего города.

Сергей вернулся домой через несколько часов. Осторожно - стараясь не разбудить спящую дочку, а также Марину, которая по его разумению тоже должна была спать, - он попытался отомкнуть дверь, но ключ не вставлялся. Тогда, проклиная в душе жену, которая сдуру оставила ключ в замке, Сергей тихонько постучал в дверь. Почти тотчас же в замке раздался скрежет, и дверь распахнулась.

Шагнувший было внутрь Сергей наткнулся на вытянутую руку Марины. Мягко, но непреклонно она вытолкнула его из квартиры, потом приложила палец к губам, приказывая не шуметь. Затем Марина достала из прихожей чемодан и вытащила в коридор. Заперев дверь ключом под изумленным взглядом мужа, она показала ему рукой на лестничную клетку и сама прошла туда первая, волоча за собой чемодан.

Сергей с бьющимся сердцем последовал за ней. Он был растерян, но перед глазами уже вспыхивали неоновым светом догадки, которые он старался не замечать, планируя биться и отрицать все до конца.

- Уезжай на ту квартиру. Уезжай к ней, - голос Марины сорвался на последнем слове, но она сделала над собой усилие и продолжила, - Между нами все кончено.

Только теперь Сергей заметил, что веки жены воспалены, а лицо искривлено в страдальческой гримасе. Она отводила глаза, как будто боясь испачкаться взглядом о мужа.

- Марин… - растерянно начал Сергей, но тут же замолчал, вдруг поняв, что оправдаться не получится, что он никак не сможет доказать, что солнце вращается вокруг земли, а не наоборот.

- Я тебя умоляю, - сказала Марина, и ее голос пошел трещинами, явив Сергею зачерневшую в глубине бездну горя, - только не говори ничего. И не начинай скандал. Ради Нютки. Ради того, что у нас когда-то было и что уже не поправить.

- Марин, я люблю тебя, - беспомощно сказал Сергей, бросая в волны последний спасительный круг, хотя уже и понимая, что это не поможет, что никакие слова не помогут и никого не спасут.

- А ее? – глаза жены остро блеснули в темноте.

- Ее? – переспросил Сергей в растерянности и поерошил волосы. - Нет… Не знаю… Это просто какое-то наваждение. Я не знаю, что со мной. Я знаю точно, что люблю тебя.

- А ее? – снова беспощадный вопрос, на который Сергей не может дать однозначный ответ.

Сергей сел на ступеньки и обхватил голову руками. Марине даже стало на секунду жалко беспомощно скорчившегося мужа. Однако это не отменяло ее решения, это не могло перечеркнуть сегодняшний вечер, это не могло заставить ее забыть те ступени, которые она прошла сегодня, погружаясь все глубже и глубже на дно своего одиночества. Их с Нюткой одиночества.

- Все остальные вещи я соберу, и ты сможешь их забрать попозже. В чемодане все самое необходимое, - продолжила ровным голосом Марина. - Извини. Рубашки и костюмы могли помяться. Ну ничего. Тебе их твоя шалава погладит. Надеюсь, что она и по этой части мастерица.

Сергей сидел молча и также молча принимал выливаемые на него помои, не чувствуя себя вправе ни оправдываться, ни просить о прощении. По крайней мере, сейчас.

- Марин!.. – как последний стон на прощанье.

Марина чуть замедляет шаг и застывает. Сергей смотрит на ее скорбно застывшую фигурку сквозь застилающие глаза слезы. Но что еще он может сказать? Нет, он не будет лгать, не будет изворачиваться. Он оставит ее сейчас, чтобы Нютка не видела тяжелых сцен между родителями. Нютка!

- Я могу?.. Нютку?..

- Да, разумеется. Ты можешь приходить к Нютке, когда хочешь.

Жена уходит, и Сергей слышит, как захлопывается дверь в его счастливую семейную жизнь. Он сидит на ступенях лестницы и раскачивается от переполняющей его боли, раскаянья и понимания невозможности ничего изменить и исправить. По крайней мере, сейчас. Потом он во всем разберется, он вымолит у жены прощение. Сергею и в голову не приходит мысль отказаться от самых дорогих в его жизни людей. Марина простит его. Потом. Обязательно простит. Она не сможет не простить его. Они слишком горячо, слишком нежно любили друг друга, нет, не любили – любят. Ему лишь надо собраться с мыслями, посоветоваться… Точно, он посоветуется с Михой. Тот наверняка подскажет ему, как поступить в этой ситуации. Вдвоем они найдут выход из положения. Сергей встает и забирает чемодан. Дышать трудно. Наверное, это потому, что раньше они дышали одним с Мариной воздухом, и теперь он испытывает резкое кислородное голодание, жадно глотая разреженную атмосферу. Нет, он не сможет жить без нее, без нее и Нютки. Нютка! Как же хочется пойти к ней, прижаться лицом к теплой, одетой в пижамку доверчивой спинке. Но нельзя. По крайней мере, сейчас. Нет, нельзя. Сергей нажимает кнопку лифта и спускается вниз.

Марина сползла на пол в прихожей, как только захлопнула дверь. Ей хотелось биться и метаться по полу, колотя кулаками и крича от боли и гнева. Но в квартире стояла чуткая тишина, и она боялась разбудить Нютку. Нютка. Именно из-за Нютки ей надо быть сильной. Казаться сильной. Идти вперед, не думая о том, что все нутро выжжено кислотой предательства. Что будет с ними – с ней и Сергеем? Она не знала. Сможет ли она когда-нибудь простить мужа? Сейчас казалось, что нет. Но в будущем, в отдаленном и невозможном будущем? Ведь есть еще и Нютка. Сможет ли она простить мужа ради дочери? Марина не могла ответить на этот вопрос. Вопросы и ответы роились в ее голове обжигающими огненными мухами, не давая покоя ни на минуту. Что же делать? Сейчас - ничего. Надо просто идти, с завтрашнего дня и отныне надо будет просто идти, механически передвигая ноги. Да, надо встать и идти. Даже зная, что хорошо уже не будет никогда.

Иду, и надеюсь, и верю,

Отринув безумье конца.

Так ждут неразумные звери

Мучительной пули ловца.

Так ждут, поверяя лишь звездам

Истерзанных душ своих крик,

Глотая отравленный воздух

В последний мучительный миг.

ГЛАВА 46. Ксандра. Новая беда

Утро снова выдалось пасмурным, прямо под стать моему настроению. Я не спала почти всю ночь, ворочаясь в постели и орошая подушку слезами. Да кто же этот гад, что все это заварил? Казалось, что все указывало на то, что злодеем был Гоша. Однако мне отчаянно не хотелось в это верить. Пусть кто угодно, но только не Гоша. Какая же я упертая дура: разве мне не представили вчера явное доказательство того, что во всем виноват именно он? Так почему же я так отчаянно хочу найти ему оправдание? Более того, я всю ночь рыдала, думая о том, что теперь проклятье настигнет его. Вот идиот! Ну неужели нельзя было открыться мне? Я бы, наверное, придумала, как его спасти. Ну хорошо, не я, Саша бы придумала. Она такая: только с виду суровая, а милосердия и жалости в ней много, даже к убийцам и разным потусторонним тварям. А тут просто запутавшийся человек. Я не могла поверить, что Гоша сам, по своему почину пошел на убийство. Не может этого быть, я ведь видела его ауру, я ведь чувствовала, какой он хороший, какой он добрый человек. Его запутали, его обманули! Господи, да кто же эта гадина, что готова убивать одних людей и подставлять других?

Я поспала всего пару часов и проснулась с раскалывающейся от недосыпа головой. Придя на кухню, увидела там Лу, которая, как оказалось, встала еще ранним утром и тихо читала на кухне, тактично дожидаясь всеобщей побудки.

Тогда я пошла к Тане и честно попыталась было пошептать ей на ухо: «дети, дети, просыпайтесь, петушок пропел давно», но услышала в ответ только что-то неразборчивое, что-то вроде «я еще чуть-чуть полетаю, Ксандра, потому что у меня алмазное топливо не закончилось», и на этом я свернула наш диалог. Пусть ребенок спит. Такие потрясения вчера бедняжка испытала.

Я заглянула в комнату, где спала Саша, и увидела, что она, тоже не выспавшаяся и, как следствие этого, сердитая на жизнь, разговаривает с кем-то по телефону, не стала ей мешать и пошла на кухню. Сашин разговор затянулся, поэтому я уже успела позавтракать, когда подруга наконец ввалилась в кухню.

- И что теперь? – спросила я Сашу, подождав, пока зверское выражение на ее лице сменится на более человеколюбивое.

- Теперь? - Саша начала делать тосты из заплесневелого хлеба, без всякого милосердия убивая зародившуюся в них жизнь высокой температурой. - Теперь я поеду и покопаюсь в кладовке тайн этой семьи. Авось да выужу среди пыльного хлама что-нибудь пригодное для наших дел.

- Ты что-то узнала? – поинтересовалась я, намекая на звонок.

- Да, есть немного, - уклончиво ответила Саша. - Кроме того, я договорилась о встрече с одной женщиной.

- Какой?

- Это университетская подруга Марины. Ее зовут Ольга.

- Ольга? – подняла бровь Лу. - «О. Т.»?

- Не знаю. Однако я собираюсь с ней подробно побеседовать о молодости матери Тани. Нашего телефонного общения мне не хватило.

- А вам не кажется, - мягко заметила Лу, - что мы смотрим на дело несколько однобоко?

- Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Саша.

- Ну вот мы все время злодея ищем. Но ведь в этой истории кроме злодея есть еще и герой-заступник. Разве не важно понять, кто он и мотивацию его поступков?

- Ты про что? – удивилась я.

- Ну как же! Таню ведь все время кто-то спасал. Лифт должен был упасть – у нее ключи пропали. Бутылку бросили – по телефону позвонили. Ладно, ключи она могла не увидеть. Но телефонный звонок уж никак не мог ей почудиться.

- Вы знаете, - сказала я, - а ведь Лу права. Более того, я и сама почувствовала, что вокруг Тани борются две силы. Одна темная, а другая светлая. Так что я с Лу соглашусь.

- И я согласна, - уверено кивнула головой Саша. - Это мне тоже было понятно с самого начала. Если бы ей не помогали, она давно бы уже мертва была. Что ты, Ксюша, морщишься? Надо правде в глаза смотреть. Таня все последнее время по кромке ходила. И да - есть у нее защитник. Только нам-то что с того? Нам надо врага найти. И побыстрее. Пока он со всей семьей не покончил. Поэтому я сегодня активизируюсь, встречаюсь с Ольгой, активно занимаюсь поиском информации, а на завтра билеты закажу.

- Куда? – поинтересовалась Лу.

- Ну как куда. Поеду общаться с родителями Тани.

- Что, прямо на круизный лайнер поедешь? – удивилась я. - С вертолета будешь десантироваться?

- Нет, на подводной лодке вдогонку поплыву, - сказала Саша, намазывая масло на тост. - Скажешь тоже, Ксения. Ну вы же сами понимаете, что необходимость прямого контакта со старшим поколением неминуемо назрела. Подруга подругой, но лучше самих родителей Тани мне никто не сможет рассказать все подробности дела. Ведь все указывает на то, что ноги растут именно из их прошлого.

- А можно я тоже на круизный лайнер? – с надеждой спросила я и умильно взглянула на Сашу.

- Мультивиза есть? – прищурилась на меня Саша и выставила нож с куском масла.

Ага, и вилла на Багамах тоже. Да у меня даже загранпаспорта нет. Я грустно покачала головой.

- Тогда, Ксюша, скузи. Дальше деревни Гадюкино ты не выездная. Участие в кастинге на роль девушки Джеймса Бонда откладывается до визита в паспортно-визовое отделение.

Я фыркнула и пожала плечами. Ну и ладно. Не больно-то и хотелось. Обойдусь и без лайнера. Вот накоплю денег и сама махну… махну… м-м… Ладно, сначала денег надо накопить, а потом и махалку включать.

- Тогда разбегаемся? – уточнила Лу. - Каждый по своим делам? А Таня пусть дома посидит. Пока мы не будем стопроцентно уверены в том, что ей ничего не угрожает.

- Вы как хотите, но я здесь не останусь, - заявила, как обычно, вовремя появившаяся Таня. - Кстати, доброе утро!

- Иллюстрация к тому, как доброе утро может перейти в разряд хмурого, - прокомментировала Саша. - И чем тебя дом родной не устраивает, беспокойное дитя?

- Страшно тут, - поежилась Таня. - Одна точно не смогу.

- Если надо, я с тобой останусь, - охотно предложила я.

Бросать Таню в одиночестве и вправду не хотелось. Вот закончится все, тогда и вернусь к своей работе. Бог с ними – с деньгами.

- Я в любом случае предпочла бы, чтобы Таня одна не оставалась, - заметила Саша. - Лучше всего, если вы с ней в мое отсутствие по очереди будете сидеть.

Я закивала головой.

- Что ж, надо, так надо, - не стала спорить Лу.

Раздавшийся в гостиной звонок домашнего телефона прозвучал резко и неприятно. Таня пошла брать трубку.

- Кто первый остается с Таней? – спросила меня Лу.

- Лу, я хочу, чтобы ты со мной занялась изучением прошлого семьи, - потребовала Саша. - В этой роли ты гораздо полезнее.

- Значит, я гожусь только на роль няньки? - усмехнулась я.

- Нянька с экстрасенсорными способностями, - мечтательно произнесла Лу.

- Экстранянька. Пассами определяет степень наполненности подгузников и уровень подогрева смеси, - подхватила Саша.

Я только набрала воздуха в легкие, чтобы дать достойный ответ, как вдруг в кухню ворвалась Таня. На ней не было лица, а губы дрожали.

- Мама! Мама! – закричала она.

- Что? – выдохнули мы втроем.

Саша с размаха поставила чашку на блюдце, и хрупкий фарфор жалобно звякнул.

- С мамой беда!

- Объясни спокойно, не кричи, - хладнокровно потребовала Саша.

- Мне бабушка позвонила, а ей отец, - затараторила Таня. - Короче, с мамой что-то случилось. Бабушка толком не поняла, да и отец говорил сумбурно. Ее сегодня госпитализировали с лайнера в больницу. То ли инсульт, то ли еще что. Ничего не понятно. Отец просил передать, что сам позвонит, когда ему будет известно, в чем дело. Но, судя по всему, все очень плохо. Очень плохо.

Таня уселась на стул с потерянным видом. Бедный ребенок! Сколько на нее всего навалилось!

Мы переглянулись. Сбывались наши мрачные прогнозы. Кто-то, кого мы так толком и не вычислили, добрался до матери Тани.

- А я так грубо с ней вчера разговаривала, - с раскаяньем сказала Таня.

- О чем вы вчера разговаривали? – решила уточнить Саша.

- Ну, она позвонила вне графика, вот я и спросила ее, что за болезнь она там подхватила, вызвавшую обострение материнской заботы.

- А она не должна была звонить?

- Обычно отец с матерью через день звонили. Вчера отец днем позвонил, а мать должна была сегодня. Но она почему-то вчера.

- А как она это тебе объяснила?

- Ну, сказала, что беспокоится обо мне, - убитым голосом сказала Таня. - Она все расспрашивала меня, а я ей грубила. И теперь она в больнице лежит при смерти.

Таня всхлипнула.

- Та-ак, - сказала Саша. - Теперь откладывать поездку нельзя. Я срочно сегодня же лечу к твоим родителям.

Таня подняла на Сашу глаза с надеждой.

- Вы поможете им? Вы их спасете?

- Я сделаю все, чтобы ситуация разрешилась наилучшим для всех образом, - уклончиво сказала Саша.

- Хорошо, сделайте все, что сможете, - попросила Таня, - Я вам верю.

Саша ласково погладила Таню по голове и, позвав нас с Лу кивком головы за собой, вышла в коридор.

- Мы с Лу уезжаем, Ксюш. У меня встреча, потом самолет, а Лу займется поисками недостающей информации. А ты будь с Таней. Ждите звонка от отца. В крайнем случае, пусть Таня ему попозже сама позвонит и узнает, в каком он городе и в какой больнице. И чем раньше, тем лучше. Сегодня вечером я уже хочу быть рядом с Сергеем. А мне еще билеты надо заказать.

- Саш, - ухватила я подругу за локоть, когда она вслед за Лу выходила из квартиры, - скажи честно, ты уже знаешь, кто во всем этом виноват?

Саша помедлила секунду и честно сказала:

- Да, я догадываюсь. По крайнем мере, другого объяснения я не нахожу. Но мне нужны доказательства. Поэтому я еду их искать.

- А мать Тани ты сможешь спасти?

- Не знаю, Ксюш, не знаю. И за отца Тани я беспокоюсь. Он тоже под угрозой. Боюсь, не опоздали ли мы. Ладно. Давай до связи. Увидимся, когда я вернусь. Пока.

И дверь за ними захлопнулась, оставив нас с Таней наедине с угрызениями совести и тревогой за ее близких.

ГЛАВА 47. Саша. В больнице ​

Сашин самолет приземлился уже ближе к вечеру, и из аэропорта она сразу же поехала в больницу Святого Стефана. Именно в эту больницу, как сказала Таня, доставили жену Сергея. Девушка добралась быстро, благо ехать было недалеко. Врачи отказались давать Саше сведения о том, в каком состоянии пациентка, но указали, где найти ее мужа. Сергей был в комнате для родственников, и Саша сразу же узнала его по фотографии.

Он сидел в кресле, откинув назад голову и сняв очки. Саша некоторое время молча разглядывала мужчину, потом осторожно присела рядом. Сначала Сергей, казалось, даже не обратил внимания на сидящую рядом девушку, потом открыл глаза, надел очки и взглянул на нее. Саша смотрела прямо на мужчину.

- Excuse me? – спросил Сергей, не понимая вопросительного взгляда незнакомки.

- Меня зовут Саша, - представилась девушка, не улыбаясь. - А вы Сергей. Я видела вашу фотографию дома у Тани.

- Что вы говорите? - казалось, что Сергей не мог сразу вникнуть в суть слов девушки. - Какой Тани? Вы говорите о…

- Вы совершенно правы. Я говорю о вашей дочери, Тане.

- Кто вы?

- Меня послали сюда люди, которые занимаются делом вашей дочери.

- Каким делом? О чем вы вообще говорите? Что происходит? - теперь Сергей заволновался, и его апатию сняло, как рукой. - Еще раз спрашиваю, кто вы такая и какое отношение вы имеете к Тане, - Сергей уже почти начал кричать.

- Успокойтесь, Сергей, - Саша подняла руку в предостерегающем жесте. - Не надо шуметь и привлекать внимание людей. Я вам все сейчас подробно расскажу.

- Где моя дочь?

- Дома. Вы же с ней сегодня разговаривали, не так ли?

- Я должен ей позвонить.

- Разумеется. Звоните.

Саша осталась сидеть на месте, пока Сергей, отойдя в конец коридора, разговаривал о чем-то с дочерью по телефону. Несколько раз он повышал голос, но ответы Тани заставляли его умерить пыл, и Сергей снова начинал говорить спокойней. Он взглянул на сидящую Сашу, видимо, спрашивая о ней Таню, но девушка не стала отводить взгляд. Саша подождала, пока Сергей возьмет себя в руки и снова сядет рядом с ней.

- Простите, я должен был убедиться, что с ней все в порядке.

- Я вас понимаю, Сергей. Вы все сделали правильно. Таня сейчас не одна и в безопасности. С ней моя коллега, которая за ней приглядывает.

- Все равно ничего не понимаю. Таня сказала, что вы ей помогали, даже спасли, но в чем выражалась эта помощь и это спасение, она не сказала. Предложила узнать у вас.

Сергей требовательно взглянул на сидящую рядом с ним сероглазую девушку. Она была чем-то ему симпатична, то ли своим сочувственно-грустным взглядом, то ли открытым лицом со спокойными чертами уверенного в себе человека.

- И я вам все сейчас расскажу, Сергей. Не волнуйтесь. Расскажу, но взамен потребую откровенности и от вас. Собственно, за этим я и прилетела в такую даль. Чтобы поговорить с вами и узнать интересующие меня детали.

- Какие детали?

- Детали, касающиеся вашей личной жизни.

- А с чего вы взяли, что я вам что-нибудь буду рассказывать?

- Ну хотя бы с того, что жизнь вашей дочери не может быть вам безразлична. Если вы дорожите Таней, то вы дадите мне нужные сведения, чтобы я могла защитить вашу дочь.

- Какой-то бред! То, что вы несете, это просто бред!

Сергей снова вскочил с кресла и заходил по комнате. Саша спокойно ждала, пока пройдет его вспышка. Наконец мужчина успокоился и уселся на место.

- Пока вы не объясните, в чем дело, я ничего рассказывать не собираюсь.

- Разумно. Я этого и не требую. Тогда начну рассказывать я. Дело в том, что с неделю назад в наше детективное агентство обратилась ваша дочь Татьяна. Она подозревала, что кто-то покушается на ее жизнь. Мы провели расследование и выяснили, что она была права. Ее жизнь, к нашему большому сожалению, действительно находилась под угрозой. Было несколько покушений, но, к счастью, ни одно из них не удалось. Последнее было два дня назад. Ночью в вашу квартиру вошли и перепилили газовый шланг, стараясь выдать убийство за несчастный случай. Таня проснулась вовремя, почувствовала газ и успела выйти из квартиры. Кстати, по возвращении вам придется менять газовые шланги на кухне.

- Это же черт знает что! Почему Таня ничего мне не сообщила? Я первый раз об этом слышу!

- Извините, но этот вопрос не ко мне. Не хочу влезать в ваши отношения с дочерью, но они не кажутся мне слишком доверительными.

- Это вас не касается, - лицо Сергея стало гневным.

Он снова встал и заходил по коридору. Так вот в чем дело! Он ведь понял сразу, он ведь почувствовал, что с Таней что-то происходит, что-то нехорошее, пугающее, какие-то перемены в ее жизни. Бедная девочка! Так вот почему она так ласково, так нежно разговаривала с ним в последние дни. Боже, неужели надо было случиться такому несчастью, чтобы он спустя много лет услышал от своего родного ребенка слова любви и нежности! «Папочка, я тоже тебя люблю!» Как давно он не слышал этих слов, этих переворачивающих душу слов. Сердце снова кольнула боль от понимания утраченного. Все разорвалось, распалось. Он сам все испортил. Своим предательством Марины, своим уходом от нее. Тонкие нити к Марине и к Нютке порвались одна за другой, и неизвестно, сможет ли он сохранить связь с дочерью.

Сергей снял очки и протер их. В последний год зрение сильно упало, и ему приходится носить эти дурацкие очки, к которым он никак не может привыкнуть и которые доставляют кучу дискомфорта.

- Ладно, Саша, будем считать, что вы правы, а я не прав, - Сергей говорил уже более спокойным тоном. Он снова сел рядом с девушкой, - Мне неприятно и больно сознавать, что со своей бедой дочь пришла к чужим людям, а не ко мне, но изменить я этого не могу.

- А может, все немного не так, Сергей? – мягко предположила Саша. - Таня уже взрослый человек. Может, она не захотела вам портить отдых? Не захотела вас пугать и огорчать? Посчитала, что она достаточно самостоятельна, чтобы решить эту проблему? Может, она решила, что достаточно сильна, чтобы теперь оберегать вас?

- Что ж. Я думаю, что это я смогу у нее узнать сам попозже. А сейчас давайте по существу дела. Вы узнали, кто покушается на мою дочь?

- Я догадываюсь, кто за этим стоит. Но для этого мне надо получить от вас информацию. Вы готовы ответить на мои вопросы?

- Спрашивайте!

Саша выдохнула. Самое тяжелое было получить согласие Сергея на это. И даже сейчас она не была уверена, что он расскажет ей все, но иного выбора не было.

- Хорошо. Первый вопрос. Что такого изменилось за последний год? Что вы такого сделали, что именно сейчас Таню захотели убить? Короче, мне надо знать, что произошло в последнее время такого, что сделало Таню неугодной наследницей. Вы понимаете меня?

Сергей, нахмурившись, смотрел на Сашу, потом медленно кивнул. Он отвернулся и немного помолчал.

- Надо же, как все повернулось, - усмехнулся он. - Как все стало рушиться. Рушиться, как карточный домик.

- Сергей, простите, но мне нужно знать точный ответ на мой вопрос. На кону стоит жизнь вашей дочери.

Сергей снова снял очки и потер измученное лицо рукой. Саше было жаль этого мужчину, но ей нужен был ответ.

- Все просто, Саша, - наконец сказал он. - Все чертовски просто. В феврале этого года у меня диагностировали опухоль головного мозга. К сожалению, это не операбельно. Я консультировался со многими ведущими врачами, и все они в один голос сказали одно и то же. Мне, правда, посоветовали одну клинику. Самое смешное, что даже не в Израиле или Германии, а в России. Какое-то экспериментальное лечение. Мой ведущий врач направил туда мои документы, и сейчас мы ждем ответа. Но он предупредил, что шанс очень мал, даже если они согласятся. Я тоже не особо на это надеюсь. В чудеса я не верю.

Саша вздохнула. Это многое объясняло.

- Мне очень жаль, - сказала она. - Извините, но кроме этой стандартной фразы мне сказать нечего.

- Не надо ничего говорить. Я уже смирился с этим.

- Какой прогноз?

- Год. Если повезет.

- Понятно.

- Поэтому в феврале я начал переписывать свой бизнес на жену, а недвижимость и большинство денежных вкладов: и в России, и за рубежом, -на дочь, на Таню.

- Кто знал об этом?

- Да, в общем-то, никто, - удивился Сергей. - Семье я не стал ничего говорить. Зачем их расстраивать?

- Но все же?

- Все документы подготавливал Михаил, мой друг. Он заведует всеми юридическими вопросами в компании. Я попросил его держать все в тайне.

- Значит, только Михаил?

- Да, только он один.

- А он ничего не получает по завещанию?

- Нет, с какой стати? – удивился Сергей.

- Хорошо. Теперь мне многое стало понятным. Теперь другой вопрос. Почему Таня почти ничего не помнит о своем детстве до пожара?

Сергей замялся.

- Видите ли, это была идея жены…

- Идея о чем?

- Что ребенку не стоит помнить такие трагические моменты своей жизни. Что это окажет тяжелое воздействие на ее психику…

- Так что вы сделали?

- Жена пригласила какого-то крутого специалиста, который поработал с Нюткой и смог заставить ее забыть те страшные события. Вместе с ними стерлась и часть воспоминаний о ее младенчестве.

- Вы видели этого специалиста?

- Нет, - удивился Сергей. - Я был очень занят другими делами и не присутствовал при сеансах. Да и зачем? У него ведь все прекрасно получилось. Нютка забыла и этот пожар, и многое другое…

- А также она забыла еще кое-что. Вернее, кое-кого, - мягко заметила Саша и увидела, как губы Сергея дрогнули.

- Да, и кое-кого, - покаянно согласился он. - Иногда я жалею, что не попросил этого психолога поработать и со мной…

ГЛАВА 48. Лу. Снова Гамаюн

Лу медленно шла к дому Тани. Был полдень, и солнце наконец соизволило окинуть милостивым взором тонущий в проливных дождях город. Однако Лу не могла радоваться солнцу. Ее ноги как будто придавливала к земле свинцовая тяжесть.

Весь вчерашний день Лу провела в поисках документов. Она перерыла архивы и раскопала все, что было возможно. Саша торопила ее, говоря, что каждая минута промедления может принести новый горький плод. Что ж, поиск правды тоже принес свои плоды, горькие плоды. Лу казалось, что она сама отравлена горечью этих плодов. Яблоко познания. И вкусили они плод с древа познания, и познали они и добро, и зло. Да, к сожалению, познание не всегда влечет за собой радость. Уж Лу-то это знала, напившись когда-то давно вдоволь этого яда. И вот теперь она несла его другому человеку. Впрочем, нельзя повзрослеть, не узнав и грустную сторону жизни. А Тане пришла пора повзрослеть. И уж в любом случае она имела право знать правду.

Саша позвонила Лу утром и рассказала все в подробностях. Теперь козырей у них на руках было даже больше, чем требовалось.

- …Вот так обстоят дела, Лу, - закончила рассказ Саша, находящаяся в тысячах километров от Москвы.

- Я тоже нашла все документы, Саш, подтверждающие твои слова. И что же мне теперь делать с этим?

- Я думаю, что скрыть уже ничего не получится. Это была ошибка столько лет скрывать от Тани правду.

- Но имеем ли мы право?

- Я не знаю, Лу, - голос Саши звучал устало. - Я знаю лишь одно: правду скрыть уже не удастся. И если они хотят сохранить семью, то им придется быть честными друг с другом.

- И когда мне рассказать ей все?

- Да хоть сейчас. И это малодушно, но я очень рада, что нахожусь от вас так далеко. Хотя у меня тоже выдалась тяжелая ночь и еще более тяжелое утро.

- У тебя усталый голос.

- Да, я не спала всю ночь. Сейчас с Сергеем. Он тоже еле держится на ногах. Я должна помочь ему перенести все это.

- Так мне поехать к Тане и поговорить с ней?

- Ну разумеется. Не по телефону же.

- Хорошо, Саша. Я поговорю с Таней.

- Удачи тебе и Ксюше.

- И тебе тоже.

Лу вошла в подъезд и прислонилась к стене, пропуская рабочих, несущих какие-то железяки. Работы в шахте лифта шли каждый день, не прекращаясь. Лу подождала пару минут и стала подниматься наверх.

Странно, но, несмотря на полдень, в подъезде было очень тихо. Лу уже привыкла к почти беспрерывному перемещению людей вверх и вниз по лестнице и к гулу в шахте лифта, эхом отдающемуся по всему дому. Однако сейчас вокруг стояла зыбкая обманчивая тишь. Лу слышала каждый свой шаг, ложащийся шуршанием на каменные ступени.

На площадке четвертого этажа она вдруг почувствовала чье-то присутствие и подняла голову. Около окна между этажами стояла девушка, которую Лу сразу же узнала: это ее она видела несколько дней назад. Тогда незнакомка скрылась от Лу, однако теперь она не попыталась уйти, а осталась стоять у окна, глядя на улицу. Лу медленно приблизилась, чувствуя, как холодок разливается у нее по спине, и остановилась в шаге от незнакомки.

Девушка стояла неподвижно, безучастно наблюдая за стаей кружащих в небе голубей, чье оперение ярко вспыхивало в лучах яркого солнца. Когда Лу подошла, девушка повернулась к ней, и Лу окунулась в усталую грусть серых глаз.

- Ты ведь теперь ей все расскажешь? Я права? – спросила незнакомка вместо приветствия.

- Да, я все расскажу Тане, - вынуждена была признаться Лу. - Пришла пора говорить правду. Молчание слишком затянулось. Оно тянулось долгие-долгие годы. Целых одиннадцать лет.

Незнакомка молчала, и Лу решилась на вопрос.

- Это ведь вы… это ведь ты, - поправилась она. - Это ведь ты ей помогала: ставила чашку на стол, чтобы Таня обратила на нее внимание, спрятала ключи, когда лифт должен был упасть, потом разбила фотографии, чтобы разбудить Таню шумом и чтобы показать второй спрятанный внутри снимок. И по телефону звонила тоже ты, да?

Незнакомка кивнула головой.

- То есть все это время это ты помогала ей?

- А кто же еще? Я не могла помочь ей по-другому, я была в отчаянье.

- Я даже не могу себе представить, что ты пережила, - сочувственно призналась Лу. - Не в силах помочь, не в силах защитить, не в силах спасти.

- Что я чувствую? А что чувствует бескрылая птица, которая не может подняться в небо? Что чувствует птица, которая обречена вечно летать, ведь ее падение предскажет чью-то беду? Которая поет, понимая, что ее песню никогда не услышат, а услышав, все равно не поверят?

- Как Гамаюн, - сказала Лу. - Ты, как Гамаюн.

- Гамаюн… - повторила незнакомка, как будто примеряя это имя к себе. - Что ж. Пусть так, - она бледно улыбнулась. - Что я могла сделать? Только свить гнездо под ее окном, чтобы петь о своей любви.

- Но это не может продолжаться вечно, - заметила Лу. - Ты не можешь быть с нею всегда. Отпусти ее.

- Разве я держу ее?

Лу задумалась.

- Ты права. Это не ты ее, это она тебя держит.

- У тебя есть дети? – спросила девушка.

- Я не могу иметь детей, - глухо ответила Лу и отвела глаза. - Это мое проклятье.

Незнакомка взглянула на нее странно блеснувшими глазами.

- Что ж. Мне жаль тебя. Я счастливее тебя.

- И это несмотря на?.. – Лу повела рукой вокруг.

- Несмотря. Всегда несмотря, всегда невзирая ни на что, всегда вопреки.

Девушка замолчала. Замолчала и Лу, пытаясь переварить слова незнакомки.

- Иди, тебя ведь ждет Таня, - наконец поторопила ее девушка. - А мне спешить некуда.

Она улыбнулась Лу и устало махнула рукой. Лу поднялась на пятый этаж и позвонила в квартиру.

Лу и Ксандра сидели с Таней на кухне и пили чай. Лу осторожно водила ложечкой в чашке и рассказывала.

- …И тогда твои родители поженились.

- Откуда вы все узнали про моих маму и папу? – спросила Таня, взволнованно блестя глазами. - Они никогда не рассказывали мне про то, как познакомились и влюбились друг в друга. Никогда.

- Это все рассказала нам близкая подруга твоей мамы. Ее зовут тетя Оля, и она будет очень рада с тобой увидеться.

- Тетя Оля… - задумчиво произнесла Таня. - Не помню. А почему она никогда не приходила к маме в гости?

- Она приходила. Она часто приходила к тебе в гости, когда ты была маленькой. Твоя мама и тетя Оля очень дружили и были близки. Она и сейчас очень хочет тебя увидеть. Я дам тебе ее номер телефона и адрес, и ты сможешь сама с ней встретиться и обо все расспросить.

- Посмотрим, - упрямо сжала губы Таня. - А дальше что было?

- Твои родители поженились и стали жить в квартире, которая находится в Таганском районе. Там же у них родилась прекрасная маленькая девочка, в которой они души не чаяли и которую назвали Таней.

- Да, я помню тот дом, - оживилась Таня. - Детскую площадку помню, тополь. Он такой огромный был.

- Тополь и сейчас там стоит. А квартира с тех пор пустует. Отец оставил ее для тебя, чтобы ты могла там жить, когда захочешь быть самостоятельной.

- Кру-у-уть! – восхитилась Таня, - Я думала, что они продали ее.

- Нет. Это квартира твоей матери, и отец не решился по своему усмотрению распорядиться ею. И есть еще кое-что, - Лу покусала губы, думая над тем, что говорить раньше.

- Что? – спросила Таня, и в ее глазах проступило подозрение. - Вы что-то скрываете от меня? Что-то неприятное? Вы рассказывайте, рассказывайте мне все. Не надо ничего замалчивать. Я хочу знать правду. Даже если правда будет болезненной.

- Она будет очень болезненной. Ты готова к такой правде?

Лу с сочувствием посмотрела на девочку, всем сердцем переживая за нее. Ксандра взяла руку Тани и ласково погладила в знак поддержки. Таня с тревогой взглянула на нее, потом перевела взгляд на Лу и уверенно кивнула головой.

- Хорошо, - сказала Лу. - Так вот. Когда ты была маленькой, у твоего отца появилась другая женщина.

- Ах, так вы об этом хотели сказать, - с облегчением выдохнула Таня. - Ну это не новость. Отец не раз изменял матери. Он даже пару раз уходил из дома. Мать врала мне, что у него командировка, но потом по телефону жаловалась подругам, что, мол, этот кобелина опять загулял. Ой! Не стоило мне сейчас так говорить, да? – тут же раскаялась в своих словах Таня.

- Когда ты была маленькой, - словно не заметив ее слов, продолжила Лу. - Отец изменил твоей матери. Она узнала об этой измене и выгнала его из дома. Они поссорились. Отец ушел, а вы с матерью остались на старой квартире. Отец пытался помириться. Он очень любил твою мать. Очень. Так рассказала нам тетя Оля. И возможно, они бы снова сошлись, потому что твоя мать тоже очень любила твоего отца. Однако через месяц после их разрыва в вашей квартире случился пожар.

- Почему? – почти шепотом спросила Таня, слушавшая с широко раскрытыми глазами, в которых роились тысячи вопросов.

- Почему пожар? – уточнила Лу. - Просто несчастный случай. Мы посмотрели материалы расследования. Взорвался и загорелся мобильный телефон. Он лежал в кармане куртки, которая висела в шкафу в коридоре. Огонь перекинулся на одежду, потом быстро распространился по квартире. Вы с матерью были тогда дома в дальней комнате.

- Но почему я ничего не помню… - растерянно прошептала Таня. - совсем ничего не помню.

Девочка приподняла рукав рубашки, посмотрела на шрамы, навсегда отпечатавшиеся на тонкой коже, и провела по ним пальцем, словно увидев их впервые.

- Это ведь тогда, да?

Лу кивнула головой.

- Пожарные приехали быстро, пробились сквозь огонь и вытащили вас с мамой с балкона, где вы лежали без сознания, надышавшись угарным газом. Твоя мама закрывала тебя своим телом, поэтому тебе удалось отделаться всего несколькими ожогами. Твоя мама пострадала гораздо сильнее. Вас привезли в больницу, где ты скоро пришла в себя. Тебе залечили ожоги и последствия отравления.

- А мама? – спросила Таня, в глазах которой выступили слезы.

- Таня, - сказала Лу, помедлив буквально секунду. - Дело в том… Дело в том, моя милая, что твоя мама была в очень тяжелом состоянии. У нее были ожоги, несовместимые с жизнью.

- Нет! Нет!

- Прости, Танечка, мне тяжело это говорить, но твоя мама умерла тогда. В больнице. Одиннадцать лет назад.

ГЛАВА 49. Марина. Сиреневые небеса

Марина почувствовала запах гари сквозь сон. После прогулки на улице она уложила Нютку спать на большой кровати и сама прилегла рядом. С каждым днем ей становилось все труднее и труднее уговаривать дочку поспать днем: Таня росла и начинала требовать «взрослого» распорядка дня.

- Ну поспи со мной, Нюток. Хоть чуток, - пыталась шутками уговорить дочку Марина и зарывалась носом в живот хохочущей Тани. - Пожалей мамочку. Я так устала. Давай вместе поспим.

- Я не хочу спать. Я только полежу с тобой, - капризничала Нютка, но в конце концов соглашалась и укладывалась в обнимку с Мариной на кровать.

Там она долго пыхтела, примащиваясь под бок Марине, имитирующей сон, но потом всегда засыпала. Иногда и сама Марина не выдерживала и засыпала под аккомпанемент сладко сопящей дочери.

Вот и сегодня ее сморил сон, и она с трудом разлепила слипшиеся веки, пытаясь понять, откуда мозг почуял угрозу и дал сигнал к пробуждению.

Опасность! Беги, Марина, беги! Что-то неладное! Просыпайся! Спасайся!

Марина вдохнула странный воздух и рывком села на кровати. Голова сразу закружилась, в висках отозвалось острой болью. Но глаза уже увидели то, о чем настойчиво трубил мозг: из-под двери медленно выползали жидкие клубы дыма и растекались по комнате.

Марина вскочила с кровати, слыша за спиной сонное бормотание проснувшейся Нютки:

- Мама, ты куда?

Открыв дверь в коридор, Марина увидела лишь клубы гари, а за ними, вдали, около входной двери, уже бушевало пламя.

Марина захлопнула дверь, закашлявшись. Сзади в нее вцепилась перепуганная Нютка, тут же принявшаяся реветь в голос.

- Тише, Нютка, тише! Все будет хорошо, – попыталась успокоить то ли себя, то ли дочь Марина, лихорадочно раздумывая, что же делать.

Надо позвонить пожарным. Но телефон остался там, в коридоре, где сейчас бушует пламя. Вызвал ли кто-нибудь пожарных? Балкон!

Марина бросилась к балкону и, рванув дверь, выскочила на улицу с прилипшей к ней испуганным хвостиком дочерью.

- Помогите! Пожар! – закричала Марина, обращая внимание немногочисленных людей, которые ходили далеко внизу.

Люди стали поднимать головы, что-то показывать пальцем, еще толком не понимая, чего от них хотят. Но вот в дальней комнате лопнуло стекло, и дым повалил черным столбом, поднимаясь в голубое небо.

- Вызовите пожарных! Мы здесь, на балконе! Помогите! – истошно закричала Марина, молясь об одном: чтобы их услышали, чтобы им помогли.

Кто-то ахнул, кто-то куда-то побежал, и Марина, чья жизнь теперь зависела от быстроты и расторопности людей внизу, с бьющимся сердцем могла только наблюдать за их действиями сверху.

Она побежала назад в комнату, стащила с кровати одеяло и закутала в него Нютку. Подушки она положила под низ, а простыню стала запихивать в щель по периметру двери, стараясь хоть так остановить приток дыма в комнату. Потом, кашляя и почти теряя сознание от дыма, она выбежала с Нюткой на балкон и прикрыла за собой дверь.

Дым валил уже и из соседнего окна, густыми клубами разливаясь по стене дома, повисая на ветках замершего в ужасе тополя, который тянул свои руки к Марине, то ли пытаясь спасти ее, то ли сам защищаясь от огненной стихии. Вот пламя вырвалось и из соседнего окна, и жар стал почти нестерпимым.

- Все будет хорошо, Нютка, все будет хорошо, - повторяла, кашляя, Марина и прижимала к себе плачущую и цепляющуюся за нее в ужасе дочь, уже почти не веря в их спасение.

Да что же это? Почему же пожарные не едут? Марина заставила Нютку опуститься на пол, вспомнив, что внизу дыма должно быть меньше, а сама обняла ее, завернутую в одеяло, и прижала к стене, отгородив о подбирающегося к ним пламени.

«Вот так нас и найдут, - мелькнула в голове горькая мысль. - Как же так? Господи! Защити и спаси Нютку! Меня не надо! Только ее! Я прошу тебя: спаси ее, мою Нютку! Ради всего хорошего, что я делала в этой жизни, спаси ее! Только ее!»

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою…» Почему именно эти слова, а не какие другие пришли ей сейчас на ум? Почему именно эти слова вспыхнули в ее памяти в знак защиты, в знак просьбы о помощи свыше? Слова земной любви, пронесенные сквозь тысячи, тысячи лет, слова, сказанные человеком, чьи кости давно рассыпались мелкой пылью мирозданья. «Положи меня, как печать, на сердце твое, - прошептала Марина, прижимая к себе Нютку. - Печать – это ты, Нютка! Ты, и только ты навсегда запечатлелась в моем сердце! Несмываемая печать. И куда бы я ни ушла, эта печать всегда будет гореть клеймом нежности в моем сердце. Ибо крепка, как смерть, любовь…» Марина закашлялась. Что же там было дальше? Почему ей показалась это таким важным? «И крепка, как смерть, любовь...» Марина почувствовала, что теряет сознание. Пламя уже бушевало и в спальне, и последняя преграда – оконное стекло – вот-вот должна было пасть. «Ибо крепка, как смерть, любовь. Не бойся, Нютка, мама с тобой, мы всегда будем вместе с тобой…» И перед тем, как полностью потерять сознание, Марина еще успела услышать спасительный вой сирен, который грозно нарастал, как жалобный вой огромной собаки, жалующейся небесам на свое вселенское горе.

Марина очнулась рывком, словно выпав в действительность из мира забвения и небытия, она легко шагнула вперед и сама поразилась той легкости, с которой свобода движений далась ей в руки. Мир выглядел странно: словно поблекнув, выйдя из фокуса и потеряв отчетливость и осязаемость. Звуки доносились издалека, с трудом пробиваясь сквозь толщу воздуха, лишившегося запаха и вкуса.

Марина с недоумением оглянулась вокруг. О чем так возбужденно переговариваются эти люди в белых халатах? Зачем они столпились вокруг замотанного в бинты тела, с присоединенными к нему аппаратами? Что они делают с ним? Однако даже любопытство было каким-то отстраненным, безразличным.

Марина вышла из палаты, даже не поняв, как ей это удалось. Душу постепенно заполняли странный покой и умиротворение. Женщина стояла в коридоре больницы и безучастно наблюдала за суетой чужих ей людей. Один голос показался ей знакомым и привлек внимание.

- Нет, нет, она не умерла! Она не могла умереть! Марина! Марина!

Сергей? Но почему он плачет? Муж плакал навзрыд, а Михаил стоял рядом и успокаивал друга, сам еле сдерживая слезы.

Марина подошла и встала рядом, но ни Сергей, ни Михаил даже не заметили ее присутствия.

- Она не могла! Только не Марина! Но почему? За что?

Марина помедлила и сочувственно положила свою руку на плечо мужа, но тот даже не поднял голову, не почувствовав ее прикосновения.

Так вот это как – умереть? Стать лишней? Стать лишней и незаметной для дорогих тебе людей? Уже никогда не иметь возможности их обнять, поговорить с ними, сказать им что-то, что не успела? Ведь Марина так много не успела сказать. Она не успела сказать Нютке в тысячный раз, как она ее любит. Нютка!

Марину вдруг обуяло неодолимое желание увидеть дочь. Чувства снова просыпались в душе, жаждущей покоя, и душа снова начала болеть и тревожиться. Марина прислушалась к своему сердцу. Она почувствовала издалека зов дочери. Он шел откуда-то снизу и притягивал ее, как огромный магнит. Нютка! Что с ней? Нютка, я иду к тебе, малыш, я уже лечу!

Девочка лежала этажом ниже, в детском отделении, в отдельной палате. Но и здесь Марину никто не заметил: ни терпеливо уговаривающая Нютку незнакомая девушка, ни плачущая дочь.

- Я не хочу ничего есть, не буду! Где мама? Почему она не идет?

- Танюша, мама сейчас болеет. Она не может прийти. Как поправится, так сразу придет.

Девушка поправляет сбившееся одеяло и снова протягивает Тане тарелку с кашей.

- Покушай!

- Когда мама придет?

- Попозже.

- Я не хочу попозже, я хочу сейчас. Я хочу, как хочу!

- Танечка, поешь немного. Ты должна есть и поправляться. А то мама рассердится.

- Мама не будет на меня сердиться из-за этого.

- А ты подумай, как она обрадуется, если ты будешь хорошо есть. Давай порадуем маму.

Несколько секунд Нютка переваривает информацию, потом неуверенно берет ложку и, продолжая ронять слезы, принимается за еду. Марина смотрит на дочь, и ее сердце обливается жалостью.

Нютка! Неужели Марина должна сейчас уйти от нее? Расстаться с дочерью? Они ведь теперь не могут быть вместе, правда? Они ведь теперь принадлежат разным мирам, и Марина не может переступить незримую границу, разделяющую их? Как это обидно!

Марина подходит и гладит дочь по спутанным волосам, но ее рука не может примять ни одной пряди. Нютка, как будто почувствовав что-то, замирает с ложкой в руках и поднимает голову в надежде. Она смотрит на закрытую дверь, как будто ожидая, что мать вот-вот войдет в нее.

- Я больше не смогу прийти к тебе, Нютка, - шепчет Марина с болью. - Когда-то я так боялась, что наша связь распадется, разорвется. Ты станешь взрослой и больше не будешь нуждаться во мне. Я не ожидала, что наше расставание произойдет так скоро, так ошеломляюще скоро.

- Ешь, ешь, - поторапливает дочь незнакомая девушка и смотрит с томлением на часы.

Что ж! Марина знала, что это однажды случится. Однажды ей придется уйти и оставить позади самых дорогих и близких людей. Разве Бог не выполнил ее просьбу и не спас Нютку? Марина так благодарна ему. Что ж! Она уйдет, оставив земле Нютку, как однажды ушли и ее родители. Все правильно, все так и должно быть. Родители уходят, сделав все возможное и невозможное для своих детей. Родители уходят, а дети остаются. Извечный закон мироздания, который никто не в силах ни побороть, ни оспорить.

Душу начинает заливать печаль расставания. Тоненькие ручейки бегут отовсюду, собираясь в плещущее море. Грустно, как грустно! Перед уходом всегда грустно. Волны печали лижут душу Марины, она качается в них, она пьет их, собираясь с духом для последнего шага, понимая, что должна испить эту чашу до конца перед тем, как сказать последнее «прощай».

Марина вдруг чувствует на лице свет. Стены больницы расступаются, и перед Мариной разливается огромное, распахнутое вглубь небо. Ветер пронзает небеса, он кружится вокруг ног Марины, подталкивая ее вперед. Вот Марина стоит на обрыве, а под ногами бушуют сиреневые небеса. Они зовут ее, они убеждают ее распустить крылья и полететь. Так ведь уже было однажды? Она тогда тоже стояла на берегу, и тогда ей тоже хотелось разбежаться вниз, раскрыть крылья и полететь. Но сейчас она была уверена, что у нее все получится. Небеса расплескиваются нежностью, они зовут ее голосами родных. Кто так ласково зовет меня? Мама? Или папа? Они ведь тоже там? Они ждут меня? Марина делает вперед шаг, еще шаг, чувствуя, как душу уже начинает наполнять радость предчувствия и узнавания.

- Нет! Не хочу есть! Мама! Мама! Где мама?

- Ну-ка заткнись!

Резкий крик словно сбивает Марину с ног. Она спотыкается и останавливается на полпути, недоуменно оглядываясь.

- Сколько можно ныть?!

Незнакомая девушка сердится и кричит на Нютку, и ее красивое лицо искривляется гримасой гнева и отвращения.

- Не может твоя мать прийти! Не может! Не доходит до тебя это, что ли?! Запомни это и заткнись!

Но Нютка продолжает плакать, громко зовя Марину.

Девушка не выдерживает и влепляет Нютке пощечину по щеке, заставив Марину похолодеть и исполниться страшной яростью.

Она поворачивает назад. Небеса зовут ее, но их голос перекрывает голос страха за дочь и растущее негодование. Марина подходит к незнакомке. Она сама не понимает, как это у нее получается, но тарелка с кашей вдруг подпрыгивает и оказывается лежать перевернутой на коленях у девушки.

- Что ты наделала, маленькая мерзавка? – кричит девушка и вскакивает с места.

Она пытается салфетками стереть стекающую у нее по брюкам горячую жижу, потом злобно бросает салфетки на пол и выскакивает из палаты, хлопнув дверью.

Марина остается наедине с ошеломленной Нюткой. Девочка молчит и обводит испуганными глазами комнату.

- Мама! – шепотом зовет Нютка, и ее губы снова начинают дрожать. - Мамочка, ты где? Мне страшно.

- Я здесь, - отвечает Марина и ложится на кровать рядом с дочкой. - Я здесь, Нютка. Не бойся, маленькая. Я здесь, мама никуда не уйдет. Я тебе сейчас песенку на ушко спою. Ту песенку, про звезду, твою любимую. Помнишь? Я тебе ее спою, и ты больше не будешь бояться. Хорошо? Договорились? Ложись, малыш, ложись.

Марина целует макушку дочери и гладит по мокрой щеке. Нютка, как будто почувствовав что-то, послушно ложится в постель и замолкает.

Сиреневые небеса зовут Марину, они переливаются недоступными взорам людей красками, но Марина уже не смотрит туда. Она тихо поет Нютке песенку про звезду, слушая, как стучащее сердитым мышонком сердце дочери успокаивается и начинает биться тише и ровней.

ГЛАВА 50. Марианна. Стрелы ее – стрелы огненные

Марианна лежала, бездумно глядя в потолок. Тело было погружено в беспомощную слабость: даже поднять руку было целым действом, требующим неимоверных усилий. Жизнь в теле текла медленно, неуверенно, застаиваясь в маленьких лужицах, снова подталкиваемая к движению медицинскими аппаратами, но тем не менее безудержно просачиваясь сквозь микроскопические дыры, истекая наружу драгоценными золотыми каплями души.

Вот одна слезинка выкатилась из глаз, потом другая. Сергей давно оставил жену, выйдя в коридор: решил, что та заснула, и Марианна не стала убеждать его в обратном. Ей хотелось остаться одной.

Тихо приоткрылась дверь, и Марианна услышала голос Сергея и голос незнакомой девушки.

- Я бы не хотел, чтобы вы ее сильно беспокоили.

- Не волнуйтесь. Я ненадолго.

- Ну хорошо. Только если это необходимо.

- Это важно, Сергей.

Дверь затворилась, и Марианна услышала, как незнакомка подвигает стул, чтобы присесть рядом с кроватью. Марианна чувствовала, что незнакомка рассматривает ее, и открыла глаза, поняв, что притворяться глупо.

- Я знала, что вы в сознании и не спите, - строго заметила девушка.

- Кто… вы?

Мышцы на лице одеревенели и плохо растягивались. Язык с трудом приподнимался, чтобы коснуться альвеол и нёба и протолкнуть запекшийся ком воздуха в попытке выдавить слово.

- Меня зовут Александра. Но это сейчас не так важно, не правда ли?

- А что… важно?..

- Может быть, важно то, что вам осталось не так много жить?

Горячая волна протеста поднялась внутри Марианны, и грудь начала судорожно вздыматься, но сил бороться не было, и само тело невольно признало правоту слов посетительницы. Слезы снова устремились по лицу.

- Зачем?..

- Я не хотела сделать вам больно, - заметила Александра. - Но вы должны понимать всю серьезность ситуации. Если бы я знала, что скоро умру, я была бы рада, что теперь успею закончить важные дела.

- У меня… нет… важных…

Александра отрицательно качает головой.

- Сейчас для вас нет дела важнее, чем примирение с миром. Неужели вы хотите отправиться в дальнее странствие с таким грузом грехов, какой лежит на вас?

Марианна смотрит на девушку со страхом.

- Что вы?..

- Марианна, я знаю все.

Марианна пытается приподняться на постели, но слабость не дает ей это сделать.

- Лежите, лежите.

Александра успокаивающе накрывает пальцы больной своей рукой. Марианна пытается оттолкнуть вражескую руку и болезненно кривится.

- Что… вы… знаете?

- Я знаю, что это вы провели обряд и наложили смертельное проклятие на Марину в прошлом, а сейчас повторили его, обрекая Таню на смерть.

Марианна смотрит на девушку, не отрываясь, и в ее больших глазах мечется ужас.

- Таня спаслась. В отличие от Марины. У девочки был сильный защитник, который долго боролся против проклятия, поэтому оно не могло подействовать в полную силу. А теперь это проклятие снято.

- Вы… вы…

- Да, - Александра кивает, подтверждая догадку умирающей, - когда проклятье снимается, его энергия направляется на того, кто накладывал чары, и на того, кто проводил обряд. В данной ситуации на вас.

- Я… - слезы снова бегут, прочерчивая новые дорожки на бледном лице. Они стекают вбок и теряются в волосах за ушами.

- Да, боюсь, что вас уже ничем нельзя спасти. Проклятье настигло вас.

В палате царит полная тишина. Слышно только ровное приглушенное гудение медицинских приборов. Сергей встревожено заглядывает к ним, но Александра делает ему успокаивающий жест, и он снова уходит, прикрыв за собой дверь.

- Марианна, я хотела вас спросить. А к кому вы ездили, чтобы получить все для обряда? Вы ведь не сами ворожили? Вы только закончили обряд, не так ли?

Марианна качает головой. Какое значение это имеет сейчас? Какое имеют значение сейчас все эти вопросы? Да, она ездила тогда. И не раз. Очень далеко. Сначала на автобусе до маленького городка. Потом на попутной машине, а в конце пути из-за ливней, которые размыли дорогу, даже пришлось плыть на лодке. И все это для того, чтобы встретиться с той знающей. Чье имя ей шепнули под большим секретом...

- Имей в виду, - строго говорила высокая женщина в чистом платке, повязанном на голову. - Отсыпать нужно ровно то количество, какое я сказала. Больше не надо.

- А что тогда будет?

Марианне любопытно все: и старый добротный сруб с просторными комнатами и большой русской печью, чисто побеленной, с уютными квадратными впадинами-печурками, в которых расставлены какие-то горшочки, и современный телевизор, стоящий на расшитой белой скатерти, и уверенные манипуляции, которые совершают загорелые руки хозяйки.

- Да ничего хорошего, - женщина приподнимает кустистые брови. - Пронесет твоего хахаля, и вся недолга. Или ты этого добиваешься?

- Нет, что вы. Мне нужно его приворожить, причем надолго. Это возможно?

- Ну, навсегда не получится, - качает головой ведьма. - На долгий срок могу.

- На какой?

- На год, максимум на полтора.

- А потом?

- А потом в себя начнет приходить. Если и в самом деле полюбит за этот срок, то останется. А если не полюбит – уйдет точно.

- А еще можно будет снова ему… ну это… приворот сделать?

- Можно-то можно, - нехотя соглашается ведьма. - Да не сильно мужики заживаются после нескольких приворотов. Смотри, как бы твой в доски не ушел раньше времени.

- Я поняла, - говорит Марианна и протягивает деньги.

Ведьма, не считая, кидает их в карман.

- Вы пересчитывать не будете? Сумма-то большая, – удивляется Марианна, но ведьма только усмехается.

- Хотела бы я посмотреть на того, кто меня обмануть попытается.

Марианна бледнеет и опускает глаза. Она благодарит женщину, убирает в сумку пакет с травой и торопливо покидает дом ведьмы.

- …Мальчики, а давайте выпьем! – предлагает Марианна.

- Продолжение вечеринки? С удовольствием, - тут же отзывается Миха.

- Не возражаю, - после небольшого колебания соглашается Сергей.

Марианна идет на кухню и достает из шкафчика заготовленный заранее пакетик с одной порцией приворотного зелья, заранее искрошенного почти в пыль.

Подходит Миха и послушно вытаскивает пробку из бутылки вина.

- Слушай, Алка, а чего ты Марианной представилась?

- Тише! – шикает на него девушка и испуганно косится на комнату, где их дожидается Сергей. - Потом скажу! Лучше принеси мне полотенце из комнаты! – требует она, не зная, как удалить хоть на время из кухни ненужного свидетеля.

Миха послушно уходит.

Марианна высыпает порошок в бокал с вином, размешивает и быстро проговаривает, боясь скорого возвращения Михи:

- На море, на океане, на острове Буяне живут три брата, три ветра. Один северный, другой восточный, третий западный. Навейте, нанесите вы, ветры, печаль-сухоту рабу Божьему Сергею, чтобы он без рабы Божьей Марианны дня не дневал, часа не часовал. Слово мое крепко, - торопливо договаривает она и вздрагивает.

На пороге кухни стоит Миха, и Марианна не знает, в какой момент он вошел и много ли увидел и услышал.

- Ты чего? – спрашивает она Миху.

- Ничего, - после секундной паузы отвечает Миха и протягивает полотенце Марианне, затем послушно берет поднос с порезанным сыром и оливками и несет его в большую комнату.

- Это вам! – протягивает Марианна бокал Сергею. - Давайте за… что?

- За красоту хозяйки дома! – галантно отвечает Сергей и первым отпивает из своего бокала вина под внимательным взглядом девушки.

Что же было потом? Потом было желание, поминутно растущее в глазах мужчины, и Марианна уже сама не понимала, что являлось тому причиной: приворот или ее красота. Они пили на брудершафт, и касание рук отзывалось электрическими разрядами по всему телу, потом Сергей повалил Марианну на кровать, и его сильные гибкие пальцы крепко стискивали, а потом, как будто извиняясь, нежно гладили готовое к страсти тело, и оно отзывалось болью и возбуждением.

- Я хочу тебя!

Его слова пьянили сильнее вина, и Марианна шептала, забывая о своих планах и забываясь сама:

- Ты мой! Ты только мой!

И думала: «Я никому тебя не отдам! Никому! Я закляну тебя черной рекой воды, я закляну тебя холодными звездами, я закляну тебя волчьими ягодами у бездонного оврага, но не отдам никому и никогда! Я скорее обреку тебя смерти, чем отдам другой женщине. Ты мой, отныне и навсегда!»

И еще задолго до того часа, когда серый рассвет робко коснулся края сползающего одеяла, она уже твердо знала, что не отпустит его ни за что и никуда.

Марианна вернулась к ведьме через два месяца и долго стояла на коленях перед сурово глядящей на нее женщиной.

- Я не могу без него жить, - рыдала Марианна, размазывая по лицу слезы и уже сама не зная, сколько в ее словах правды, а сколько лжи. - У него старая больная жена, которая уже два года умирает, но все никак не умрет.

- Ты врать-то мне прекрати, - неодобрительно заметила ведьма. - И с колен встань. Еще настоишься, как придет пора грехи отмаливать.

Марианна вытаращила глаза, но послушно поднялась с колен и уселась на табуретку, указанную ей ведьмой. Та пожевала губами, о чем-то размышляя, потом спросила:

- Денег, я так понимаю, у него немало?

Марианна нехотя кивнула головой.

- Что ж. Вот что, девка, я тебе скажу. Смертоубийство грех страшный. И ляжет он на тебя.

Ведьма наставила на девушку палец и строго посмотрела. Марианна тут же закивала головой, радостно и облегченно.

- Я вам денег много заплачу. Потом… как у меня будут.

- Заплатишь, конечно, заплатишь, - с усмешкой, от которой у Марианны заледенело сердце, сказала ведьма. - Сколько скажу, столько и заплатишь.

Марианна с опаской поглядела на нее.

- Да не боись, девка, не горы золотые запрошу.

- Хорошо, - со вздохом согласилась Марианна, понимая, что иного выхода у нее нет.

- Ну тогда сиди и жди, пока я готовить все буду, - сказала ведьма, вытерла руки полотенцем и пошла запереть дверь в избу.

Марианна послушно сложила руки на коленях, готовая ждать долго, хоть целую вечность. По спине пробегал озноб ужаса и восторга перед могуществом ведьмы, а душа пела от радости: наконец все будет так, как я хочу! Пусть будет так, как я хочу! Пусть!

Огонек свечи дрожал, как дрожала и свечка в руках Марианны, когда она подносила ее к фотографии. На фотографии были изображены улыбающиеся, радостные Сергей и Марина. Марианна смотрела на ненавистное лицо соперницы, и черная ревность клубами поднималась со дна ее души. «Ибо люта, как преисподняя, ревность, стрелы ее – стрелы огненные». Эти древние слова сами невольно приходили ей на ум. Мысли в голове текли вязкие, тягучие. Марианне казалось, что даже без помощи ведьмы она могла бы убить соперницу своими мыслями, силой своей ненависти.

Марианна читала заклинание и держала свечу под лицом невесты на фотографии. Вот оно потемнело, сменив ангельскую белизну на демонически черный цвет. Потом в центре появилась прореха, и Марианна торопливо убрала свечу. Подув, она потушила тлеющую дыру. Потом полюбовалась на дело своих рук. Душа ликовала, жгучая черная радость разрасталась в ней подобно прожженной свечой дыре. Теперь ничто уже не спасет Марину, ничто в целом мире! Никто и ничто!

На минуту вспомнились слова ведьмы о том, что проклятье можно отвести, и тогда его погибельная сила обрушится на проведшего обряд. Но Марианна отмахнулась от этой мысли, как от невозможной. Ну как эта дура догадается?! Она не успеет. Нет, теперь нужно всего лишь набраться терпения и подождать. Подождать, пока налившийся гибельным соком плод сам упадет ей в руки.

Марианна сидела в больнице, держа за руку убитого горем Сергея. Казалось, что беда выжгла в нем все эмоции, оставив только пустую оболочку человека, способную только бездумно передвигаться и машинально произносить слова.

- Пойдем домой, Сереж.

- Я никуда не пойду.

- Но ты же ничего не можешь сделать. Марина в реанимации, Таня скоро придет в себя. Ей лучше, она под присмотром лучших врачей. Всем, кому мог, ты раздал деньги. Всех, кого можно, ты и твои родители поставили на уши. Теперь от тебя уже ничего не зависит. Если будут изменения, тебе позвонят, - она уговаривала его ласково и терпеливо, как маленького ребенка.

- Я никуда не пойду. Здесь моя жена и моя дочь.

В душе Марианны вскипела злость, но она не дала ей отразиться на лице. Черт бы побрал эту Марину! Когда же она наконец сдохнет?! Сдохни, тварь! Сдохни и дай нам спокойно жить! Без тебя!

Подошел и молча сел рядом Миха. Марианна вдруг увидела, какими одинаковыми выглядят друзья. Общее горе как будто сгладило их лица, смыв и налет мажористости Сергея, и лукавство и осторожность Михи. Она могла бы их даже принять за родственников, при всей их непохожести.

- Врачи говорят, что у Марины шансов выкарабкаться почти нет. Сильные ожоги и отравление, - убитым голосом сказал Миха. - У Нютки ожоги только на руке, но она надышалась дымом. Однако прогнозы хорошие.

- Марина ее собой закрыла, - сказал Сергей и, уронив голову в руки, беззвучно заплакал.

- Уйди! – почти одними губами приказал Миха Марианне.

Она обижено искривила губы, но не стала спорить, отвернулась и отошла в сторону. Наконец-то Марианна смогла расправить лицо, сбрасывая наскучившую гримасу показного сочувствия. В душе все пело. Ну скорее бы! Скорей! Она поторапливала смерть, которая зачем-то все медлила за порогом, не желая доделать работу, для которой ее и пригласила в этот мир Марианна.

На похороны Марианна не поехала. Она осталась в больнице вместе с маленькой Нюткой. Едва придя в себя, та стала плакать и требовать маму. Сергей пытался внушить Нютке, что мама болеет и не может прийти, но Нютка рыдала и умоляла хоть на секунду пустить ее к мамочке. Сергей не выдерживал и уходил их палаты, не в состоянии скрыть слезы. Тогда на его место заступала Марианна. Она читала Нютке сказки, кормила обедом, стараясь сдержать раздражение на этого капризного избалованного ребенка, который никак не хотел принять ее знаки внимания и как будто не испытывал ни малейшей капли благодарности за то, что Марианна убивала свое время на все эти заигрывания, сюсюканья и уламывания.

- Как же она будет без матери? – в сотый раз задавал вопрос Сергей, и Марианна в ответ только ластилась к нему и терлась лицом о его плечо.

К ней пришло однозначное понимание – Сергей тем скорее женится на ней, чем скорее Нютка признает в ней мать.

- Да что ты привязалась ко мне?! – в сердцах вскричала ведьма, увидев Марианну в очередной раз. - Тебе тут что – медом намазано, что ли?

- А к кому же мне еще идти? – огрызнулась Марианна. - Только вы способны на такое: и людей морить, и мужиков привязывать.

- Да заглохни ты! – испугалась ведьма и оглянулась по сторонам. - В дом иди, непутевая! Ишь разоралась на улице. Свалилась ты на мою голову. Черт дернул меня согласиться тебе помочь.

Они прошли в избу, и ведьма заперла дверь на задвижку. Она возмущенно уставилась на Марианну, но той уже нечего было терять, и смелость отчаянья бурлила в ней ледяной ключевой водой.

- Нет уж, теперь мы вместе, и надо идти до конца. Мне еще один заговор нужен, - потребовала она безапелляционным тоном.

- Какой еще?

- Мне нужно, чтобы девочка, ну дочь той, которую мы со света сжили, забыла мать свою. И меня признала.

Ведьма смотрела тяжелым взглядом и ничего не говорила.

- Ну как вы не понимаете? – вспылила Марианна. - Мы же только полдела сделали. Путь теперь расчищен, нужно только, чтобы девочка меня матерью стала считать, и тогда Сергей на мне женится. Ну помогите мне еще раз, пожалуйста! Ну что вам стоит?!

- Да мне-то немного, - усмехнулась ведьма. - А вот тебе чего будет это стоить?

- В смысле «мне»? – удивилась Марианна.

- Да неужели ты думаешь, что все это бесследно проходит? Думаешь, никакой расплаты за это не будет?

Глаза женщины горели таким мрачным огнем, что Марианна даже испугалась.

- А вы… вы тоже… ну расплатились чем-то?

- Тебя мои дела не касаются, - отрезала ведьма. - Лучше о своих думай. Ты уже столько наворотила, что… - и она махнула рукой.

- Так тем более! Что же теперь – отступить? Когда до задуманного осталось всего ничего?

- Ну как хочешь, - вздохнула ведьма. - Воля твоя. Но я тебя предупредила.

Сначала Нютка даже умиляла Марианну. Эти платьица, бантики, эта игра в дочки-матери. «Ах какая красивая мамочка с дочкой!» «Ах, у вас девочка, как на картинке!» Однако постепенно в Марианне начало расти глухое раздражение. Оно все время витало где-то за спиной, как надоедливый, монотонно жужжащий рой мух, все усиливаясь и возрастая.

Таня мешала. Ох как она мешала! Она мешала отдыхать на море. «Мариш, поплавай с Нюткой. Присмотри за ней на горках. Сходи за мороженым. Уговори доесть обед». Но ведь Марианна тоже отдыхать приехала! Она приехала наслаждаться каждой минутой жизни в этой шикарной гостинице. Вечером она хотела сидеть в баре на веранде в обнимку с Сергеем и глядеть, как теплый ночной бриз колышет свечи на столиках, слушать музыку и попивать коктейли. А вместо этого приходилось торчать в номере все вечера, потому что, видите ли, Тане надо спать, а оставить ее одну Сергей не соглашался. А уж о каком сексе могла идти речь: разве можно расслабиться и пошалить, когда рядом спит ребенок?

И личной жизни у Марианны тоже не стало никакой, потому что все было подчинено Таниному расписанию: школа, уроки, дополнительные занятия. И каждый день Марианна крутилась, как белка в колесе, без отдыха, без надежды на свет в конце туннеля. И вот ради чего она так убивалась? Ради этой бездарной, тупой, ленивой неряхи, совершенно не испытывающей ни капли благодарности к Марианне, которая жертвовала для нее всем? Налет милоты с девочки постепенно слез, и под ним начал обнаруживаться упрямый, острый на язычок и нагловатый подросток, который не считал нужным признавать ничьи авторитеты и слушаться взрослых.

Но избавляться от Нютки не было ни резона, ни желания. Сергей стал погуливать. Каждый приворот со временем слабел, связь с Марианной тоже слабела, и она начинала ловила на себе взгляды Сергея, полные отвращения и неприязни. Таня была единственным надежным канатом, крепко привязывающим Сергея к дому. Он никогда бы не оставил Нютку, а следовательно, и Марианну, пока она играла роль любящей и заботливой матери.

Чем же еще привязать к себе Сергея? Вот оно – ребенок! Ну конечно, Марианне надо родить своего ребенка от Сергея, и тогда он будет привязан к ней еще крепче. И даже если их супружеская связь разорвется, отец никогда не оставит свою кровинку. В этом Марианна была абсолютно уверена, глядя на то, с какой любовью Сергей заботился о Тане.

- Вы никогда не сможете родить ребенка, - грянул гром с ясного неба.

Это был удар кинжалом в сердце.

- Доктор! - губы Марианны задрожали. - Доктор! Ну неужели ничего нельзя сделать? У нас много денег. Ведь сейчас медицина может почти все. Есть же все эти ЭКО. Есть суррогатные матери. Ну что-то ведь можно сделать?!

Врач опустил глаза. Он столько раз говорил это, он должен был привыкнуть к боли в глазах женщин, у которых он отнимал последнюю надежду на самое драгоценное – возможность стать матерью, но каждый раз это было по-новому тяжело.

- Дорогая моя, я не хочу вам врать и давать ложную надежду. К сожалению, все эти пути для вас отрезаны. Ваше право - не верить мне и обратиться к другому врачу.

- Я так и сделаю! – срывается в истерику Марианна. - Я найду другого врача, а не коновала!

- Я очень вам сочувствую, - пытается успокоить женщину врач.

- Да засунь свое сочувствие себе в задницу! Я на тебя заведующему пожалуюсь! А ваша шарашкина контора еще попомнит меня! Ур-роды!

Марианна зло шарахает дверью, напугав сидящих в коридоре и терпеливо ждущих своей очереди беременных пациенток.

- Расселись тут, бегемотихи!

Злоба душит Марианну. Она срывает по дороге бахилы и отбрасывает в сторону.

- Ненавижу! Твари! Всех ненавижу!

Однако и второй врач, и третий, и даже десятый, консультирующий Марианну через переводчика в швейцарской клинике, куда по просьбе жены ее отвез Сергей, сказали то же самое. И каждый раз Марианна переживала ту же боль, то же острое разочарование. Каждый раз, как ножом в сердце.

- Нет, невозможно! Очень сочувствую вам.

- Nine. Sie mussten wissen, dass es unmoglich ist. ( Нет. Вы должны понимать, что это невозможно.)

- Sorry, but it is impossible. Awfully sorry, madam. (Простите, но это невозможно. Мне страшно жаль, мадам.)

Как же Марианна ненавидела всех этих медицинских зануд, повторяющей ей, как полоумной, одно и то же на разный лад. Прямо как попугаи. Талдычат и талдычат все то же. И хоть бы кто сказал что-нибудь другое, подарил ей хоть крохотную надежду.

- Мариш, ну не расстраивайся ты так. У нас есть Нютка, - пытался утихомирить жену Сергей.

- Это у тебя есть Нютка, - зло огрызалась Марианна, в пылу злости забывая о своей роли любящей матери, - а я хочу своего ребенка. Ты понимаешь – своего!

- Понимаю, - продолжал утешать ее Сергей. - Но если невозможно, то что же делать? Хочешь – усыновим ребенка. Если тебе это так надо.

Усыновим? Да за каким чертом ей сдался еще один сопливый спиногрыз?! Разве она этого хочет? Ей нужна плоть от плоти ее и Сергея, железная связь, кандалы, которые скуют их неразрывно и навек.

Она снова, как тогда, валялась в ногах у ведьмы. И как тогда, она размазывала слезы по лицу и причитала: по-бабьи, надрывно и жалко.

Женщина смотрела на Марианну с осуждением и неприязнью.

- Ну что развалилась? Зачем ты ко мне с этим пришла? Разве тут я тебе помогу? Не я даю жизнь!

- А кто?

- Совсем ополоумела, девка?! Бог дает. Его проси! Перед кем на колени падаешь? Иди перед ним упади! Перед святыми угодниками и Богородицей! Только вряд ли они простят тебя!

- Святые угодники, - в глазах Марианны вспыхивает злоба. - А вы не можете. Значит – отнять можете, а дать не можете?

- Отнять кто угодно может, не велико дело. А дать… Забыла о расплате? А я ведь тебя предупреждала! Ты отняла жизнь, и взамен Бог наказывает тебя: не дает подарить жизнь другому. Это тебе кара! Не от меня кара – помни. От Бога! С ним не поспоришь.

Марианна стояла на коленях и продолжала раскачиваться из стороны в сторону. Проклятие. Кара. Но она не чувствовала себя виноватой. Она всего лишь хотела быть счастливой. Она всего лишь боролась за своего мужчину.

Таня стала раздражать Марианну все больше и больше. Когда-то милая малышка окончательно превратилась в подростка: безжалостного, циничного, раздражительного, хамовитого. Марианна сдерживалась из последних сил. Сколько раз она срывалась с катушек и закатывала девочке оплеуху, пытаясь заткнуть эти уста, с которых срывались колкие словесные испражнения. Да как она смеет, эта маленькая дрянь, так общаться с Марианной?! Да сколько она сделала для этой неблагодарной, сколько сил угробила на эту маленькую мерзавку?! Марианна чувствовала, что уже ненавидит Таню.

- Тут такой расклад, - сказал ей Михаил, пригласивший Марианну в кафе для приватной беседы. - Ты получила свое: богатство, Сергея.

Марианна посмотрела на него вымученным взглядом. Да что он знает, этот дурак? Сергей ее так и не полюбил. Осточертело раз за разом привязывать мужа к себе, как барана. Детей нет. Желание иметь своего ребенка сводило Марианну с ума, так же как и понимание невозможности этого вкупе с пониманием того, что она получила это в наказание за прошлое. Таню она уже почти видеть не может. Еще пара лет, дочь вырастет и уйдет из дома. И тогда последнее звено, скрепляющее ее с мужем, разомкнется. И что останется? Что у Марианны останется? Ни-че-го.

- Я тоже хочу получить свое, - продолжал гнуть свою линию Михаил.

- Чего ты хочешь? – устало спросила Марианна.

Она не боялась разоблачения со стороны Михаила или его шантажа. Они были оба повязаны одним преступлением, оба сидели в одной лодке. И если их разоблачат, если Сергей узнает прошлое, неизвестно, кто потеряет больше – она или Михаил. Да и что знает о ней Михаил? Только ее не слишком примерное прошлое? Ее прозвище «Алка-давалка»? Да кому это может быть интересно? А больше он ни о чем не догадывается.

- Я хочу бизнес Сергея, - прямо заявил Михаил.

- Ого! – усмехнулась Марианна. - А шнурки тебе не погладить?

- Послушай, Марианн, - Михаил подался вперед, - Сергей тебе ничего ведь не рассказал?

- О чем? – с подозрением спросила Марианна: неужели начинают сбываться ее худшие ожидания, и Сергей бросает ее?

- Сергей болен, очень болен.

Марианна ахнула и прижала руку к губам.

- Насколько?

- Ему осталось жить не больше года. У него рак.

Марианна откинулась на спинку кресла. Ну вот, еще одно последствие ее действий. А ведь ведьма предупреждала ее, что так может случиться. Что привороты могут привести к болезни, даже к смерти. Что же делать? Постараться снять приворот? Может, это поможет? Но тогда Сергей уйдет от нее. Нет, этого тоже допустить нельзя.

- И что? – спросила она Михаила.

- А то, что он отдает все деньги и недвижимость Тане, а тебе бизнес. И там крутятся огромные деньги.

- Что я понимаю в бизнесе, - горько бросила Марианна.

Ах ты мелкая дрянь! Даже сейчас Сергей все отдает дочери, а не ей – жене, которая пожертвовала всю свою жизнь для их комфорта.

- Я про то и говорю, - многозначительно заметил Михаил. - Я хочу иметь свою долю в бизнесе и готов руководить им. Собственно Сергей так и хочет сделать: руководство мне, а доходы тебе. Но я хочу часть, вернее – половину.

Марианна задумчиво посмотрела на Михаила. Бизнес ее интересовал мало. А вот деньги… Ну почему они должны достаться этой девчонке? Нет, они ей не достанутся, со злостью решила Марианна. У нее еще есть туз в рукаве. Избавилась когда-то от ее тупой мамаши, сможет избавиться и от этой шмакодявки.

- Делай, как хочешь, - ответила она Михаилу. - Половина твоя. Готовь документы. И спасибо, что рассказал мне все.

И она с легким презрением увидела, что Михаил не смог удержаться от довольной улыбки. Вот дурак! Да если Марианне потребуется, она и его обведет вокруг пальца. Просто зачем он ей сдался? Пусть лучше трудится для ее блага.

А в голове она уже прокручивала, как избавиться от Тани…

- …и тогда… я снова поехала… в деревню к ведьме, - слабым голосом продолжала рассказывать Марианна.

Она не видела, что Сергей вошел и стоял у двери, слушая ее. Ширма загораживала его от жены. Саша пропустила момент, когда Сергей вошел, и она не знала, сколько он успел услышать. Девушка внимательно слушала умирающую Марианну, говорящую, превозмогая себя. Застарелая боль, накопившаяся злость и раздражение, обида на жизнь и сожаление об упущенных шансах лились из нее вместе со словами, и остановить этот поток уже было невозможно.

Саша краем глаза видела, как Сергей рыдал, рыдал беззвучно и отчаянно, но заставлял себя слушать до конца. Он давился новым знанием, глотал этот яд, однако не желал прервать мучение и дать себе хоть секунду отдыха. Потом повернулся и, сгорбившись, вышел из палаты, бесшумно затворив за собой дверь.

Саша закончила писать исповедь Марианны, записала адрес ведьмы, к которой ездила женщина, и закрыла блокнот.

- Спасибо, - сказала она, - что все рассказали, Марианна. Это должно хоть немного облегчить вашу душу. Но только если вы раскаиваетесь в содеянном.

Марианна взглянула на девушку в упор, и ее глаза вспыхнули раздражением. Раскаянье? Марианна постаралась покопаться в своей душе, но раскаянья там не было. Была лишь обида на жизнь, жизнь, которая поманила счастьем и обманула. Витал там и страх перед неизбежным, все больше и больше расправлявший свои чудовищные крылья.

- Скажите, Саша… а вы могли бы… позвать ко мне батюшку?

- Я думаю, это возможно. Постараюсь найти православную церковь с русскоговорящим священником. Если найду, то привезу, - твердо обещала Саша и встала с места.

- Поспешите, пожалуйста, - попросила Марианна.

- Хорошо. Я уже иду.

Саша в последний раз накрыла своей рукой руку умирающей. Разумеется, она поспешит и постарается выполнить обещание. Но поможет ли священник тому, кто не готов раскаяться? И примет ли Бог в свет душу, насквозь пропитанную чернильной тьмой? Ответ на этот вопрос Саша не знала.

ГЛАВА 51. Ксандра. Выбор ​

- И что с папой? – спрашивает Таня.

- Твой папа очень серьезно болен.

- Чем?

Таня плачет, давно перестав этого стыдиться. Я сижу рядом с ней и обнимаю за худенькие плечики. Я ожидала, что она оттолкнет меня, но она сидит, не вырываясь, и внимательно слушает рассказ Лу.

- Врачи отвели твоему отцу около года жизни…

Новое горестное восклицание, и новый поток слез. Я сама плачу, жалея Таню, в один миг, как по мановению волшебной палочки злобной феи, ставшую почти круглой сиротой.

- Я думаю… вернее, это Саша так думает… - поправляется Лу, - что у твоего отца еще есть шанс. Дело в том, что твоя мачеха несколько раз провела обряд приворота, и этот приворот сильно подорвал здоровье твоего отца. Сергей ведь еще молодой мужчина. Возможно, есть способ снять воздействие этого приворота. Тогда твоему отцу должно стать лучше. Еще Сергей упоминал инновационное лечение, которое он хотел попробовать. Твой отец поедет в ту клинику, как только придет ответ от врачей. Таня, отчаиваться рано. Надо верить в лучшее. И ты должна стать отцу опорой, поддерживать его. Твоя любовь может сильно помочь Сергею. Он ведь очень любит тебя.

Таня всхлипывает и кивает.

- Я постараюсь.

- Когда твой отец узнал, что он болен, он не захотел расстраивать ни тебя, ни Марианну. Решив позаботиться о вашем будущем, он всю недвижимость и деньги оставил тебе, а бизнес решил передать жене. Однако Марианна решила, что это несправедливо. Она снова обратилась к ведьме, которая ей помогала раньше. Именно эта ведьма приворожила твоего отца, заставив изменить матери, потом она помогла стереть тебе память…

- Так вот почему я ничего не помнила! – восклицает Таня. - Как она могла?!..

- Если хочешь, - замечаю я, - я с помощью ведуньи подготовлю обряд, помогающей восстановить забытое. Клин клином вышибем.

- Я бы очень этого хотела, - кивает головой Таня. - Я бы очень хотела вспомнить то время, когда жила с мамой и папой, а не с этой… - ее губы презрительно кривятся. - Я много лет упрекала себя за то, что не могу любить Марианну так, как она того заслуживает. Не понимала, почему мать не любит меня. Сначала мне казалось, что все дело во мне, что меня не любят, потому что я такая бездарная, глупая. Что ей не за что любить меня. Потом мне просто стало наплевать, наверное. Но ведь это неправильно, да? Ведь настоящая мать всегда любит своего ребенка? Просто так, ни за что?

- Ты права, - говорю я и глажу Таню по голове. - Твоя мама любила тебя просто за то, что ты – это ты. Она очень любила тебя и защищала до последней минуты.

- Марианна наслала на тебя проклятие смерти, - продолжает Лу. - Она уже делала такое раньше. Именно из-за этого в вашей квартире начался пожар, и твоя мать погибла, - Таня сжимает руки, и я вижу, как костяшки пальцев на ее руках белеют. - Такой же обряд она провела и сейчас. А сама уговорила твоего отца уехать в круиз, надеясь, что все произойдет в их отсутствие.

- Как же я ее ненавижу! – восклицает девочка.

- Брось! – говорю я. - Жить с ненавистью – последнее дело. Тем более, что уже некого ненавидеть.

- Как? – удивляется Таня.

- Мы же отвели от тебя проклятье, - объясняю я. - И оно обратилось на Марианну. Именно поэтому мачеха позвонила тебе в тот вечер. Она испытывала неодолимое желание если не увидеть – это по определению было невозможно – то хотя бы поговорить с тобой. Но отвести от себя смерть она уже не могла. И проклятие настигло ее.

- Марианна умерла сегодня на рассвете, - поясняет Лу. - Твой отец скоро вернется домой.

- Так ей и надо! – сжав зубы, цедит Таня. - Мне только папу жаль.

- Мы постараемся найти способ снять приворот с твоего отца. Обещаю тебе, - с жаром говорю я.

- Спасибо, Ксандра! Вы столько для меня сделали! Даже не представляю, что бы со мной было, если бы не вы и не Саша. Только вы трое и боролись за меня.

- Это не совсем так, - замечает Лу.

- В смысле? – спрашивает Таня.

- Есть еще один человек, которого ты должна благодарить за спасение, - веско говорит Лу, - Вернее, именно ей и принадлежит заслуга по твоему спасению. Она боролась за тебя с проклятием, боролась изо всех сил.

- Но кто это? – недоумевает Таня.

- Это твоя мама, - грустно улыбается Лу.

- Мама? – Таня бледнеет. - Но она же…

- Да, она умерла очень давно, но… Но она не смогла бросить тебя, оставить, потому что боялась за тебя.

- Мама здесь? – шепотом спрашивает Таня и оглядывается.

- Она все время где-то рядом с тобой, - утвердительно кивает Лу.

- Вы ее видите? – у Тани округляются глаза.

- Видела два раза. И один даже говорила с ней.

- Ничего себе у тебя способности, Лу! – восхищаюсь я.

- У каждого свой дар, - улыбается подруга.

Таня снова боязливо оглядывается вокруг.

- Я не думаю, что тебе есть смысл бояться, - замечает Лу. - Твоя мама никогда не сделает тебе ничего плохого и никогда не напугает тебя. И ты вряд ли сможешь увидеть ее. Однако ее защита оберегала тебя много лет и спасала от зла. Теперь, когда опасность миновала, я бы предложила тебе уговорить ее покинуть наш мир.

- Покинуть? А она не может?

- Не знаю, - покачала головой Лу. - Наверное, может. Если ее не будет ничего держать.

- А что держит призраков?

- Сложно сказать, - неуверенно говорит Лу. - В каждом случае это может быть что-то иное. Иногда место. Иногда какая-то вещь.

Как по команде, мы поворачиваем голову в сторону часов с Гамаюном.

- Когда я трогала часы, они показались мне очень живыми, - замечаю я. - Может быть, душа твоей матери находится в этих часах? И тогда, если ты избавишься от часов, то она уйдет в иной мир?

Таня задумчиво подходит к часам и гладит их рукой.

- Я очень люблю эти часы. Я их помню с рождения. Почему-то они очень хорошо запечатлелись в моей памяти. В детстве я считала Гамаюна живым, разговаривала с ним, здоровалась, прощалась. Если честно, я и сейчас так делаю, - смущенно признается Таня. - Вы правда думаете, что душа моей матери живет в этих часах?

- Не уверена, - не соглашается Лу. - Я думаю, что твоя мать привязана к тебе, Таня. И если ты попросишь ее уйти, она уйдет. Поймет, что не нужна тебе. Я бы очень советовала это сделать. Призракам нечего делать в этом мире. Их ждут небеса. Отпусти Гамаюна в рай.

Таня стоит бледная и заплаканная. Она раздумывает над нашими словами. Лу встает.

- Извините, но мне пора. У меня еще сегодня очень много дел.

- Ксандра, вы же останетесь со мной? – вскидывается Таня. - Хотя бы еще на один день. Мне очень…

Девочка смотрит на меня полными слез и страха глазами.

- Ну конечно, побуду, Танюш, - говорю я и обнимаю ее за вздрагивающие плечи. - Я побуду с тобой до тех пор, пока не приедет твой отец. Если ты хочешь.

Таня кивает головой, утыкается в мое плечо, и я еще сильнее обнимаю ее. Лу понимающе машет мне рукой и тихо выходит из кухни.

Мы проговорили с Таней почти допоздна, пока она не заснула, продолжая всхлипывать даже во сне. А мне не спалось. Все эти разговоры всколыхнули во мне множество чувств, часть из которых была давно похоронена и запрятана на дно души. И теперь они всплывали на поверхность, выпучивая огромные белесые слепые глаза, и шевелили беззвучно толстыми губами.

Я держала в руках телефон и мучительно колебалась. Потом решила все-таки поддаться импульсу и нажала на имя в адресной книге.

- Алло! – прозвучало слабо и как будто простуженно.

- Мама, это я, Ксения, - сказала я сдавленным голосом.

- Здравствуй, дочка. Подожди секундочку, я только телевизор сделаю потише.

Слышно было, как мать что-то роняет, ругается на бестолковый пульт от телевизора, который куда-то делся, потом, видимо, уходит в другую комнату, подальше от источника шума.

- Ксюша, ты меня слышишь?

- Слышу, мама, прекрасно слышу. Не кричи. Очень хорошо слышно.

- Как ты там, доченька? Нина говорит, что у тебя все хорошо. И квартира есть, и работа. Говорит, что денег много.

- Ну что ты, мама, - улыбаюсь я про себя. Ну Нинка выдумщица! Хотя, может, специально решила приукрасить. - Все не совсем так. Квартира у меня не своя, но жить в ней могу сколько угодно. Так получилось. Долгая история. Работа есть, это правда, но зарплата не постоянная и не такая уж большая. Однако я всем довольна.

- Я очень рада, доченька, что все у тебя хорошо.

- А как ты, мама?

- Да что я? Все по-прежнему. Тружусь там же. Правда, сокращение большое началось, но надеюсь, что меня не уволят.

Я молчу, не зная, что еще добавить.

- Мам, слушай, Нина сказала, что ты от денег отказалась, что я тебе пересылала через нее.

- Спасибо, Ксения, но я в твоих деньгах не нуждаюсь, - голос матери снова становится голосом уязвленной английской королевы. - Я, слава Богу, еще могу себя прокормить. Помогала нам, когда Ниночка еще школьницей была, и спасибо тебе. Я двоих дочерей выкормила, вырастила и в люди вывела. Чего мне это стоило, я говорить не буду. Однако я свою миссию на земле выполнила. И теперь как-нибудь свой век докоротаю.

- Мам, но я же хотела тебе помочь…

- Ничего мне не надо. Я как-нибудь и без твоих подачек век доживу. Вон и кран мне дядя Костя пришел поменял, старый-то протекал так, что боялась соседей залить. Так что мир не без добрых людей.

Мне захотелось побиться головой о стену. Нет, мать неисправима. Ну почему даже сейчас она пытается меня уесть, уязвить?

- Мам, ну зачем ты, - примирительным голосом говорю я, - я же позвонила не ругаться, а просто узнать, как ты живешь.

- Нормально живу, - в голосе матери снова звучит обида. - Давление, правда, все время скачет. Вчера такое высокое было, что влежку лежала. Даже встать суп себе сварить сил не было. Но тебе это, наверное, не интересно?

- Мне все интересно, - стараюсь сдержать зубовный скрежет. - Мам, может, тебе к врачу сходить? Нельзя же с таким давлением жить.

- Выдумаешь тоже! – фыркает мать. - Когда мне по врачам-то расхаживать? И очереди там какие, знаешь?

Господи, о чем нам с ней говорить? Так давно не звонила, а поговорить-то и не о чем.

- Мама, ты знаешь, - чувствую, как ком стоит в горле и мешает говорить. - Я по тебе соскучилась.

Тишина в трубке.

- Мам…

Слышу всхлипывания.

- Мамочка, ты что? Ну не плачь.

- Я тоже соскучилась, доченька. Уехала ты и дорогу назад позабыла. Могла бы и про мать родную иногда вспоминать. Ведь мать одна. Пока жива, могла бы и позвонить лишний раз.

Я закатываю глаза. Нет, она неисправима. Мне хочется и плакать, и смеяться одновременно.

- Я приеду, мам. Сейчас только немного разгребу работу и приеду в отпуск.

- Приезжай, Ксюшенька. Такая погода сейчас замечательная. Ты там, в этой Москве проклятущей, небось, все здоровье растеряла, с экологией-то вашей поганой.

- Я приеду. Я обещаю.

- Приезжай, доченька. Я очень хочу с тобой повидаться.

- Приеду, приеду. А ты пока расскажи хоть немного, как там дядя Костя, тетя Аня…

- Дядя Костя? Ну как дядя Костя? Он все по-прежнему. Вот полгода назад…

Я слушаю голос матери, почти не вдумываясь в слова. Как же давно я его не слышала. Детские обиды снова воскресают во мне, они стоят рядом и заглядывают мне в душу укоряющими глазами. Нет, я должна поехать в родной город и повидаться с матерью. У меня тоже есть свои призраки, и только от меня зависит, жить мне с ними, чувствуя их незримое присутствие, или попытаться избавиться от них. Когда-то я трусливо бежала от своих призраков, думая, что смогу это сделать. Только вот они снова рядом со мной. Но теперь я взрослая, и мне хватит сил, чтобы биться с драконами на арене. И даже суфлеры в будке мне для этого не нужны. Мамочка, я приеду к тебе, я клянусь, что постараюсь услышать тебя, понять тебя, то есть сделать то, что не смогла сделать раньше.

- Мама, я люблю тебя, - шепчу я в трубку.

Я вижу, как обиды пятятся от меня, на время отступают и становятся невидимыми, прячась в чернеющей между звезд пустоте.

ГЛАВА 52. Михаил. Коррозия ​

- К вам Михаил Анатольевич! – предупредила секретарша, приоткрыв дверь и пропуская Михаила в кабинет Сергея.

Сергей сидел за столом и разбирал бумаги. Он не сразу поднял голову от бумаг, и заранее приготовленная Михаилом улыбка долго стыла на лице, превращаясь в желе.

- Садись, - сухо кивнул Сергей на кресло напротив себя.

Михаил убрал улыбку и сделал лицо официальным.

- Я закончил с документами, Сереж, - сказал он и положил на стол папку. - Тело Марианны доставлено в Россию. На послезавтра организованы похороны. Я подготавливал бумаги, чтобы переписать бизнес на Марианну, но теперь это бессмысленно, так ведь? Как поступишь? Какие варианты? Таня еще слишком молода, чтобы участвовать в этом. Ей нужно, по крайней мере, несколько лет для взросления. А до тех пор нужно, чтобы компанией управлял знающий человек, которому можно доверять.

- Есть варианты? – спросил Сергей и испытывающее посмотрел в глаза другу.

- Ну… Не знаю… - замялся Михаил. - В феврале, когда мы с тобой обсуждали твое завещание и что делать с бизнесом, ты принял решение переписать его на Марианну, а я должен был быть ее доверенным лицом в компании. Я думаю, что Таня…

- Метишь на мое место, - зло бросил Сергей.

- Зачем ты там, Сереж? – опешил Михаил. - Я ведь хочу тебе помочь.

- Я все знаю, Миха.

Эти слова как ножом перерезали почти плавно бегущую ленту разговора, и она смялась, размоталась и легла под ноги путаным ворохом.

- Я не понимаю…

- Все ты понимаешь, - Сергей встал и подошел к окну. - Ты все понимаешь.

Миха смотрел на отвернувшегося от него друга и не знал, что сказать. Про что идет речь? Да, за ним водились кое-какие грешки, не без этого, но ничего такого, чтобы Сергей всерьез его заподозрил…

- Ты о чем?

- Ты знаешь, - продолжил Сергей, - даже теперь, когда я все узнал, я не могу сказать, что начал тебя ненавидеть. Ненависть – это очень сильное чувство. Наверное, я уже не способен ни на какие сильные чувства. Все отгорело тогда, в том пожаре. Все. Если что-то и осталось…

Михаил похолодел. О чем идет речь? Не о том же…

- Сереж, я не понимаю, - попытался он снова понять, откуда дует ветер. - Объясни, в чем ты меня обвиняешь.

- Ты знаешь, а я даже тебя и не обвиняю. Я сам удивляюсь, почему я ничего не замечал так долго, почему долгие годы не видел лжи.

- Знаешь: или говори прямо, или возьми свои слова назад, - начал горячиться Михаил.

Сергей обернулся к другу, и Михаил поразился его глазам: карие радужки горели жгучей горечью, а синяки под глазами выдавали долгие мучительные размышления бессонных ночей.

- За что ты меня так? Подложил под меня Марианну, то есть Аллу. Я ведь теперь все знаю, Миха.

- Откуда?.. – помертвел Михаил, чувствуя ледяную руку страха, легшую ему на спину.

- Откуда? Да мне на ухо одна птичка насвистала. Птичка по имени Александра. И знаешь, не скажу, что мне стало легче после ее пения. И сама Марианна мне кое в чем перед смертью призналась. Оказывается, вы с Марианной целый план составили. Как бизнесом моим управлять, когда меня не станет. А еще она рассказала о вашем уговоре тогда, одиннадцать лет назад.

- Не знаю, что тебе наговорила жена перед смертью, - решил от всего открещиваться до последнего Михаил. - Неужели ты поверишь ей, а не мне, своему другу?

- А ты мне друг, Миха? Это из дружеских побуждений ты мне подсунул любовницу, а затем специально привел Марину, чтобы она меня с ней застукала? Это так поступают друзья?

- Ну знаешь! Это твое было дело, спать тебе с Марианной или нет. Еще скажи, что я тебя трахаться заставлял.

- Не заставлял, - и Сергей покачал головой. - Это моя вина, и только моя. Я сам разрушил свою семью. Сам пустил все под нож. Вот только ножик этот мне подавал ты, Миха.

- Ну не преувеличивай! – губы у Михаила дрожали, он чувствовал, как в одночасье начинает рушиться все здание, так терпеливо и с таким трудом возводимое им по кирпичику. Или это все-таки был карточный домик? – Да, может, я и виноват, что познакомил вас с Марианной, но дальше ты действовал сам.

- Что, мою жену захотел? Ты! – вдруг повысил голос Сергей. - Да она все равно никогда бы не была твоей! Никогда! Слышишь – никогда!

- Это почему? – кровь ударила в голову и Михаилу. - Потому что это ты у нас небожитель, а все остальные грязь под твоими ногами? Потому что ты барин, а я холуй у тебя на побегушках?

- Зачем ты так? – опешил Сергей. - Я никогда так к тебе не относился. Я всегда считал тебя другом.

- Другом? – и Михаил горько рассмеялся.

В памяти вдруг всплыло воспоминание.

Лето. Раннее утро. Вот он подъезжает к коттеджному поселку Сергея. Сергей должен подписать кое-какие документы, но ему лень ехать в город, поэтому он просит приехать Миху. Ему даже и в голову не приходит, что тому надо тащиться в свой выходной за город, тратить полдня. Охранник с ленивым пренебрежением окидывает взглядом Миху.

- На вас нет заявки, - говорит он равнодушно.

- Как нет? – сердится Миха. - Друг должен был сделать заявку. Звоните тогда ему.

- Никто не отвечает, - сообщает охранник, позвонивший еще раз для очистки совести, и пожимает плечами.

В его голосе Миха читает плохо скрываемую неприязнь и радость от возможности унизить посетителя, который не входит в обойму господ, имеющих счастье проживать на этом отгороженном от других «простых» людей клочке земли.

Миха отходит, с трудом подавляя страстное желание набить морду этому вертухаю. Он начинает названивать Сергею по мобильному, но телефон выдает лишь длинные монотонные гудки. Миха сидит в машине, наблюдая, как мимо него проезжают жители поселка, перед которыми подобострастно открывается шлагбаум. Он сидит и смотрит, как прекрасный летний день пролетает мимо него, бессмысленно и бездарно просиживающего в душной машине. Только через час Сергей наконец берет трубку.

- Ой, па-а-ардон, - со смешком говорит он Михе. - Звук был выключен. Сейчас звякну на охрану, чтобы тебя пропустили.

Миха проезжает мимо охраны, дав по газам так, что залаяли собаки в будке охранника. Потом подъезжает к дому Сергея, торопливо дает ему подписать бумаги и едет назад в Москву. Сергей украл у него целый день, с горечью сознает он, целый прекрасный летний день украден у него, Михаила, и вернуть этот день нельзя, так же как нельзя вернуть их школьные отношения. Ненависть и унижение, как коррозия, разъедают душу Михаила, истончая и так уже ставший непрочным металл их дружбы.

- Я давно перестал быть твоим другом, Сереж, да и не уверен, что когда-то им был, - со злостью говорит Михаил. - Кем я был для тебя? Вечным оруженосцем? Возможно. Мальчиком на побегушках? Весьма вероятно. Бледной тенью, на фоне которой тебе так легко было блистать своим красноречием и харизмой? О да!

Говорить правду вдруг оказалось приятно и легко. Слова сами лились их его уст. Михаил едва успевал направлять поток желчи, устремившийся по впервые открытому для него желобу. Почему он молчал? Зачем он молчал все эти годы, отравляя себя своей же желчью? Боялся потерять достигнутое? Но так ли оно важно? Сейчас, по крайней мере, так не казалось. Сейчас важным казалось выговориться, облегчить душу, выплеснуть всю эту кислоту, которая жгла его всю жизнь.

- Я не ожидал этого от тебя, - заметил Сергей, и желваки заходили на его лице. - Я думал, что у меня есть преданный друг. Я доверял тебе все дела компании, дал тебе самую высокую должность, какую мог…

- Скажи еще, что подарил шубу с барского плеча, - усмехнулся Михаил.

- Что ж, - заметил Сергей. - Так даже проще. Значит, только я считал, что мы друзья. Тогда, значит, ты поймешь меня правильно, что я увольняю тебя.

Михаил вздрогнул, как от удара. Да это и был удар – удар под дых, удар в солнечное сплетение, вдруг лишивший его дыхания.

- Но это… - начал было говорить он.

- Мы не сможем никогда больше работать вместе, - отрезал Сергей. - Я даю тебе пару дней, чтобы сдать дела. Выплаты будут соответствовать трудовому договору.

Михаил молча кивнул. Что ж, говорить больше не о чем. Он и так сказал больше, чем хотел. Не сдержался. Хотя вряд ли это имело уже какое-нибудь значение. И что вообще имеет значение?

- А наша договоренность по сертификации? – спросил Михаил. - Я все закончил. Ты обещал выплатить бонусы за дополнительную работу.

Сергей посмотрел на Михаила с трудно скрываемым отвращением.

- А договор есть? Покажи договор.

- У нас же была устная договоренность, - напомнил Михаил.

- Устная не письменная. Я выплачу все, что должен по закону, но на большее не советую рассчитывать. И судиться тоже не советую. Ты не один хороший юрист в городе.

Михаил встал, как оплеванный.

- Ты будешь мне мстить? – вдруг спросил он.

Сергей удивленно приподнял брови.

- Мстить? Нет, даже не собираюсь. Я не ты. Я как раз считал тебя своим другом. А друзьям не мстят. Даже бывшим. И кстати, - добавляет он, - не приходи на похороны. Не стоит.

Михаил помедлил, как будто желая добавить что-то, потом молча кивнул и вышел из кабинета. Что ж, все сказано, и добавить нечего. Он почувствовал, что страшно устал, как будто долго бежал из последних сил, бежал и бежал. От чего он бежал? От прошлого? От своей совести? От памяти? Но разве можно от них убежать? Он страшно устал. Устал, и у него нет сил больше класть кирпичик за кирпичиком. Пусть все рушится к черту. Пусть все обрушится, все, пусть. Ему теперь это абсолютно безразлично. Впереди пустота, и надо думать, чем ее заполнить. И нужно ли ему это.

Он вышел из здания и выбросил рабочий пропуск в урну.

ГЛАВА 53. Сергей и Таня. Стакан сока

Таня смотрела на него с таким отрешенным видом, и ее лицо было так страшно, что Сергей боялся подойти к дочери. Она отталкивала его взглядом, и это было страшнее, чем если бы она кричала и обвиняла в чем-нибудь. И во время похорон, и в последующие дни они находились рядом, о чем-то машинально переговаривались, но все произнесенные слова словно выцвели, обесценились, лишились своего смысла, в то время как то, что хотелось высказать и услышать, не находило выражения. И это мучило обоих, жгло изнутри, не давая ни дышать, ни мыслить, ни жить.

Сергей подошел к двери в Танину комнату вечером на третий день. Он бы снова трусливо прошел мимо, но услышал из-за двери задушенные и подавляемые всхлипы. Рука сама потянулась к ручке.

- Таня! Танечка!

Одеяло, натянутое на голову, мелко дрожало. Таня замолчала, подавляя всхлипы, и из недр постели раздавалось только жалкое хлюпанье носом.

Сергей положил руку на одеяло и погладил Таню, но его руку ожесточенно отбили.

- Нютка! Нюткин! Ну пожалуйста!

Таня вскочила на постели и уставилась на отца. В ее взгляде горела непримиримая ненависть и ярость.

- Не смей называть меня так! Она так меня называла! Она, понимаешь! А ты не смей! Я все знаю! И про Марианну, и про то, что вы со мной сделали. Как ты мог? Как вы могли? Стереть у меня память! Ненавижу тебя! Уйди! Видеть тебя не могу!

Сергей сглотнул ком в горле. Вот она и расплата. Нет, не предательство друга или то, что с ним делала Марианна. Вот это расплата. И он ничего не сможет сделать, никак не сможет это исправить. Никогда.

Сергей встал и пошел, спотыкаясь, из комнаты, стараясь удержать слезы. Вот и все. Жизнь окончательно утратила смысл. Жизнь. Которой и так осталось всего чуть-чуть. И что в итоге? Ради чего он жил? Вот ради такого финала? То, чего он всегда боялся, все-таки свершилось, и обвинить в этом некого, кроме самого себя. Он сам отравил себя, сам выжег землю под ногами, и теперь до самого конца ему идти по этой мертвой пустыне, глотая горячий пепел, летящий с подкопченных небес. Наверное, это и есть ад. Да, хуже наказания быть просто не может.

Таня смотрела на сгорбленную спину отца и даже сквозь застилающие глаза слезы, даже сквозь яростно бушующее пламя ненависти она видела его боль. Жалость шевельнулась в ее сердце.

- Таня, - всплыли в ее памяти слова Саши. - Таня, я понимаю, как тебе сейчас больно и тяжело. Ты думаешь, что тебя предали. Ты сейчас ненавидишь отца. Любишь и ненавидишь. И очень обижена на него. Но я прошу тебя, я умоляю тебя: найди в себе силы преодолеть эту обиду.

- Вы думаете, это так легко? Что они сделали со мной: отец и эта… Как они посмели? Они же обманули и предали меня!

- Да, ты права. У тебя есть причина для обиды. У тебя есть причина для ненависти.

- Вот видите…

- Да, найти причину для обиды всегда так легко, - продолжила Саша, говоря уже как будто не с Таней, а сама с собой, - однако…

- Что «однако»?

- Однако не слишком ли часто мы обижаемся, даже не давая себе труда поразмыслить и нажать на тормоз? Обижаемся на случайных прохожих, соседей, сослуживцев, друзей, родных, на самых дорогих и близких нам людей? Обижаемся и возводим стены обиды между собой и окружающими. В свое время меня поразили слова одного священника, которые я услышала. Он говорил о том, что первый признак гордости – это обида. И когда мы обижаемся, мы должны поймать себя на мысли, что в этом проявилась наша гордыня – страшная болезнь, которая разъедает нашу душу, как кислота.

- При чем тут гордость? Они предали меня! Мне больно!

- Разумеется, тебе больно. Но и ему больно. Твоему отцу тоже больно. Но ты не хочешь думать о его боли. Как часто мы не думаем о другом человеке, закрываемся от него, считая, что обида нанесенная нам – это страшное преступление, которое нельзя простить. А вот в этом и проявляется наша гордыня. Мы обижаемся и возводим стену. Раз стена, два стена – и вот мы оказались в полной изоляции, и теперь можем с чистой совестью упиваться своей гордыней – мыслями о том, что к нам, таким замечательным, отнеслись с недостаточным пиететом и вниманием. Подруга забыла поздравить с днем рождением? Свинья же! Бац – и стена. И нет подруги. Муж не купил шубу, которую давно просила? Вот сволочь! В бан его! Профилактический. На два дня. И стеночку возведем. Для начала стеклянную. Чтобы супруг мог с той стороны сигналы бедствия подавать и чтобы момент не пропустить, когда грешник на колени упадет. Ребенок нахамил? В угол и на горох! И не дай Бог простить его на секунду раньше установленного срока. Пусть изрыдается и измолится о прощении. А мы пока стеночку. М-м, из кубиков Лего. Профилактически-педагогическую. Мы ее потом разберем, если что…

Таня смотрела на Сашу глазами, в которых стояли непонимание, упрямство и слезы. Но Саша продолжала говорить, не глядя на нее, как будто споря не с ней, а с каким-то другим человеком.

- Тут перегородочка, там стеночка, сям заборчик. И вот с каждым днем такие стены будут только расти, укрепляемые с двух сторон слоем кирпичей и известки, пока однажды не превратятся в Великую Китайскую стену, уходящую в небеса и простирающуюся на сотни и сотни километров. И все. Уже не разрушишь, не перепрыгнешь, не обойдешь и не докричишься. И что остается? Только блуждать до конца жизни в этом тобою самим возведенном лабиринте душевного одиночества, кормя болезненно искаженными воспоминаниями о своей обиде ревущее чудовище гордыни? И ведь каждая голова чудовища будет шептать на ухо, перебивая друг друга. «Нет, ну почему повысили его, а не меня? Разве я не достойнее?» «Он меня не оценил! А я ведь такая-растакая!» «Хорошая подруга так не поступила бы!» «Ты достойна лучшего! Ты себя не на помойке нашла!» «Пусть помучается немного, поймет, что теряет!» «Ах он неблагодарный! Да я же ради него ночей не спала, я же его рожала, а он…» И все: бесконечный-бесконечный лабиринт, в котором шепот стоглавой гидры будет отражаться эхом горечи от голых ледяных стен. Нет, извини, но я не собираюсь давать ни единого шанса этим чудовищам. Я буду давить гадин в зародыше. И злорадство, и обиду, и гордыню. Убить дракона! Убить в себе дракона!

Таня молчала. Она бы могла согласиться с ней, но… Саше легко говорить. Это не ее предавали, это не ей стирали память, лишив святого – воспоминаний о самом дорогом человеке. Это не ее обманули, подсунув вместо настоящей матери эту куклу с пластиковой душой и сердцем. Это не ее… Она снова задохнулась в своей обиде и отвернулась.

- Таня, думай сама, - жестко закончила Саша. - Это решать только тебе: будете вы с отцом до конца жизни бродить в лабиринте своих обид, или ты все-таки шагнешь ему навстречу и протянешь руку прощения и любви.

Таня, набычившись, молча кивнула. Это ей решать, тут Саша права.

И теперь, глядя на сгорбленную от боли спину отца, она вдруг воочию увидела стену, которая выросла между ними, укрепляясь с каждой секундой. Стену, которая вот-вот навеки разделит их, не дав уже ни малейшего шанса на взаимное понимание и прощение. Стена, которая отнимет у нее последнего родного человека. А ведь отцу осталось…

- Папа! – всхлипнула Таня. - Папочка!

И еще до того, как Сергей повернул к ней изломанное горем лицо, она бросилась ему на шею. А потом, рыдая и заливая слезами распахнутую ей навстречу грудь, начала что-то кричать, все еще обвиняя, все еще изливая гнев и ярость, но ощущая, как сдавливающие грудь кольца черной змеи постепенно ослабляют свой смертельный обхват, и становится легче дышать, легче плакать, как со слезами уходит последний яд ненависти, и как через руки отца в замерзшее сердце начинает проникать спасительное тепло и надежда.

- … и еще мама была очень смелой, упрямой и не давала сбить себя с толку.

Сергей с Таней сидят в обнимку на диване. Балконная дверь открыта, и вечерний шум врывается в комнату. Сергей обнимает дочь за плечи, а Таня сидит, прижавшись к нему, и то шмыгает носом, то улыбается, в зависимости от того, что рассказывает ей отец.

- Ты знаешь, как Ирина появилась у нас в доме?

Таня отрицательно качает головой.

- Мы в молодости дружили с одной парой и часто ездили к ним в гости. Однажды приехали, а хозяйка дома вся красная, взъерошенная и ругается. Стала извиняться, что обед задерживается. Пожаловалась, что у них проблемы с домработницей. У нас тогда никакой домработницы не было. Мама все сама в доме делала и говорила, что она не работает, поэтому чем ей еще заняться, если не домом и ребенком?

- И мама все успевала?

- А то. Она молодец была. Так вот. Та хозяйка дома рассказала, что у них дома стали вещи пропадать. Сегодня сережки золотые пропали. Вот они и подумали на домработницу. Она с Украины приехала в Москву работать. Кричали на нее, полицией грозили, она клялась, что ничего не брала. Тогда они ее жалованье удержали и из дома выставили.

- А эта домработница правда украла?

- Ты слушай. Когда мы из дома уходили, видим - у охраны девчонка стоит рыдает. Ее охрана в дом не пропускает. Мама вмешалась ипоинтересовалась, в чем дело. Девушка эта и была Ириной. Она нам с плачем рассказала, что ей жить не на что. А на Украине дочь маленькая с бабушкой осталась. Она в Москву на заработки приехала. Ничего не крала, разумеется. А в отсутствие хозяйки часто брат ее приходит. Вот он, возможно, все эти вещи и взял. Но хозяева ей не поверили. Из дома выставили и обещали всем другим рассказать о ее нечистоплотности. Мне, если честно, сомнительной вся эта история показалась. Но мама твоя Ире поверила. И хоть нам и не нужна была домработница, она ее в дом позвала работать. Я Марине говорил, что история подозрительная и может нам боком выйти, но она упертая была. Мы даже чуть не поругались с ней из-за этого.

- И что потом?

- А потом оказалось, что действительно Ира ни при чем была. Это брат хозяйки, наркоман, вещи у сестры из дома таскал. Хозяйка даже перед Ирой извинялась. Только та к ним на работу не вернулась. А у нас осталась. Мы ее потом и другим знакомым порекомендовали. Твоя мама очень в людей верила.

- Она была добрая?

- Очень добрая, красивая и умная. Ты вся в нее, - Сергей наклоняется и целует дочь в макушку.

- Теперь я понимаю, почему Ира так хорошо ко мне относится, - задумчиво произносит Таня. - Если честно, пап, я от нее больше добра видела, чем от… - она запнулась.

- Чем от Марианны, - закончил за нее отец. - Ты прости меня, Нютка. Это я во всем виноват. Замкнулся в своем горе, только работой и жил. Думал, что тебе хорошо, а тебе вон как пришлось круто. И не семья у нас была, а черт знает что. Все в свои стороны тянули. Как лебедь, рак и щука.

- И кто я?

- Ты, конечно, лебедь, прекрасный белый лебедь.

- А я знаю, кто щучкой был, - засмеялась Таня.

- Это уж точно. Ну а я тогда рак. Рак-дурак. Все пятился в прошлое, мечтал спрятаться в своих воспоминаниях вместо того, чтобы в будущее смотреть. А теперь, наверное, уже и поздно… о будущем думать.

- Пап! – вскакивает с места Таня. - Подожди!

Она бежит в свою комнату. Где же это? Она достает тщательно убранный пузырек. «Дашь отцу как можно скорее, Таня, - объяснила тогда Ксандра, - это должно снять приворот. Хоть в сок, хоть в компот вылей, но заставь его выпить. Приворот снимет. А уж как дальше дело пойдет, это в руках Бога».

Таня бежит в кухню и торопливо наливает в стакан сок, потом добавляет туда же зелье из склянки. Она берет приготовленный напиток и идет к отцу.

- Пап! Вот! Выпей!

- Это что? – удивляется отец.

Тане не хочется врать, но и рассказывать правду она тоже опасается. А вдруг отец взбрыкнет и не станет пить? А он обязательно должен, он должен это выпить!

- Пап! – говорит Таня, заглядывая отцу в глаза. - Я очень тебя прошу – выпей.

Она протягивает стакан и ждет.

- Козленочком-то не стану? – усмехается Сергей.

Он смотрит в отчаянные глаза дочери. А что он, собственно, теряет? Ему-то и терять уже особо нечего. Кроме дочери. Сергей берет стакан и выпивает сок до дна. Таня забирает у него пустой сосуд и ставит на стол. Она снова садится рядом с отцом, и они обнимаются.

- Ты обязательно поправишься, пап, - с уверенностью говорит Таня, и Сергей невольно заражается ее уверенностью.

- Я постараюсь, Нюткин. Мне пришел ответ из клиники. На следующей неделе, сдав анализы, я туда поеду.

- Я с тобой, - пугается Таня.

- Конечно, со мной, - Сергей еще крепче прижимает дочь к себе и утыкается ей в волосы. Как хорошо! Как тепло и уютно!

- Расскажи мне что-нибудь еще про маму, пап, - просит Таня.

- Еще что-нибудь? Хочешь, я расскажу, как мама с подругой однажды на море голышом купаться ночью пошли, а одежду на берегу оставили, потеряли и потом за ней голые по берегу бегали? Хотя нет, не буду, это не педагогично. Вдруг ты тоже так делать будешь?

Таня легонько шлепает отца ладонью по руке.

- Рассказывай давай, - ворчливо требует она.

Сергей улыбается.

- Ну ладно. Так вот. Было это в «Буревестнике»…

ГЛАВА 54. Ксандра и Георгий. Расставание ​

Прошло уже больше недели с тех пор, как мы закончили дело о Гамаюне, но унять душевные терзания я так и не смогла. Меня терзала вина перед Гошей, что я напала на него с обвинениями, которые совершенно точно были несправедливыми. С другой стороны, Гоша ведь тоже что-то скрывал, разве нет?

- И что, - спросила Саша, - ты так и будешь молчать и ничего не предпринимать?

- А что я должна сделать?

- Сделать, например, первый шаг к примирению.

- Вот сама и шагай, - огрызнулась я, - а меня и здесь неплохо кормят.

- Понятно, - усмехнулась Саша, - наше высочество сидит на троне и ждет, когда к ней на поклон придут. Будут пяточки лизать и пальчики на ногах расцеловывать.

- Иди ты… сама знаешь куда! – рассвирепела я.

У меня травма душевная, рана кровоточащая, а она только издевается!

- Извини, Ксюш, но я не пойду, а вот тебе следовало бы.

- Это еще почему?

- Да потому что ты сама виновата во всем. Набросилась на бедного парня с обвинениями. С ложными, кстати.

- Это еще не доказано, - пробурчала я, не желая так легко сдаваться, - может, он виноват, да еще и как.

- Я так не думаю. Незачем было вообще на него налетать. Я пыталась тебя остановить, но ты не послушала, дуреха.

- Но он же подозрительно себя вел. Тайны какие-то у него были.

- Были, - утвердительно кивнула головой Саша. - И у тебя есть. И у меня. У всех есть.

- И что же мне теперь делать? – уже почти жалобно спросила я.

- Что-что. Пойти пяточки полизать.

- Да иди ты к черту!

- Ладно. Если говорить серьезно, то ты должна первой пойти и извиниться.

- Возможно, - я уже сама дозрела до этого решения, поэтому спорить не стала, - ну и…

- Ну и объяснить все. Повиниться в своей неадекватности.

- Но у него тоже рыльце в пушку.

- Пух… Пух пуху рознь. У кого-то тополиный пух, жара, июль, ночи такие…

- Понятно. А у кого-то другого?

- А у кого-то другого что-то другое, - засмеялась Саша. - Что ты тут сидишь и гадаешь на кофейной гуще, гадалка ты липовая? Иди поговори с Гошей, попроси, подчеркиваю – попроси – его тебе все честно рассказать. И если тебе важен этот человек, то и сама будь с ним откровенной. Расскажи ему все о себе: кто ты и чем занимаешься.

- Ты с ума сошла!

- Ну я бы так не сказала. Скрывать все ото всех не получится. Кому-то – я имею в виду близкого человека – все равно придется однажды довериться. Мне Гоша понравился. Возможно, этот чудик тебе подходит. Возможно, только такой чудик тебе и подходит.

Я так глубоко задумалась, что даже проглотила «липовую гадалку» и «чудика» и забыла обозвать Сашу в ответ.

Я размышляла день, размышляла два, два с ниточкой и два с иголочкой, потом еще несколько минуточек и секундочек. Телефон обжигал мне руки, я тыкала дрожащим пальцем в экран между обрывающимися в пропасть ударами сердца. Каждый гудок бил меня наотмашь, вызывая слезы. Би-и-ип… Как же это все безнадежно… Би-и-ип… Как же я могла все так безнадежно испортить… Би-и-ип… Испортить так, что ничто, ничто в целом мире…

- Алло! Привет, Ксюш!

- Привет, Гош! – слова вылетают скомканными обрывками дыхания. - Я тебе много чего наговорила, когда мы виделись в последний раз. Я хочу извиниться.

В трубке молчание. Как же тяжело извиняться, когда ты неправа!

- Го-ош… - кидаю очередное слово и слушаю, как оно пропадает где-то в пространстве, - мы можем с тобой увидеться? Ненадолго.

Пусть он скажет «нет», и я тихо уйду помирать от горя в свой мир, мир одиночества и…

- Когда?

- Когда тебе удобно.

- Хорошо. Давай на Триумфальной в пять. Сможешь?

- Конечно. Я буду в пять.

- Хорошо. Договорились.

- Пока, Гош.

- Пока.

Гудки. Сердце колотится, как бешеное. Я не могу поверить в свою удачу.

Я была на месте раньше на десять минут. Погода опять испортилась. Надо же, какое мерзкое лето в этом году. На один погожий день три ненастных. Вот и сейчас все небо обложило, и дождь сыплется мелкими брызгами. Над Садовым кольцом крутятся мокрые вихри, глухой гул и гудки машин. Народ торопится добежать до спасительной сухости и тепла метро, воюя с выгибающимися под напором ветра зонтами.

Соседние качели вдруг освобождаются. Я воровато оглядываюсь, но ни детей, ни других конкурентов не вижу и с облегчением занимаю вожделенное гладкое сиденье. Отталкиваюсь ногами и лечу, сначала тихо, потом все выше и быстрее. Мир раскачивается: дома, серое небо в клубах облаков, огни машин, блестящие сквозь пелену дождя. Брызги падают на лицо. Глухой шум города колеблет меня, заставляя сердце обволакиваться мягкой грустью, заменяющей мандраж перед встречей.

- Привет!

Гоша стоит в двух шагах и смотрит, не улыбаясь, на меня. Пытаюсь экстренно затормозить, чтобы слезть.

- Подожди! Не слезай!

Гоша мягко приостанавливает качели, потом запрыгивает на широкое сиденье рядом со мной, но лицом в другую сторону и отталкивается ногами.

- Сто лет не качался, - как бы оправдывается он.

Мы молча раскачиваемся, отталкиваясь по очереди ногами, и с каждым махом на сердце становится легче, как будто тяжесть оставляет его, не поспевая за нашим стремительным полетом.

Лицо у меня все в мелких каплях дождя, становится холодно, и зубы начинают стучать, но мне не хочется останавливаться и прекращать этот чудесный полет.

Однако ничего не может длиться вечно. Я перестаю отталкиваться ногами, и качели постепенно замедляют ход.

- Ты замерзла? – спрашивает Гоша.

Я киваю головой. Гоша обнимает меня, заворачивая в край куртки. Я только виновато смотрю в его глаза. «Извини», - шепчу беззвучно. Гоша наклоняется к моему лицу и целует, сначала мягко, едва касаясь губ, которые послушно распахиваются ему навстречу, потом глубже, как будто затягивая меня в сладкую воронку. Я неуверенно кладу ледяные руки ему на грудь и отвечаю на поцелуй, чувствуя на губах вкус дождя и обиды, которая постепенно растворяется в нашей первой, робкой нежности.

- Пойдем! – предлагает Гоша, оторвавшись от меня, и тянет с качелей.

Мы идем, держась за руки, и я даже не спрашиваю куда, потому что мне это абсолютно, абсолютно, абсолютно все равно.

- … мы ждали целый день, а потом пришел ты.

Я рассказала Гоше все-все-все. Это было так приятно. Выговориться и полностью открыться. Сколько лет я держала это в себе. Саша не в счет. Она единственная подруга. А вот с мужчинами откровенничать я не могла. Боялась. Может, поэтому ничего и не получалось? Мои молодые люди чувствовали, что я что-то скрываю от них и тоже не хотели открываться в ответ? Говорят, что мужчин привлекает в женщинах загадка. Но давайте будем честны сами с собой: жизнь и так достаточно тяжела, чтобы еще находить в себе силы отгадывать загадки других людей.

Я жду от Гоши приговора. Что он скажет? Покрутит пальцем у виска и пошлет меня к черту? Или сразу вызовет психиатра? А может, шарахнется, как от прокаженной? Несмело поднимаю на него глаза.

- Ничего себе, - изрекает Гоша и смотрит на меня с таким восхищением, что я тут же размякаю и чуть ли не растекаюсь по креслу.

Мы сидим в чайной. Мягкие светильники погружают помещение в интимный полумрак. После быстрого перекуса в кафе Гоша повел меня в чайную, сказав, что ходить под дождем совсем не в кайф, а поговорить в спокойной атмосфере нам надо. Других посетителей почти нет. Официанты быстро заварили нам чай, рассказали о его свойствах и, посмотрев на наши напряженные лица, благоразумно ретировались, оставив в покое. Чем я сразу же и воспользовалась, чтобы открыться Гоше по совету Саши.

- А теперь ты объясни, зачем ты шпионил за Таней. Что за «О.Т.» у тебя была в телефоне?

Гоша улыбается и пожимает плечами.

- Да все просто, Ксюш. Перед отъездом отец Тани попросил приглядывать за дочерью. И после каждого занятия писать мне, как у нее дела.

- Так «О.Т.»?..

- Ну да. Отец Тани. Очень просто.

Я облегченно смеюсь. Вот же глупость какая! А мы столько себе напридумывали со страха.

- Так зачем ты?..

- Так его сократил? Чтобы Таня не увидела случайно! Она бы тогда рассердилась. Я должен был после нашего занятия ему написать, но напрочь забыл о своем обещании. Тебя провожал, потом на следующий день к свиданию готовился. Все из головы и вылетело.

У меня становится на душе сладко-сладко. Он так легко признается в своих чувствах!

- А зачем ты тогда ночью к Тане пошел?

Не то чтобы я еще в чем-то подозревала Гошу, но мне хочется расставить все по своим местам, разложить по полочками и убрать все в ящички, чтобы ни одна дурацкая мысль, ни одно подозрение больше не мозолили мне глаза и не отравляли жизнь.

- Понимаешь, Ксюш, - принимается объяснять Гоша, - я же понял, что вокруг Тани какая-то нехорошая возня идет. Сначала ты с подругами объявилась. Я хотел поближе с тобой познакомиться и узнать, что происходит…

- Так ты только за этим меня и стал провожать? – вспыхиваю я. - А потом в музей звать?

- Ну нет, конечно, - улыбается Гоша. - Я говорил себе, что это очень даже уважительная причина, но на самом деле я просто хотел с тобой увидеться.

Ну как можно на него сердиться?

- И что?..

- А то, что я реально испугался за Таню. Это ведь не шутки, если ей газовый провод перерезали. Я и за тебя волновался. Хотел позвонить, но ты так холодно со мной разговаривала накануне и выставила из квартиры. Короче, я решил, что ничего у нас с тобой не сложится. Я тебе не понравился и вообще…

Бедный ты мой!

- И что потом?

- А потом я думал об этом целый день. Сначала хотел Таниному отцу написать, но решил, что он только волноваться станет и переживать, а приехать не сможет. Или приедет, а это ерундой окажется. И я решил пойти к Тане сам. Приехал, сидел во дворе и глядел на окна ее квартиры. Думал, вмешиваться или нет. Потом решил, что лучше все-таки зайти и спросить ее. Дошел до квартиры, посмотрел на часы и понял, что поздновато для визита будет. А тут еще кто-то стал спускаться вниз по лестнице. Мне сразу пришло в голову, что если меня застукают около Таниной двери, то могут невесть что подумать. Пришел ночью к одинокой девушке, а она еще, кажется, и несовершеннолетняя к тому же. Не дай Бог еще в педофилии обвинят. У нас могут. Не знаю, короче, чего я испугался, но решил от греха подальше свалить оттуда.

- А я на тебя набросилась, - с раскаяньем говорю я.

- Да я в том момент решил, что ты вообще мухоморов натрескалась, - честно признается Гоша, но увидев возмущение, растущее у меня в глазах, поправляется: - Решил, что ты в невменяемом состояние. Какую-то чушь несла: про проклятье, про наговор, что я тебя с Таней обманываю.

- Представляю, как это звучало со стороны, - хмыкаю я.

- Ну теперь-то я знаю, в чем дело.

- Так ты мне веришь?

- Ну разумеется. Как я могу тебе не верить? Так ты что - и правда можешь читать мысли людей?

- Мысли нет. Я могу только чувства. Однако, когда человек врет, то он невольно волнуется, и я это тоже чувствую.

- Черт! – с чувством произносит Гоша. - Черт!

- Что? – пугаюсь я.

- Ну вот как можно жениться на девушке, которая тебя всего насквозь видит? И сюрприз не сделаешь, и не удивишь ничем.

- Что-о-о?

- Даже не знаю, что делать. Разве что всю оставшуюся жизнь говорить ей одну правду и ничего, кроме правды? Ты как думаешь?

- О чем думаю?

- Ну о нас, разумеется, - Гоша смотрит на меня, как на бестолковую. - Хотя что тут говорить? Пока не попробуешь, не поймешь.

- Постой, Гоша, я вообще перестаю понимать, о чем ты говоришь.

- Совсем-совсем не понимаешь? – улыбается Гоша.

- Совсем-совсем, - тихо отвечаю я и краснею.

- Ну раз ты слова не понимаешь, давай попробуем действовать по твоей методике. Ты сказала, что когда касаешься человека, то его чувства для тебя ясны и прозрачны?

Я киваю головой. Сердце у меня стучит, как барабан. О чем он? Гоша берет меня за руки и прижимает ладони к своим щекам.

- Тогда скажи, что я чувствую. Тут уж ты не отвертишься от ответа.

Я смотрю Гоше в глаза. Мои пальцы, прижатые к его слегка колючим щекам, дрожат. Не может быть! Он же не может и правда это чувствовать ко мне? Нет, ну в самом деле… Блаженство начинает заполнять меня, на глазах выступают слезы. Я пытаюсь отнять руки, но Гоша не дает мне это сделать. Потом бережно берет мою руку и целует ладонь, так что мурашки пробегают у меня по всему телу, и я, кажется, даже бледнею.

- Ну? – требовательно спрашивает Гоша. - Так что ты ответишь?

Я должна ответить? Прямо сейчас? Вот так - без подготовки? Снова шагнуть в качающуюся на волнах хрупкую ладью, которая понесет меня в неизвестные края? А как же водопады и крокодилы? Мне надо снова выбирать путь? Разве мне хватит смелости и на этот раз?

Я колеблюсь буквально секунду, потом решаюсь, зажмуриваюсь и шепчу «да».

ГЛАВА 55. Таня и Марина. Песня

Вечернее небо ярко проступало из-за контуров крыш и стен. Оно переливалось закатными красками и было таким пронзительно нежным, что сердце разрывалось от грусти.

- Мама, ты здесь?

Таня стоит и настороженно вглядывается в полумрак комнаты, постепенно окрашивающейся в алые цвета заката.

- Я здесь, дочка. Я всегда рядом с тобой.

Легкий ветерок касается волос Тани, ласково касается щеки.

- Я знаю, что ты здесь. Я чувствую это, - говорит Таня и прижимает ладонь к щеке. - Наверное, я чувствовала это всегда. Просто не хотела себе верить.

- Ты у меня умница, - улыбается Марина. - Ты у меня такая умница. И красавица.

- Ты знаешь, мам, кажется, мы с папой помирились. Не то чтобы помирились, мы ведь и не ссорились… Просто теперь мы будем стараться больше слушать друг друга. Это ведь хорошо, правда?

Таня задумчиво наматывает на руку занавеску.

- Конечно, это хорошо, Нютка. Это очень хорошо. Если вы будете слушать друг друга, если вы просто будете вместе, друг рядом с другом, то все у вас будет хорошо.

- Они сказали мне, мам, - девочка пытается сдержать слезы, но упрямая влага все равно начинает литься из глаз, и Таня вытирает ее рукой. - Они сказали мне, что тебе лучше уйти, что я должна отпустить тебя. Что это неправильно, что я держу тебя. Ты хочешь уйти?

Ветерок, ворвавшийся в окно, раздувает занавеску.

- Они сказали, мам, что тебя ждут небеса, но ты не уйдешь, если я не отпущу тебя. Это ведь так здорово, наверное, улететь в небеса. Как Гамаюн. Там ведь так красиво.

Облака расчерчивают небо на полосы. Каждая полоса другого оттенка: багряного, сиреневого, пунцового, алого, золотого…

- Мам, посмотри, там как будто видны все девять небес, как в сказке. А куда полетит Гамаюн? Какое из этих небес седьмое? Вот то сиреневое? Это и есть рай?

- Нет, Нютка, рай рядом с тобой, малыш. Какой же это рай, если ты останешься здесь?

- Мам? Так ты хочешь улететь на свои сиреневые небеса? Почему ты молчишь?

Тишина.

- Почему ты молчишь? Ты хочешь, чтобы я сама решила? Я должна решить, да, мам?

- Ты все решишь правильно, детка. Я знаю это. Я верю в тебя, Нютка. Пришла пора тебе решать самой.

- Но я не могу решить! – кричит Таня. - Я не могу решить! Я не хочу, ты слышишь, я не хочу ничего решать! Я не хочу, чтобы ты уходила, - добавляет она шепотом.

Марина улыбается.

- Я знаю, девочка, это так трудно. Я знаю, что ты не готова. Не бойся, я подожду. Я уйду тогда, когда ты будешь готова отпустить меня.

- Мам. Не уходи! Пожалуйста.

- Я никуда не уйду, Нютка. Я всегда буду защищать тебя. Я всегда буду рядом. Я всегда буду любить тебя.

Таня улыбается, как будто услышав беззвучный ответ. Она обхватывает свои плечи руками, представляя, что это делает ее мать, и продолжает что-то нежно шептать, время от времени смахивая с щек слезинки.

Закат и небо, вспарываемое крыльями птиц. Небо, разрывающееся от шума города и вечерних криков. Небо, перемешивающее свои краски, небо, обрушивающее свою нежность на городские крыши, проливающее свет в души смотрящих на него людей. Кто там летает? Кто там кричит? Это кричит Гамаюн? Это он там летит на крыльях времени и поет свою вечную песню сиреневым небесам, заставляя сердце сжиматься от счастья и боли? Что ж, пусть летает, пусть поет!

КОНЕЦ